ГЛАВА I. КОРОЛЬ ЛАГАМСКОГО СВИФА

Чхумлиан

«Я родился в Местии, в крестьянской семье» находим мы в его записях.

23 марта 1932 года в семье Виссариона и Фацу Хергиани родился третий ребенок. Виссарион хорошо запомнил тот день. Было солнечное утро, звонко, по-весеннему кричали петухи, по узким кривым улочкам Ланчвали, увлекая щепки и комья навоза, скатывались ручьи в мутную речку Местиачалу.

Мартовский воздух был еще прохладен, но лицо, руки, спина чувствовали то приятное припекание, после которого недолго уже сереть остаткам снега на огородах, недолго дремать нехитрому крестьянскому инвентарю, сохам, лопатам, граблям. Два тягловых быка, истосковавшихся по сочной траве, которая вот-вот появится на гривах и обочинах, нетерпеливо переступали в мачубе, со свистом втягивая ноздрями прелые запахи.

Ланчвали один из поселков Местии, в которую входят помимо пего еще Сети, Лехтаги, Лагами.

Виссарион расположился под яблоней и колол дрова, когда распахнулась калитка и во двор вошла его мать Мамял, проделывая движения, весьма похожие на танец. «Что это с ней?» подумал Виссарион, продолжая орудовать с чурками.у моего сына родился сын сказала Мамял.

Бросай топор, беги к Фацу, отблагодари.

После первых двух девочек, Керикмез и Евы, мальчик большая радость в семье.

Да, действительно, что же он мешкает? Хоть это и непривычно куда-то бежать: со всеми повивальными делами раньше управлялись у себя дома. Третьего ребенка принимали в государственном роддоме-новости для Верхней Сванетии.

Потом оп стоял у Окна роддома и смотрел на круглолицое сморщенное существо в руках Фацу, которое крутило головой, гримасничало, щурилось на солнце и упрямо не хотело замечать пальцы, барабанившие по стеклу. Мальчику дали древнее имя Чхумлиан.

За сыном вновь пошли дочери. С перерывами в два года родились Ира и Тина.

Характер Чхумлиана стал проявляться рано. Долгие зимние вечера семья обычно коротала около железной печи. Девочки усаживались поближе к теплу, звали к себе Чхумлиана. Но тот упорно отказывался: он не неженка. Чхумлиан настоящий мужчина, - поощрял отец.

А вот полазить он любил. С пяти лет уже путешествовал по шатким лестницам старой башни, при этом часто падал. За шалости крепко влетало от матери.

«В детстве я был принципиальным мальчиком: хотел все делать только по-своему». Его так и дразнили упрямец.

В ланчвальском доме проживали три семьи, объединенные в одную общую. К концу тридцатых годов эта общая семья насчитывала пятнадцать человек. Старшим по возрасту, а стало быть и по положению, был Антон. Дедушка Антон и его жена бабушка Тэрро располагались в комнате первого этажа. В левой маленькой Комнате второго этажа жили Виссарион, Фацу и пятеро их детей, в правой, такой же по размеру, сын Антона и Тэрро Алыксандр, его жена Марьямул и их дети старшая дочь Маро, сыновья Филипэ и Бидзина и младшая дочь Додо.

С шести лет Чхумлиан помогал старшим но хозяйству. Отец брал его в Лагунвари, на поливные луга. Мальчик особенно любил поездки за сеном. Лежишь себе на широкой доске сава, узких сванских саней, у самых: ног бредущих быков, а мимо проплывают зеленые леса, белые вершины. Красиво. Оп помогал отцу увязывать сено, то и дело юркая под сав, чтобы найти застрявшую между полозьями веревку, обирал граблями не захваченные вязью травинки. Потом приводил бьков, пасущихся невдалеке, помогал надеть на них деревянное ярмо. Когда сани с сеном выводились со склонов на ровную дорогу, Чхумлиану доверяли управлять бьками. Мальчин, брал в руки повод налыгач и шагал впереди быков. Хать, хать, покрикивал он на животных. Горячими струями дышали в спину быки, в руку с налыгачем тькалась упругая мокрая подушечка носа. Вот, нанонец, и поселок, но мальчик не жалуется на усталость, он будет вести быков до самого дома. Прижимаются к стенкам повизгивающие свиньи, в щелях каменных заборов мелыкают серые хвосты убегающих ящериц. Останавливаются сельчане, чтобы перекинуться словом с возчиком. Магвайт хари (как поживаешь)? Хочамд хвари (хорошо живу), отвечает мужичок с ноготок

Еще любил маленький Чхумлиан веселую молотьбу Она начиналась в солнечный день в конце августа, когда от Лайлы дул устойчивый летний ветер. Спокойные, волы медленно волочили по кругу загруженную камнями молотильную доску навир. Чхумлиан со сверстниками и ребятами постарше запрыгивал на доску, стараясь подольше удержаться на ней. Взрослые не ругали за эту игру, а, наоборот, поощряли: чем больше народа стоит на молотилке, тем лучше она молотит. Всем хочется про ехать на такой бесколесной колеснице, особенно малышам. Неноторые подолгу семенят рядом снавиром, пытаясь сесть на его краешек. И, конечно, кто-то упадет в мягкую солому, кто-то порвет рубашку или штаны, оцарапается или набьет шишку. Крики и смех звенят на току с утра до вечера.

Но не толыко чисто крестьянскими делами жила семья. Среди различных вещей в доме, глубоко врезавшихся в детскую память Чхумлиана, были дедушкин кинжал в серебяных ножнах (его потом носил дядя Александр), охотничье ружье и не совсем понятный инструмепт, похожий одновременно и на нирку, и на тяпку, альпинистский ледоруб, с помощью которого, как позже объяснил отец, рубили ступеньки во льду, страховались и выполняли массу других полезных дел.

Уходя на охоту, дедушка Антон брал с собой ледоруб. Но чаще всего ледорубом пользовался отец: он был известным альпинистом.

Альпинистсние разговоры в семье были едва ли не первыми после разговоров об урожае. А когда в доме собирались сподвижники отца, Чхумлиан пристраивался поближе к столу: было интересно послушать увлекательные рассказы главного заводилы богатыря Габриэля, дельные предложения отца, страстные вькрики молодого Бекну, обстоятельные объяснения дяди Максима, замечания осторожного Чичико или бесстрашного Годжи Зуребиали, альпиниста из Мулахи.

Иногда в разговоры встревала мать, что, впрочем, бывало редко. «Язык, как мед, такая вежливая», отзывались о ней местийцы. Она говорила, что было былучше, если бы мужчины больше думали о семьях, чем о вершинах. У нее были на этот счет свои взгляды.

Чхумлиан вел знакомства со многими ланчвальскими и лехтагскими ребятами: Марленом, Шамилем, сыном Кадерби: Михой, Табеком, Шалико, Бавчи, Ноем, Карло. Особенно близок он был с Марленом. Они любили угощать друг друга. Чтобы никто не мешал, устраивались под навесом, где лежали плетеные корзины для перевозки мелкого сена, разворачивали прихваченные из дома свертки. Здесь было все: кусочек сулгуни, хачапури, лепешки, печеный картофель, ломтик сот с медом, зеленый горох в стручках, местные горьковатые вишни. Чужая еда уписывалась с большим аппетитом.

А сколько побродили они и вдвоем, и вместе с другими сверстниками. Бывало, нагрянет во двор целая ватага и хором просит родителей Чхумлиана отпустить его в горы за гэхом. Ребята отправлялись вверх по ущелью, где в провале белели снега Лекзыра, переходили морену ледника Чалаат, пока, наконец, не выбирались на склоны Далла-Коры. Там рос гэх.

По пути устраивали ночевку под большим нависающим камнем, разводили костер, пекли картошку и, укрывшись старыми отцовскими пиджаками, коротали ночь. А утром, слегка перекусив, разбредались по склону, рубили длинными, как шашки, ножами высокие сочные стебли, напоминающие конский щавель. И первые ошкуренные прутки гэха, миновав сумки, попадали в рот. Мякоть была сочная, кисловатая, вкусная.

Часто приходилось пасти коров. Навсегда остались в памяти эти пастушьи выходы. День начинался с первыми петухами. Скрипели ворота со всех дворов выходили сонные коровы, сбиваясъ в узком проходе между заборами, позвякивая колокольчиками. Стадо выягивалось лентой и так шагало до тех пор, пока, наконец, не кончались посевы картофеля, кукурузы и ячменя, а вместе с ними и заросшие крапивой каменные и штакетные ограды. Вырвавшись на простор, коровы разбредались, щипали траву. Размахивая палками, носились пастухи, сгоняя упрямых животных в плотный косяк, чтобы гнать выше на верхние пастбища.

- Хоу, хоу, жях, гай-гай... У начала пастбища коровы предоставлялись самим себе. Целый день они будут пастись на стыке леса и альпийских лугов, где есть все, что им надобно: трава, тень, вода.

Коровы спокойно пасутся, и пастухи чувствуют себя свободными от забот. Можно и самим чем-нибудь заняться. Например, жвачкой. У старых елей, в местах, где сбита кора, выступают смоляные сгустки. Есть мягкие, прозрачные, как вода. Это писе молодая смола, ее не жуют. Но есть твердые, кан намень, и желтые, как янтарь. Это нашк. Когда нашк начинают жевать, он рассыпается на зубах на мелкие кусочки, обдавая язык мучной пудрой. Потом постепенно мягчеет, розовеет, становится податливым, как воск. Жевать его приятно. От нашка зубы делаются чистыми, нан зерна белой кукурузы.

Конечно, за коровами надо еще присматривать, чтобы далеко не разбредались, но нак хочется подняться выше, к скальному гребню горы, заглянуть на другую сторону, увидеть вблизи Ушбу!

Чхумлиан первый подбивал на такие прогулки. Путь был не близок Надо было пересечь огромное холмистое пастбище, на котором паслись молодые и взрослые быки (завидев людей, они тянулись мордами, просили соли), перейти через остатки зимнего снега. По мелним осыпям и легким скалам пастухи выбирались на гребень и шли по нему еще добрый километр, прежде чем отыскивали подходящую точку, откуда хорошо видна вся Ушба. Двурогая загадочная гора стояла совсем рядом, окутанная легким, как кисея, туманом. Ее левая вершина торчала скальным зубом, а правая - напоминала белый шатер.

С седловины спускался длинный висячий ледник, похожий на остановившуюся в прыжке лавину, которой словно в детской игре, кто-то сказал «замри».

С этой высокой точки хорошо были видны все горы вокруг. Рядом с Ушбой стоял черный массив Чатына, за ним выглядывал снежный горб Бжедуха, а правее его - Далла-Кора с длинным рваным гребнем и Лекзыр. Правее Лекзыра, с зеленым поясом лугов и лесов, стояла теплая уютная вершина Бангуриани, самая близкая к Местии. Вдали на востоке царил белый Тетнульд. Справа и слева от него, точно копируя исполина, толпились большие остроконечные вершины-пирамиды. С юга панораму замыкал спокойный домашний Сванетский хребет со снежной Лайлой.

Налюбовавшись вершинами, ребята бежали вниз прыгали через камни, скатывались по осыпям и снежникам. Пора было собирать стадо и гнать домой. Привьшшие к дневной воле, животные упрямились

Рубашки прилипали к спинам пастухов. Скорее бы выгнать этих бестии из леса, где они так умело прятались у нижнего брода гонки, наконец, заканчивались. Коровы входили в ручей и, вытянув шею, не спеша пили воду. К ручью припадали и пастухи.

Нет ничего прекраснее входить в селение со стадом при догорающей заре. Коровы идут кучно, дружно. И мычат они вечером как-то по-особенному трубно протяжно, вытягивая звук с низкого тона до самого высокого. Словно говорят: встре-ча-ай... Некоторые озяйки выходят к околице и издали зовут своих любимиц. Быстро разбредается стадо по дворам, желтая пыль теплым молочным запахом долго еще висит в воздухе.

По характеру Чхумлиан был не только упрямым, но и честолюбивым. Не прочь был похвастать школьными отметками, своей ловкостью, отцовской славой, - чем угодно. Когда его приняли в пионеры и повязали кумачом шею, он так возгордился, что всю неделю, невзирая на уговоры родителей, спал в пионерском галстуке.

А когда Като, бойкая и задиристая девчонка, сказала в шутку, что он боится один ходить в лес, Чхумлиан постарался доказать, что она болтает чепуху. Впрочем, отличиться ему помог случай: домой не пришли коровы.

Я их мигом пригоню, заявил мальчик. Он добрался до леса, когда сгустились сумерки.

Хяпш, хяпш, звал Чхумлиан.

Коровы не попадались. В полночь темноте он выбрался к верхней поляне. Спугнутое стадо поросят, как горох, прокатилось от родника в чащу.

Хяпш, хяпш...

Ни хруста ветки, ни шороха. Темнота хоть глаз выколи. Изредка пролетали светлячки, и тогда казалось, что кто-то прошел мимо с горящей цигаркой. Совсем рядом ухнул филин. Одинокому путешественнику стало жутко, и он полез на дерево...

А когда утром стадо вновь выходило из села, навстречу ему шагали две коровы и Чхумлиан. Теперь беглянки дня три будут сидеть дома и есть (в наказание!) сочную чучелу, любимое коровье блюдо. Чучела заставит их почувствовать всю прелесть домашнего очага, и они уже не захотят оставаться в лесу на ночь.

После этого случая еще долго говорили о том, как Чхумлиан один ночевал в лесу...

А ты смелый, сказала Като. Чхумлиан небрежно посмотрел на девочку: какие могли быть на этот счет сомнения!

Трудное время

1941 год навалился на семью двойным горем: войной и тифом. И если первая беда гремела еще далеко на западе, то вторая вошла прямо в дом. Во время осенней вспышки тифа в Местии переболела почти вся семья.

Первым захворал десятилетний Бидзина. Александр тправил его с Марьямул на кош в Лагунвари, чтобы изолировать больного сына от других детей. Сам же прописал и лечение: чеснок с аракой. Чеснок как лекарство арака для сна. Похоже, это нехитрое снадобье и спасло Бидзину. Вернувшись с коша, слег сам лекарь. Его отправили в беспамятстве и бреду в больницу. Следующей жертвой стала старшая дочь Виссариона Керикмез. Через три недели она умерла. Вслед за ней скончался Александр. Бедная Фацу обезумела от горя. Вскоре тиф скосил и ее. Тифом переболели тогда и Чхумлиан, и Ира и Филипэ, но выжили. После этой страшной осени в большой дружной семье не осталось ни одной супружеской пары. Виссарион лишился жены, Марьямул - мужа, бабушка Тэрро умерла за год до вспышки тифа.

Чхумлиан глубоко переживал потерю матери. Отец за делами и восхождениями не шибко баловал его нежностями, вся ласка шла от нее. Старики говорили - мать хранительница очага, святая святых сванского дома, дети в вечном долгу перед матерью. Чтобы отблагодарить мать, надо в собственных ладонях изжарить ей яичницу на огне или трижды накормить мясом неродившегося туренка. Он бы, наверное, так и сделал, как велит поверье, но нет уже матери, некого лагодарить. Раннее сиротство поселило в глазах его печаль, проступавшую потом даже в минуту веселья.

Долгий траур стоял в доме. Особенно убивалась Ева. Она пряталась на сеновале и плакала. Помнится, сказал ей тогда отец:

- Не надо прятаться, дочь моя. Плачь на людях.

Никогда не стесняйся правды. Долго еще в дом не приходили гости: люди боялись заразиться тифом. Заходили только дядя Восеб и друзья Чхумлиана Марлен и Миха. Они ничего не боялись. К весне 1942 года в поредевшей семье стала налаживаться нормальная жизнь. Самым крепким в горе был дедушка Антон. Он подбадривал всех, учил стойко переносить беды. К нему тянулись.

Едва оправились от одного несчастья, как надвинулось другое: к дому неумолимо приближался фронт. Люди в селениях говорили о предстоящих бомбежках. Разгром фашистов под Москвой зимой сорок первого вселил надежду на скорое окончание войны. Однако сорок второй нес новые огорчения: наши отступали. Горцы всматривались в карту, висевшую в сельсовете, 4 июля оставлен Севастополь, 24 июля Ростов-Дон. Фашистские армии, словно прорвав плотину, вливались в междуречье Дона и Волги и стремительно катились к Кавказу. В первой декаде августа они захватили Армавир, Ставрополь, Минеральные Воды, Пятигорск, Кисловодск, подошли к Нальчику, вступив на землю соседней Кабардино-Балкарии. 10 августа пришла очередь Майкопа, 11 августа Краснодара, потом Моздока. Враг двигался к Санчарскому, Марухскому, Клухорскому и другим перевалам Западного Кавказа. Вскоре гитлеровцев заметили на склонах Эльбруса.

Земляки, побывавшие на антифашистских митингах в Тбилиси и Орджоникидзе, рассказывали, что Гитлер задумал захватить хлеб юга, нефть Кавказа и посадить страну на голодный паек, как Ленинград. Говорили о хитрости и коварстве врага.

К сванским селениям со стороны Зугдиди начали Подходить регулярные части. Говорили, что войсками командует Константин Леселидзе. Чхумлиану казалось, что на защиту перевалов идет целая армия грузин под предводительством грузина-командира. Он был удивлен, когда увидел в потемневших от пота гимнастерках нетолько грузин, но и русских, украинцев, армян, казахов, узбеков, туркмен, азербайджанцев... Все эти люди пришли защищать Грузию, ее высокогорные селения, его ланчвальский дом. Может быть, тогда, в сорок, втором еще детским умом он начала постигать смысл слова «Отечество». Чхумлиан со сверстниками бегал к бойцам, приносил нарзан. Дни стояли знойные. Было приятно видеть, как запыленный красноармеец запрокидывал кувшин и пил с наслаждением, долго, жадно. Струйки нарзана проливались у краев губ, стекали по подбородку и шее, оставляя на коже светлые полосы. Спасибо, говорил боец, а иногда, подмигнув, добавлял: Ивасухари. Так, кажется, по-вашему..

И это было особенно приятно.

Солдаты 214-го кавалерийского полка Ромазова 63-й кавдивизии номбрига Белошниченко 3-го стрелнового корпуса Леселидзе спешили к перевалам. Вскоре ни оседлали Донгузорун, Бечо, а затем подошли под тийский, Твибер, Цаннер.

Всем мальчишкам хотелось принять участие в предстоящих сражениях.

- Идем на Бечо, - предложил Миха Чхумлиану.

- Идем, сразу согласился тот.

Мальчияи заскочили к Марлену, но, не застав его дома, отправились вдвоем. Пешком дошли до Ленджери, потом на кавалерийской упряжне доехали до развилки на Бечо. По дороге вверх двигались войсна. В селении Бечо увидели первых беженцев с северной стороны женщин, стариков, детей. Человек сорок, некоторые женщины держали грудных детей. Люди были измучены. Горцы из селения говорили, будто немцы высадили на Эльбрусе десант. Мальчики двинулись дальше, Пристроившись к группе бойцов, обвешанных амуницией.

- Вы нуда?

- Корова, сказал. Миха и показал наверх....

Им поверили. Так они прошли еще несколько километров....,

- Отставить движение, раздалась команда.

- Сойти с тропы, всем стать под деревья.

Красноармейцы смотрели в небо. На огромной высоте медленно плыл самодет с двумя туловищами. Вот он, враг, мальчики следили за самолетом...

Самолет-разведчин развернулся и улетел на север. ОТряд продолжил движение. У буковой поляны встретился конный боец.

Где капитан? спросил его усатый сержант.

Капитан под перевалом, конник, проехал дальше вниз.

Наверное, этот капитан самый главный командир на перевале Бечо, его и попросим, чтобы взял в отряд, решили мальчики.,

Привет! услышали они знакомый голос. Перед ними стоял Габриэль, вышедший из-за поворота тропы. Объяснения были короткие. Не помогли ни уговоры, ни просьбы. Мальчики повернули обратно. Они спустились вместе с беженцами из Тырныауза, очередную партию которых сопровождал Габриэль до селения Бечо. А утром следующего дня, договорившись с каким-то военным, он отправил маленьких вояк на попутной машине в Местию,

Поступали новые вести о событиях в Приэльбрусье. В селениях знали многие подробности, связанные с подходом врага и первыми боями. Знали, например, что просочившись по долине Кубани через Микоян-Шахар и Хурзук, фашисты вышли на перевал Хотютау в южном плече Эльбруса и без единого выстрела заняли перевалы, ведущие через Главный Кавказский хребет на юг, Чипер и Чипер-Азау. В этой глухомани наших войск не было.

Неожиданный выход к Эльбрусу с занятием малохоженых перевалов говорил о хорошем знании врагом Кавказских гор. Вскоре стало известно, что здесь действует специальный горнострелковый корпус, в котором есть особая дивизия «Эдельвейс», состоящая сплошь из альпинистов и горнолыжников.

Эдельвейсовцы вышли на южные склоны Эльбруса, заняв высокогорную гостиницу «Приют одиннадцати», Ледовую базу и Старый кругозор, нависли над Баксакским ущельем, по которому полным ходом шла эвакуация. На Эльбрус была-послана наша разведка из низона перевала Донгузорун. 17 августа разведчики напоролись на вражеское охранение у Ледовой базы. Завязался бой. Разведчики видели, как десятки гитлеровцев мчались на лыжах от «Приюта Одиннадцати» на помощь своему охранению. Силы были неравные, и, потеряв троих бойцов, наши отошли в ущелье.

Караваны мулов с тяжелыми вьюками стали курсировать от перевала Хотютау к «Приюту Одиннадцати» и Старому кругозору противник серьезно закреплялся.

Пользуясь отсутствием наших войск, гитлеровцы спустились сперевалов Чипер и Чипер-Азау на южные склоны, прошли верховья малохоженого ущелья Ненскры и заняли перевал Васса, расположенный в Южном отроге Главного хребта и ведущий из ущелья нкры в долину Накры. Это означало, что враг находится за сванскими огородами. 18 августа эдельвейсовцы спустились в Баксанское ущелье со Старого кругозора, у селения Терскол шел кровопролитный бой.

Трудно было представить, что в каких-то пятнадцати километрах под отдаленный треск автоматов и пулемётов, под гулкие взрывы гранат и мин двигались группами по ущелью Ваксан к ущелью Юсеньги и далее к перевалу Вечо работники Тырныузского вольфрамо молибденового комбината и их семьи. Путь к Нальчику, ставшему фронтовым городом, был практически отрезан. Обеспечивали этот переход знакомые горцам альпинисты-инструкторы Георгий Одноблюдов, Алексей Малеинов, Александр Сидоренко с помощниками. Они переве ли около полутора тысяч человек, в том числе двести тридцать детей. Бойцы 214-го полка, заперев немцев на склонах Эльбруса, прикрывалиэвакуацию

Сваны прислушивались к отдаленным взрывам, прикидывая, где идут бои. Гул шел от южных отрогов хребта, из района перевала Басса. Потом пришли вести, что перевал Васса отбит и наши его прочно удерживают. Значит, враг в Накру не попал.

Начались тяжелые бои за освобождение перевалов Чипер-Азау и Чипер. Надо было закрыть бреши.

Старики гадали пройдут или не пройдут немцы через перевалы? Одни говорили, что могут пройти, другие, что нет. Лишь мальчишки были абсолютно уверены: не пройдут, наши не пустят. Они с завистью смотрели, как вручают винтовки бойцам сванского отряда особого назначения. Чхумлиан гордился; что первыми добровольцами были его однофамильцы, а, стало быть, по-местному и родственники, Габриэль и Бекну. Потом записался и дядя Максим. Всего в отряде было триста человек Отряд должен был подносить боеприпасы и топливо гарнизонам перевалов, а также бороться с десантами и другими просочившимися группами противника.

Во второй половине сентября спешившихся кавалеристов 214-го полна, сумевших выстоять против эдельвейсовцев, сменили 242-я горнострелковая дивизия полковника Курашвили и отдельные горнострелковые отряды, специально обученные и экипированные для войны в горах. Дух войск был высокий. Каждый горный боец чувствовал свое особое предназначение. Бои на склонах Эльбруса и в урочище Чипер разгорелись с новой силой. Многие инструктора альпинизма находились в действующих частях.

В это время через перевал Донгузорун, под носом У гитлеровцев, засевших на Эльбрусе, полным ходом еще шла эвакуация из Баксанской долины всего ценного на юг перегонялись стада крупного и мелкого скота, уносился в мешках вольфрамо-молибденовый концентрат. Под Мычание, блеяние и ржание тысяч голодных коров, овец и лошадей, после тяжелых боев на равнине и в предгорьях, унося раненых, которых насчитывалосы более трехсот, отходила через этот завалеп ный снегом перевал отрезанная от своей 37-й армии и прижатая горам 392-я стрелковая дивизия полковника Купарадзе. В середине ноября наши оставили ущелье Баксана, закрепившись на более выгодных для обороны, рубежах на перевалах. Гарнизоны перевалов Донгузорун и Бечо со дня на день ждали нападения. Однако, заняв все Баксанское ущелье, гитлеровцы активных действий не предпринимали.

Сама природа Кавказа чинила трудности непрошенным гостям: началась удивительно ранняя зима тяжелая, многоснежная, с трескучими морозами, буранами, лавинами.

Враг затаился за хребтом. Складывалось впечатление, что он оставил помыслы о дальнейшем наступлении, словно чего-то ждал.

Судьба Кавказа решается не у перевалов, а в Сталинграде, сказал дедушка Антон.

Вот уже третий месяц там шли ожесточенные бои. Совинформбюро сообщало, что 19 и 20 ноября войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов перешли в контрнаступление и окружили фашистскую группировку. Это известие обрадовало всех. Теперь гитлеровцам будет плохо и в Приэльбрусье. Складывалась благоприятная обстановка для нанесения удара по Баксанскому ущелью.

В середине декабря из штаба войсковой части, расположенного в селении Бечо, запросили в сванском отряде четырех альпинистов-проводников. 18 декабря в Бечо прибыли Габриэль и Бекну Хергиани, Максим Гварлиани, четвертым был Симон Мадлиани, школьный учитель из селения Чолаши, имевший несколько восхождений.

Предстояло идти в разведку через перевал Ахсу, находящийся чуть восточнее -перевала Бечо и выводящий через ущелья Шхельды и Адылсу в Баксанекую долину командование нуждалось. В свежих данных о противнике. Попытки захвата языка в последние дни были безуспешными. Помимо четырех горцев в развед группу отобрали восемнадцать физически крепких бойцов. Группу возглавил лейтенант Юрий Сорокин,

Сдали личные документы, дополучили оружие, боеприпасы, паек. Запасались основательно, уходили дней на десять. Рюкзаки весили килограммов по двадцать пять. Кроме того, проводники прихватили по шесть пучков цераквы тонкой мягкой подсушенной травы. Лейтенант не мог взять в толк, зачем горцам сено? Максим объяснил: цераква убирает из ботинок сырость и хорошо греет ноги, ею пользуются в горах уже сотни лет.

20 декабря группа Сорокина выступила вверх. Пошли пешком. Опыт показал, что для большинства бойцов лыжи не помощь, а помеха. Сказывалось все и высота, и крутые склоны, и оружие на ремне, и тяжелый рюкзак за плечами, и, конечно, неумение. Топать ногами надежнее. Шли в маскхалатах с накинутыми.капюшонами. Снега было много, но опытные проводники выбирали места с твердым настом, умело обходили лавиноопасные склоны. Первую ночевку сделали в рантклюфте трещине между скалой и льдом. А утром снова вверх. Шли медленно, держались ближе к скалам. Когда немецкий разведывательный самолет выныривал из-за гребня; останавливались и замирали. Четверка горцев шла впереди, вытаптывая прочные ступени. К перевальной точке (время клонилось к вечеру) выходили со всеми предосторожностями, чтобы не напороться на засаду. Температура под минус тридцать...

Надо идти дальше, иначе поморозимся, посоветовал Габриэль. Сорокин согласился. Оставив на перевале двух радистов для промежуточной связи, разведгруппа начала спуск на северную сторону. Только исключительное альпинистское чутье позволило проводникам провести группу в темноте через лабиринт трещин и выбраться к повороту Шхельдинского ледника, к приюту Аристова..

Сухой спирт не лучшее топливо для добывания большого количества воды, всех мучила жажда, третий день вволю не пили. Мы знаем родник около леса, в трех часах ходьбы отсюда, сказал Максим. Надо выбираться туда. Днем теперь двигаться всем нельзя, могут заметить, сказал Сорокин. Мы уже, считай, за линией фронта. Пойдете пока двое ты и Габриэль. С наступлением темноты Симон и Бекну приведут нас к источнику. Ждите там.

Подобравшись к роднику, Габриэль и Максим заметили на снегу следы. Залегли. Стали всматриваться в кромку леса. Никого. Вскоре убедились, что следы старые. Габриэль взял на прицел лесную тропу, а Максим с флягами отправился к воде. Напившись вволю, двойка залегла под соснами.

...Двигаться ночью по заснеженной Шхельдинской морене было непросто. Бекну и Симон часто останавливались, поджидая отставших. Сорокину вдруг стало казаться, что слишком долго спускается, группа, а тех двоих что ушли утром, все нет и нет. Он беспокойно вглядывался в неуютную черноту ущелья..

Подошли ближе к лесу и, наконец, увидели два силуэта. Сорокин облегченно вздохнул.

Есть вода?

Есть...

До лагеря «Молния», расположенного у входа в Шхельдинское ущелье, где могло находиться охранение неприятеля, оотавался час хода. Решили захватить лагерь ночью. Окружили, вошли никого. Выбитые двери окна без стекол. Из живых существ Две худые голодные кошки. Переждали день в районе лагеря, ночью двинулись вниз по ущелью Адьлсу. Подкрались к баксакской развилке у моста через реку пулеметные гнезда с обеих сторон. Отошли в лес незамеченными.

Несколько суток пробыли разведчики в Баксанской долине. Ночью передвигались залесенными склонами, днем вели наблюдение. Сорокин не выпускал из рук бинокля, наносил на карту свои пометки. Гитлеровцы двигались по дороге группами пешком или на машинах. Зимние физиономии их были невеселые.

Захватив двух языков (засада на дороге между «Молнией» и развилкой была удачной) и раздав через местное население листовки для немецких солдат пригодилось знание Габриэлем балкарского языка, группа Сорокина стала спешно отходить. Теперь шли и днем. 30 декабря были на перевале Ахсу. Радистов на месте не оказалось, в рации зияли пулевые пробоины. Вот почему в последние дни связь с ними пропала.

Спустившись с перевала, разведчики увидели двух заросших людей, резво выскочивших из трещины к ним навстречу. Это были радисты. Два дня назад их засек вражеский самолет и стал обстреливать. Прищлось, давай бог ноги, скатываться с перевала на юг. Однако далеко вниз не пошли, решили ждать группу на первой ночевке. Радости их не было предела...

31 декабря, в день возвращения, в верхних гарнизонных землянках группа Сорокина, перебарывая усталость, чокалась кружками. Пили за Новый год. За удачную разведку...

Молодец, Сорокин, говорил офицер штаба, курировавший эту операцию, отлично сработал. Будешь представлен к ордену Красной Звезды, бойцам медали «За отвагу».

- Я считаю, эти четверо, и Сорокин кивнул на горцев, вполне заслуживают одной награды со мной. Без них я бы ничего не сделал.

Успешно сработали и разведгруппы, ходившие с перевала Донгузорун. Теперь о противнике знали многое.

По поручению командира дивизии подразделения 897 -го полка начали готовить удар по Баксанской долине. о атака не состоялась: эдельвейсовцы покинули приэльбрусье. Дивизия Нурашвили стала готовиться к переброске на побережье в район Туапсе.

Теперь радио приносило радостные вести: наши Наступали!

В начале февраля 1943 года по поручению Закавказского фронта в Местии формировалась группа альпинистов для снятия фашистских флагов с вершин Эльбруса и водружения советских. Это была почетная миссия. Группу составили альпинисты из 242-й дивизии, остававшиеся еще в горах. Вошли в нее также Габриэль и Бекну Хергиани.

В долину Баксана группа перешла через перевал Бечо. Помимо неё задание Закфронта выполняли еще две. Поднялись на Старый кругозор. Колючая проволока, пулеметные гнезда, горы стреляных гильз. Ходили осторожно, боясь напороться на мину. На Старом Кругозоре догнали первую группу альпинистов, которая вышла на день раньше через перевал Донгузорун. Объединились. Пошли дальше. Снег был глубокий, двигались медленно. У «Приюта Одиннадцати», в метрах двухстах, залегли. Дали две очереди из автоматов. На выстрелы никто не ответил. Вошли в Приют: разорванные матрацы, старые батареи питания, разбитая радиостанция, клочья старых немецких газет и журналов со снимками «героев Эльбруса». Видно, большое значение фашисты придавали своему присутствию на этой вершине.

9 февраля на Приют поднялась третья группа от штаба Закфронта, прибывшая из Тбилиси. Все три группы вошли в объединенный отряд, состоявший из двадцати челов к под общим руководством активного участника боев под Клухорским перевалом Александра Гусева, совершившего еще в 1934 году вместе с Корзуном первое зимнее восхождение на Эльбрус.

Начали готовиться к зимнему штурму вершины. Но тут испортилась погода: повалил снег, задул ураганный ветер. Стали ждать. Сутки, другие, третьи. Погода не улучшалась. И хотя операция с флагами не была связана с прямыми боевыми деиствиями и представлялась чисто альпинистским делом, она имела одну особенность: не взойти на вершину было нельзя.

Командир решил послать на Западную вершину маленькую, но сильную группу в соста не Николая Гусака, Габриэля и Бекну Хергиани, Александра Сидоренко, Евгения Белецкого и Евгения Смирнова. Вышли ночью. видимость плохая: ветер, снег, туман. Петляли. Габриэль и Сидоренко провалились в трещину, но все обошлось. Шли на кошках. Вот, наконец, и стоящий как маяк триангуляционный знак Западная вершина.

Никогда не прекращающийся эльбрусский ветер, словно освобождая вершину от нечисти, в клочья изорвал фашистские штандарты.

На верине водрузили Государственный флаг СССР... Через несколько дней другая группа под руководством Александра Гусева водрузила флаг СССР на Восточной вершине, отметив это событие пистолетным салютом.

Лагамский свиф

Чем больше подрастали дети, тем теснее становилось в ланчвальском доме. Велись разговоры о разделении. Мамял тянула Виссариона на новый участок в Лагами, чтобы сын был ближе к ней, старой матери. После смерти мужа она вышла за Давида Гварлиани, а после кончины его жила у младшего сына Максима.

Дедушка Антон был против разделения.

-Когда все вместе, жить легче. Ты сейчас главный мужчина в доме. Я уже старый, Филипу только шестнадцать, Бидзине тринадцать, совсем пацан, косу еще держать не умеет. Не уходи.

Разве я далеко уезжаю, говорил Виссарион.

Всего за десять огородов. Буду помогать. Шли даже споры, наконец, дедушка Антон согласился. Так Виссарион с четырьмя детьми перебрался в Лагами, самый северный поселок Местии.

На новом участке, сплошь заросшем крапивой. бурьяном, стояла полуразрушенная стена старого дома, притулившаяся к невысокой, но осанистой башне со сбитой макушкой. Надо было срочно делать дом. Временно жили у Максима.

Пока возводилось строение, Виссарион обдумывал и вторую проблему: найти детям мачеху. Но кого взять в жены? Жениться просто на приглянувшейся женщине было бы шагом крайне легкомысленным. В выборе супруги Виссарион, человек весьма строгий в матримониальных вопросах, руководствовался не столько личными мотивами, сколько желанием наити такую спутниу жизни, которая относилась бы к его детям как к своим собственным. Вскоре после переселения в новый дом в нем появилась худенькая женщина с четырехлетнеи дочерью Нателой. Это была Мамол, молодая вдова. Но то ли из-за молодости, Мамол была лет на двадцать моложе своего нового супруга-Виссарион остановил на ней выбор. Мамол была родная племянница его первой жен, Фацу. Дети Виссариона родственники Мамол, её двоюродные сестры и братья

Виссарион не ошибся в выборе. Мамол относилась ко всем детям Нателе, Еве, Ире, Тине, Чхумлиану и появившимся позже Анвару, Назо и Эверезу - с одинаковой любовью и заботой. К тому же Мамол была альпинисткой.

Поотроенный дом, как и большинство сванских домов, был двухэтажным. Первый этаж -мачуб: зимнее жилье со стойлами для скота, второй дарбаз: ce новал летнее Жилье. Через год была пристроена комната с востока, а еще позже дарбаз разделили вдоль, и появились еще две комнаты с окнами на юг.

Чхумлиан бывал уже не раз в Лагами. Поселок ему нравился. Здесь дома вы тянулись вдоль маленькой речки, выбегающей из узкого Лагамского ущелья. С верхней башни поселок смотрелся хаосом дранковых крыш, прижавшихся друг к другу под разными углами. На крышах, поблескивая слюдой, серебрились камни. В центре Лагами рядом с большим ясенем стояла Мацхвар, церковь Спаса, с двориком и склепом. На облупившейся ее стене, обращенной на улицу, просматривалась старинная фреска охотник и олень. Вокруг церкви и домов, как стражи, стояли башни. Их было больше десяти. Почти все целые, крепкие, только две или три без макушек.

Верхняя башня, самая стройная и высокая она имела шесть этажей, принадлежала роду Барлиани. у черных щелей-бойниц на третьем и четвертом этажах были видны старые выбоины в кладке: следы пуль. После кривых и узких, зажатых домами и башнями ланчвальских улочек Лагами казался более просторным поселком.

С веранды нового дома открывался красивый вид на всю долинную чашу. Слева возвышалась вершина Бангуриани, справа белая Лайла. В центре долины ровное аэродромное поле, где по нескольку раз в день садились и взлетали двукрылые самолеты. Правда, отсюда не было видно Тетнульда. Зато, если перебежать по бревну через русло шалой речки, можно увидеть две макушки Ушбы...

Первые дни, пока налаживались лагамские знакомства, одиннадцатилетний Чхумлиан проводил с сестрами. однажды он придумал игру в цирк Дети цирка не Видели, но много о нем слышали. Чхумлиан пригласил сестер в дарбаз, стал над дыркой, через которую бросали сено скоту, взял за руки семилетнюю Тину, опустил в проем и начал раскачивать. Дух захватывало. у бедной девочки, зрители Ира и Патела неистово хлопали в ладоши, восторгам не было предела. Ире тоже захотелось полетать под куполом цирка. На этот раз верхний партнер не справился с весом (девятилетняя Ира была грузнее Тины), и «артистки» улетели в дыру. Хорошо, что внизу лежали отстатки сена: Ира приземлилась благополучно, Чхумлиан ушиб колено. Он лежал и корчился от боли. Подошел Виссарион (ему уже успела доложить Ева), добавил.

За этим пацаном надо было следить и следить. Как-то он собрал девочек и, глядя на старую башню, сказал:

Полезем?..

Натела и Тина молчали, косились на Иру.

Страшно, чистосердечно призналась Ира. Она стала с опаской относиться к затеям брата.

Дети альпинистов не должны бояться высоты. Это звучало веско. Колебаний больше не было. Экспедиция выступила на штурм.

В башне стояла жуткая темнота. Все, не сговариваясь, перешли на шепот. Впереди лез Чхумлиан, за ним Ира, далее, посапывая, карабкалась Тина.

Не распускать сопли! Шикнул Чхумлиан; Тине, перебираясь с этажа на этаж, «восходители достигли верха башни...

Виссарион обомлел, увидев на вершине полуразвалившегося строения три детские макушки. пришлось бросать все дела, брать веревку и спускать «альпинистов».

Я хочу, чтобы сестры мои были смелые, оправдывался Чхумлиан, получив очередную порцию воспитания.

На глазах у взрослых не развернуться. И Чхумлиан отправлялся с сестрами к Ламлидским камням, что стояли за поворотом ущелья, и учил девочек лазить по скалам. Он видел, как тренировались отец и дядя Максим, и мог уже кое-что сам показать.

Отец не раз заставал такую Картину: на пологой плите лазали девочки, а рядом на отвесе Чхумлиан. И хотя камни были не очень высокие, разбиться на них было вполне возможно. Чхумлиану крепко влетало за такие вылазки.

Вскоре он ближе сошелся с поселковыми ребятами, которых встречал много раз в школе. Очень подружился С Нопе, смелым пареньком с дерзким взглядом, самым отчаянным лагамским драчуном.

Во всех поселках Местии были у ребят излюбленные места. Лагамсние собирались на свифе, небольшой площадке в центре поселка, окруженной башнями.

Свои свифы имели почти все селения Сванетии. На этих маленьких площадях исстари собирался народ, чтобы обмозговать и решить серьезное дело, услышать важную новость, отметить праздник, поделить верхние сенокосы. Со свифов уходили воевать.

Уютный лагамсний свиф помимо своего старого назначения стал постоянным местом игр и соревнований ребят, этаним дворцом спорта под открытым небом. Арена его зеленая лужайка, единственный спортивный снаряд-большой, похожий на тыкву намень. До позднего вечера заигрывались ребята на свифе. Сколько их было, этих игр?!

Сама жизнь, связанная с суровыми природными условиями И нелегким трудом земледелием, снотоводством, охотой, заставляла воспитывать крепких людей: сильных, смелых, ловких, выносливых. Десятки игр, пришедших из древности, а также новых, школьных, хорошо развивали ребят. Конечно, мальчики играли в свои игры, девочки. в свои, но были и общие. Играли в прятки, жмурки, камушки, кости, классики, чижика, кто ударил третьего лишнего, лахт, два удара, длинного осла... Из игр последнего времени самым заразительным был футбол: мяч готовы были гонять сколько угодно. Многие народные праздники проходили с играми-соревнованиями. Состязались в беге, скачках на лошадях, прыжках в длину и высоту, стрельбе из лука и арбалета, лазании по шесту, фехтовании на деревянных саблях, борьбе. Некоторые соревнования были связаны с камнями: мелкие бросали в мишень, средние толкали как ядра, большие, весом под сто нилограммов, просто поднимали. Свои камни-тяжеловесы имел каждый поселок. Старики могли назвать имена богатырей с отдаленных времён умевших поиграть с этими валунами.

Народ напридумывал и трудовые игры. Кому, например, охота топтать ток, делаемыи, как правило, на том же мягком поле, где скошен хлеб? Долгим и нудным было бы это занятие. Изобрели хитрую карусель. Вкапывался, заостренный кол, насаживали на него бревно с дыркой в боку вот и все сооружение. Ребята запрыгивали на бревно, раскачивались и вертелись по кругу. Было интересно и весело. Через неделю ток готов. А сама молотьба? Разве это не игра с пользой?

С двенадцати лет мальчиков брали на охоту. Учили ходить по скалам, снегу и льду, выслеживать зверя, подкрадываться, сидеть в засаде, метко стрелять. Учили с помощью камней или бревна наводить переправы через бурные реки.

На лагамсном свифе часто играли в лахт. Разделялись на две команды; человек по восемь. Одни стерегли лежащие на земле ремни, другие эти ремни отнимали. Чхумлиан был, искусным игроком, он мог в немыслимом прыжне поднырнуть под ноги сторожа и в перевороте выдернуть ремень. С добытым ремнем нападать было легче. Зная спортивные способности Чхумлиана, каждая команда стремилась заполучить его себе. Бывало ребята тянули его, как канат, в обе стороны: не могли поделить.

Соревновались в поднятии камня. Никто толком не помнил, как попал сюда серыё, тяжеленный, как, железо, валун. Лежал он здесь, по словам стариков, давно. Молодые мужчины, проходя мимо свифа, частенько останавливались у намня пробовали силу: брались за круговую впадину, в которую удобно входили пальцы, пытались приподнять. Далеко не каждому это удавалось. Главным силачом лагамского свифа считался Гвегну (он был на три года старше Чхумлиана) камень в его руках становился легким, податливым. Гвегну без особых усилий переваливал его через себя. За Гвегну тянулись все ребята.

Но, пожалуй, больше всего любили борьбу. Боролись и в праздники и в будни. Самым сильным борцом был Джобе. Крупный, мускулистый, с могучей шеей, он легко расправлялся со своими одновесами. Собственный вес Чхумлиана был значительно меньше, чем вес Джобе, но он боролся с ним почти на равных. В своем же весе Чхумлиан не знал поражений.

Особенно интересны были состязания на празднине Джгвиб. Вся Местия приходила тогда в Лагами. Ранним утром в день веселья, чтобы никто не видел, отправлялись на свиф женатые мужчины, жены которые ждали ребенка, и делали из снега фундамент для башни. Согласно поверью, в их семьях родятся мальчики. Когда утром приходил а на свиф молодежь, фундамент, как правило, был уже готов. Начиналось строительство самой башни. Лепили снежные кирпичи, наращивали стены, башня получалась высокой. И начиналась потеха. Тут было в чем посоревноваться ловким и сильным. Парни из других поселков старались завалить башню, лагамцы Не давали. А когда башня все-таки заваливалась, начиналась борьба за столб, что стоял в центре ее. Все старались утащить его в свой поселок. Кто победит, у тех будет лучший урожай. Так гласило поверье. На этом празднике боролись на поясах борцы всех поселков. орошо натренированные лагамские парни, накачавшйе свою силушку на родном свифе, обычно выходили победителями. С десяти лет Чхумлиан катался на лыжах и к четырнадцати годам хорошо ими владел. К началу сороковых годов В Местии уже проводились лыжные соревнования собиравшие сотни зрителей. Маленький Чхумлиан совершал тогда спуски по первым своим слаломным трассам, прыгал с учебного трамплина. Позже он стал чемпионом района по слалому, а еще позже призером чемпионат Грузии. Ранняя спортивная одаренность сделала Чхумлиан! королем лагамских подростков.

Первое восхождение

В мае сорок пятого из всех ружей Местии гремел салют: кончилась война. Оживилась замершая на четыре года альпинистская жизнь. Однако первый послевоенный сезон принес большую беду. Осенью, когда тые облака перекрыли с хребта на хребет Вне-сванетскую котловину, когда перестали стрекотать прилетавшие самолеты и Местия затихла в сонном оцепенении, с гор пришли тревожные вести: известный альпинист Алеша Джапаридзе со спутниками Келешби Ониани и Николаем Мухиным захвачены на Ушбе жестокой непогодой. Вышли они в конце сентября на траверс Ушба Шхельда и вот уже две недели находились наверху. На спас. работы прибыл Евгений Абалаков, один из самых знаменитых в стране альпинистов. Вместе с ним на Ушбу пошли Бекну Хергиани, Годжи Зуребиани и Николай Гусак

Подъем проходил в тяжелых, почти зимних условиях. У седловины спасатели нашли забитый крюк с петлей - место, откуда начали спуск на Гульский ледник Алеши группа Джапаридзе. Но куда она делась потом?

Только на следующии год группа Ивана Марра сняла записку Алеши с Северной Ушбы, а на спуске с седловины к Гульскому леднику нашла висящую веревку, с привязанным к неи куском палатки. Стало ясно, что трех альпинистов снесла лавина. Это была большая потеря для советского альпинизма.

Летом 1946 года Местия готовилась к массовому восхождению на Бангуриани. Командовал альпиниадой тбилисец Сандра Гвалия, человек с масштабным замахом. «Дай ему волю, говорили люди, он весь Советский Союз на Тетнульд потащит.

Чхумлиан днями торчал на турбазе, помогал отбирать снаряжение, таскал ботинки, кошки, ледорубы, спальные мешки, рюкзаки, палатки...

«С детства я любил бороться и кататься на лыжах. Но более всего полюбил альпинизм. Отец и дядя Максим часто рассказывали о своих восхождениях. Например, как ходили на Ушбу. С детства я сказал: буду альпинистом. Но отец не хотел об этом слышать».

- Ты чего здесь крутишься, - ворчал Виссарион. - Можно подумать, что тебя возьмут. Мал еще.

Обидно, когда тебе четырнадцать и ты чувствуешь себя почти, взрослым, но родителям кажется, что ты маленький, и они не считаются с твоим мнением. Как можно сказать «нет» человеку, который жил вершинами, когда сама судьба даровала ему такую возможность?

Ничего, он добьётся своего в день выхода, решил мальчик. Он хорошо попросит отца.

Чхумлиан поднялся чуть свет, чтобы не проспать. Отец неторопливо укладывал в объемистый рюкзак нужные вещи свитер, шерстяные носки, флягу для воды, рукавицы, под клапан заложил аккуратно смотанную веревку. Потом не спеша позавтракал и вышел, потягиваясь, из-под навеса. Пора, решил мальчик.

- Отец...

Камень должен был расплакаться от его голоса.

- Что ты на меня тоску наводишь, вспылил Виссарион. Сказано: таких не берем. Ни тебя, ни Пирибе. - Ты только послушай, как он ревет и просит Максима.

- А Бидзину?

Сравнил! Бидзине скоро в армию.

Со всех уголков Местии на сборный пункт, на стадион, шли парни и девушки, участники альпиниады. Слышались шутки, смех, веселые крики. Счастливчики! Чхумлиан вдруг почувствовал себя таким забытым, таким несчастным, что слезы горечи брызнули из глаз. Он более не мог стоять у ворот. Не разбирая троп и дорог, он бежал вниз по каменистому склону, по колкой стерне скошенных лугов, туда, к рене, где можно было спрятаться за валунами в старых руслах и досыта нареветься. Сколько он там пробыл, он не знал, время словно остановилось, но ногда он поднял голову, то увидел шагающих по дороге людей с ледорубами и рюкзаками, Впереди шел Сандро. Шествие замыкала тощая яловая коровенка с высохшим выменем и обнавоженными ногами - пища восходителей. Отряд отпылил и уже начал Скрываться за поворотом ущелья. Ветер развеивал пыль, а вместе с ней последние надежды Чхумлиана. И тут произошло удивительное. Мальчик встал и пошел за отрядом. Он еще ясно не сознавал, что делает, какая-то странная сила заставила его перешагнуть через отчаяние, через безнадежность и властно повела вверх.

Он долго шел по местийской тропе, прячась за деревьями, в трехстах метрах от хвоста колонны. Вот уже остались позади луга Лагунвари с родным кошем, контрфорс Далла-Коры.

Отряд обогнул западный склон Бангуриани и повернул направо в цирк ледника Мурхвами. Гвалия решил брать вершину у «затылка» и пройти ее траверсом.

Отряд остановился на бивуак у ледниковой морены. Мальчик зашел за кусты и стал наблюдать: люди ставили палатки, гремели посудой, рубили дрова. От лагеря потянуло дымом...

Дождавшись сумерек, Чхумлиан шагнул к огню. Он знал: сейчас его вниз не отправят. Когда фигурка паренька освещенная отблесками костра, выплыла из темноты, поднялся веселый гвалт. Его обступили, потащили к костру, сунули миску с горячей кашей. На лице отца гуляла недобрая усмешка.

Дядя Максим, батоно Сандро, возьмите меня на вершину, Чхумлиан искал союзников, я все умею делать.

Конечно, его надо взять, подхватили десятки голосов. К великой радости Чхумлиана Сандро и Максим уговорили Виссариона. Умолкли в лагере голоса, погасли костры, наступила тишина. Виссарион укрыл сына штормовкой и долго еще сидел один у тлеющих углей..

Три дня на леднике и скалах шли занятия, на четвертый отправились на восхождение. Цепочка людей вытянулась на склоне в длинную гусеницу. Начался долгий тягучий подъем...

«На гребне я шел следом за отцом. С обеих сторон зияли пропасти. В одном месте было так страшно, что ноги мои начали дрожать. Я еле двигался, думал не пройду. Когда отец поворачивался и смотрел в мою сторону, я присаживался и делал вид, что шнурую ботинок. Но отцу была понятна моя хитрость.

К середине дня выбрались к вершине, к той самой точке, от которой куда ни пойдешь, -все вниз. Отдышались, разговорились, заахали: вид с вершины был великолепен...

Нет лучше точки для обзора, чем Бангуриани, - Сказал Бекну.

И это было действительно так Кругом, до края видимости, теснились снежные пики и гребни десятки сотни вершин. Одни напоминали застывшие облака, д гие строгие шатры, третьи острые башни. Чхумлиан не раз любовался горами с верхнего пастбища, но такой картины он еще не видел. Помимо знакомых Ушбы, Эльбруса, Чатына, Далла-Коры, Бжедуха, Лекзыра, Лайлы, Тетнульда он увидел Светгар, а правее его залитые солнцем безенгийские громады Гестолу, Шхару, Дыхтау.....

Он стоял между отцом и Максимом и, как зачарованный, смотрел на белых стражей вечности. Может быть, его восторг передался отцу, и Виссарион запел в полный голос: «0-0-0, Лиле 0-0-0, исгвами дидаби-о-о-о...»

Это была песня о солнце, «Лиле». Ее подхватили Максим, Бекну, другие инструкторы и участники. Хор звучал торжественно и мощно, как огромный орган. Мурашки побежали по спине паренька. Так совершилось альпинистское крещение Чхумлиана.

На церемонии награждения, состоявшейся в Местии, батоно Сандро, большой мастер цветисто-звонких речей, Сказал:

Первое послевоенное массовое восхождение закончилось полным триумфом! Мне, руководителю трех альпиниад Сванетии, Покорителю Шхары, а также пика, гордо носящего имя автора «Витязя в тигровой Шкуре», приятно первый значок «Альпинист СССР» вручить самому молодому восходителю, преодолевшему неприступные скалы и вечные снега знаменитой вершины Бан-Гуриани, славному сыну страны Руставели Чхумлиану Хергиани.

Поднялся веселый гул. Разрешите вместе со значком, -продолжал Гвалия, вручить ему документ об этом героическом событии, который, возможно, понадобится ему для отстаивания приоритета перед Европой на западе, Японией на востоке и страной, что простирается за океанами, именуемой США.

Старики чесали бороды: ну и завернул Сандро! Но Чхумлиан воспринял эту шуточную речь вполне серьезно. Ему и впрямь казалось, что он покорил не вершину за дальними сенокосами, а высшую точку земли.

Он совершенно забыл неприятные минуты страха, одолевавшего его на гребне. Он чувствовал себя настоящим восходителем: вот она, на груди, подтверждающая мастерство *** Чхумлиана не знало границ. Отец не выдержал.

Будь я на твоем месте, Сказал он строго, я бы не взял награды. Во-первых, ты труслив и к тому же хвастун.

Пристыженный восходитель перестал задаваться. Более того, он стал совершать поступки, доселе не свойственные ему.

Как-то на празднике Джгвиб он выиграл пять схваток. Оставалась еще одна. Его последним противником был Нопе. Кто же станет первым? Большинство не сомневалось в победе Чхумлиана.

- Будешь бороться или сразу сдашься? - спросили Нопе.

- Конечно, буду.

Драчун Нопе исподлобья посматривал на друга - соперника. Поединок начался фейерверком красивых тк: оба партнера умели бороться...

Но вот Чхумлиан провел прием, и Нопе, описав в воздухе дугу, - едва не оказался поверженным. Хохот поднялся на весь свиф. Кто-то из остряков кричал:

- Нопе, продержись хотя бы минуту, козу подарю.

В глазах Нопе светилось отчаяние.

Чхумлиан провел подсечку, и колено соперника кнулось земли. Еще больший поднялся смех. Свиф поощрял Своего любимца. Брось его через себя, Чхумлиан брось.

Нопе пошел с подножкой, но, налетев на контрприёмы заплясал на одной ноге. Толкни его чуть, и он бы свалился. Но Чхумлиан не воспользовался моментом. Более того, он сам вскоре оказался в затруднительном положении и, к удивлению зрителей, коснулся коленом земли

- Ничья, - объявил судья.

- Ничья, - подтвердил Чхумлиан.

И никто тогда, кроме Нопе, не догадался, что Чхумлиан специально сделал ничью. Он не хотел, чтобы над другом смеялись.

Урок Виссариона не прошел даром: сын учился управлять своим честолюбием, вкушая ощущения иного, высшего, порядка.

Конечно, он вовсе не собирался в будущем отказы. ваться от побед. Спорт есть спорт. И надо побеждать, но только если это красивая, человеческая победа.

Като

Игры, спортивные состязания, здоровый крестьянский труд и все это на чистом воздухе не проходили даром: Чхумлиан вырос в ладного юношу. В шестнадцать лет его взяли на заработки в Зугдидский район - копали ямы, канавы. С отхожего промысла вернулись поздней осенью. Чхумлиан привез домой первые заработанные деньги. Виссарион пересчитал их, похвалил. Сын почувствовал себя вполне взрослым челове.ком. ХО телось действовать, работать. Но надо было ходить в школу, учиться. А со школой получалось не совсем ладно. С первого класса он учился хорошо. После тифа, в тяжелое для семьи время, начались пропуски занятий, потом он и Ева оставили школу; В пятый класс пошел только в 1945 году, усевшись за одну парту с маленьким Леваном, соседским мальчиком. У нового пятиклассника пробивались усы. Почувствовав себя переростком, Чхумлиан вновь забросил занятия. «Буду работать», заявил он дома. Через год, по настоянию отца, он все же вернулся в школу, но теперь уже в вечернюю, где учились не только его ровесники, но и люди постарше.

Как и ко всем в свое время, к Чхумлиану пришла любовь. В семнадцать лет он влюбился в Като Барлиани. Сколько раз он играл с ней в прятки и ловитки, ходил за гэхом и малиной, сколько раз дергал за косу, не удосуживая особым вниманием. Он даже не заметил, как из босоногой занозы за какие-нибудь три-четыре года выросло очаровательное существо. Като стала стройной и величавой. Лицо ее, не поддающееся загару, поражало белизной. Она хорошо пела, танцевала, играла на гитаре, пандури и была всегда в центре девичьей компании, собиравшейся под ясенем у Мацхвар или у ее дома.

Чхумлиана неудержимо тянуло к Като, ему. постоянно хотелось ее видеть, слышать... Но девушка нравилась не только ему, на нее поглядывали все лагамские парни, да что лагамские - всей Местии, И это больно кололо сердце.

Чхумлиану хотелось скорее дать понять Като, что его детская небрежность по отношению к ней давно прошла и что она для него отнюдь не безразлична. Но как просто было играть, и как, сложно теперь сказать два-три слова.

Чхумлиан томился от невысказанных чувств. Как-то утром он подкараулил Като у нарзана и спросил:

- Кто это тебе все пишет?

- Кто пишет? Хотя бы вот...

Чхумлиан достал из кармана конверт.

- А ты что, почтальон?

Смущенный юноша сунул конверт на старое место. - Я пошутил...

Пути любви они такие странные И зачем пришла в голову эта нелепая шутка с пустым конвертом еще обидится,

Раскачивая кувшином, Като удалялась вверх по улице. Ее стройные ноги легко ступали по черным сланцевым плитам. Чхумлиан догнал девушку у Мацхвар.

Тольно ты не обижайся. Давай я помогу.

И хотя до налитки оставалось совсем немного, девушка, к радости Чхумлиана, отдала ношу: пусть себе несёт... если ему так хочется.

Она позволила ему помочь Это же что-то! Прыгая, с камня на камень, ободренный юноша сбежал вниз к свифу. Вечером, ногда совсем стемнело, он подошел к дому Като и простоял у ворот, пока не погасли окна. Было слышно, как трутся в закуте козы. Уходить не хотелось.

А утром следующего дня его вновь потянуло к верхнему дому. Он слышал за забором голос Манял, матери Като. Заглянул в щель: Като рубила дрова. Собравшись с духом, Чхумлиан распахнул калитку. Гамарджоба! Пришел с Кабарды на заработки

Возьмете? - Возьмем, ответила Манял

Чхумлиан взял у Като колун с длинной тонкой ручкой и играючи принялся раскраивать толстые сосновые; чурки..

Манял со вниманием посматривала на знакомого гостя, бывавшего здесь много раз. Только сегодняшний визит особый. Молодой горец помогал, девушке рубить дрова. Казалось бы, дело совсем необременительное, пустячное, но как: оно много здесь значило. И не надо слов, не надо заверений, все ясно: он влюблён в Като. А та памятная посиделка у барлианцев, похожая наверное, на все сельские посиделки. Началась она, как всегда, с новостей. Потом спели «Мирангулу», грустную; песню о юноше. Потом пошли танцы., Чхумлиан неотрывно следил за Като, всматриваясь в завитушки волос у висков и шеи, в ровный, как нитка белый пробор, разделявший черные пряди, розоватую мочку уха. Любая деталь ее простого наряда была для него притягательно дорогой.

И вот затеяли игру «Выбирание невесты». Чхумлиан заволновался, вспотел и сразу встал со своего места, боясь, что его опередят. Он плыл к Като в сладостном угаре. Он заметил, что игра на миг остановилась, на него смотрели все. И пусть смотрят, пусть знают. Ему казадось что эта игра вовсе не игра, а нечто более серьезное и что все, что он делал сейчас, очень важно. Он протянул Като ладонь: вот она, моя невеста! И когда она в согласном полупоклоне коснулась лбом его горячей щеки, он чуть не потерял сознание.

Чхумлиан прекрасно пел и танцевал (тяга к искусству была семейной: отец и дядя Максим были артистами сванснкого народного ансамбля; его исполнением всегда «угощали» заезжих гостей), но никогда еще не пел и не танцевал он с таким упоением и лихостью, как в те летние вечера. Никто из лагамских парней не мог его переплясать. Даже Нопе. Особенно недосягаем был Чхумлиан в трудном па на носках венце движений горца-танцора...

А если вдруг кто-то первым успевал вызвать на танец Като, недолго длилась радость выскочки. Чхумлиан, пригладив пышные волосы, сразу выходил в круг и заменял самоуверенного танцора. Сменить Чхумлиана в танце никто не решался: никому не хотелось разбивать такую пару. Чхумлиан парил то у левого, то у правого плеча своей избранницы, прикрывая ее распростертой покровительственной рукой. Его движения говорили: ты моя судьба, никто никогда не посмеет тебя обидеть. Смущенная Като порхала под его рукой, как под надежным крылом, опустив глаза...

Счастье ему рисовалось тогда четко и просто. Они поженятся. Будут крестьянствовать: пахать поле, косить сено, Пасти скот; у них будет свой дом, большой, как строят сейчас, будут дети, много детей, семь или девять.

В свободное время, как отец и дядя, будет делать восхождения.

Они встречались каждый день, и только жаркая пора косовицы ненадолго разлучала влюбленных. В это страдное время дел хватало всем: с косами ходили и крестьяне, и врачи, и учителя, и руководители района. Как говорили об этой поре старики, «щицвси угва хааг» - даже кошка ярмо надела. Потому что сено - это все. - Будет оно - будет и пища: молоко, мацони, сулгуни, мясо. - ->«цицвси угва хааг» - даже кошка ярмо надела. Потому что сено - это всё. Будет сено - будет и пища: молоко, мацони, сулугуни, мясо.

Вставали рано: по росе и косить легче, и не жарко, В полдень работалось труднее: трава становилась сухой, жесткой, сверху нещадно палило солнце. Не спасали мокрые платки на головах. После обеда обычно делали перерыв.

Поливные луга Лагунвари на глазах менялись. Вначале, выстраивались рядами полосы Скошенной травы, потом на стерне, как башни, вырасталии копны; затем, по мере вывоза сена, открывался ровный без единого камешка зеленый новер (только хорошо всмотревшись, можно было заметить через каждые два шага прямые продольные гривки края рядов) раздолье для ребячьих игр. Да и вврослые не могли отказать себе в удовольствии поваляться на лугах. Там и сям под развесистыми гру шами или пушистыми кустами орешника собирались вечерами компании посидеть час-другой у полевого застолья.

Слышалось пение. Многие косцы после работы оставались здесь на ночь, чтобы до одури наваляться в душистом сене и заснуть после дневных трудов мертвецким сном.

...Чхумлиан, выпустив рубашку. из-за пояса, шел за отцом, повторяя его движения. Оба косца размеренно покачивались в такт взмахов. Сын старался не отставать коса скользила почти по земле, срезая траву у самого корня. И надо было все время смотреть, не зевать - склон то и дело менялся, плясал впадинами, буграми, поливными канавами, того и гляди срежешь краюху земли или воткнешь тонкий, как жало, н к в мякоть дерна. «Жну-у, жну-у», - пела, мелькая, коса. И, хотя все внимание было на ней, глаза успевали замечать и шарики росы на падающей траве, и скромный луговой цветок, и растревоженных муравьев, таскающих белые яйца, и яркую каплю земляники, и краснокрылых заболотных кузнечиков, и отползающую змею. На крутых верхних склонах приходилось низко кланяться, сгибать колени и в такой немыслимой позе двигаться вниз.

Как бы хорошо было остаться с ней на ночь в Лагунвари! Конечно, не сейчас, а когда поженятся. Сейчас даже думать об этом страшно слишком строги местные правила...

Наваливая на себя большие оберемки, Мамол вместе с Евой, Ирой и Тиной укладывали на сав готовое сено, за три дня оно хорошо подсохло. Когда ворох поднялся выше головы, Чхумлиан бросил снизу веревки и туго увязал воз. Потом пригнал двух быков, пасшихся у коша, зашпилил деревянное ярмо.

Чтобы выбраться на дорогу, приходилось долго кружить по склонам и руслам. Отец и сын подпирали плечами возок, чтобы не опрокинулся.

Вот когда оценишь сванские сани-сав: ползут по любым кручам. Никакая телега здесь бы не прошла, колеса набегали бы на ноги животных, пугали бы их, сталкивали под гору. А сав надо всегда тянуть, даже вниз. Сильные флегматичные быки медленно и сонно тянут возок по каменистой дороге. Впереди, держась за повод шагает Восьмилетняя Натела, на возу сидит маленький Анвар, за савом идут Мамол, Ева, Ира и Тина. Шествие замыкают отец и сын, отстав от воза на добрую тню метров. Они ведут неторопливый, степенный разговор о жизни, о будущем, О.женитьбе.

...Однажды вечером к Чхумлиану прибежала Като

Меня сватают люди Шакро Маргиани!

Для Чхумлиана это было как гром среди ясного. неба Он хорошо знал Шакро высокого ланчвальского парня с голубыми смеющимися глазами. Не думал, что тот может подставить ему подножку. В порыве ревности Чхумлиан бросился к дому Барлиани. В доме сидело застолье, люди вели заиитересованный разговор: решалась судьба его любимой, а значит, и его судьба. Как отвести беду?

Он поспешил к отцу. Виссарион выслушал сына и сказал:

Со сватовством мы прозевали, это плохо. Что толку что все Лагами говорит, что ты и Като жених и невеста. Надо было успеть засватать по всем правилам. Отец, помоги. Я люблю ее и женюсь только на ней. Положение складывалось трудное. Всю ночь думал Виссарион, как помочь сыну, и все не находил нужного решения. С приходом сватов заработала строгая машина обычая. Казалось бы, давно приняты и соблюдаются новые законы, но сложившиеся веками народные правила не теряли силу. Сказывалась некоторая оторванность этого высокогорного уголка Грузии, зимние периоды замкнутого существования, когда жизнь, честь и иму-щество семьи охранялись исключительно этими правилами.

Что значит отказать Шакро в сватовстве? Это значит опозорить его. Для такого отказа Магедану и Манял надо иметь весьма веские причины. Смогут ли они убедить родню Шакро? Да и пойдут ли они вообще на конфликт: Шакро вполне достойный жених сильный, работающий, хозяйственный, из большой крепкой семьи. Чем он хуже Чхумлиана с его вечными спортивными увлечениями?..

И Виссарион начал действовать. Он послал своих людей поговорить с родней Шакро и Магеданом Барлиани. Чхумлиан и Като с нетерпением ждали решения своей участи. Первые вести были неутешительные. Родня Шакро возмутилась поведением Виссариона, разразился скандал.

Вы что, приносили пулю к колыбели Като? Чего же вы хотите? Чхумлиан нам не говорил, что он хочет на ней жениться.

Неужели он должен был каждому об этом гово рить?..

Он наш родственник, его мать, Фацу, из маргианцев, он не должен мешать Шакро. Мы первые в этом деле! Магедаи колебался...

Виссарион рассчитывал теперь только на доброту отца Шакро Дмитрия Маргиани, человека умного, грамотного, рассудительного. Он-то должен понять ситуацию и погасить скандал.

Главный разговор должен был состояться на свифе. Виссариону всю ночь снились кошмары. И хотя предстоящий разговор касался дела сугубо гражданского, ему мерещился морвар суд медиаторов. Вот стоят они, двенадцать человек, лицом к востоку, освещенные луной. Громким, леденящим душу, голосом мгарцами (ведущий) прокричал:

Если скажете неправду, то не будете знать покоя до тех пор, пока из зернышка, привезенного из-за моря, не вырастите столько зерен, чтобы заполнить все тока, и пока не смелете эти зерна на вершине тетнульда, пока не спечете из этой муки тысячу лепешек и не накормите ими тысячу людей на народном празднике. И пусть не будет вам спасения, пока не зарежете столько быков, сколько листьев на всей земле, пока не пригоните столько белых овец, сколько капель дождя упадет на крышу Мацхвар.

После таких страхов никому не захочется говорить неправду. Ляквшад эса ачкуда маг хапагар накр (если я совру, пусть всегда мне будет плохо), произнес Виссарион, и эти слова повторила его родня. Ляквшад эса ачкуда маг халагар накр, - сказал Дмитрий, и эти слова повторила его родня. Потом Виссарион и Дмитрий обратились к медиаторам: Клянитесь рассмотреть наше депо по справедливости, не увлекаясь родством, не помня обид, не искажая истины, как если бы оно касапось вас лично. В случае нарушения вами этой клятвы пусть род ваш будет самьм несчастным.

Клянемся решить дело так, как если бы оно было нашим личным, сказали медиаторы. Но присягните и вы в том, что наше решение будет вами исполнено: вы не будете больше враждовать.

Виссарион и Дмитрий поклялись, что решение медиаторов будет ими исполнено и они помирятся. Долго разбирались медиаторы, слушали доводы сторон, делали сопоставления, ссылались на примеры старины, взвешивали все за и против, и получалось, что обе стороны правы. Был объявлено решение: ни одна из сторон недолжна брать Като.

Виссарион проснулся весь в поту. «Хорошо, что это только снилось», С облегчением подумал он. Такое решение не могло устроить ни Чхумлиана, ни Като.

Разговор предстоял трудный. Трижды сваты приходили в дом Барлиани и трижды не могли получить ясного ответа. Като стояла на своем. Но сваты считали, что виноват во всем Виссарион, затеявший ненужную склоку.

Перед главным разговором Чхумлиан Сказал Като:

Пусть спорят сколько угодно, мы сами решим вою судьбу. Приходи сегодня вечером на кош в Лагунари.

Она ничего не ответила. Этот шаг для нее был страшен.

...Чхумлиан ждал Като за поселком у Ламлидских камней. Он стоял и зорко всматривался в сумерки. На фоне ровного шума реки он мог различать любые шорохи ночи. Решится ли она на такое? Он был уверен, что только такими действиями они могли отстоять свое счастье.

На тропе между кустами барбариса мелышула тень Като.

...А в это время на площадке собирались люди. Пришел Виссарион с родней, пришел и Дмитрий со своими.

Особенно воинственно был настроен брат Шакро Бавчи.

ТЫ почему нам мешаешь? кричал он Виссариону.

Виссарион держался уверенно. Свои доводы он обращал к Дмитрию, главной фигуре маргианцев...

Если бы я был на твоем месте... О, эта сакраментальная фраза, сколько раз она произносилась в ту ночь! Спорщики предлагали друг другу мысленно поменятьея местами и взглянуть на дело с чужой стороны.

По обычаю право первых ставитея выше-утверждал Дмитрий

- В этом деле первые мы, возражал Виссарион

- Как?

- Мой мальчик и Като давно любят друг друга об этом знают в Лагами все я имею в виду сватовство

- Если бы Като так хотела идти к вам, как к нам я бы вам слова не сказал.

- Я в этом не уверен.

К спору подключилась родня. Ни одной из сторон уступать не хотелоеь. И вот в этом бушующем гаме кто то крикнул:

Смотрите, Чхумлиан и кт идут с Лагунвари!

В белой испарине рассвета из чутких сумерек отгремевшей ночи в поселок входили мужчина и женщина все замолчали. Наступила напряженная тишина.

Через мгновение она могла расколоться новым взрывом. Все повернулись к Дмитрию, ждали его слова. Я не знал, что Като так сильно любит Чхумлина: сказал Дмитрий.

- Берите ее.

Он протянул руку Виссариону...

Пусть никогда не скажутся плохие слова друг другу. Пусть будет мир между нашими семьями! Хорошо, что, все сванские споры заканчиваются Примирением сторон.

И никто после пожатия рук не упрекал друг друга Не таил обиды и Шакро. Более того, он и Чхумлиан. В кр они подружились и относились друг к другу как братья. После визита Виссариона и Мамол в дом Гедедана Барлиани Като была засватана по всем правилам и записана» на имя Чхумлиана. Со свадьбой решили не спешить, чтобы хорошо подготовиться. К тому же, ради приличия, полагалось, чтобы первым свадьбу сыграл Шарко. Через год он женился на Нателе Нигуриани.

Отцовские думы

Виссарион хотел дать сыну образование. Он мечтал, что после школы сын пойдет дальше, станет зоотехни, ком, или агрономом, или, может быть, даже учителем. Не раз затевал он разговор на эту тему. Чхумлиан примерял к своей душе разные специальности. В какой-то момент заинтересовался метеорологией и проработал несколько месяцев наблюдателем на метеостанции в местийском аэропорту.

Что Еасается спорта, Виссариону никогда не хотелось, чтобы сын увлекся альпинизмом. Есть же другие виды, в которых можно преуспеть. Разговаривали и об этом. Лишь на короткое время Чхумлиан стоял на расапутье чем заняться всерьез: горными лыжами, борьбой или альпинизмом? В первых двух он вполне мог достичь высоких результатов. Призовые места на чемпионатах Грузии по борьбе и горным лыжам, занятые, без особых тренировок, а лишь силой и умением, развитыми на свифе и на склоне за огородом, подтверждали его возможности. Но очередной летний сезон с новыми восхождениями отца и дяди перечеркивал все эти благоразумные разговоры. Его вновь занимали только горы, и он не хотел слышать ни о чем другом.

В тот сезон 1950 года было много разговоров о траверзе Шхельца Ушба, прогремевшем на всю страну. В нем участвовали дядя Максим, Бекну Хергиани, Годжи Зуребиани, Чичико Чартолани. Руководил траверсантами тбилисец Иван Марр. Виссарион командовал вспомогателями, базируясь на Ушбинском плато. Словом, сезон получился удачный.

Странное дело, думал Виссарион, сам он альпинист, но вся натура его противилась желанию сына стать альпинистом. Опасное это дело восхождения. Горы могут заманить и погубить человека, как по преданию заманила и погубила незадачливого охотника Беткила богиня Дали.

Для сына эта страсть началась с Бангуриани. Первое впечатление - самое сильное. Как Виссарион не хотел пускать его тогда! Он знал, что на одном восхождении Чхумлиан не остановится. Горы коварны: они дают почувствовать человеку сладостный вкус победы, дяют славой и делают его, такого хрупкого, слишком самоуверенным. Конечно, можно пройти через все неприятности этой страсти, набраться мудрости и остаться целым. Но мудрость приходит не скоро. Да и разве можно предусмотреть даже опытному? Закрытые трещиы, большие высоты, грозы, бураны, лавины, камнепады, наконец: голод, усталость всегда подстерегают в горах. Непонятная штука: одно победное опьянение, и человек готов надеть на себя бремя риска на всю жизнь. Впрочем, виною всему не только Бангуриани. Отцовский пример разве он не заразителен?

А с чего это началось для пего самого? Скорее всего с охоты. Альпинист не обязательно охотник, но горный охотник обязательно чуть-чуть альпинист. Сошел с тропы в сторону, и началось восхождение. Чтобы выследить тура, надо подняться очень высоко, пройти снежники, ледовые склоны, лезть по скалам, траверсировать острые гребни. Надо уметь топтать снег, рубить лед, ходить в кошках. Часто действовать в одиночку. Укрывшись в засаде, часами лежать на холодном ложе. А если дача - нести тяжелую ношу вниз, по тем же скалам, льду и снегу. Отец его, Бекаил, был неплохим охотником, да и Антон просто великолепным. Себя Виссарион считал тоже далеко не последним. Постепенно от охоты интерес перешел к альпинизму. Он знал, что еще в XVIII векефранцузы Бальма и Паккар поднялись на Монблан. Приблизительно в то же время на Казбек взошел горец Иосиф Мохевец. На Кавказ зачастили европейские альпинисты, и местные горцы бывали у них проводникам. Горцы смотрели на эти прогулки как на подвернувшиися ваработок и нисколько не заботились о личной славе. Практичные люди, они не видели в вершинах самоцели. Охота, работа проводником достойные занятия, а подниматься просто так на неохотничьи вершины?! Слишком праздным казалось им это дело.

Октябрьская революция всколыхнула народный дух. Всем захотелось чего-то большого, героического. Наверное, это стремление к подвигу вылилось и в желании штурмовать вершины.

В 1923 году на Казбек поднимается большая группа грузинской молодежи, в основном студенты Тбилисского университета, под руководством профессора Николадзе. Вслед за иервой группой поднимается вторая, под руководством профессора Дидебулидзе. И хотя до 1923 года были сделаны отдельные восхождения на Казбек и другие вершины страны, но именно с этих массовых по тем временам восхождений и начался отсчет этапов советского альпинизма.

Потом зазвчали имена альпинистской семьи Джапаридзе Александры, Симона и Алеши. Первой начала заниматься горовосхождениями Александра. Она была единственной женщиной в группе профессора Дидебулидзе. За ней увлекся альпинизмом Симон, студент геологического факультета Тбилисского университета. В 1925 году в группе профессора Николадзе он делает свое первое восхождение (Эльбрус). Затем несколько раз поднимается на Казбек. А в августе 1929 года Симон вместе со своим наставником Георгием НИколадзе и альпинистом Пименом Двали отправились на Тетнульд с ледника Нагеби. Первым поднимался Симон, он рубил во льду ступени. Склон был средней крутизны. Шли несвязанными. При переходе со ступени на ступень Пимен поскользнулся. Ближе всего к нему был Симон. Помочь сорвавшемуся без дополнительной страховки было делом огромного риска, но Симон не рассуждал. Он рванулся к товарищу, пытаясь его задержать. И он его почти задержад, еще секунда, и к ним бы, наверное, подоспел Николадзе. Но не хватидо устойчивости, самой ее малости, и оба альпиниста на глазах потрясенного, профессора заскользили по ледовому склону в пропасть.. Первое знакомство рода Хергиани с альпинизмом. Виссарион относил именно к 1929 году, когда старший, их семьи дядя Антон вместе с другими опытными охотниками отправились искать Джапаридзе и Двали... Непокоренный Тетнульд приковал тогда взоры многих. И вот альпинистский мир услышал третье имя семьи Джапаридзе имя Алеши. Александра и Алеша вместе с другом Симона Ягором Казаликашвили и поднимавшимся на Казбек Васаси Каландаришвили отправились в июле 1930 года на штурм Тетнудьда. К ним присоединились Адцил и Романоз Авалиани, Годжи Зуребиани. Как потом говорил Алеша, он хотел видеть в своей группе местных горцев. Он считал их людьми особого склада. В течение веков находясь в относительной изоляции и будучи предоставленными самим себе, они вели; борьбу за жизнь примитивными орудиями труда и охотой. В них выработались огромное упорство, сильная воля, невероятная выносливость. И даже зная это, он немало удивился, когда трое горцев пришли к нему в лагерь на высоте 3400 метров в полночь. Он не мог пред; ставить, как они одолели в темноте долгий подъем по льду и скалам и нашли затерявшуюся крошечную палатку. И Тетнульд покорился.

Алеша поражал своим упорством. В тот же год вместе с Александрой, Ягором и местными горцами Нвициани и Ниболани он пытается подняться на Южную Ушбу попытка была дерзкой, недавний новичок замахнулся на вершину вершин. С высоты 4000 метров группа отступила...

Ничего, я еще вернусь сюда, сиазал Алеша, и никто не сомневался в твердости его слова.

В Местию приходили вести об успехах других восходителей страны из Москвы, Ленинграда, Харькова, азиатских республик С 1931 года зазвучали имена Виталия и Евгения Абалаковых. Знаменитые братья, как и Алеша Джапаридзе, громко заявили о себе. Они дебютировали на Дыхтау, на которую, как и на Ушбу, не было простых путей. В компании с ними была Валентина Чередова, ставшая женой Виталия. В том же 1931 году Погребецкий с группой покорил Хан-Тенгри.

Удивительные подвиги совершали пионеры советского альпинизма! Во время первовосхождения на пик К ммунизм из многочисленной группы подъем закончил только Евгений Абалаков. Выбиваясь из последних сил, восходитель на четвереньках выполз к вершине. Есть 7495 метров!

Да, это было славное время, время тридцатых, время челюскинцев и папанинцев, время первых пятилеток. Эти годы выдвинули и большую группу выдающихся восходителей.

Многие восхождения совершались буквально рядом с домом Виссариона. Это еще более повышало интерес к альпинизму. А когда в начале 1934 года на только что организованные трехмесячные курсы кавказских проводников в Нальчик отправилась группа сванов, он решил не отставать.

В августе 1934 года в Местию прибыла маленьиая экспедиция Алеши Джапаридзе. В нее был приглашен и местный горец Гио Нигуриани, отличавшийся помимо ВЫсоиого роста спокойным и твердым характером. Все с Волнением следили за второй попыткой Алеши покорить Южную Ушбу.

В конце августа восходители двинулись на штурм носильщики помогли им поднять груз до начала верхнего кулуара, ведущего к Мазерской зазубрине. Для Подстраховки и резерва на Мазерской зазубрине были оставлены Сандро Гвалия и Леван Маруашвили. Дальше пошли Алеша, Александра, Ягор и Гио. Сотни людей наблюдали из Бечойской долины за вспышками бенгальских огней, которые зажигали восходители на Скалах Южной Ушбы, отмечая этапы движения. И всякий раз в ответ на вспышку в селениях зажигались костры и так вплоть до вершины.

Участники штурма рассказывали потом, как трудно им пришлось. Особенно во втором камине предвершинной стены, где в продолжении четырех часов, поочередно сменяя друг друга, пытались пройти его Алеша и Гио и, обессиленные, отступали. И к к изнуренный вконец Гио сплюнул и Сказал:

Вранье все, что люди бывали на Южной Ушбе. На нее подняться нельзя.

И кк Александра, осматривая Скалы, нашла место по к тм возможно движение вверх. И как Гио, пройдя по новому варианту несколько метров, радостно крикнул: «Идется!» И как все обрадовались его сообщению Но наступил вечер, и надо было искать место для ночлега. А место не находилось. И тогда все спустились вниз на террасу у Красного угла, оставив Александру в бурке на скальной полочке. А утром мужчины спешили вверх ка к там заложница?

Но, пожалуй, самым трудным местом был верхний камин с отвесными гладкими стенами. Вновь Алеша и Гио безрезультатно грызли новый «орешек». Уже все смирились с поражением, но Гио не унимался. Он, вдруг поверил в победу разулся и босиком полез вверх В неудобной позе умудрился забить в середине ка мина крюк и прошел это последнее, действительно самое трудное место.

Бенгальский огонь на вершине Ушбы вызвал сотни костров из долины: внизу царило ликование. Первое сов тке восхождение на южную Ушбу с участием их земляка совершилось.

Тот год был примечателен и другим событием: на Пик Ленина (7134 метра) взошли Виталий Абалаков, Чернуха и Лукин.

В тридцатые годы разворачивалась и организаторская деятельность Сандро Гвалии, мечтавшего увлечь горцев самостоятелыми восхождениями. Если Алеша заронил искру, то Сандро принялся раздувать пламя. Для начала он задумал провести в 1937 году массовую альпиниаду Земо-Сванетского района на Тетнульд. Для этого требовалось около 20 инструкторов. А где их взять? И тогда он решил организовать краткосрочную школу инструкторов альпинизма. Он принял в нее проводников, окончивших нальчинские курсы и нескольких хороших охотников. Так большая группа сванов получила инструкторские звания.

На вершину Тетнульда поднялись 182 человека. Это восхождение запомнилось Виссариону. Трудно пришлось Тогда. Не хватало горной обуви, и до верхнего штурмового лагеря шли в своей обычной, потом переобувались в специальную и на вершину. Спустившись, передавали горные ботинки другим.

В 1937 году вм-Сванетском районе появился и свой организатор Габриэль Хергиани, человек большой смелости и физической силы. Он задумал проложить новый путь на Южную Ушбу. Помимо инициатора в нее вошли Виссарион, Бекну, Максим и Чичико. Взяли на турбазе кошки, ледорубы, веревки, крючья и пошли. На морене у ледника Гуль разбили первый бивуак. На штурм вышли в три часа ночи. светила луна. Поднимались з крытым ледником, звонко поскрипывая смерзшимся фирном. Вдруг что-то глухо ахнуло, и шагавший первым Габриэль исчез. Виссарион не успел наладить страховку, резкий рывок толкнул его к дыре, и он полетел следом. Остальные бросились на снег, пытаясь задержать провалившихся. Но старая сизалевая веревка не выдержала нагрузки, порвалась.. Ударяясь о скользкие стенки ледовой трещины, Виссарион пролетел метров дёсять и упал на снежную пробку рядом с Габриэлем.

Вытащили их из трещины. На ногах, руках и боках сплошные ушибы. О движении вверх в тот день думать не приходилось. Спустились на старый бивуак.

На следующее утро пострадавшие с тоской провожали уходящую вверх тройку.

- Неужели из-за таких пустяков мы будем здесь сидеть? - нарушил молчание Габриэль. Виссариона не надо было агитировать. Они догнали троих, когда те искали место для очередной ночевки. На третий день вышли на отвесные скалы главной стены. На этот раз пришлось разуваться Максиму. Хождение по скалам босиком становилось исконно сванским приемом. В тот день они достигли вершинного тура. Настроение было веселое.

- Не будем пока радоваться, - сказал Габриэль, - надо еще спуститься.

Стали смотреть вниз: ого, куда забрались!

Немного отойдя от вершинного тура, заночевали в узкой нише. Начала портиться погода, закружились облака, все ближе раскаты грома. В голову полезли тревожные мысли. Зажгли свечи и стали молиться...

Всю ночь бушевала гроза, а под утро повалил снег. Выглянули: весь Корулд отрог над Местией белый. Спуск прошел благополучно. В сумерках угасавшего дня они бежали, не развязываясь, по нижним снежным увалам Гульсного ледника, дергали друг друга спутавшейся веревкой, падали, вскакивали и снова бежали вниз, в долину, к зеленой траве. Их душил прилив ликования.

На следующий день состоялось победное застолье у Алыацгила Квициани в Бечо. Пришло с поздравлениями много народа. Жители всех селений, где они проезжали, выходили с угощениями. В Местии был митинг. Ярко алели галстуки пионеров, выстроившихся у трибуны. Пятерых сванов чествовали как героев.

Вот так, неотвратимо, как судьба, пришел альпинизм к Виссариону. Потом было много других восхождений. Можно сказать, сама история отечественного альпинизма не раз заглядывала в его дом.

И так же неотвратимо шел альпинизм и к его сыну. Чхумлиан, конечно, станет альпинистом. Было бы удивительно, если бы он им не стал.

Школа инструкторов

В июне 1951 года Виссарион отпустил сына в школу инструкторов.

- Вот деньги, придешь к дяде Максиму на ферму, он поможет.

Чхумлиан шел вверх по Лекзырскому ущелью, испытывая радостное волнение. Он остро чувствовал, что мир это не только Верхне-Сванетская котловина, а нечто огромное, широкое, бурлящее. Он спешил к перевалу Гарваш. Более спокойным перевалом был Местийский, но тот находился дальше. Хотелось быстрее попасть на козью ферму.

«Я буквально вбежал -на перевал. Был весел и смеялся, не чувствовал усталости. На Гарваше мне раньше не приходилось бывать, но когда мы охотились с отцом В верховьях Лекзыра, он мне рассказывал, как проходится этот перевал. Я спускался бегом, не замечая трещин, и... провалился. к счастью, трещина была небольшая. Вырубив с десяток ступеней, я выбрался из ледовой западни)...

Внизу на северо-западе открывалась широкая зеленая долина, затянутая голубым туманом. У кромки леса виднелись строения. Это были альпинистские лагеря «Химик» и «Металлург». Напротив «Металлурга», на другой стороне ущелья, располагалась колхозная ферма, которой заведовал дядя Максим. На ней трудились Ира и сын Максима Пирибе, а с середины лета и Като.

К вечеру он дошел до фермы.

Без направления в школу не примут, засомневался Максим. Попробуем уговорить Белецного. Дня через три дядя и племянник шагали вниз по ущелью Адылсу в долину Баксана, чтобы потом по ней и далее по боковому ущелью Адылсу подняться в лагерь «Локомотив», где базировалась Всесоюзная школа инструкторов альиинизма..

Начальник школы Евгений Белецкий и Максим встретились как старые закадычные друзья: обнялись, похлопали друг друга по лопаткам. Справились о здоровье. Только потом заговорили о деле. Максим рассказал с чем пожаловал.

- Документ на третий разряд, надеюсь, есть? - спросил Белецкий.

- Нет.

- Ходатайства, характеристики?

- Нет.

- Ну, путевка хотя бы имеется?

- Нет.

- Что, ничего нет?

- Ничего. И по-русски не разговаривает. Но парень хороший, все умеет. Максим искал козыри. Подошли начальник лагеря Гильгнер и начальник учебной части Звезднин. Стали советоваться. Конечно, одной справки о восхождении на Бангуриани - для «отстаивания приоритета перед Европой на западе и Японией на востоке» - для школы было маловато. Но рекомендация самого Максима - «хороший парень» оценивалась выше всего, чего недоставало. Решили за наличные принять Чхумлиана в лагерь, дать ему воз- можность совершить восхождения на третий разряд, а потом уже перевести в школу.

Максим сдал положенную сумму в бухгалтерию - эта служба и в горах любит точный счет - и ушел.

Начался первый сезон Чхумлиана. Он с интересом рассматривал Локомотивский лагерь, разбросанный по южному склону у кромки соснового бора. В больших и маленьких деревянных домах размещались медпункт, столовая, склады, радиорубка, методкабинет (настоящий терем). В центре лагеря - широкая площадка с флагом на длинном шесте, от которой вверх уходили ступеньками палатки.

Из лагеря открывалась красивая картина. Слева, в глубине ущелья, как чум, торчал Джан- Туган, чуть правее его - двугорбая Чегет-Кара-Баши, от нее начинался крутой взлет пик а Гермогенова, с макушки которого спадали вниз желоба. Далее из-за склона выглядывала Вольная Испания, а еще правее - петушиной грудью выгнулся Бжедух. Почти к самому лесу спускался язык ледника Кашкаташ. Над оголившейся скальной плешью конечного «бараньего лба» нависали его бело-зеленые разломы. Пушечными выстрелами гремели ледовые обвалы. Многотонные глыбы падали на нижнюю морену, раскалываясь и крошась. Из-под кучи обломков выбегали ручьи, собираясь ниже в единое русло.

Чхумлиану выдали снаряжение - широченные брюки из плащ-палаточной ткани, засаленную куртку, расходящуюся вниз колоколом, большие горные ботинки с триконями, ледоруб, кошки, очки и целую кучу всяких необходимых вещей.

После совершения требуемых для третьего разряда восхождений Чхумлиан был зачислен в школу шестым сверхнормативным курсантом отделения тренера Дмитрия Суходольского, питавшего к сванам особую симпатию. В течение нескольких послевоенных лет он зимовал в ущелье Адылсу и часто встречался со сванами, переходящими через, Местийсний перевал. Много раз отгревались горцы в его теплом лагерном домике. Сухим, ( так звали они его - был своим человеком.

Ребята в отделении попались компанейские, особенно Сережа Саввон, он сразу перетащил манатки Чхумлиана в свою палатку.

- Так как тебя зовут?

- Чхумлиан.

- Мудреное имя. Давай будем звать тебя просто Миша.

Горец не возражал. Новое имя сразу закрепилось за ним. Даже в списках школы сделали поправку. И сам вскоре привык к этому имени, словно родился с ним и при знакомствах называл тольно его, тем более все курсанты сошлись на том, что оно ему - спокойному, чуть полноватому крепышу - очень даже к лицу:

Чхумлианом он остался тольно для родных. Каждый день шли ленции, но я ничего не понимал.

Чтобы не выделяться, я, как и все курсанты, слушал, писал. Писал письма домой. Преподаватели, наверное думали, что конспектирую по-грузински. С практическими делами обстояло лучше. Скальные занятия проводились у Густавшпица, высокого монолитного зуба, расположенного в тридцати минутах дьбы от лагеря и названного в честь австрииского политэммигранта Густава Деберля, прекрасного альпиниста и горнолыжника, работавшего в этом же лагере.

Рассадив отделение полукругом, Суходольсний поминал о канонических правилах лазания, затем проводил па валунах скальную гимнастику и только потом приступал к Густавшпицу.

- «Выдай!», «Выбери!», «Пошел!» - только и слышалось над местом занятий. Лазание по скалам было для горца настолько привычным, что он почти играючи проходил отвесы. Иногда он замечал, как собирались внизу тренеры и с любопытством на него посматривали. Тогда он впервые услышал непонятное слово «самородок».

На трудных маршрутах, на которых подолгу зависали сами тренеры, к Мише обращались обычно с такими словами:

- А что скажет потомок славного рода Хергиани? Потомок легко проходил скальную стенку. Он чувствовал, что быть «потомком славного рода» не только приятно но и ответственно. Род обязывал, род подвести нельзя.

Он даже обскакал инструктора Ивана Лимарева, узкобедрого, тонконогого гимнаста с сильными, цепкими руками - лучшего локомотивского лазуна. У дорожки в палаточный городок стоял высокий камень-валун, на тором любили полазить курсанты. Лимарев проложил очень трудный путь из-под навеса и сам проходил его далеко не всегда. Миша пролез с ходу.

- Ну, дает сваненок! - изумился Иван.

В нижней трети ледника Кашкаташ, на ноздреватых глетчерных увалах, проходили ледовые занятия, а под самым перевалом - снежные. Снег и лед, как и скалы, были родным материалом для горца. Многие приемы передвижения он перенял от отца. На переправах через горн ые реки он удивил всех новым способом: поднял шест над головой и быстрыми прыжками пересен поток. Вода не успевала его сбивать. Правда, для «способа Хергиани надо было иметь сильные и прыгучие ноги.

Периодически курсанты проводили самостоятельные уроки. Миша хорошо показывал технические приемы, вот с рассказом дело не клеилось: слишком мало знал русских слов.

Жизнь в шумном молодежном лагере пришлась ему по душе четким ритмом, постоянной занятостью, веселостью. Каждый день приносил что-то новое. А вечерами, после ужина, в столовой звучала красивая музыка, и начинались танцы.

Ты чё, как медведь, топчешься, сказал Сергей. Давай, приглашай. Заезд хороший

Только что в лагерь прибыла смена новичков. Всюду мелькали незнакомые восторженные лица. Курсанты держались важно, как и положено старожилам. В эти самые дни с Мишей случилось то, чему он был немало удивлен. Он, законный жених законной невесты, стыдно подумать, влюбился в русскую девушку. Он, понимал, что пересматривать свои личные дела он не имел сейчас никакого права. Но совладать с собой не смог.

С Надей он познакомился в женской палатке, куда его затащили новые приятели. Там было четыре дев шки. Одна из них, беленькая, показалась ему удивительно красивой.

Ребята непринужденно разговаривали, Миша молчал.

Какой он собеседник двух слов по-русски слепить, не может чувствуя неловкость своего, положения, стесни тельный курсант почел за благо удалиться.

Куда же вы? - русая головка выглянула из палатки.

Очень хотелось вернуться, но он не решился. Как ни старался он побороть в сердце новое чувство, не мг его тянуло к Наде. Каждый день начинался с желания поскорее ее увидеть.

Вот что, друг, сказал однажды Сергей, отделение не может спокойно смотреть на твои страдания мы тебя научим трем заветным словам, после Катары все должно пойти хорошо. Ты скажешь Наде: «Я тебя люблю».

«Я вошёл в девичью палатку, Надя была одна. Она сказала: «Садись на кровать». Я сел. Щеки ее горели. Я, наверное, тоже был весь красный. Я очень волновался, но выпалил все, как было велено».

Теперь уже Надю надо было искать на улице. «Бог ты мой, что я наделал!» испугался горец. И все-таки Сергей был прав: после заветных слов все пошло куда лучше.

Свободное от занятий время Миша и Надя проводили вместе. Наверное, не было у него более терпеливого учителя русского языка, чем эта девушка. Вскоре он знал «Я помню чудное мгновенье», пел «Катюшу».

В знак благодарности он учил девушку лазать по скалам, в чем она, впрочем, больших успехов не достигла. Зато сам в ее присутствии обретал сатанинское бесстрашие.

«Когда она была со мной, я поднимался по таким скалам, по которым на веревках ходить боялись». Вечерами читал ей по-грузински стихи Важа Пшавелы, которого очень любил. Потом был заключительный вечер, и были танцы, и было ощущение счастья, нового счастья. А утром он проводил ее до Верхнего Баксана: Надя уезжала домой в Москву. Долго не могли расстаться. Договорились о встрече в Терсколе, в ноябре. К чему все это приведет, он еще не знал, но очень хотел этой встречи.

За время учения в школе Максим трижды проведывал племянника.

- Ну как? спрашивал он и всякий раз получал похвальный ответ.

Приводи еще такого парня, сказал Белецкий.

15 августа начались экзамены. Когда Миша вошел и взял билет, все отделение прильнуло к окошку. Саввон ободряюще моргнул: не робей. Хорошенькое дело не робей, когда перед тобой такие мудрые, седые и лысые люди.

Миша выскочил очень быстро, показал пальцем: «четверка».

Из выпукного документа:

«Хергиани Михаил Виссарионович в период учебы в школе инструкторов альпинизма ВЦСПС с 8 июля 1950 по 16 августа 1951 г. показал следующие успехи: Техника скалолазания - отлично, техника передвижения по льду и снегу - отлично, учебные восхождения - отлично. Исключительно хорошо подготовлен физически. Обладает отличными природными данными и воспитанньми с детства навьками альпиниста. При дальнейшем правильном развитии этих начеств из Хергиани безусловно вырастет первоклассный альпинист.

Выпущен для стажировки с оценкой «хорошо».

Прощай, Сванетия

У выпускника Всесоюзной школы инструкторов альпинизма Хергиани самоуверенности было хоть отбавляй: «Я инструктор, я теперь могу везде ходить!»

И он пошел, в одиночку, через перевал Кой-авганауш с заходом на вершину Виа-Тау. Схватил на гребне «холодную» ночевку, чуть было не замерз: всю ночь нцевал, прыгал, бросал камни. (Когда он позже рассказал об этом путешествии Шалико -Маргиани, работавшему уже инструктором, тот строго предупредил: «О своем одиночном восхождении никому. Узнают - сразу дисквалифицируют».)..... «Из школьных лекций я так и не узнал, что в одиночку в горах ходить не следует».

Подходя к ферме, он увидел Като, державшую на руках козлёнка. На ней были рабочие сапоги, светлый розовый сарафан поверх свитера, простенькая косынка Все-таки городские девушки одеваются с большим вкусом, отметил про себя выпускник. Конечно, им не надо вставать на рассвете, когда холодная роса лежит на лопухах, не надо месить навозную -жижу в загонах, доить колхозных коров или коз. Но разве от этого глазу легче?

Максим прочел документ, поздравил.

Даст бог, походим вместе.

Дня через три Миша появился в Лагами. Доволен? спросил Виссарион.

Доволен.

Ну да, конечно, чего тут спрашивать. В голосе усмешка. Будем считать, первую специальность получил. Хоть, правда, не ахти какую, но все-таки. Инструктор.

А что?!.

Я просто хотел сказать, что ты стал солидным человеком не стыдно свадьбу сыграть.

Свадьба была намечена на осень...

Чем ближе подходил день свадьбы, тем большее беспокойство овладевало Мишей. Разве он разлюбил Като? Пожалуй, нет. Тогда что же было то, в августе? Забава, увлечение? Ни то и ни другое. Значит, снова любовь? Так где же она настоящая? Разобраться в этом было пепросто.

Он понимал, что окончательное решение должен припять не под давлением обстоятельств, а оставаясь свободным, насколько можно было оставаться свободным в его положении.

И он сказал отцу: я хотел бы отложить свадьбу на год. Ты что полюбил другую?

Может быть...

Кто она?

Одна городская...

Большей глупости Виссарион не мог себе представить. Какими же они окажутся в глазах людей: сорвали сватовство хорошего парня, отстояли для себя Като и теперь начинают крутить носом. И это в момент, когда люди называют Мишу и Като мужем и женой. Миша должен жениться на Като, и никаких других вариантов быть не может. Обмануть девушку и улизнуть такого в Сванетии не бывает.

Даже если бы не было всего этого, женитьба сына па городской назалась Виссариону делом непривлекательным. О, здесь у свана много причин. Примет ли гор одская местные правила, привычные разве тольно тем, кт с ними родился? В свансной жизни все расставлено по своим местам. Мужчине мужское, женщине женское. Мужчина пахарь, косарь, исполнитель много трудных дел, защитник и опора дома. А женщина-у нее свое, но прежде всего, нонечно, семья, дети, домащний уют. Казалось бы, базар что тут такого? Пошел купил, продал. Но мужчина не унизит себя продажей, шапок, сыра, орехов, яблок и прочей мелочи. Вот мясо - его дело, здесь он на своём месте.. А нормы поведения жены, исключающие, назалось бы, самые безобидные поступки? Пройтись с посторонним - бесстыдство, к утиться у зеркала - срамота, одна в кино - неслыханная наглость: только с мужем, с детьми. Не сможет кровь и плоть горца смириться даже с малейшими сомнениями в верности жены. Он и ей задаст перца и потащит на свиф подозреваемого вместе с его родней пусть присягают... Нет, таких строгостей не выдержит городская Значит, неминуемы скандалы, а это уже не жизнь. у конечно, она может уговорить сына жить в городе. Но только что тут хорошего? Затеется раздел. А какому тцу приятно, если сын отделяется. Бывало, сыновья поженятся, построят свои дома, но все равно все общее: большая семья-мечта свана. Иные семьи насчитывают по сорок-пятьдесят человек Ничего такой семье не страшно. А городская - муж, жена, ребенок.. Разве это семья? Свадьба объявлена, свадьба состоится, твердо: сказал Виссарион.

Заведенное колесо крутилось неумолимо.

За неснолько дней до свадьбы Миша ушел через перевал Бечо на северную сторону: «Неправда, без меня не состоится»

Возмущенный Виссарион воспринял его уход как бегство от святых обязательств.

Кан поступить? Извиниться и дать отбой? Нет, это невозможно. Ему вдруг показалось, что он был слишком мягок в воспитании сына, слишком уступчив. Вот теперь сын и плюет в отцовсние седины.

Боже мой, кто раньше спрашивал у молодых согласия? Женились так, как решали родители. И в этом был свой резон: старшие знали жизнь и могли дать верный совет. В отдаленную старину было даже такое дети еще в животе, а родители уже договаривались о женитьбе. Разумеется, в случае рождения разнополого потомства. Для скрепления договора отец родившегося мальчика приносил пулю (знак обручения) родителям родившейся девочки. «Даю тебе знак, - говорил отец мальчика отцу девочки, что дети наши обручены». Это означало, что девушка просватана и никто другой не имеет права ее сватать. Через год после приноса пули родители девочки приглашали в дом родителей мальчина. «Жениха» и «невесту» укладывали в одну люльку, делали угольком пометки на детских лбах и оставляли этот уголёк как символ очага, у головы девочки. А у головы мальчика клали нож. Потом люльку мальчика и люльку девочки ставили рядом, и целую неделю «жених» гостил у «невесты». Потом шли встречные подарки. Родители старались их больше сдружить. Если у девочки что-то не ладилось, приходил на выручку мальчик: запрягал быков, разгружал сено. Девочка, в свою очередь, могла сшить мальчи ку одежду. Они привыкали друг к другу, связываясь крепкими нитями. Но вот наступало время, когда родители мальчика присылали уважаемых людей к родителям девочки с сообщением: пора играть свадьбу. Свадьба была естественным завершением союза, заключенного еще до рождения жениха и невесты.

Сейчас это может казаться не совсем правильным. Но ведь так жили, и не один век. И ничего: не жаловались. И очень даже были довольны, по девять, а то и по одиннаццать детей имели.

Виссарион помнил только один случай в Сванетии, когда девочку засватали и свадьба не состоялась. Девочка была обручена во младенчестве, но позже, когда подросла, выяснилось, что она родилась недоразвитой. Свадьбу отменили по причине вполне уважительной. И люди это понимали. И все-таки родители жениха, чувствуя некоторую вину, подарили родителям несостоявшейся невесты дойную корову, чтобы те не обижались. Сорвать же свадьбу в обстоятельствах теперешних значит замахнуться на строгие устои сванской жизни! Это значит накликать позор на свою семью, прослыть нечестными.

«На это я не пойду, решил Виссарион. Пусть состоится то, что должно состояться».....Одетая в белое шла к дому Хергиани Като. Лицо ее было почти закрыто. Вместе с ней двигалась ее свита-родня, подруги...

Строгий и решительный Виссарион подносит Като миску с мукой символ изобилия и достатка, берет ее за руку и вводит в дом. Невесту сажают за свадебный стол, рядом с ней подруги. Жениху не обязательно сидеть с невестой, и его отсутствие почти не замечается. На коленях невесты маленький мальчик, чтобы рождались мальчики, так гласит поверье.

Огромная комната с земляным полом (свадьбу играли в мачубе), несмотря на убранство ковры, занавески, выглядела мрачновато. Шесть толстых балок, закопченных до черноты, грозно нависали над сидящей компанией. Кое-где драпировка сбилась в сторону и были видны такие же закопченные стоики и ящики кормушек, за которыми в темной глубине стойл маячили коровьи головы и белые рога быка Шхарила. Черная квадратная дыра в потолке, как окно n преисподнюю, молчаливо глазела на собравшихся.

Тамадой был троюродный брат Миши Филипэ. Тост родственника невесты был обращен к Виссариону: Като еще ребенок, она что-то знает, что-то не знает. И ваш долг помочь ей стать хорошим человеком, умелой хозяйкой, чтобы она справлялась с обязанностями жены и матери. За счастье молодых!

Аминь! кричало застолье.

Ответный тост со стороны жениха произнес тамада. Ваша девочка из хорошей семьи. Мы это знаем, мы это ценим. Она не последняя в вашем роду, и мы надеемся, что она будет не хуже других. Мы со своей стороны постараемся никогда ее не обижать и не укорять никаким дурным словом. Мы готовы терпеть любые лишения, лишь бы у нее всегда был достаток. Мы даже готовы умереть с голоду, лишь бы она была сыта. За счастье молодых!

Аминь! кричало застолье.

...Миша не застал Надю в Терсколе. На почте до востребования его ждало письмо. «Я узнала, что ты женишься. Поздравляю. Каи обидно и глупо все получилось. Прощай». Потеря всегда горька. Вначале он заметался, ему хотелось бежать, искать, догонять. Он готов был ехать иуда угодно: в Нальчик, Пятигорск, Минводы, Москву, «Но, может быть, это и к лучшему?» с грустью подумал он, глядя в записку. Слишком сложным казался клубок, который надо было теперь распутывать. Позже в дневнике он запишет: «Три года я ждал ее, но она не появилась. Адреса ее я не знаю.

Он вернулся в Сванетию. С тревогой и волнением шел через селения в Лагами. По ироническим взглядам земляков он понимал, что дома произошло то, что и должно было произоити.

Я поступил так, как требуют наши законы, - жестко сказал Виссарион.

Законы, законы... Вы все ослепли от этих законов, взорвался Миша.

Его слова обидели Виссариона. Он стал кричать так, что все домашние постарались скрыться с глаз долой: Только Като осталась на веранде. Законы тебе не нравятся?! Они плохи только для плохого человека. Сказать, что плохие обычаи, все равно, что сказать - плохой народ. А разве это так? Разве у нас не в почете труд, разве мы не презираем роскошь, разве забыта у нас чья-то могила? Молчишь? Ты встречал у нас хоть одну гулящую женщину? Ты видел у нас хоть одного нищего, бездомного, одинокого, забытого миром человека пусть он будет стар, дряхл или болен? Нет у нас такого человека. Ты видел у нас хоть одного брошенного ребенка? Нет у нас таких детей. Ты видел у нас хоть одного пьяницу, валяющегося под забором? Не видел и не увидишь. Где еще есть место на земле, чтобы так уважали стариков, как у нас? Где еще есть такие места, чтобы люди так помогали друг другу? Народные обычаи плохи!? Не может народное быть плохим. Я поступил так, как требуют правила. И ты должен почитать эти правила превыше собственных желаний и даже жизни. Като, подойди сюда. Возьмитесь за руки, дети...

Миша провел день, как в бреду. В сравнении с той свободой чувств, которую он встретил в лагере, сванские старомодные обычаи казались ему сущим адом. Он был уверен; что над ним совершилось насилие. Лучше бы его поймали, уговорили, привязали бы к стулу. Ну что это за свадьба, если нет жениха? Люди смеются. «Не признаю я такой свадьбы, не признаю!»

...Спальня молодых. Он лежал, как в прострации, глядя в потолок. Вошла Като. Конечно, она ни в чем не виновата. Кругом виноват только он. Сейчас они проведут вместе ночь, разрешенную, освященную всеми законами, и будет поставлена скрепляющая печать под тем, что совершилось. Он вдруг почувствовал, себя опутанным сетями, из которых уже не вырваться и которые не порвать. Волна отчаяния захлестнула его душу, и он, как невменяемый, сорвался с постели и бросился бежать. Он бежал по снегу через огороды-в трусах, майке, босой бежал от женщины, которую еще недавно так пылко любил. Упрямый, протестующий, гневный, он бежал в Верхний Лехтаги, древнее гнездовье хергианцев, в дом старика Николоза. Этот дом казался ему в ту ночь последним пристанищем, где можно было укрыться.

Вскоре он ушел за хребет на северную сторону. Он покинул Сванетию, землю суровых законов и предрассудков, чтобы никогда, как он полагал тогда, не вернуться. И он действительно много лет не жил в Сванетии, заходя домой лишь на короткое время.

У него не оставалось ничего, кроме гор. Он видел в этих огромных белых вершинах, к которым всегда тянулся, своё единственное утешение.

Глава II. НОВАЯ ЗВЕЗДА

Любимец "Металлурга"

Михаил Хергиани вступал в альпинизм, когда в нем безраздельно царствовал Виталий Абалаков со своей командой. Конечно, были в стране и другие сильные альпинисты, но то, что делали в те годы абалаковцы, не могло сравниться ни с чем.

Мише хотелось сразу развернуться. И он действительно развернулся, выиграв в сезоне 1952 года звание чемпиона ВЦСПС по скалолазанию (в связках)

Новый стажер удивлял всех изысканной вежливостью. Кто-то из инструкторов сказал:

Ты с нами проще, Миша, мы здесь все работяги.

Действительно, почти все инструктора лагеря были рабочие металлургических предприятий Днепропетровска, Москвы, Тырныауза и других мест народ здоровый, веселый и, что более всего нравилось Мише, очень дружный.

Впрочем, симпатии были взаимными. Этот горец о черными усами и пышной шевелюрой, одетый в широкие мешковатые брюки и такой же мешковатый пиджак, сразу пришелся ко двору. Лагерь тогда не имел подъездов, все продукты, снаряжение доставляли из Баксанской долины на ишаках; и в выходные дни инструктора брали ломы, кирки, лопаты, топоры и пилы и отправлялись строить дорогу. Миша с охотой включился в работы, сразу заслужив репутацию человека трудолюбивого. К тому же он был одержим горами здесь это тоже высоко ценилось.

Стажировка не казалась трудной. Инструктор брал на себя теоретическую часть, Миша показывал новичкам приемы лазания, страхоки, вязки узлов. Но едва заканчивался учебный цикл с обязательным восхождением на Гумачи или на Тютю-Баши и начинался пересменок, он сразу устремлялся на квалификационные восхождения:

В сезоне 1952 года он выполнил второй разряд. Не стояла на месте и тренерекая работа: закончив стажировку Миша получил звание младшего инструктора.

После первых спасательных работ авторитет Хергиани стал быстро расти.

*** получили от группы, шедшей на джайлык с юга. При спуске с вершины сорвался Виктор Скотекий. Миша пошел на спасработы с головным отрядом: не мог оставаться не у дел, если кто-то взывал о помощи. Так он был воспитан сванской жизнью, где взаимовыручка возведена в степень закона.

Вышли ночью. С восходом солнца достигли места аварии. У Виктора была ушиблена нога и, похоже сломаны ребра. Предстоял спуск по крутому снежно-ледовому склону. Пострадавшего усадили в рюкзак-носилки.

Миша взвалил на себя ношу и стал спускатьея с верхней страховкой. Потом его сменили. Так, попеременно неся раненого, спасгруппа двигалась вниз. Во время одной из пересадок кто-то крикнул: «Камень!»

Огромная плита грузно и лениво переваливалась по склону. Вскоре она разогналаеь и покатилась на людей. Снежные брызги летели во все етороны. Что делать? Можно, конечно, в последний момент отскочить и увернуться, но как бросить раненого?! Тогда Миша лег и прикрыл Виктора своим телом. Плита пролетела в метре над спасателем, обдав его холодом. Он еще не сделал ни одного мало-мальски стоящего восхождения, но в ущелье уже говорили о нем: отличный парень, этот Хергиани.

Его работоспособность удивляла. Он взял за правило подниматься на час раньше других. Только работники кухни могли видеть, как он бегал, делал зарядку, ходил на руках. Потом подолгу лазил на скалах.

«Алеша Джапаридзе начал заниматьея альпинизмом слишком поздно, в тридцать лет. Я начал раньше. Это хорошо»,

Чуть ли не с первой смены инструктора присматривались к приезжающим альпинистам, выбирали-хороших скалолазов. Лучших, несмотря на окончание срока путевки, оставляли в лагере. Готовились к всесоюзным соревнованиям в Ялте.

Первые официальные соревнования по скалолазанию, в которых выступил и которые выиграл Миша, проходили между лагерями-соседями «Химиком» и «Металлургом». И хотя масштаб их был невелик, он гордилея врученной грамотой. Это была его первая победа в скалолазании.

А осенью команда «Металлурга» выехала в Крым.

Ялта ветретила альпинистов теплым морем и обилием Скал. То там, то сям прямо из леса выглядывали светлосерые каменные массивы: Перед стартом Миша немного волновался, встряхивал руками, выискивад глазами зацепки и на вопрос стартера: «Участник готов?» - отрицательно мотал головой. Наконец, он поднял руву: можно давать старт. Он полез медленно, потом, обретя уверенноеть, начал разгонятьея, вверху почти бежал. Секундомеры показали лучшее время, судьи не нашли погрешностей в технике: Михаил Хергиани чемпион Центрального совета ДСО «Металлург» в индивидуальном лазании. На этих же соревнованиях он в паре с Шалвой Маргиани выиграл и связки. Оба они вошли в сборную команду своего общеетва и выступили здесь же на чемпионате ВЦСПС. Миша быстро поднялея по скале, но при спуеке дюльфером замешкался (не было набедренных и плечевых желобков, как у опытных скалолазов) и потерял драгоценные еекунды. В итоге четвертое место, И все из-за пустяка. Однако в паре с Шалвой они стали чемпионами ВЦСПС в соревновании связок;

С июня следующего, 1953 года он снова в «Металлурге». В тот сезон в лагере только и говорили о покорении высотного полюса земли: в конце мая английская Экепедиция под руководством Джона Ханта взяла Эверест (8848 метров). В экспедиции вместе с носильщиками шерпами участвовало несколько сот человек. Высшей точки достигли только двое шерп Норгей Тенцинг и новозеландец Эдмунд Хиллари, «связка последнего шанса». Близки к победе были англичане Том Бурдилон, Чарльз Эванс, выступившие первой связкой. Они взяли Южную вершину Эвереста, но до главной не дошли всего несколько сот метров.

Никто не думал, что Эверест падет так быстро. Совсем недавно был взят французами первый восьмитысячник. От первой попытки англичан покорить восьмитысячную гору (Нангапарбат, 8125 метров, 1895 год) до успеха французов на Аннапурне прошло более полувека. Все полагали, что для взятия Эвереста потребуется не один десяток лет. Прошло всего три года. У альпинистов мира был праздник и вместе с тем было немного грустно. Раньше впереди маячила великая цель. Теперь ее нет. На что употребить силы? Утратилась некая логика борьбы. Но это только казалось. Человек давно уже открыл нечто более ценное, чем собственно полюсные точки. Он открыл трудности, которые помогают ему познать себя. Что более волнует подвиг Амундсена, покорившего первым Южный полюс, или подвиг Скотта, опоздавшего его взять? Второй более потрясает: Скотт расширил пределы человеческого духа.

...Нач.уч. лагеря Андрей Малеинов, человек требовательный и дотошный, постоянно «гонял» металлурговских инструкторов. Он разработал на скалах страховочный стенд с чуркой для разыгрывания всевозможных ситуаций на маршрутах, пользовался визиром и биноклями для проверки тактических навыков, проводил разборы восхождений. Тем, кто хорошо понимал горы, давал быстрый рост.

Помимо троек Миша начал прихватывать и четверки. А в начале сентября, буквально под занавес сезона, совершил в компании инструкторов восхождение на свою первую пятерку-на Уллу-Тау-Чану по северо-западному склону (по «доске»)

Как инструктор Миша уже тогда приобрел репутацию человека терпеливого, никогда не давящего своей властью. Он мог часами без раздражения обучать самого неспособного к горному делу новичка, внушая ему, что умение придет обязательно. В то время, когда многие инструкторы отчисляли (суровость поощрялась ) из своих отделений слабаков, Миша неизменно отвечал:

-У меня на восхождение пойдут все.

В одном из многодневных кольцевых переходов он, как квочка цыплят, опекал одного молодого математика, неповоротливого, грузного человека. В конце первого дня похода математик выдохся и сел на землю.

Миша взвалил на себя второй рюкзак, оставив гореходоку котелок с маслом.

«Я не мог смотреть, когда людям было тяжело».

Так они и шли в хвосте колонны: один пыхтел под двумя рюкзаками, другой семенил с котелком. В довершение математик упал в речку, упустил ношу, начал тонуть, но был вовремя схвачен за шиворот инструктором, бросившимся за ним в ледяную воду.

Вы меня извините, Миша, говорил бедолага, бревно скользкое, голова закружилась. Если бы не вы... Пустяки. Миша грустно смотрел в мутную воду. Масло жалко!

Сван по-крестьянски подытожил ситуацию: уплыл котелок, а вместе с ним все жиры отделения. Есть от чего расстроиться.

В новом сезоне он совершил восхождения на Джайлык, Эльбрус, Адырсу-Баши (новым вариантом), руководил траверсом Светгара от Марьян-на до перевала Тот. В этом сезоне он получил, наконец, Формальное право штурмовать маршруты самой высокой категории и не замедлил им воспользоваться. Его внимание, естественно, привлекла северо-западная стена Уллу-Тау-Чаны, лучшая стена альпинистского сезона 1951 года, пройденная группой Виталия Абалакова. Ее одолели пока считанные альпинисты. Предстояло подняться метров триста по крутому ледовому склону к небольшому скальному. острову, обойти его слева и по запорошенным снегом, скалам подобраться к черной башне. Скалы башни местами отвесные, но они уже пройдены, и следующим восходителям психологически легче. Вся башня от нижней, крутой, до верхней, чуть пологой, части метров четыреста. От макушки ее протянулся красивый снежный конец. После него взлет предвершинных скал. Словом, здесь было все, что просит альпинистская душа, и лед, и скалы, и камины, и крутые снежные гребешки. Наконец-то Миша добрался до настоящей стены.

«Меня посылали первым на Скалы и лед, и я с радостью выполнял работу лидера. Иногда я кричал: «Страх-овка железная!», а сам не забивал крючьев и страховал через поясницу. Это было глупо. Я рисковал не только собой, но и другими. В 1954 году я был опасыи альпинист»...

Удивительное признание! Потом он специально уходил на скалы учился бить крючья, бить надежно, до «малинового» звона.

В 1954 году он выполнил норматив мастера, хотя звание это было присвоено ему чуть позже.

Отношения с домом все еще продолжали оставаться сложными, но на судьбу он не жаловался. В межсезонье жил в семье родственника своего Естате Палиани в селении Верхний Баксан. Кстати и его жена Нинуша приняли Мишу как сына. Со своей стороны он старался не быть обузой помогал и материально и по хозяйству. Дети Палиани, с которыми он сразу сдружился, не чаяли в нем души. Виссарион ревниво относился к проживанию сына у Естате. Приходил проведать, уговаривал вернуться домои, но сын давал понять отцу, что живется ему здесь ничуть не хуже, чем дома.

Новую жизнь скрашивало еще одно обстоятельство. В те годы в Верхнем Баксане помимо Шалико Маргиани, и Юрия Мурзаева («Юра был моим первым другом в альпинизме») жили закадычные друзья детства Марлен и Миха. Марлен самый хозяйственный и практичный из всех, считал альпинизм пустой забавой. А вот Миха потянулся за Мишей, пошел в альпинисты. И хотя покоренные им вершины были пока несложны, он неустанно повторял:

Я все равно тебя догоню.

Конечно, соглашался Миша. Мы обязательно будем ходить вместе.

Чемпион СССР

Для счастливой судьбы, пожалуй, мало одной одаренности, надо еще вовремя родиться, чтобы при ступить к делу в момент великих начинаний.

Миша включился в альпинизм в удачное время. кончилась война. Чувствовался необыкновенный подъем духа. И не только в стране, но и в мире. Подросшая молодежь, обойденная ратной славой, жадно искала своей доли героического. Особенно чувствовалось это в альпинизме, где реализация смелости так зрительно заманчива и доступна. В горы возвращались восходители с довоенным стажем, умудренные и мужественные, готовые замахнуться на новые пределы. Валом валила молодежь. Именно после второй мировой войны люди одолели первый восьмитысячник, а за ним и остальные (в течение пятнадцати лет пали все четырнадцать исполинов), покорили знаменитые альпийские стены, долгое время считавшиеся непроходимыми. Восходители мира брались, за самое трудное. Что касается Кавказа, Памира, Тянь-Шаня, то здесь была настоящая альпинистская благодать. В неприкосновенности стояли фантастические стены (одни у всех на глазах, другие затаившись в отдаленных цирках), пики-семитысячники. Сотни вершин представляли собой белые пятна и пробуждали не только чисто спортивный, но и географический, исследовательский, хозяйственный интерес. А сколько было непройденных перевалов, ущелий, ледников! Конец сороковых был периодом прощупывания «новых объектов», с началом пятидесятых началась атака! на главные цели. В 1955 году Альпийский клуб Грузии звал под свои знамена альпинистов-земляков: готовилась большая экспедиция на пик Коммунизма с восхождением по новому пути с ледника Гармо.

Это была вторая самостоятельная высотная экспедиция Грузии. Первая состоялась в прошлом году в район юго-западного Памира и прошла успешно. За юго-восточную стену пика Энгельса, покоренную под руководством Максима Гварлиани, грузинские альпинисты разделили серебряные и бронзовые медали всесоюзного первенства (с 1954 года за лучшие восхождения в трех классах: технически сложном, высотном и в траверсах стали присуждаться медали) с альпинистами Казахстана, взошедшими на Хан-Тенгри.

В состав штурмовой группы грузинской экспедиции входили лучшие действующие альпинисты республики волевой и расчетливый Максим Гварлиани, многоопытный Мито Оболадзе, спокойные и надежные Джокиа и Сезар Гугава, настоящие богатыри Леван и Зураб Ахвледиани, упорный до фанатизма Джумбер Медзмариашвили (все они уже испытали себя высотой в прошлогодней экспедиции), техничный, осторожный Иосиф Кахиани и Миша Хергиани, самый молодой ее участник.

На орографической схеме пик Коммунизма стоял в центре гигантского горного узла, в точке примыкания хребта Петра Первого к хребту Академии наук, и напоминал голову осьминога с отходящими щупальцами - отрогами. Пик как высшая точка страны был обнаружен в 1928 году во время камеральной обработки материалов Памирской комплексной высокогорной экспедиции. Понадобилось еще четыре года усилий альпинистов и ученых, чтобы этот горный исполин занял свое место на карте.

В 1933 году в состав Таджико-Памирской экспедиции Академии наук была включена специальная альпинистская группа для штурма вершины.

Еще при обработке восточного ребра были человеческие потери сорвался и погиб альпинист Николаев, умер от воспаления легких молодой носильщик Джамбай Ирале; но это не остановило людей. Штурм продолжался. Мороз, высота, непогода. И, конечно, психологическое неведение: берется ли вообще такая гора? Вниз уходили раненые, обмороженные, заболевшие. К 30 августа осталось только трое. Один из них Евгений Абалаков буквально дополз до вершины. То была воистину тяжкая победа!

Вторично побывать на пике Коммунизма удалось лишь в 1937 году. 13 сентября из лагеря «6900» на штурм вышли шестеро Аристов, Бархаш, Белецкий, Гусак, Киркоров и врач-альпинист Федорков. И на этот раз победа не досталась без жертв. Перед самой вершиной сорвался и погиб руководитель штурма Олег Аристов.

И вот теперь, через 18 лет после второго восхождения, альпинисты грузинской экспедиции могли стать третьей группой, побывавшей на самом высоком пике страны.

Часами обсуждали тактический план начальник экспедиции Отар Гигинеишвили и руководитель штурмовой Группы Максим Гварлиани. Хотелось провести восхождение надежно, безопасно, с максимальным использованием способностей каждого альпиниста. Окончательное тактическое решение пришло на леднике Беляева, куда альпинисты поднялись, пройдя почти тридцатикилометровый ледник Гармо. Чтобы покорить пик Коммунизма с этой стороны, а заодно с ним вершину «6853» и пик Правды (6400 метров), находящиеся рядом, надо выйти на гребень хребта Академии наук. Проход был найден в непосредственной близости от южной стены пика Коммунизма. Крутой склон, выбранный для подъема, напоминал широкий кулуар, переходящий в верхней части в висячий ледник. Помимо реальной опасности попасть под ледово-снежный обвал путь представлял и большую техническую трудность. Хотелось свести к минимуму пребывание людей на этом неприятном лавиноопасном отрезке. Было решено обработать висячий ледник, закрепив, где нужно, перила, и сделать заброску на гребень. Затем штурмовая группа полным составом совершит подъем на вершину «6853» и пик Правды и разделится пополам. Часть группы останется на хребте и после короткого отдыха начнет штурм пика Коммунизма, другая часть спустится в лагерь у ледника Беляева и в случае неудачи первой попытки предпримет вторую. Конечно, обидно не участвовать в первом штурме. Но так было надежнее.

Для нас важен не личный, а общий успех, твердил Отар, надо временно забыть свое «я». Из лагеря, названного позже Грузинскими ночевками, хорошо просматривалась вся южная стена пик а Коммунизма. Миша часами любовался этим грандиозным отвесом, высотой более двух километров. Черный, местами припорощенный снегом косой треугольник опирался на три, огромные скальные лапы. Самый трудный маршрут предел мечтаний альпиниста проходил по вертикали прямо на вершину. Только под силу ли это человеку? -огромная высота, протяженный отвес, трескучие морозы, шквальные ветры, длительное кислородное голодание.

15 августа штурмовая группа, покачиваясь под увесистыми рюкзаками, выступила на восхождение. К 18 августа вершина «6853» и пик Правды были взяты. Согласно плану, с гребня спустились Мито Оболадзе, Джокиа и Сезар Гугава, Зураб Ахвледиани. Наверху, под снежными скатами пика Коммунизма, остались Максим Гварлиани, Джумбер Медзмариашвили, Леван Ахвледиани, Иосиф Кахиани и Миша. Альпинистам предстояло набрать более тысячи метров по вертикали. Восхождение осложнялось еще и тем, что группа, идущая по склону к вершине, теряла из виду нижний лагерь и не могла сигнализировать о себе. Рации не было. Отсутствие связи могло привести к тяжелым последствиям. Ради общего успеха Максим взял на себя роль ретранслятора: остался на перемычке, с которой видно было и тех и других. Трудное это дело добровольно отказаться от вершины, когда она рядом (представится ли еще когда-нибудь возможность штурмовать ее, а вместе с ней от реальной золотой медали чемпиона СССР. Но Максим смог. Руководить штурмом он поручил Иосифу. Поднимаясь все выше и выше, Миша видел одинокую фигуру на гребне, постепенно превратившуюся в точку.

...Высота 6900 метров. Ужасно болит голова, словно железный обруч обхватил ее и с силой стягивает, монотонно колотится сердце, пульс, наверное, за 130, дыхание частое легкие, словно вхолостую, перекачивают тощий воздух.

На высоте 7100 метров штурмовая группа сделала ночевку. А утром снова за работу. Торящие путь попеременно менялись. Кажется, нет уже сил переставлять свинцовые ноги. Но надо идти. На трудных местах впереди неизменно Миша. Он бил следы и рубил ступени с каким-то особым упорством. Счастливые метры! Нет лучшей доли в этом мире, чем прокладывать путь другим! Вот и последние шаги. Вершина!

А потом после спуска на перемычку Максим радовал всех, снимал шеклтоны, растирал прихваченные м розом ноги (все четверо лежали обессиленные и даже не могли разговаривать), кормил, как детей, манной кашей из ложечки.

На этом подъеме Миша был самым сильным из нас, сказал Джумбер. Он рожден для гор.

Возвращение экспедиции сплошной праздник. Цветы, поздравления, приемы, золотые медали чемпионов страны. Советский альпинизм праздновал очередную победу. Грузия ликовала!

Снова чемпион

«Металлург» с радостно встретил своего любимца. Мише хотелось в новом сезоне пройти стену, достойную чемпиона. Какую же выбрать? Хорошие стены у самого лагеря уже пройдены. Он выбрал северную стену Тютю-Баши, круто спадающую в соседнее ущелье Тютю су.

Честь первого прохождения северных стен Тютю-Баши принадлежала Борису Гарфу. В августе 1949 года его маленькая группа в составе трех мужчин и одной женщины совершила восхождение по маршруту, ведущему на восточную вершину Тютю-Баши. Это, конечно, не могло не задеть ревнивые чувства аборигенов ущелья Адырсу: Абалаков увел из-под носа лучший стенной маршрут на Уллу-Тау-Чану, Гарф вскарабкался по стене на другую чтимую в этих местах гору. Надо было шевелиться. Альпинисты «Химика» и «Металлурга» с начала пятидесятых годов стали чаще заглядывать в верховья Тютюсу, этот забытый богом уголок Центрального Кавказа, осваивать свое добро. К середине пятидесятых металлурговцы сделали первопрохождения по ребру и башне Сушукол-Баши. Пока это были простые восхождения.

И вот теперь Миша намеревался штурмовать северную стену западной вершины Тютю-Баши. С ним пойдут те с кем он уже не раз совершал восхождения и кого за эти четыре года хорошо узнал: балкарец Юрий Мурзаев, кабардинец Лялю Занилов, оба горняки Тырныаузского вольфрамо-молибденового комбината, украинец Александр Синьковский из Днепропетровска. Если припомнить, что руководитель группы - грузин, то получилась вполне интернациональная команда. 19 августа с рассветом группа выступила на свою стену.

Вот она, его первая рекордная стена, чуть припудренный снегом полуторакилометровый отвес с тремя параллельными косыми линиями-террасами. Верхний пояс скал кажется непроходимым, но чернобелая пестрота говорит о наличии каких-то складок, полок, расщелин. Ночь перед штурмом прошла беспокойно. Сказывалась предстартовая лихорадка: так же как легкоатлет перед забегом, боксер перед боем, альпинист томится в ожидании восхождения. Скорее бы за дело. Поднялись в шесть. Стали одеваться. Сосредоточенно, быстро. И это простое копошение натягивание теплого белья, шерстяных носков, штормовых костюмов было уже началом действия.

Миша ощущал почти физический восторг в эти минуты приготовления. Он ловил на себе взгляды ребят когда шнуровал ботинки, когда стягивал на груди абалаковский пояс, когда поправлял на лопатках плечевую шлейку и понимал: им хотелось знать, как чувствует себя капитан. Что ж, он чувствует себя хорошо, он спокоен, уверен. Пусть и они будут уверенны и спокойны. Он видит, как ребята стараются разгрузить его рюкзак, берут на себя весь общественный скарб палатку, продукты, бензин, примус. Понимают, что капитану придется идти впереди.

Мощно заговорил ледопад над ледниковой трещиной.

В зелено-черный зев ее скатывались надломившиеся сьераки. Снежный мост помог перебраться через это первое препятствие. Началось лазание. Крутая наклонная полка, далее внутренний угол с гладкими стенами (Миша шел на распорах), потом тупик пробка: большой камень заткнул внутренний угол. Пошла в ход лесенка. Лидер повесил ее на забитый крюк и перелез через пробку.

Солнце, едва лизнув стену, спряталось за гребень. Вновь стало холодно. Вот и снежное плечо, на котором намечен первый бивуак. Но еще только час дня. Группа решает двигаться дальше.

Миша всматривается вверх, в следующий пояс скал. Пожалуй, логичнее пройти по большому внутреннему углу, у начала которого торчит длинный сигарообразный камень. Он вновь уходит вперед...

...Только под вечер выбрались на узкую наклонную террасу со впаянными в лед камнями. Два часа затрачены на выравнивание площадки: только удобный ночлег мог восстановить силы.

С утра вновь за работу: по крутому гребню подошли к рыжей башне. Обошли ее по льду справа.

Далее вновь крутые заглаженные скалы, потом некое подобие контрфорса, сочетание плит и коротких стенок. Пошла в ход живая лестница: став на плечи Занилова, Миша забил очередной крюк. Контрфорс прервался коротким ледовым склоном с торчащими валунами. Место обычное, ничего тревожного. К первому скальному островку выбрались довольно быстро. Ведущий с рубкой ступеней подошел ко второму забил крюк, прищелкнул к нему веревку, потом пошел по косой вправо-вверх, работая в открытой стойке. Метров через десять забил ледовый крюк и снова по косой, но теперь уже влево-вверх, прорубился к впаянному в лед большому камню. Едва Миша встал на него, как камень выскользнул из гнезда; лидер ухватился за край ледовой лоханки, но камень захватил веревку и сдернул альпиниста. Миша крикнул: «Срываюсь!» Его перевернуло через голову, и он полетел вниз, машинально держась за веревку. Ударился боком о лед, потом его стегануло по скалам второго острова, и он... повис Мурзаев страховал надежно.

Все целы? первое, что спросил Миша.

Потом они кричали всполошившимся наблюдателям, что все в порядке, ничего особенного не произошло. Все обошлось удачно. Выскользнувшая из-под лидера глыба падала прямо на стоящую на первом скальном острове тройку. Увернуться от нее было почти невозможно. Но глыба ударилась о второй скальный остров, раскололась на два «чемодана», которые есть бог, отскочили в разные стороны, не задев восходителей. Миша падал маятником, удары были скользящие, несильные, ушибы оказались незначительными. Вот только руки: вся кожа на суставах содрана.

В момент этой, как сейчас говорят, экстремальной ситуации вниз улетели Мишины шапочка и ложка. Без шапочки обойтись можно, но вот без ложки остаться в такой компании... Пальцы в крови, а он еще шутит. Воистину юмор первый спаситель альпинистов. Мише перевязали раны, предложили сменить в лидировании, но он не дался: ему хотелось перебороть в душе дурные ощущения и обрести былую уверенность. Не дать возобладать страху!

«Самые страшные места я прошел с побитыми руками. Дойдя до первой маленькой площадки, мы остановились на бивуак. Юра по-собачьи стал зализывать мои раны».

Тяжелая, бессонная ночь была у капитана. Но и следующий день он шел впереди, забивал скальные и ледовые крючья, рубил во льду ступени. Их пришлось в тот день вырубить более двухсот.

В третью ночь прибавилась еще одна неприятность: Начала портиться погода. Матерчатый торец палатки освещался отблесками далеких вспышек. Все ближе небесное громыханье. По перкалевым скатам противно забарабанила снежная крупа. К трем часам ночи началась настоящая свистопляска: ветер нещадно рвал жиденькую палатку, молнии, то белые, то красные, вспыхивали совсем рядом. Хотелось закутаться с головой лишь бы не видеть этих вспышек. Однако они проникали сквозь мешок и штормовку, слепили глаза.

К утру гроза угомонилась, но ветер был еще сильный. Вершинную башню не узнать: все забито и запорошено снегом; павлиньими хвостами топорщились заструги...

Капитан полез по скалам вершинной башни. Медленно уползала вверх веревка: метр, другой, третий. Но вот она надолго остановилась. Миша безуспешно пытался одолеть выступающий камень. Побитые, стертые пальцы на маленьких зацепах уже не держали.

Выбирай назад, - глухо произнес он. Посовещались.

- Если ты не пройдешь, сказал Миша Мурзаеву, дела наши плохи.

- Раз ты не смог, я тем более не смогу.

- Попробуй.

Юра снял рюкзак и полез к выступающему камню.

Место было трудное: движение шло по косой, стоило отпустить одну руку, и тело начинало выворачиваться. Мурзаеву удалось на мгновенье закрепиться и перебросить руку на хорошую зацепку. Потом он маятником перенес тело и прошел злополучное место. Молодец!

Теперь веревка уходила вверх за Мурзаевым.

Я на балкончике, крикнул он сверху. Пройден еще кусочек. Потом Мурзаев, загоняя руку по самое плечо, преодолел расщелину и выбралсл на узкую полочку. Но дальше двигаться уже не мог: выдохся. Капитан понимал всю критичность момента. Продукты почти кончились. Люди мокрые, уставшие. Надвигалась темень. Места для палатки не было. Метель не прекращалась. Через час-другой ударит ночной мороз и тогда все. Спасатели не успеют оказать помощь. Но нет! Надо действовать, всегда надо действовать!

Я пойду вверх, сказал Миша, кончится веревка, надвяжите. вторую. Пройду столько, сколько смогу.

Капитан скрылея в пурге. Он сгребал с зацепок снег, искал щели, бил крючья, поминутно крича вниз: «Выдай!»

До него донеслось: «Надвязали вторую веревку».

Я, кажется, подхожу к финишу, крикнул он вниз. Чутье его не подвело: метров через десять он выбрался на вершину.

...Все ковры лагеря были вынесены на площадку: «Металлург» встречал свою четверку. Минут десять взлетали в небо похудевшие альпинисты. Рекордное восхождение принесло им золотые медали чемпионов страны в классе технически сложных восхождений. С этой второй золотой медали о славном потомке рода Хергиани заговорили по-настоящему.

Тяжкий урок

В первых числах сентября 1956 года в Адырсу стали приходить тревожные вести о спасательных работах на гребне пика Щуровского. Вскоре в «Металлург» пришла радиограмма группе Хергиани срочно прибыть в ущелье Адылсу и принять в них участие. Из группы в горах оставались Мурзаев и он сам. Хорошо, что в соседнем «Химике» находился Шалва Маргиани, сразу согласившийся включиться в дело. В лагере «Шхельда», Куда их доставила старенькая полуторка, к ним присоединился Иосиф Кахиани.

Первые подробности. Два альпиниста Владилен Семакин и Юрий Савельев поднимались по северному ребру пика Щуровского. Один из них где-то в районе жандарма Палец получил травму. Альпинисты сообщили об этом по рации. Для оказания помощи были направлены малоопытные разрядники. Два дня потеряли они на подходах да к тому же не удосужились взять теплую одежду. Захваченные на r ребне пика Щуровского непогодой, разрядники остановились.

Со вторым эшелоном спасателей, с разрывом в сутки, двигался начальник спасотряда лагеря «Баксан»: Константин Сизов. Наткнувшись на стоянку разрядников, он отругал их за нерешительность и возглавил движение по гребню. Однако более сильный заряд непогоды заставил спасателей вновь остановиться.

Две ночи и день пережидали они буран. Из порванных палаток спасатели вынуждены были перебраться в наспех вырытую снежную пещеру. Тут уж было не до спасания, самим бы остаться целыми. Часть разрядников первого эшелона совсем раскисла. Сизов принял решение отступить. При спуске с перевала Ложный Чатын спасотряд попал в лавину. Сизов и врач Константин Горелов погибли.

Один из спасателей обморозился.

С момента первого сигнала о беде прошло, наверное, около недели.

Почему поздно вызвали нас? - спросил Миша. Никто не думал, что так сложатся спасработы. Новая четверка спасателей спешила вверх.

В лагере, расположенном на срединной морене, Миша услышал рассказ о Горелове. Падая с лавиной, он получил двойной перелом позвоночника. Единственное спасение при такой травме неподвижность. Но разве мог он, врач, позволить себе такую роскошь, когда рядом могли быть, раненые. Волоча отнявшиеся ноги, превозмогая боль, он ползал по лавинному выносу, откапывая товарищей. Врач понимал: в создавшейся ситуации он главная фигура;

Вы готовы идти на гребень в такую крутоверть? - спросил руководитель спасработ. Приказать вам никто не может.

Мы выходим, ответил Миша.

Вот уже несколько дней потерпевшие не подавали никаких сигналов. Крики их больше не доносились в ущелье. Живы ли они, никто не знал. Предположительное местонахождение под Пальцем, может быть в провале? По крутому склону, с которого скатилась роковая лавина, четверка поднялась на перевал Ложный Чатын. На шквальном ветру с трудом удалось установить палатку. Ночью ветер стих мороз и звезды. Солнечное утро предвещало удачу. Однако после крутого подъема у первых гребневых скал под ногами побежала поземка. Погода портилась, и вскоре вновь бушевал ветер. В жуткую пургу, когда крупа до крови секла щеки, спасатели пробились через частокол жандармов, прошли за Палец и достигли провала. Никаких признаков живого. Снежный саван по крывал скалы. Стали кричать, звать. Никакого ответа. Принялись копать снег. Он был глубокий, до полутора метров. Где они? Где искать? Может быть, попавшие в беду альпинисты в отчаянии решились на последнее: начали самостоятельно спускаться вниз прямо с гребня и сорвались? Срыв могли не заметить.

Шесть часов работали спасатели, перелопачивая снег в провале. И м удалось извлечь только израсходованную сухую батарею (питание рации), брошенную, наверное, за ненадобностыо.

Погода продолжала ухудшаться. Вскоре -их отозвали. С тяжелым чувством спасатели покидали провал. В полной темноте выбрались к Приюту немцев.

В эту кошмарную ночь Миша не спал. Его не покидало ощущение вины. Люди бедствовали рядом, в зоне голосовой слышимости, и их не удалось спасти. Почему его группу вызвали так поздно? Он переживал состояние, близкое к позору. Как можно было спать в такую ночь?! В ту бессонную ночь в нем окрепло убеждение, что настоящий спасатель это человек предельной самоотверженности. Участвовать в спасработах смогут многие, но на смелые действия, когда во имя спасения другого надо рискнуть собой, решится не каждый.

В горах продолжала бушевать снежная буря. С гребней непрестанно скатывались лавины. Горы гнали вниз людскую колонну, несущую в себе несостоятельность и бессилие. Внизу придется отводить глаза в сторону и объяснять: да, не смогли, да, не сумели, стихия взяла верх. И лишь на следующуй год нашли погибших восходителей. Они лежали в заваленной снегом «здарке» выше провала. Один из них не имел травм и мог с помощью веревки спуститься вниз. Но он не оставил товарища. Их похоронили вместе одна судьба, одна могила в сосновом бору напротив лагеря, откуда они вышли.

В Абалаковской команде

«С 1957 года я навсегда перешел работать в лагерь «Шхельда» начспасом».

Приглашение в «Шхельду» он получил после спасаловки на пике Щуровского, но решение о переходе принял не сразу. Предложение было заманчиво по многим причинам. «Металлург» работал только летом и имел длинный межсезонный простой, а если нет работы, то нет и зарплаты, а надо на что-то жить. С другой стороны, приглашение в «Шхельду» по сути приглашение В абалаковскую команду, а это большая честь. Абалаков имел зоркий глаз на талантливых альпинистов. Кроме того, «Шхельда» обещала в ближайшие два года квартиру в Нальчике. О своей крыше над головой мечтает каждый скиталец.

Приглашение в «Шхельду» получил и Иосиф Кахиани, с которым Миша успел подружиться и сейчас был не прочь посоветоваться. Вообще советоваться очень сванская привычка. За советом готовы идти к кому угодно и куда угодно, хотябы два-три слова услышать. Ну, а если нет поблизости человека, сван снимает свою шапку скорлупку, кладет ее перед собой и ведет разговоры с ней. Лишний раз подумать никогда не мешает.

Иосиф был старше на десять лет, многоопытнее, рассудительнее и, что особенно нравилось Мише, всегда давал хороший ответ.

Лучшая союзная команда, твердая зарплата, квартира, сказал Иосиф. Надо переходить в «Шхельду».

С грустью отпустил «Металлург» своего любимца, понимая, что его уход был вызван жизненной необходимостью.

В «Шхельде» Миша познакомился с Абалаковым, приехавшим в лагерь в конце июня, и уже во время первого разговора почувствовал, что понравился этому человеку.

Третье десятилетие имя Виталия Абалакова гремело в альпинизме. Особенно сильными были его послевоенные восхождения. Что ни сезон, то рекордное достижение. Откуда в нем, неболышом и щуплом на вид, такая мощь?

Несмотря на свои пятьдесят, Абалаков выглядел молодо. Он сидел ровно, чуть откинувшись; руки его были Подвижны то скрещивались на груди, то жестикулировали. Эти руки привлекали к себе внимание. вернее, даже не руки, а пальцы, еще точнее то, что от. них осталось. Передние фаланги левой кисти, словно ударом топора, были отсечены ровным рядом; правую кисть пощадили рубили по косой от мизинца к указательному (следы Хан-Тенгри), Пальцы-обрубки скользили по лицу, поглаживали бритую голову, чесали за ухом, выстукивали на столе беззвучные, триоли; они были игривы, эти пальцы.

Белые, выжженные солнцем брови, глубоко сидящие глаза, маленький острый подбородок, тонкие губы, веер височных морщин, ироническая улыбка в нем было что-то вольтеровское. Ходил он прихрамывая. Левая нога с ампутированными пальцами (все тот же Ханигри) не давала толчка и чуть отставала. Железный хромец...

Миша задумал в новом сезоне взойти на Донгузорун. Северо-западная стена этой вершины нависала над ущельем, волнуя альпинистские души. Огромная ледовая шапка венчала макушку горы. Периодически шапка обламывалась, оглашая окрестности грохотом канонады. Те, кто был вблизи, могли видеть, как билось по стене белое месиво.

Донгузорун

Стену уже «заявляли» на чемпионатах, но выйти на нее пока не решались.

Владимир Кизель, высокий седоватый альпинист из абалаковской команды, высказал любопытную мысль. Альпинист менее всего дипломат, он слишком верен выбранной цели, хотя ситуации иной раз подсказывают и другие варианты. В этом упрямстве он весь. Непогода, опасности, а он знай прет на свою гору. Такую, чисто альпинистскую черту характера надо учитывать. Поэтому лучше долго отбирать цель, чем потом идти упрямо к ложной. Миша сказал, что он не считает Донгузорун случайной целью.

Абалаков высказался более категорично:

Стена не представляет особой технической сложности, разве что ледовая шапка; однако подставлять добровольно голову под шальную глыбу льда просто глупо. По теории на эту стену нечего было соваться: она была объективно опасна. Широченные белые желоба, пробитые обвалами, пересекались в нижней части стены и напоминали гигантские клещи для колки сахара. Куски бело-зеленого льда, лежащие внизу на леднике у кончиков клещей, усиливали это впечатление. Правая рукоять клещей была похожа на цифру 7. Выше и ниже перекрестия чернели скальные треугольники места относительной безопасности. Стена беспрерывно разговаривала: шипела, рокотала, ухала. Падающий лед бомбил ее во всех направлениях. Сверху навесными «снарядами» обстреливала шапка. Висячий ледник на середине стены (верхняя черта семерки) бил с фланга. Маленький ледопад у перемычки между Донгузоруном и Накрой также шебуршился, поддавал огня.

Самым неприятным местом было перекрестиеклещей. Все, что ни падало по желобам, било в этот крест при большом отломе льда вся стена с обоими треугольниками осыпалась осколками, и тогда на ней не спастись.

Но как маняще-сладостна эта дрожащая в воздухе опасность, как горячит кровь этот реальный риск! Конечно, стена не абалаковская, на ней нельзя отвести угрозы. Он так и сказал: «Не рекомендую». Однако Мише казалось, что рекордное восхождение должно быть немного безумным.

Как твое мнение? - спросил Миша Иосифа.

Стена серьезная, но мы ее пройдем.

Иосиф всегда знал хороший ответ.

В принципе не одобряя задуманное восхождение, Абалаков по-отечески опекал двойку. Из своих запасов снаряжения он выделил легкие трехступенчатые лесенки, всевозможные крючья, клинья, «чтобы не метаться по стене». Дал дельные советы по - тактике, по времени прохождения тех или иных участков, по взятию шапки.

Все готово, можно выходить. Однако затея чуть было не сорвалась по совершенно неожиданной причине.

...Рассерженный Виссарион спешил в «Шхельду» через перевал Джан-Туган. С него хватит. Сын совсем отбился от рук. Живет не поймешь где, домой почти не заявляется мелькнет, как гость, и прощай на полгода, о семье не думает, брак не признает. Просил как-то Марлена поговорить с Мишей. Очень надеялся на с этот разговор: Марлен старый друг, знает Мишу чуть ли не с пеленок. Какое там! Старый друг получил такой отпор, что зарекся касаться щекотливой темы. А теперь еще дикие слухи: твой сын сумасшедший, он выбирает самые страшные стены, свою жизнь потеряет и других погубит. Разве можно после этого усидеть дома? Ничего, он найдет на него управу...

Вот возьму и отправлю насильно домой, - твердил вслух Виссарион. Я еще не потерял своего отцовского права...

Миша всполошился, увидев в лагере хмурого отца. Что-нибудь дома?

Мне непонятно, - волнуясь, заговорил Виссарион, я, похоже, в горах не был дураком, твой дядя и родичи тоже, но в кого ты такой удался? Если не умеешь умно ходить, отправляйся домой, я найду тебе работу...

Миша понимал, что своими доводами не переубедит разгневанного отца..

Я пока в горах ничего плохого не сделал. Пойдем к старшим, спросим. Пошли, спросили. Кроме хорошего, Виссарион ничего не услышал. И что более всего его удивило: сын пользуется здесь уважением...

- Пойдем посмотрим стену. Если запретишь, я не пойду, - сказал Миша.

Долго смотрел на Донгузорун Хергиани-отец.

Стена крута, но не предельно, до шапки вполне проходима. Если бы не годы, он, пожалуй, сам рискнул бы. Стоило ли теперь удивляться сыну? Он не c тл отговаривать.

Если хочешь иди. Но мне трудно будет смотреть на это восхождение. Приду домой, скажу всем, что ты передумал. Пусть никто не волнуется, они и так извелись. Сам отправлюсь на охоту, займу себя делом, не смогу я спокойно ждать известий. Дня через три вернусь и прочту телеграмму. Молю бога, чтобы она была хорошей.

Потом голос отца стал мягче: я разрешаю тебе это восхождение, но пойми и меня. Возращайся домой, хватит скитаться по чужим углам у тебя дома жена. Не забывай.

Да, конечно. Надо было что-то предпринимать. По отношению к Като он поступил некрасиво. Нелегко ей там, в Сванетии, нести свой крест. Но и она хороша как она могла явиться на свадьбу, зная, что его на свадьбе не будет?!

Миша ничего не ответил отцу.

21 июля лагерь «Шхельда» провожал Мишу и Иосифа на Донгузорун. В машину к восходителям забрались десятки попутчиков.

Еще раз посмотрите, подумайте, - напутствовал Абалаков.

На штурм вышли ночью 22-го числа. Нижний, скальный треугольник преодолели с фонариком. Утром в быстром темпе пересекли перекрестно семерки. Перед скалами второго треугольника на пути оказался бергшрунд. Мостика не было. Пришлось лезть в ледовую трещину и по отвесной стенке выбираться наверх. Пошли в ход лесенки, захваченные для шапки. На скалах второго треугольника очень пригодились клинья. Изредка то там, то сям пролетали куски льда. Во второй половине дня солнце перешло через гребень и стена заговорила камнями: их шуршащий свист заставлял поминутно прижиматься к скалам. Внизу у дороги-скопище людей и машин: за альпинистами следили сотни зрителей. Это приятно волновало.

Мише хотелось как можно больше пройти в первый день, он готов был лезть непрерывно, но слова напарника «чангал хахд» (крюк бей) заставляли останавливаться и думать о тхвк.

К 6 часам вечера они подошли к маленькой площадке в верхней точке второго треугольника. С грехом пополам поставили палатку. Дали вниз световой сигнал все в порядке. Снизу взвилась ракета сигнал принят, Стали укладываться спать. Посовещавшись, легли валетом: так один камень разом в две головы не угодит, только задремали, сверху раздался нарастающий гул, Прикрыв головы руками, альпинисты замерли. Вокруг визжало, гремело, рикошетило. Один из камней величиной с кулак пробил палатку и врезался между ними, О каком тут сне можно говорить, если такие каменюки влетают прямо в дом?! Долго сидели понурые, ловя ухом каждый шорох.

Иосиф был фронтовиком, он сказал:

Новый снаряд в старую воронку не падает.

Немного успокоились, снова улеглись. Но сон не приходил. Ужасное это состояние, когда в тебя нацелены сотни тонн льда и негде укрыться. Надежда только на везение. Им на тропе попадались лягушки: по сванским приметам это хорошо.

С рассветом альпинисты поспешили вверх, чтобы до появления солнца забраться как можно выше. Путь преградил ледовый пояс, протянувшийся слева от носика семерки, вначале некрутой, но потом вздыбившийся до семидесяти градусов. Рубить ступени дело долгое, проскочили на передних зубьях кошек. Пошли крутые скалы, покрытые натечным льдом. От удара ледоруба лед скалывался большими пластами, угрожая захватить с собой альпиниста. Лезли аккуратно, как по яичной скорлупе. Гулко отзывались под ногами ледовые пустоты.

«Вечером подошли под шапку. Палатку ставить негде. Кое-как сидим на полочке. Иосиф на коленях держит примус. Пытаемся добыть хотя бы кружку воды. Думаем о завтрашнем дне. Вверх уходит на сотню метров ледяная стена, прямо над нами нависает карниз около двадцати метров. Пока по-таким альпинисты не ходят. Но другого пути нет. Зажигаем фотопленку, даем вниз сигнал, что все в Порядке. Ответ получаем ракетами. С базы Высокогорного геофизического института нам посветили прожекторами»

Ночевку устроили сидячую, закрепив себя крючьями. Стена ухала. И когда она только замолкает: гудит и вечером, и ночью, и днем; Ночевка прошла без происшествий, если не считать куска льда, огревшего Иосифа, когда тот топил из снега воду.

24 июля утром предстояло брать шапку. Как это сделать, вроде бы ясно: бей ледовые крючья, перевешивай лесенки. Внизу на леднике это здорово получается. Но работать на ледяном отвесе, когда под тобои километровая пропасть...

«Иосиф забил три крюка, связал их в паук и стал на страховку. Я пошел вверх. Забил первый крюк. Плохо забил. На вертикальной стене лоханку не сделаешь, а на отрицательной-тем более. Но выхода нет, надо идти. Навесил на него лесенку, стал на ступеньки. Хорошо, что отец не видит. Бью второй, звук пухлый, плохой звук. Прощелкиваю веревку, вешаю лесенку. Бью третий, четвертый, пятый. Только шестой крюк зашел с хорошим звуком. Иосиф заулыбался.

Четыре часа я работал на карнизе, потом лед стал выполаживаться, и к середине дня мы вышли на вершину. В Терсколе дали залп из ракет. Иосиф делал мне массаж: очень устади руки, и сам я очень устал. На четвертый день нас шумно встретили в лагере. После этого Абалаков официально ввел нас в свою группу»...

Иосиф Кохиани и Михаил Хергиани после восхождения на Донгузорун

Абалаковцы с нескрываемым любопытством всматривались в нового пришельца. Как смог этот парень из сельской глубинки за короткий срок стать альпинистской звездой? Непостижимо.

Всплеск популярности после Донгузоруна превзошел все ожидания. альпинистская масса не давала проходу двум покорителям.

Миша познакомился со всеми абалаковцами. Вот они сидят в тесной номнате капитана, заваленной всевозможным снаряжением веревками, мешками, палатками, ледорубами, молотками, крючьями. Железный хромец собрал вонруг себя сильных альпинистов. Основной костяк, ходит с ним с первого послевоенного сезона. В том сорок шестом году на Кавказе во время испытания нового снаряжения в районе ледника Кашкаташ у подножия Бжедуха и заработала номанда. Кое-кто тогда еще не успел расстаться с военной гимнастеркой, кое на ком поблескивали еще бляхи армейских поясов. Именно тогда зашел разговор о создании постоянной команды с многолетней программой действия. Эта испытательная бригада, созданная из альпинистов Москвы, стала основой, номанды. В том же году в порядке запева Виталий Абалаков, Александр Боровиков, Николай Гусан и Иван Леонов поднялись по контрфорсу северной стены Нанры. Это восхождение вместе с восхождением по северо-западной стене Ушбы с выходом на перемычку, совершенным группой Алексея Малеинова, были главными кавказскими достижениями того сезона.

В следующем году была покорена северо-западная стена пика Щуровского. И пошло, пошло. Что ни сезон, то решение очередной проблемы. Сколько их было, этих блестящих воехождений! Обрастая сподвижниками, Абалаков сколотил дружную команду, сделавшую эпоху. в отечественном альпинизме. Помимо упомянутой четверки в нее вошли Яков Аркин, Лев Филимонов, Владимир Кизель, Михаил Ануфриков, Валентина Чередова, Иван Лапшенков, Петр Буданов, Фарид Улумбеков, Виктор Буслаев, Константин клецко, Герман Аграновский... И вот теперь прославленная номанда пополнилась еще двумя: Михаилом Хергиани и Иосифом Кахиани.

Абалаков намеревался в новом сезоне приступить к прохождению стен предельной сложности. Одной из них считалась северная стена Чатына через ромб. Часть команды собиралась пройти северо-восточную стену Тихтенгена.

Чатын, вид с севера

Было решено: Абалаков, Кизель, Буданов, Клецко, Хергиани и Кахиани выходят на Чатын; Филимонов, Боровиков, Аркин, Аграновекий, Улумбеков, Лапшенков - к Тихтенгену.

В середине августа, после основательной подготовки, чатынцы выступили под стену. Лагерь был разбит на леднике Чалаат.

Стена Чатына вот уже несколько лет не давала покоя альпинистам. Внимание к ней привлек все тот же Гарф, совершивший первый подъем левее ромба.

Талантливый инженер, конструктор дирижаблей, Борис Гарф стоял в альпиниетской элите несколько особняком. Он не имел постоянной команды и часто принимал решение о восхождении прямо в горах. Его, наверное, больше всего привлекала свежесть альпинистского волнения.

На черном полукилометровом ромбе просматривалось несколько вариантов подъема. Сошлись на среднем, начинающемся после короткой ледово-снежной подпорки длинной косой полкой.

На обработку выходили двойками: Абалаков - Кизель, Клецко - Буданов, Хергиани - Кахиани. Началаеь осада стены. Альпинисты проходили кусон, навешивали перила и спускались. Обычно обрабатывали за день метров восемьдесят, две веревки.

Мы попробуем пройти сегодня метров сто пятьдесят, заявил однажды Миша.

По отвесу не побежишь. Лезли-лезли; а в итоге только половина намеченного. Миша понимал, как чистый лазун он здесь выше всех, но надо не просто лезть, надо искать подходящие трещины, бить надежно крючья, протягивать и крепить веревку, вешать петли, маркировать готовить трассу. В такой работе с альпинистским хозяйством первая связка была, самой техничной. Миша, как губка, впитывал советы многоопытных мастеров. Около четырехсот метров перил висело на северной стене Чатына.

Пора штурмовать, сказал Абалаков.

Выбрались на верхнюю завоеванную точку, заночевали. С рассветом следующего дня вперед вышел Миша. Он прошел по отвесу две веревки, закрепил перила и спустился на полочку, где провели предыдущую ночевку. На вторую ночь погода резко испортилась, повалил снег. утром вся стена была закована белым панцырем. Ждали день. Снег валил и валил. С «крыши» по желобам скатывались лавинки. Ждали еще день. Погода и не думала улучшаться. Штурм затягивался на неопределенное время. Наверное, придется ждать здесь неделю, пока наладится погода и очистится стена. А продукты на исходе. Садиться сейчас на голодный паек и идти потом ослабленными ненадежное дело. Верный своему принципу безопасность прежде всего, Абалаков скомандовал: «Вниз». Стена Тихтенгена была взята, что немного утешило. Сезон закрывался, абалаковцы разъехались по городам. Но в сентябре, как назло, установилась отличная погода. Стояли звенящие деньки. Ничего не стоило в двойке по готовому добить Чатын. Но Миша отбросил эту идею: идти на Чатын без Абалакова было неэтично. И еще. один маленький эпизод произошел в том сезоне. В начале октября из Москвы неожиданно пришло известие, что на Кавказ приезжает английская альпинистка Джойс Даншит. Мишу и Иосифа просили оказать ей помощь при путешествиях в горах.

Вскоре в сопровождении альпиниста-переводчика Евгения Гиппенрейтера и известного восходителя Александра Сидоренко в «Шхельде» появилась обвешанная фотоаппаратами энергичная дама лет пятидесяти, с короткой стрижкой, одетая по-альпинистски: ботинки-вибрам, гетры, куртка, брюки-гольф. Последняя вещь обращала на себя внимание своей ветхостью. Миша был удивлен: такая в.ажная, а носит такие старые штаны. В этих штанах я ходила в Гималаях, похвасталась англичанка. О, она гордилась своими латками. Дама оказалась опытной альпинисткой: побывала во Французских, Швейцарских и Новозеландских Альпах, в Скалистых горах Канады, возглавляла в 1955 году женскую экспедицию в Гималаях. Взойти на Эльбрус было ее давней мечтой.

Несколько акклиматизационных подъемов до приюта Пастухова, и англичанка двинулась на штурм. Ее сопровождали Сидоренко и Гиппенрейтер. Миша и Иосиф подстраховывали группу на случай спасработ: безопасность гостьи превыше всего.

Во второй половине дня спасгруппа встретила спускающихся восходителей у приюта Пастухова.

Джойс была возбуждена, счастлива.

Сейчас бы принять ванну, мечтательно сказала она. «Маленький Ташкент», устроенный в одной из комнат приюта, отогрел гостью, которая, по ее словам, никогда в жизни не испытывала такого ужасного ветра, как на вершине Эльбруса.

Дальше по программе была Сванетия: гостья хотела Посетить Местию, Ушгули, взглянуть на Лагурку, старинную церковь в селении Кала, познакомиться с жизнью грузин.

Миша сопровождал группу только до Местии. Медленно шагал он в Лагами. Нахлынувшие воспоминания острой болью отдавались в сердце, обида и горечь не проходили. Ему вдруг стало казаться, что признание брака с Като приведет его к дальнейшим уступкам: к сокращению занятий альпинизмом, в котором многого достиг и в котором видел для себя большие перспективы, к обязательному проживанию в Сванетии, и тогда лагамская жизнь засосет его целиком, как засосала она Максима, Бекну, Чичико, Годжи, так и оставшихся, несмотря на высокие альпинистские титулы, простыми крестьянами. Нет, не готов он к примирению.

Придя домой, Миша неожиданно заболел и три недели провалялся в постели. Пот, жар все боялись за его легкие.

Едва оправившись, он вновь ушел на северную сторону.

Сезон надежд

Сезон 1958 года обещал быть интенсивным. Планы громоздились один на другой. И зимние восхождения, и рекордные стены, и траверсы. С нескрываемым интересом восходители страны ждали, что «закажет» на очередной сезон Михаил Хергиани. В том, что это вновь будет на пределе человеческих возможностей, никто не сомневался.

Спортивные рукводители Кабардино-Балкарии не могли не заметить на территории республики альпинистскую звезду. Хергиани предложили возглавить команду республиканского «Спартака». Миша согласился. Не выходя из абалаковской группы, иметь свою команду было очень кстати. Приход к Абалакову был логичным и правильным, но Мишу не покидало чувство неловкости перед друзьями Юрием Мурзаевым, Шалюю Маргиани и другими, с кем он ходил раньше. К тому же вырос почти до мастера. В 1957 году он уже покорял вершины высшей категории трудности. Двух Михаилов начали путать. Однако вскоре, применились: одного стали величать Большим Мишей, другого Маленьким эпитеты подчеркивали не возраст (Михаил Кадербеевич был на три года старше Михаила Виссарионовича), а альпинистские заслуги. Близкие знакомые звали Маленького Мишу просто Кадербеич, а Большого просто Миша. Оба опи называли себя братьями. Кадербеич посшел в альпинизм не столько по призванию, сколько для того, чтобы быть рядом с другом. Возникшее совпадение имен и фамилий подхлестывало его в этом желании.

Вмеете с Иосифом набиралось пять человек это уже сила. Мишины друзья приветствовали создание своей команды, больше всех радовался Кадербеич. Решено было, не откладывая, сделать зимний траверс (зимние восхождения только начинали входить в моду) вершин Суарьша, расположенного севернее Эльбруса. Больших технических трудностей маршрут не представлял.

В начале марта новая номанда Михаил Хергиани (Большой), Иосиф Кахиани, Юрий Мурзаев, Шалва Маргиани, Михаил Хергиани (Маленький) и Игорь Полевой (сильный киевский альпинист, которого Миша знал с 1952 года и с которым уже подружился) вышла из Верхнего Баксана в ущелье Киртьш.

Начался штурм вершины. Скалы были заснежены и обледенелы. Во время прохождения одного не очень трудного места сброшенный веревкой камень ударил Мурзаева в ногу. Превозмогая боль, альпинист продолжал восхождение (позже эта травма повлияет на его альпинистскую карьеру: образовавшийся от удара костный нарост потребует операции. О больших восхождениях нечего будет и думать).

При шквальном ветре прошли перемычку. С западной вершины спускались в пургу, местами прорывая в снегу траншею в человеческий рост. К двум своим наблюдателям они подошли в инее и сосульках, как новогодние деды-морозы. Это было отличным испытанием команды.

Для летних восхождений команда пополнилась Шакиром Тенишевым. Было еще одно приглашение: Миша звал в команду роли поменялись дядю Максима. Максим ответил согласием, если, Конечно, отпустят дела. С приближением летнего сезона появились приятные новости: в мае из Пекина пришло предложение о совместпом восхожцении Китайских и Советских альпинистов на Эверест. После июньских переговоров в столице КНР было решено штурмовать вершину с севера, со стороны Тибета, весной 1959 года. Договорились о совместной тренировке участников будущей экспедиции в районе Пика Ленина в июле августе 1958 года.

Абалаков вместе со своими вчерашними соперниками по чемпионатам Кузьминым, Белецким и другими включились В создание сборной страны, куда должно было войти все лучшее, что имелось в отечественном альпинизме.

Однако до совместных втк-Китайских сборов на Восточном Памире было еще далеко, и Миша решил запяться Кавказскими планами. Что пройти?

Оставался проблемой Чатын, но он отпадал по упомянутым этическим соображениям. Не менее проблемной считалась северо-западная стена Южной Ушбы с проходом по отвесу башни. Об этой стене говорили, пожалуй, чаще всего, потому что гладний профиль ее привлекал внимание всех, кто траверсировал Ушбу, и Миша пометил ее основным вариантом, запасным северную стену центральной вершины Тютю-Баши, тоже непройденную, рекордную.

...В июле в «Шхельду» приехала группа английских альпинистов, проявлявших повышенный интерес к советским восходителям. Самым известным из прибывшей группы был сэр Джон Хант, руководитель победной экспедиции на Эверест. Высокий рост, волевое лицо, густые рыжеватые волосы. Прост, общителен, спокоен.

Понятный интерес возбуждал Джордж Бенд, первовосоходитель на третью высоту мира Канченджангу (в паре с Джо Брауном)...

На пик Кавказ с англичанами помимо альпинистапереводчика Гиппенрейтера отправились Миша и Иосиф: гости много слышали о них от Джойс и хотели, чтобы они сопровождали их на первом восхождении.

Миша и Иосиф согласились. Пообщаться с большими альпинистами всегда интересно. Кое-что их сразу удивило: на девять человен англичане взяли одну буханку хлеба. Оба свана, любители хлеба, были нрайне озабочены.

Вскоре обнаружилоеь и еще одно новшество: гости не умели ходить строем. На подходах мы двигаемся обычно кто как хочет: никто не должен навязывать другому свой темп, объяснил Хант. Другое, однако, понравилось: сэр Джон, исправно дежурил на бивуаке - возился с примусом, кашеварил для всей братии, нискольно не стесняясь своего высокого звания.

Когда выбралиеь наверх, Хант заснул (третье новшество). Разбуженный, он не мог сразу понять где находится, что за люди вокруг него.

Это было единственное восхождение, которое совершил Хергиани с англичанами в тот их приезд: вскоре дела номанды захватили его целиком. На Ушбу англичан сопровождали другие альпинисты. Правда, из-за непогоды восхождение не состоялось, и после трех суток отсидки, проваливаясь по пояс в снег, группа спустилась с Ушбинсного плато.

В Безенги гости взошли на Гестолу, Шхару, Джангитау, Дыхтау. Ваши горы оказались не такими, какими мы ожидали их увидеть, сказал Хант. Мы предполагали, что совершим воехождения альпийского типа, и ошиблись. Восхождения на Кавказе значительно серьезнее, Чем в Альпах, и скорее напоминают небольшую гималайскую экспедицию.

...Для тренировочного восхождения Миша выбрал Третью западную Шхельду по пути Шмадерера, Пройденному немецкими альпинистами в тридцатых годах. В 1947 году зтот маршрут повторил Абалаков вместе с Гусаком, Леоновым и Чередовой. Скальный кант Шмадерера как бы по косой перечеркивал массив Шхельды. Над кантом угрожающе нависал ледопад. В сезоне 1958 года этот путь был особенно опасен. «Я люблю трудные скалы, по которым не ходят люди».

Мать горянка говорит сыну:

Не гоняй скот в этот лес, в нем живет медведь, он съест тебя. А сын все равно гоняет туда стадо. Так и у меня получается. Вышли четверкой - Иосиф, Шалва, Кадербеич и я. Стену прошли за восемь часов. Это был самый скоростной подъем: мы двигались почти бегом. В восхождении не было происшествий; за исключением небольшого случая. Кадербеич и Шалико все время просили меня с Иосифом выпустить их вперед. В верхней части на пути оказалась ледовая трещина с полуразвалившимся. мостом. Человека такой мост не выдержит. Трещина неглубокал, метров шесть. На дне трещины снег, упасть в нее не страшно. «Хотите вперед? Идите». Иосиф и я решили над ними посмеяться. Шалико как-то умудрился переползти через мост, но при этом почти совсем его разрушил. Очередь за Кадербеичем. Я уселся на краю трещины, чтобы удобнее было наблюдать. Кадербеич добрался до середины моста и... полетел вниз. Я зашелся от смеха, ничего не мог с собой сделать. Когда взглянул в трещину, увидел глаза Кадербеича в них было горькое удивление. Он был, наверное, поражен не столько своим падением, сколько моим смехом. Нет, он не обиделся, но я зарекся устраивать подобные шутки».

В нонце июля команда в составе двух Михаилов Хергиани, Иосифа Кахиани, Шалвы Маргиани, Шакира Тенишепа и Игоря Полевого выступила на рекордное восхождение по северной стене Центральной вершины Тютю-Баши. Ушба откладывалась на другое время.