© ООО «Издательство ACT», 2015

Бывают ли люди, которым удается все, за что они берутся? Люди, одаренные таким букетом талантов, какого хватило бы на десятерых, и силой воли, способной преодолеть любые преграды?

По крайней мере один такой человек точно существовал. Во всем мире его знают прежде всего как одного из победителей Гитлера, но занимаясь судьбами мира, он успевал еще писать книги, рисовать картины, увлекаться наукой, пилотировать самолеты и дирижабли и делать сотню других дел.

Премьер министр Великобритании, лауреат Нобелевской премии по литературе, лучший оратор XX века и, наконец, просто человек, признанный величайшим британцем в истории – Уинстон Черчилль.

Все началось 12 августа 1873 года во время королевской регаты на острове Уайт, где молодой лорд Рэндольф Черчилль, третий сын герцога Мальборо, встретил очаровательную Дженни Джером, в которую сразу же безумно влюбился. Дженни ответила ему взаимностью, и всего через несколько дней Рэндольф предложил ей руку и сердце. Они поженились 15 апреля 1874 года, а 30 ноября у них родился первенец, которого назвали Уинстоном.

Конечно, тогда никто не мог предсказать, какая великая судьба его ждет. Род Спенсеров-Черчиллей был знатным, а их титул восходил к одному из величайших полководцев в истории Великобритании, Джону Черчиллю, которого королева Анна в 1702 году сделала герцогом Мальборо. Но с тех пор великих людей в их роду больше не было, да и особо выдающихся – тоже. Герцоги Мальборо женились на знатных леди, занимали придворные должности и понемногу проматывали и так не слишком большое фамильное состояние. Достаточно серьезную политическую карьеру за почти двести лет существования титула сделал только дед Уинстона, 7-й герцог Мальборо, но к тому времени премьер-министр Дизраэли уже насмешливо говорил об их семье: «Они недостаточно богаты, чтобы быть герцогами».

Отец Уинстона, лорд Рэндольф Черчилль, будучи младшим сыном обедневшего герцога, не имел особых шансов ни на титул, ни тем более на приличное состояние. Но будучи человеком обаятельным и остроумным, он решил пойти по стопам отца и выбрал политическую карьеру. И поначалу казалось, что впереди у него большое будущее. За два месяца до свадьбы он был избран членом парламента от партии консерваторов и окунулся в политику со всем пылом своих двадцати четырех лет.

«В нем сочетались утонченность и огромное обаяние, – писал о Рэндольфе один из биографов Уинстона Черчилля, Франсуа Бедарида. – Лорд Рэндольф обладал живым умом и хорошими ораторскими способностями. Его речь отличалась остроумием, подчас язвительностью, а колкие замечания метко попадали в цель. Все говорило о том, что Рэндольфу Черчиллю уготовано большое будущее, ведь он не скрывал своей цели – возглавить партию консерваторов. Но отсутствие последовательности в действиях, нездоровый эгоизм, честолюбие, следствием которого были внезапные порывы, а не тщательно обдуманные решения, сводили на нет все его начинания. «Цезарь или ничто», – сказал он однажды своей матери». Увы, Цезаря из него не получилось.

Мать Уинстона Черчилля, красавица Дженни Джером, была американкой, в чем нет ничего удивительного – к концу XIX века английские аристократы часто разорялись и, чтобы поправить состояние, начали повально жениться на богатых наследницах из США. Даже двоюродный брат Уинстона Черчилля, надменный герцог Мальборо, не побрезговал американскими миллионами наследницы Вандербильтов. Правда, произошло это на двадцать два года позже, в 1895 году, когда у Спенсеров-Черчиллей уже не осталось ничего кроме долгов.

Дженни миллионами похвастаться не могла, но все же ее отец был достаточно состоятелен, чтобы оплатить долги титулованного зятя. Задолжал тот, впрочем, не так уж много для аристократа – около двух тысяч фунтов (примерно девяносто тысяч фунтов на нынешние деньги).

Отец Дженни, потомок французских эмигрантов Леонард Джером, был личностью интересной – адвокат, биржевой спекулянт, «акула» с Уолл-стрит, американский консул в Триесте, совладелец «New York Times» и Тихоокеанской почтовой пароходной компании, яхтсмен, картежник, любитель женщин и лошадей – и это еще не полный список его занятий и увлечений. Мать Дженни, Кларисса, была не столь эффектной персоной, зато от нее она унаследовала примечательную внешность – черные глаза и волосы и смуглую кожу. Поговаривали, что в ее жилах текла кровь ирокезов, и хотя доказательств у этой семейно легенды не было, Уинстон Черчилль в нее верил и гордился тем, что в его жилах намешано столько различных кровей. Уже на закате своих лет он с удовольствием сказал кандидату в президенты США Адлаю Стивенсону: «Я сам – Союз англоязычных стран».

Семья Рэндольфа, конечно, возражала против его женитьбы на незнатной и не слишком богатой американке, отец которой к тому же потребовал заключить договор, по которому ее финансы будут принадлежать ей, а не мужу, как это было принято. Но Рэндольфа неожиданно поддержал принц Уэльский, будущий король Эдуард VII, и свадьба все-таки состоялась.

Выйдя замуж, Дженни с головой окунулась в светскую жизнь, для которой она была буквально создана. Красота, сильный характер, острый ум и умение себя подать надолго сделали ее королевой светских салонов. Правда, для реализации всех своих амбиций ей вечно не хватало денег. Как верно пошутил один из ее знакомых: «Дженни смело можно отнести к такому типу женщин, для которых иметь меньше сорока пар туфель означает прозябать в нищете».

Но никакие светские увеселения не помешали новоиспеченной леди Рэндольф Черчилль (именно так она стала именоваться, выйдя замуж за третьего сына герцога) исполнить главный долг супруги аристократа – родить наследника. Свадьба состоялась в апреле, а уже в конце лета ей пришлось уехать из Лондона в родовое владение герцогов Мальборо – дворец Бленхейм, где царила ее властная свекровь. «Она железной рукой управляла дворцом, – вспоминала Дженни. – От шороха ее юбок трепетал весь Бленхейм».

Тем не менее развлечения продолжались и там, что едва не закончилось печально. По крайней мере, еще одна семейная легенда Спенсеров-Черчиллей гласит, что схватки у леди Рэндольф Черчилль начались 29 ноября, прямо во время бала, на котором она слишком активно танцевала, хоть и была на седьмом месяце беременности. До спальни ее не довели, и в итоге Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль родился в половине второго ночи 30 ноября 1874 года, в дамской раздевалке Бленхейма. Сейчас, когда дворец открыт для посещения, эту комнату тоже показывают туристам, правда, по решению герцогов Мальборо она теперь выглядит куда благопристойнее, не как раздевалка, а как обычная небольшая спальня.

Счастливый отец Рэндольф Черчилль с гордостью рассказывал друзьям: «Мальчик очень красив, по крайне мере, так говорят все. У него темные глаза и волосы. К тому же он очень здоровенький, несмотря на преждевременное рождение». И надо сказать, о преждевременном рождении он упоминал не зря – в обществе активно болтали, что «раннее появление на свет Уинстона больше вызвано не его торопливостью, а тем же качеством лорда Рэндольфа». Но современные биографы Черчилля не слишком в это верят – слишком много дел его родители планировали закончить к январю, когда по плану должен был родиться их наследник, и его появление на свет в ноябре явно застало их врасплох. Впрочем, это не мешало им быть вполне счастливыми, тем более что любимого первенца они по обычаю высшего света сплавили няне, а сами вновь окунулись в светские развлечения и политику.

«Много ли Уинстон унаследовал от отца, – пишет еще один биограф Черчилля, Пол Джонсон, – это отдельный вопрос. Мне кажется, немного. На самом деле, в нем мало было от Черчиллей, которые, по большому счету были людьми посредственными. Даже основоположник династии, Джон, первый герцог Мальборо, по мнению проницательного Карла II, мог так и остаться тихим провинциальным джентльменом, если бы не амбиции его блистательной жены Сары Дженнингс. Потомки его ничем не прославились. Пятеро из первых семи герцогов страдали хронической депрессией. Известно, что и Уинстон страдал от периодических приступов черной меланхолии, которые сам он называл «тоской зеленой». Они наступали как реакция на сильные потрясения и быстро рассеивались под действием напряженной работы. Унаследованный от отца экстремизм и резкость политических суждений часто работали против него на протяжении всей его карьеры, но было несколько ситуаций, когда и сам он заходил слишком далеко и жестоко за это поплатился. Однако в целом он помнил все ошибки лорда Рэндольфа, и всякий раз ему удавалось удержаться на краю про пасти. В нем не было никаких признаков умственного расстройства, которое сгубило его отца. На исходе девятого десятка Уинстон был вполне дееспособен, ум его был ясен, несмотря на общее физическое угасание.

Между тем, от матери Уинстон унаследовал самые характерные свои черты: энергию и любовь к авантюрам, амбициозность, гибкий ум, умение сопереживать, отвагу и стойкость, а кроме того огромное и всепоглощающее жизнелюбие. Он поставил себе цель – стать самым влиятельным политиком Вестминстера, это было своего рода мужской проекцией безудержного желания матери быть самой блестящей леди округа Мейфэр. Дженни сохраняла этот титул более десяти лет, и причиной тому была не только красота ее лица и осанки, – ее манера двигаться, говорить, смеяться, танцевать, ее взгляд были исполнены дьявольским очарованием. Однажды, уже будучи пожилой дамой, она сказала: «Я никогда не примирюсь с тем, что не я самая красивая женщина в этой комнате». Она привыкла к тому, что стоило ей появиться, и все мужские взгляды были прикованы к ней… Она верила, что все в ее руках, все возможно, что традиции, условности и сам порядок вещей могут быть принесены в жертву честолюбию. Леди Рэндольф любила риск и быстро забывала о разочарованиях. Все эти качества она передала своему первенцу… Мать также научила Уинстона всегда быть в центре беседы».

Родителей Уинстон очень любил, хоть и почти не видел. Но нет смысла их в этом винить – они были людьми своего времени и своего класса и вели себя точно так же, как подавляющее большинство британских аристократов. В знатных семьях было принято, что первые годы жизни ребенок проводит с нянями, гувернантками и учителями, а потом поступает в школу-пансион и видится с родителями только на каникулах. Очень показательна в этом смысле викторианская пресса – так, например, журнал «The World» рекомендовал светским дамам «держаться подальше от детской, успокаивая себя тем, что у вас есть малыш. Пусть гувернантка приведет детей пару раз в гостиную, чтобы с ними можно было поиграть, как с милыми котятами».

С отцами отпрыски знатных семей виделись еще реже, чем с матерями, «игры с котятами» – это потакание женским слабостям, а мужчина вообще не обязан был вспоминать о детях, пока не придет время выбирать для них школу. Это приводило к курьезам, которые сейчас кажутся анекдотами – так, например, один современник Черчилля рассказывал, что за всю свою жизнь беседовал с собственным отцом всего один раз, а другой, когда в свою очередь обзавелся семьей, как-то раз похвалил хорошее воспитание случайно замеченных в доме детей и очень удивился, когда, ему объяснили, что это его собственные отпрыски.

На этом фоне ничуть не кажется удивительным признание Уинстона Черчилля, которое он сделал в 30-е годы своему сыну: «Сегодня вечером у нас с тобой состоялся продолжительный и живой разговор, длившийся значительно дольше, чем мое общение с отцом на протяжении всей нашей совместной жизни».

Но доля маленького Уинстона была все же лучше чем у большинства мальчиков его круга. Родителей он преданно любил издалека, а рядом был человек, который восполнял ему недостаток любви и ласки – его няня, миссис Элизабет Энн Эверест. Она обожала своего воспитанника, и он платил ей взаимностью. Когда родители отправили его в школу и дали ей расчет, Уинстон счел это несправедливым и пересылал ей все деньги, какие ему удавалось скопить. Он навестил ее перед смертью (в 1895 году), заказал для нее надгробный камень, а потом платил за то, чтобы ее могилу содержали в порядке. А спустя много лет, решив попробовать себя в беллетристике и написав роман «Саврола», он вывел там миссис Эверест в качестве кормилицы героя, которого списал с самого себя.

Первые воспоминания Уинстона Черчилля связаны с Ирландией, куда их семья вынуждена была уехать в середине 1870-х, после того как лорд Рэндольф поссорился с принцем Уэльским. Герцога Мальборо очень вовремя назначили вице-королем в очередной раз бунтующей Ирландии, и он уехал в Дублин, прихватив с собой сына, невестку и внука.

«Мы жили в так называемом Охотничьем домике, – вспоминал Уинстон Черчилль, – откуда было рукой подать до вице-королевской резиденции. Здесь прошли почти три моих младенческих года. Ясно и живо помню некоторые тогдашние события. Помню, как дед, вице-король, открывает в 1878-м памятник лорду Гофу. Огромная темная толпа, конные солдаты в ярко-красном, веревки, тянущие вниз блестящее бурое полотно, голос моего грозного дедушки-герцога, гремящий над толпой. Я даже помню слова: «и убийственным залпом разметал вражеский строй». Я понимал, что речь идет о войне, о сражении и что «залп» – это тот сопровождаемый буханьем трюк, который часто проделывали солдаты в темных мундирах (стрелки) в Феникс-парке, куда меня водили на утреннюю прогулку. Думаю, это мое первое связное воспоминание.

Другие воспоминания встают отчетливее. Мы собираемся на детское представление. По этому случаю все возбуждены. Настает долгожданный день. Из резиденции мы трогаемся к Замку, где заберем остальную ребятню. Большой квадрат внутреннего двора вымощен брусчаткой. Льет дождь. Дождь лил там почти не переставая – льет и сейчас. Вдруг из дверей Замка в панике повалил народ. Потом нам сказали, что никакого представления не будет, поскольку театр взорвали. От директора осталась только связка ключей. В утешение нам обещали назавтра показать руины. Мне очень хотелось увидеть эти ключи, но моей просьбе почему-то не вняли…

В памяти встает высокая белокаменная башня, до которой мы порядочно долго добирались. Мне сказали, что ее взрывал Оливер Кромвель. Я усвоил, что он взрывал все что ни попадя и потому был очень великий человек».

Любопытно, что детская память сохранила именно те события, которые были связаны с войной, политикой и искусством. Похоже, круг интересов Уинстона Черчилля сложился уже в четыре года и с тех пор особо не менялся.

Там же, в Ирландии, он начал учиться читать и считать, в процессе чего выяснилось, что к учебе у него нет ни малейшей склонности. Дальнейшая жизнь показала, что когда Уинстон хотел чему-то научиться, он схватывал все на лету, но ему было невозможно вбить в голову то, что не вызывало у него интереса. Сам он, вспоминая детские годы, насмешливо писал о «грозном оскале Образования» и признавался, что ненавидел гувернантку, буквы, цифры и мечтал только о том, чтобы сбежать и заняться тем, чем хочется. Что он периодически и делал, хоть и знал, что будет наказан.

В 1880 году их семейство вернулось из Ирландии – партия консерваторов потерпела поражение, и герцог Мальборо был снят с поста вице-короля. За это время многое успело измениться. Дженни родила второго сына, Джона, и это стало последним аккордом их семейной жизни с Рэндольфом – дальше они были лишь друзьями и союзниками, предоставив друг другу свободу в личной жизни. Впрочем, поскольку главным увлечением их обоих в то время была политика, они прекрасно ладили.

Рэндольфа переизбрали в Палату Общин, где он быстро основал что-то вроде собственной мини-партии «консервативных демократов», защищавшей привилегии лордов, но требовавшей социальных реформ для рабочих. Он начал делать успешную политическую карьеру, в 1885 году был назначен государственным секретарем по делам Индии, а в 1886 году – канцлером казначейства. Но надолго он на вершине не удержался – непоследовательность и любовь к скандальным выходкам его подвели, и через полгода он был вынужден уйти в отставку.

Дженни царила в светских салонах, стала одной из основательниц первого женского политического клуба Великобритании – «Лиги первоцвета», но несмотря на занятость и на многочисленные романы, в том числе с принцем Уэльским и королем Сербии, все это время активно поддерживала мужа, писала ему речи, сопровождала его в заграничных поездках и ухаживала за ним во время болезни (вероятнее всего, это был сифилис), которая и свела его в могилу в 1895 году.

Что касается Уинстона, то большая часть всех этих событий прошла мимо него, потому что в 1882 году его отдали в модную школу-пансион Сент-Джордж, в Аскоте, которая должна была подготовить его к поступлению в Итон. И школа была на самом деле роскошная – по десять учеников в классе, отличное питание, бассейн, электрическое освещение (редкость для 1882 года) и, конечно, футбольное и крикетное поля – ведь для настоящего джентльмена спортивное воспитание было даже важнее чем образование.

Несмотря на свою страстную нелюбовь к учебе, поначалу Уинстон отнесся к отъезду в школу даже с воодушевлением – было интересно готовиться к ней, делать покупки, и конечно его радовала мысль, что он познакомится с другими мальчишками и заведет друзей. «К тому же, – с иронией вспоминал он, – мне втолковывали, что «школьные годы – самые счастливые в жизни». Некоторые взрослые добавляли, что в их время школы были жуть какими суровыми: сплошная травля, еды никакой, каждое утро «скалываешь лед в кувшине» (в жизни своей такого не видел). Но сейчас все переменилось. Школьная жизнь – одно удовольствие. Мальчикам она нравится. Мне внушали, что некоторые мои кузены с неохотой едут домой на каникулы. Допрошенные мною порознь кузены не подтвердили этого, они только скалили зубы».

Воодушевление продержалось недолго – учиться Уинстону не понравилось, в спорте он не преуспел, зато в полной мере испытал на себе садистские наклонности директора Сент-Джорджа. «По итонскому образцу порка розгами входила важнейшим пунктом в учебный план, – писал он в воспоминаниях. – Уверен, никакой тогдашний мальчик из Итона, и тем более из Харроу, не отведал столько березовой каши, сколько ее скормил малышам, доверенным его властному попечению, наш директор. Ни в одном исправительном заведении Министерства внутренних дел столь жестоких наказаний не допустили бы… Два-три раза в месяц всю школу выстраивали в библиотеке, выкликали имена провинившихся, и двое старших мальчиков уводили их в соседнее помещение, где их секли до крови, а мы, трепеща, слушали их вопли».

Единственным положительным следствием обучения в Сент-Джордже для Уинстона стало то, что именно там он увлекся чтением, что очень подтянуло его общее развитие. В учебе, впрочем, от этого толку не было, он «читал взрослые книги, а по успеваемости был последним в классе».

Вырваться из Сент-Джорджа Уинстону удалось только благодаря миссис Эверест, которая заметила у него следы побоев и сумела убедить его родителей поменять школу. Кстати, впоследствии Сент-Джордж превратился в школу для девочек, и один из ее факультетов стал носить имя Уинстона Черчилля.

Ну а тогда, в далеком 1884 году будущий премьер-министр с облегчением перешел в менее дорогую, но гораздо более спокойную частную подготовительную школу в Брайтоне.

В 1887 году Уинстону пришла пора поступать в среднюю школу. Конечно, Рэндольф хотел, чтобы его старший сын учился в Итоне – самой престижной школе королевства. Тем более что по традиции все мужчины семьи Спенсеров-Черчиллей вот уже полтора столетия учились именно там. Но два соображения его останавливали. Во-первых, успеваемость Уинстона была такова, что Рэндольф вообще сомневался, что его сын сможет сдать вступительные экзамены в Итон. А во-вторых, недавнее воспаление легких все-таки очень сильно напугало их с Дженни, и они беспокоились, что сырой климат Итона его просто убьет.

В итоге Рандольф решил прервать семейную традицию и остановил свой выбор на другой престижной школе – Хэрроу. От Итона она отличалась меньшими академическими требованиями и большей ориентированностью на подготовку учеников к военной карьере. А учитывая слабые школьные успехи сына и его любовь к оловянным солдатикам, Рэндольф благоразумно решил, что это самый подходящий для него путь.

Вступительные экзамены Уинстон Черчилль сдал слабо, что и сам признавал. «Я бы предпочел, чтобы меня погоняли по истории, поэзии, усадили за написание эссе, – говорил он. – Экзаменаторы же ставили превыше всего латынь и математику. А решали-то все они. И по этим двум предметам они всегда задавали такие вопросы, на которые я не мог придумать удовлетворительного ответа». Но директор Хэрроу, доктор Уэлдон, побеседовав с ним, пришел к выводу, что, несмотря на провальные результаты экзаменов, мальчик вовсе не глуп и достаточно образован, чтобы быть принятым в их школу Пожалуй, он был первым человеком в жизни Черчилля, кто оценил его по достоинству, за что тот всю жизнь вспоминал его с благодарностью и уважением.

Но поскольку знания Уинстона все же оставляли желать лучшего, он был зачислен в самую слабую группу, с самой простой программой, что, по его мнению, стало одной из главных удач в его жизни. «Застряв на низшей ступени, я получил громадное преимущество перед умниками, – писал он впоследствии. – Они все продолжали постигать латынь, греческий и прочие такие же прекрасные вещи. А меня учили английскому языку, ведь такие тупицы только и могут освоить что английский язык. Мистер Сомервелл – прекраснейший человек, которому я многим обязан – был поставлен учить слабоумных самому презренному делу, а именно писать по-английски – не более того. Он это умел. Он преподавал, как никто другой. Мы не только учились доскональному грамматическому разбору, мы постоянно занимались анализом английского языка… Я постиг самую суть обычной британской фразы, а это дорогого стоит. И когда позже моим однокашникам, понабиравшим призов и наград за переводы прелестных латинских стихов и лаконичных греческих эпиграмм, пришлось вернуться к обычной английской прозе, чтобы зарабатывать на жизнь или делать карьеру, я никоим образом не чувствовал себя в невыгодном положении. Естественно, я держу сторону мальчиков, которые учат английский язык. Я бы всех мальчиков заставил учить английский язык, а потом пусть те, что поумнее, вознаградят себя латынью и угостятся греческим. И единственное, за что я бы их порол, – это за незнание английского. И порол бы нещадно».

Ему вообще неплохо жилось в Хэрроу. Там не слишком мучили науками и снисходительно относились к проказам, на которые он был большой мастер. Он неплохо вписался в коллектив одноклассников, увлекся фехтованием и в 1892 году даже победил в чемпионате по фехтованию среди учащихся государственных школ. К тому времени Уинстон был уже полностью нацелен на военную карьеру и даже учился в специальном «армейском» классе, где школьников целенаправленно готовили к поступлению в военные училища – Королевскую академию Вулвич, где готовили артиллеристов и военных инженеров, и в Королевскую военную академию Сэндхерст, специализирующуюся на подготовке пехотинцев и кавалеристов.

Однако поступить в Сэндхерст (Вулвич отпадал, для инженера или артиллериста Уинстон слишком плохо разбирался в алгебре и геометрии) было непросто. В июле 1892 года состоялись вступительные экзамены. Проходной балл для кавалерии был 6 457, для пехоты 6 654, а Черчилль набрал всего 5 100. Огорченный Рэндольф жаловался: «Если Уинстон провалит и следующие экзамены, мне ничего не останется, как отдать его в бизнес к Ротшильду или Касселю». Впрочем, свою угрозу он не выполнил, и после второго провала отправил сына на специальные курсы, где того натаскали достаточно, чтобы 28 июня 1893 года его все же приняли в Сэндхерст в качестве курсанта-кавалериста.

Правда, перед этим мировая история чуть было не пошла по другому пути – восемнадцатилетний Уинстон играл в догонялки с братом и кузеном, свалился с моста, получил многочисленные травмы, разрыв почки и вообще лишь чудом остался жив. Зато, выздоравливая, он почти все свободное время тратил на наблюдения за предвыборной борьбой, в которой участвовал его отец. Ходил в палату общин и слушал дебаты, присутствовал на всех обедах, когда в их доме собирались соратники лорда Рэндольфа по партии, и возможно именно тогда почувствовал вкус к политике. Но пока впереди у него была армия.

В Сэндхерсте Уинстон проучился с сентября 1893 года по декабрь 1894-го, и этот период оставил у него намного больше положительных воспоминаний, чем все школьные годы. «Если в школе я был одиночкой, – писал он впоследствии, – то в Сандхерсте обзавелся кучей друзей, трое-четверо из коих здравствуют по сей день. Остальные ушли из жизни. Многих друзей и просто ротных товарищей унесла Англо-бурская война, почти всех остальных прикончила Мировая. Немногим уцелевшим вражеские пули порвали бедро, грудь, лицо. Привет им всем».

Порядки в Сэндхерсте были строгие – подъем в шесть утра и до четырех дня уроки по картографии, тактике, фортификации, военной администрации, полковому счетоводству, освоению стрелкового и артиллерийского вооружения, юриспруденции, а так же физкультура, стрельба, копание окопов, строевая подготовка и верховая езда. Вечером у курсантов было свободное время и, наконец, в одиннадцать часов отбой.

При этом учеба на кавалериста и правда обходилась гораздо дороже, нежели на пехотинца, так что лорд Рэндольф сетовал не зря. Помимо мундира и оружия курсанты должны были содержать за свой счет грума, двух строевых лошадей, одну-двух охотничьих лошадей, а также обязательный набор лошадей для игры в поло.

Здоровья Уинстон всегда был достаточно слабого, поэтому учеба и такой жесткий режим давались ему нелегко. Борясь с усталостью и нервным напряжением, он начал курить и понемногу пристрастился к спиртному, впрочем, в меру, не больше других. Зато ему нравились изучаемые дисциплины, нравилось и то, что в отличие от школы, в Сэндхерсте учат не мертвым языкам, а современным практическим дисциплинам. Ну, а поскольку, как уже говорилось, он всегда легко изучал то, к чему у него лежала душа, можно не удивляться тому, что поступил он туда с самым низшим баллом, а на выпускных экзаменах был уже в двадцатке лучших.

20 февраля 1895 года Уинстон Черчилль получил звание младшего лейтенанта и был зачислен в один из самых блистательных полков английской армии – 4-й гусарский полк Ее Величества. А меньше чем за месяц до этого, 24 января, умер его отец, лорд Рэндольф. И хотя он уже давно был болен, Уинстона его смерть сильно потрясла. «Все мои мечты о совместной деятельности с ним, о вступлении в парламент на его стороне и с его поддержкой, растаяли словно дым, – вспоминал он. – Теперь мне оставалось лишь следовать его целям и отстаивать его память».

Это вообще был тяжелый для него год – 2 апреля скончалась бабушка по материнской линии, а 3 июля от острого перитонита умерла его любимая няня миссис Эверест, о которой он говорил, что это был «самый дорогой и самый близкий друг в первые двадцать лет моей жизни». Спустя много лет, вспоминая свою старую няню, безжалостно выставленную родителями с работы, после того, как в ее услугах перестали нуждаться, он писал: «Когда я задумываюсь о судьбе бедных старых женщин, за которыми некому присмотреть, которым не на что дожить последние дни, я радуюсь, что приложил руку к той системе пенсий и страхования, какой нет ни в какой другой стране и которая так их поддерживает».

Смерть близких людей и совпавшее с этим начало военной карьеры заставили Уинстона резко повзрослеть. Детство осталось позади. «Мир существует, чтобы быть завоеванным», – заявил он, составляя план кампании по достижению славы. Он быстро понял, что военная карьера не совсем для него, его главное оружие – слово. Но чтобы превратить слова в деньги и карьеру, сначала надо было повоевать. Тем более, это ведь так увлекательно. «Чем дольше я служу, – признавался он в письме к матери, – тем больше мне нравится служить, но тем больше я убеждаюсь в том, что это не для меня».

Эндрю Малхолланд в своей книге «Черчилль. История за час» пишет, что молодой Черчилль жаждал приключений, риска, общественного внимания и конечно денег. Их семья никогда не была особо богата, и хотя мать ему помогала, этих средств и офицерского жалованья было явно недостаточно для того образа жизни, который он хотел вести, чтобы достойно смотреться в кругу своих блестящих товарищей. И тогда он предложил газете «Daily Graphic» поработать на них в качестве военного корреспондента. Идея оказалась удачной и положила начало его многолетней журналистской и литературной деятельности.

На Кубу Черчилль отправился вместе со своим приятелем Реджинальдом Барнсом и по пути туда впервые побывал в Соединенных Штатах, которые произвели на него большое впечатление. В Нью-Йорке он остановился в доме знакомого своей матери Берка Кокрена, известного политика, депутата от Демократической партии в палате представителей конгресса США. Яростная риторика Кокрена, его политические связи и деловые ужины привели Уинстона в восторг. Он уже подумывал о политической карьере, но теперь желание попробовать себя на этом поприще превратилось в твердое намерение.

На Кубе он впервые попал под пули, причем это случилось в день его рождения – ему исполнился 21 год. Кубинские мятежники показались Черчиллю бездарными непрофессионалами. Да и испанская армия также не вызвала у него особого уважения. С другой стороны, он признавался, что именно там, на месте, впервые взглянул на конфликт по-новому. Раньше он полностью сочувствовал мятежникам, но поставив себя на место испанцев, понял, что как представитель одной великой державы не может не понять другую державу, которая не хочет потерять колонии. Тем не менее, в целом поездкой на Кубу Уинстон остался доволен. Здесь он сочинял живописные репортажи для «Daily Graphic», а также пристрастился к гаванским сигарам, которые курил до конца жизни.

Вернувшись в Англию, он вместе со всем полком получил назначение в Индию, в Бангалор. Индия его не слишком интересовала, хотя позже он с удовольствием описал ее в мемуарах. Но тогда он большую часть времени проводил за чтением британских газет, следя за событиями на родине, в промежутках между газетами успевая поучаствовать в подавлении мятежных пуштунских племен и описать эти события уже в качестве корреспондента «The Daily Telegraph».

Кроме того, именно в Индии его вдруг одолело желание учиться. Возможно, дело было в том, что теперь, выбрав путь политика, он сравнил себя с наиболее выдающимися государственными мужами и понял, что сильно уступает им по широте и глубине знаний. А если он хочет обойти их, уступать ни в коем случае нельзя.

Кроме всего прочего в Индии Черчилль решил, что уже дорос до того, чтобы из журналиста превратиться в писателя. Это намерение подогрели лестные отзывы о серии его статей, а также чувство соперничества – от друзей он узнал, что лорд Финкасл тоже собирается написать книгу о той же экспедиции. «Началась гонка – кто поспеет раньше, – вспоминал Черчилль. – Очень быстро я вошел во вкус сочинительства и вскоре уже ежедневно посвящал три-четыре часа полуденного отдыха, проводимых обычно за ломберным столиком или в постели, упорной работе. После Рождества рукопись моя была закончена и отправлена домой матери с тем, чтобы она занялась ее пристраиванием. Мать договорилась с «Лонгменс» о публикации…

Подхватив заразу писательства, я решил попробовать себя в качестве романиста. Я обнаружил, что писание романа занимает гораздо меньше времени, чем кропотливое и тщательное нанизывание фактов и составление хроники событий. Стоило лишь начать, и рассказ лился сам собой. Темой я взял некий мятеж в воображаемой республике, не то балканской, не то южноамериканской, описав злоключения вождя-либерала, свергнувшего деспотизм правительства лишь затем, чтобы пасть жертвой социалистической революции. Мои приятели-офицеры отнеслись к моей затее и сюжету романа очень сочувственно и наперебой предлагали мне те или иные способы подогрева читательского интереса к любовной интриге романа, принять которые я не соглашался. Но чего у нас было хоть отбавляй, так это кровопролитных сражений и политики, которые, перемежаясь моими доморощенными философствованиями, вели к эффектному финалу, когда несокрушимый, закованный в броню флот штурмовал местные Дарданеллы, чтобы усмирить мятежную столицу. Роман был закончен за два месяца и вскоре вышел в «Макмиллан мэгэзин» под названием «Саврола». Выдержав несколько книжных переизданий, он принес мне за несколько лет семьсот фунтов. Своих друзей я настойчиво просил этот роман не читать».

Одновременно с романом вышла и книга воспоминаний о военной кампании, которую Черчиллю сразу переслали в Индию вместе с внушительным количеством рецензий, по большей части хвалебных. Легко себе представить, в какой восторг они могли привести начинающего писателя, чьи сочинения в школе всегда оценивались как посредственные или вовсе плохие.

Не менее важным было и то, что за эту небольшую книгу ему заплатили сумму, равную его офицерскому жалованию за два года. Перед Уинстоном Черчиллем замаячил призрак свободной и независимой жизни, в которой он будет заниматься только тем, что ему нравится! «Я решил, – писал он потом в мемуарах, – что, как только завершатся войны, начинавшие, похоже, разгораться в разных частях земного шара, и мы выиграем кубок в главном турнире по поло, я сброшу с себя все путы дисциплины и гнет всякой власти и заживу совершенно замечательной и независимой жизнью в Англии, где никто не будет отдавать мне приказов или будить меня звуками колокола или горна».

Ну а пока он продолжал карьеру офицера и журналиста и, следовательно, стремился туда, где происходят самые интересные события. И на тот момент это была Северная Африка, где в 1885 году махдисты вырезали гарнизон Хартума. В 1898 году туда отправили карательную экспедицию генерала Герберта Китченера, и Черчилль приложил все усилия, чтобы отправиться с ним. Беда была в том, что его к тому времени уже многие недолюбливали, считали выскочкой, а его литературные успехи и вовсе раздражали вышестоящих офицеров. Поэтому генерал Китченер наотрез отказался взять его в свою экспедицию.

Но Уинстон уже знал, что не все решается генералами, и обратился за помощью к матери. Это сработало – Дженни нажала на все педали, вышла через своих друзей на премьер-министра и военное министерство, и, в конце концов, генералу пришлось уступить.

На этот раз Черчилль был корреспондентом газеты «The Morning Post». В битве при Омдурмане, состоявшейся 2 сентября 1898 года, он был среди кавалеристов, которым приказали расчистить дорогу на Хартум. Четыреста улан с ходу врезались в две тысячи пеших махдистов. Это была настоящая резня. Черчилля неприятно поразила жестокость его соотечественников, поднимавших на копья даже сдавшихся в плен противников. Все это вместе с жесткой критикой Китченера нашло отражение в его следующей двухтомной книге «Война на реке».

Затем была Южная Африка, откуда Черчилль (уже ушедший в отставку со службы) снова писал репортажи для «Morning Post» о ходе англо-бурской войны. На этот раз он официально не принимал участия в боевых действиях. Но в его жизни редко что-то обходилось без приключений, поэтому он оказался в бронепоезде в тылу у буров, попал в засаду, взял на себя руководство операцией по освобождению паровоза, попал в плен (где его не расстреляли сразу только потому, что он был сыном лорда), бежал оттуда и совершил рискованный переход через линию фронта, несмотря на то, что повсюду были развешаны листовки с обещанием крупного вознаграждения за его поимку. Неудивительно, что его встретили как героя.

К 1899 году Черчилль понял, что пора заканчивать не только с военной службой, но и с работой корреспондентом. В карьерном смысле Южная Африка себя исчерпала, война там превратилась в тяжелую и скучную партизанскую кампанию, не приносящую ни славы, ни интересного материала для книг и газет. Военных наград у него уже было достаточно, чтобы уйти, не рискуя репутацией – испанский крест «За военные заслуги» 1-й степени, Индийская медаль 1895 с планкой, Королевская Суданская медаль 1896–1898, Суданская медаль хедива с планкой, Королевская Южно-Африканская медаль 1899–1902 с шестью планками и испанская медаль Кубинской кампании 1895–1898.

Но главное, он уже был известным писателем со стабильным источником дохода. Вернувшись в Англию, он издал две книги: «От Лондона до Ледисмита через Преторию» и «Поход Пэна Хэмилтона», а потом выступил с публичными лекциями в Англии, Канаде и Соединенных Штатах. На всем этом он заработал десять тысяч фунтов и пока мог больше не беспокоиться о деньгах.

Тем более он давно подготавливал себе путь для перехода в другую профессию, налаживая контакты в партии консерваторов. Весной 1899 года он вышел в отставку и сразу почти случайно был выставлен кандидатом на досрочных выборах в Олдхеме, заменяя только что умершего представителя консерваторов. Попытка была неудачной, победили либералы, но Черчилль не слишком огорчился. Для него это была проба сил, не более. Серьезно он взялся за дело в следующем году, уже после своего наделавшего много шума побега из плена.

Либералы были в ярости от того, что предвыборная агитация Черчилля больше упирала на его «беспримерное личное мужество», чем на толковую политическую программу, но выборы 1900 года не зря получили название «выборы цвета хаки» – они проходили в обстановке сильного влияния на общество англо-бурской войны. И конкурировать с героем этой войны было сложно. В избирательном округе Черчилля встречали с оркестром, игравшим «Гляди, идет победивший герой». Победа на выборах стала его личной победой, а не триумфом партии консерваторов.

И вот в феврале 1901 года Уинстон Черчилль впервые вошел в Палату Общин в качестве депутата и занял угловое место, которое когда-то занимал его отец. За его плечами было уже столько всего, сколько многим людям не удается повидать за целую жизнь. А между тем его жизнь на самом деле еще только начиналась, все самое важное ожидало его впереди.

31 мая 1904 года Черчилль как обычно вошел в здание Палаты Общин. По словам репортера «Манчестер Гардиан», он «посмотрел на свое привычное место… затем, перевел взгляд на скамью, что находилась напротив, поклонился креслу, которое занимал председатель, а затем резко повернулся и внезапно прошагал направо, заняв место среди либералов».

Тори (члены консервативной партии) были в шоке – их молодая звезда, сын и внук консерваторов, перешел в либеральную партию. Об этом много говорили, политический бомонд осуждал его поступок, злые языки утверждали, что ему просто надоело ждать, и пообещай ему родная партия министерский портфель, он и не подумал бы податься в стан «врагов».

Но опытные политики удивлены не были. И не все даже осуждали его поступок. К этому шло уже давно, и вряд ли Черчилля в тот момент можно было чем-нибудь удержать в рядах тори. Он слишком сильно расходился с ними во взглядах и не желал подчиняться их лидеру Артуру Бальфуру. За первые четыре года в Палате Общин он уже приобрел репутацию бунтаря в рядах консерваторов, поскольку не раз голосовал против своей партии, поддерживая законопроекты либералов, и даже сблизился с Ллойдом Джорджем – наиболее ярким и талантливым политиком либеральной партии.

Так, например, он выступал с резкой критикой проекта увеличения расходов на армию, представленного военным министром, и выражал несогласие с политикой консерваторов по вопросам свободной торговли и колониальной политики. Выступал Черчилль и за социальные реформы, осуждая жесткую позицию тори. «Как мало славы, – говорил он, – в том, что империя, которая правит морями, не в состоянии улучшить жизнь своих собственных подданных».

Поддерживал он и возмущавшую многих консерваторов идею предоставления женщинам гражданских прав – он проголосовал за нее в 1904 году, а когда ему задали прямой вопрос, сочувствует ли он идее о предоставлении женщинам права голоса, ответил: «Эти требования нельзя оспаривать ни с точки зрения справедливости, ни с точки зрения логики. Меня можно считать дружески настроенным человеком по отношению к движению. И, надеюсь, мое слово примут на веру, если я пообещаю: как только это позволят обстоятельства, я сделаю все возможное, что будет в моих силах». Что, кстати, не помешало ему в 1910 году проголосовать против, потому что в тот момент он считал принятие такого закона несвоевременным.

Но самое главное – он вообще никогда не был «человеком партии». Он был сам по себе, и его интересовали не интересы консерваторов или либералов, а интересы народа и, конечно, свои собственные. Он даже не подумал поменять избирательный участок – выставил свою кандидатуру в Олдхеме, где победил в 1900 году от партии тори, и снова выиграл там выборы в 1906 году, уже от либералов, чем конечно снова вызвал негодование в стане бывших соратников.

Однако хоть это и может показаться удивительным, отношения Черчилля с членами партии консерваторов очень скоро выровнялись, а с некоторыми даже стали лучше, чем прежде. Частично это было связано с тем, что теперь они уже не были конкурентами за пост в партии и могли общаться как приятели, а не как соперники.

Но главной причиной была все та же особенность британского общества, которая помогла ему и прежде. Куда бы Черчилль не переходил, он все равно оставался «своим парнем» для той небольшой прослойки истинных джентльменов, в которой он родился и прожил всю жизнь. А именно эта прослойка и правила Соединенным Королевством. Там все были друг другу друзья и родственники, все учились сначала в Итоне или Харроу, а потом в Оксфорде или Кембридже. «Человек из народа», то есть не аристократ по рождению, мог претендовать на то, чтобы занять какую-либо серьезную должность на государственной службе, сделать научную карьеру и уж тем более стать политическим деятелем, только если ему удалось поступить в одно из этих учебных заведений. Тогда его со скрипом, но принимали в рядах «небожителей» как своего.

Из всех крупных британских политиков Черчилль очень долго оставался единственным, кто сумел обойтись без Оксфорда и Кембриджа. Но ему это было не так уж необходимо, ведь он был членом высшего общества по праву рождения, поэтому британские снобы готовы были простить ему этот маленький недостаток, а позже простили и его метания из партии в партию. В Англии не так важно, консерватор ты или либерал, главное, что твоя мама дает светские приемы, твоя бабушка дружила с бабушкой премьер-министра, а твой кузен – герцог Мальборо.

На выборах 1906 года либералы победили, и Уинстон Черчилль впервые в своей жизни стал членом правительства.

Конечно, ему как новичку в большой политике, достался лишь скромный пост младшего министра (заместителя министра), но все, и он сам в том числе, понимали, что это только первая ступенька.

И действительно – следующие десять лет он сменял один пост в правительстве на другой. Был заместителем министра по делам колоний по апрель 1908 года, министром торговли с апреля 1908 года по февраль 1910, министром внутренних дел с февраля 1910 года по октябрь 1911, Первым лордом адмиралтейства (министром морского флота Великобритании) с октября 1911 года по май 1915 и, наконец, канцлером Ланкастерского герцогства с мая по ноябрь 1915 года. И можно уверенно предполагать, что если бы не Первая мировая война, в его карьере не было бы серьезных перерывов.

В министерстве по делам колоний Черчилль, которому тогда было лишь слегка за тридцать, стал заместителем пятидесятилетнего министра, лорда Элджина, бывшего наместника короля в Индии. Элджин был человеком замкнутым, давно уставшим от активной политической жизни, и ему не слишком нравился чересчур энергичный и честолюбивый заместитель, который критиковал всех и вся, в том числе и его самого. Рассказывали, что на полях одного из составленных Черчиллем документа, заканчивавшегося словами «таково мое мнение», Элджин написал: «Однако, с моим оно не совпадает». Недолюбливал Черчилля и генеральный секретарь министерства по делам колоний Хопвуд, говоривший: «Невозможно иметь с ним дело. Он кого угодно выведет из себя. Вероятно, он причинит нам не меньше неприятностей, чем его отец».

Тем не менее, Черчилль с Элджином вполне плодотворно работали вместе два с половиной года, поскольку их взгляды совпадали в главном – оба были уверены в том, что у Британской империи есть огромный потенциал для дальнейшего развития, и что «бремя белого человека» нести дикарям цивилизацию в основном лежит на англичанах.

Первым же делом, которое поручили Черчиллю на новой должности, стала выработка статуса Южной Африки, той самой, где он не так давно воевал. Война закончилась, бурские республики присоединили к империи в 1902 году, но ситуация там оставалась крайне взрывоопасной. Черчилль с делом справился блестяще. Еще сразу после войны он говорил о своем сочувствии к южноафриканским патриотам, и теперь сделал все, чтобы республикам в 1906 году была дарована автономия.

Следующей территорией, которая его очень интересовала, была Уганда, и в октябре 1907 года Черчилль отправился туда в служебную поездку. А заодно заключил договор с журналом на серию статей, чтобы оплатить дорожные расходы – в то время Британская империя крайне неохотно финансировала командировки политиков, и он понимал, что ехать придется за свой счет.

Главным результатом этой поездки стала новая книга Черчилля, которая вышла в марте 1908 года и имела большой успех. А ему самому сразу после возвращения велели забыть о колониях – его уже ждал новый пост, и какой! Несмотря на то, что ему было всего тридцать три года, его назначили министром торговли и промышленности. Теперь он был уже не заместителем, а полноправным членом правящего кабинета.

Пост премьер-министра в то время занимал Асквит, обладавший хорошим чутьем на таланты, и его кабинет министров, в который входили Черчилль и Ллойд Джордж, был одним из лучших в истории Англии. Черчилля он высоко ценил, хотя тот умудрялся и его выводить из терпения. Так, однажды Асквит назвал одно из предложений Черчилля «типичным письмецом с очередной химерой».

На этом посту Черчиллю пришлось вплотную заняться жизнью соотечественников, и это оказалось сложнее чем управлять колониями. О колониях он благодаря службе и журналистике знал довольно много, а вот социальные проблемы самой Англии представлял весьма смутно. «Он еще ни разу не общался непосредственно с народом (за исключением слуг), – пишет Франсуа Бедарида. – О нищете низших слоев общества он узнал лишь из официальных рапортов и из результатов социальных опросов, проведенных Сибомом Раунтри, промышленником-филантропом. Итоги опросов были опубликованы в брошюре под названием «Нужда». Как оказалось, треть британского населения жила за чертой бедности».

Осознание того, как на самом деле живет большая часть простых англичан, стало для Черчилля настоящим потрясением. Он всегда был романтиком и немного революционером в душе, поэтому увлеченно бросился на борьбу с язвами общества. Вплоть до того, что заявил о пользе классовой борьбы, чем в очередной раз глубоко шокировал других джентльменов. «Нужно лишь понять, что классовая борьба, стимулируя реформы, избавляет Великобританию от двойной угрозы – застоя и насильственного разрушения», – говорил он. Для того времени это было немыслимо, даже самые передовые политики пришли к пониманию справедливости его слов только после революции в России, ставшей наглядным примером того, к какому взрыву может привести застой и подавление классовой борьбы. А Черчилль еще за десять лет до российских событий, потрясших весь мир, предложил способ сохранить существующую социальную систему. «Чтобы сохранить империю, мы должны опираться на свободный, образованный и сытый народ, – говорил он. – Вот почему мы за социальные реформы».

Черчилль был убежденным сторонником социальных реформ не только на словах, но и наделе – ему Англия обязана появлением бирж труда, которые собирали списки вакансий и соискателей, помогая потерявшим работу людям намного быстрее снова куда-нибудь устроиться. В начале 1910 года функционировала уже шестьдесят одна биржа труда, а год спустя – сто семьдесят пять.

А в 1908 году он стал инициатором революционного закона о минимальной заработной плате, впервые в истории Англии устанавливающего нормы продолжительности рабочего дня и оплаты труда. Это прекратило порочную практику многих фабрикантов нанимать на тяжелую работу женщин и подростков, чтобы платить им меньше, чем за такую работу требовали мужчины.

Но к тому времени, как этот закон был наконец принят, Черчилля в министерстве торговли и промышленности уже не было —14 февраля 1910 года его перевели на пост министра внутренних дел. Это был новый шаг наверх – одно из наиболее влиятельных министерств, плюс достаточно высокое жалование, чтобы можно было на время отказаться от литературной деятельности и полностью сосредоточиться на политике.

С другой стороны, министерство внутренних дел – это одно из самых сложных и неблагодарных мест для честолюбивого политика, особенно, в период серьезных социальных потрясений. Министр внутренних дел – всегда главный объект критики со стороны всех недовольных. Ведь именно ему приходится усмирять беспорядки, отдавать приказы о разгоне несанкционированных демонстраций и вообще отвечать за ситуацию внутри страны в целом. В сфере его компетенции было обеспечение безопасности граждан и общественного порядка, а также обеспечение связи с Букингемским дворцом, руководство лондонской полицией, пожарными службами, управление системой тюрем. От него зависели вынесение оправдательных приговоров, сокращение сроков тюремного заключения. Министерство внутренних дело рассматривало вопросы иммиграции, сельского хозяйства, состояния дорог и каналов, следило за употреблением алкоголя и наркотиков, соблюдением нравственных норм.

А время было на редкость непростое – время массовых выступлений рабочих и подъема движения суфражисток. Да и в политических верхах было неспокойно. Палата Общин грызлась с Палатой Лордов, и все вместе они спорили из-за предложенного Ллойдом Джорджем бюджета, получившего название Народный бюджет, потому что впервые главным источником налогообложения стали представители богатых классов, которые должны были платить десять процентов от своих доходов на покрытие государственных расходов.

Черчилль яростно защищал бюджет Ллойда Джорджа, а Палату Лордов (в которой каждый второй был его родственником) назвал «оплотом реакции» и «ничтожным меньшинством титулованных особ, никого не представляющих и ни перед кем не несущих ответственности», и предложил ее вообще упразднить. Но активная деятельность во благо широких слоев населения не спасла его от ненависти, которую он вызывал как министр внутренних дел.

«Поддержание порядка – прямая обязанность министерства внутренних дел – все больше занимало Уинстона, обеспокоенного волнениями рабочих и членов профсоюзов, вспыхнувшими в 1910 году, а также значительно возросшей агрессивностью феминистского движения, – пишет Франсуа Бедарида. – Черчилль был излюбленной мишенью феминисток в силу своей популярности как у граждан, так и у журналистов… Хотя они по большей части придерживались тактики словесных атак, дважды Уинстон подвергался физическому насилию с их стороны, например, на Бристольском вокзале на несчастного министра напала разъяренная феминистка, вооруженная хлыстом для собак…

Через некоторое время в Вестминстере прошла крупная манифестация суфражисток, жестоко остановленная полицией вопреки распоряжениям Черчилля. Эта «черная пятница» послужила поводом для новых нападок на министра внутренних дел, обвиненного в варварских действиях по отношению к мирно настроенным активисткам движения».

В ноябре 1910 года печально закончилась забастовка уэльских шахтеров из долины Рондда, получившая громкое и не совсем заслуженное название «побоище в Тонипэнди». Местных полицейских вывели из себя беспорядки и грабежи, они применили силу, и один шахтер был убит. Черчилль сумел уладить конфликт, но прессе был нужен скандал, историю сильно раздули, и к нему надолго прилипло клеймо «кровавого героя Тонипэнди».

В январе 1911 года он оказался в центре достаточно глупого скандала. Латышские террористы-анархисты напали на полицию, за ними погнались, осадили в каком-то доме, стянули чуть ли не целую армию, потому что у полиции в то время даже оружия не было, дом загорелся и рухнул, погребя под собой террористов. Черчилль там присутствовал и запретил пожарным тушить горящий дом, чтобы их не перестреляли. А потом все газеты обошел снимок, где Черчилль в шубе и цилиндре с большим интересом смотрит на пожар.

Артур Бальфур по этому поводу ехидно высказался: «Как я понимаю, если выражаться языком военных, Уинстон оказался в зоне огня. Он и фотограф оба рисковали ценными жизнями. Я еще понимаю, зачем это делал фотограф, но зачем надо было так поступать достопочтенному джентльмену?» А большой недруг Черчилля, Редьярд Киплинг, и вовсе написал в письме своему другу, что министр внутренних дел должен был проявить больше храбрости и шагнуть прямо под пули: «Три часа перестрелки, и один дьявольский выстрел мог бы принести некоторую пользу нации». Черчилль же был в своем репертуаре. На все упреки он кротко ответил: «Не сердитесь, я отлично провел время!»

Летом 1911 года ситуация обострилась до предела, прошли сразу две забастовки государственного масштаба – портовых рабочих и железнодорожников. Разозленный Черчилль заявил, что забастовщики ставят под угрозу безопасность страны, занял неоправданно жесткую позицию и в очередной раз вызвал волну всеобщей ненависти.

Тем не менее, у Черчилля хватало сил и энергии, чтобы пытаться проводить кое-какие реформы. Так, начал он с того, что взялся за реформу системы тюрем. Он намеревался упразднить долговую тюрьму и облегчить условия наказания несовершеннолетних. Однажды ему пришлось лично приказать освободить двенадцатилетнего мальчика, приговоренного к семи годам колонии за кражу куска трески. Но поскольку он ниоткуда не видел поддержки, реализовать эту реформу удалось лишь частично.

Та же участь постигла и проекты реформ в защиту служащих магазинов, работавших в то время до самой ночи и без выходных. Черчилль пытался сократить рабочую неделю до шестидесяти часов и ввести обязательный выходной день – воскресенье. Однако это вызвало такое сопротивление у мелких предпринимателей, что удалось добиться лишь того, чтобы один день в неделю служащие магазинов работали только до обеда.

Между тем у Черчилля уже было новое увлечение – международная политика. Напряжение в Европе нарастало, летом 1911 года Германия серьезно поссорилась с Францией, что обеспокоило все европейские правительства – усиление немецкой армии не могло пройти незамеченным, и агрессивное поведение кайзера Вильгельма вызывало подозрение, что он сознательно ищет повода для войны с Францией.

13 августа (в самый разгар забастовок) Черчилль представил премьер-министру подготовленный им документ, в котором высказывал предположение, что Германия и Австрия откроют военные действия против Великобритании, Франции и России. Более того, он подробно расписал возможную тактику немецкой армии, и спустя три года, когда началась Первая мировая война, оказалось, что его предположения точны почти на сто процентов.

Конечно, в 1911 году к его предсказаниям никто не отнесся серьезно – ведь он был всего лишь лейтенантом в отставке, и генералы к нему прислушиваться не собирались. Но премьер-министр заметил его интерес к вопросам обороны и решил, что Черчилль как нельзя лучше подходит для того чтобы провести реформу военно-морских сил. Так и получилось, что 23 октября 1911 года Уинстон Черчилль был назначен на пост Первого лорда Адмиралтейства.

Формально это было понижением, но, во-первых, Черчилль уже безумно устал от хлопотной должности министра внутренних дел, а, во-вторых, не зря он в юности мечтал сделать военную карьеру – его всегда манила мечта стать во главе армии, он любил тактику и стратегию и конечно не мог не прийти в восторг от возможности поиграть в кораблики всем британским военно-морским флотом. О времени, проведенном во главе Адмиралтейства, Черчилль в 1923 году написал: «Это были самые запоминающиеся четыре года в моей жизни».

«Усердие и энтузиазм, с какими он взялся за дело, – пишет Франсуа Керсоди, – создали совершенно иную атмосферу в британском флоте: теперь офицеры несли службу в Адмиралтействе день и ночь, всю неделю, по выходным и праздникам, так как в любой момент могла быть объявлена тревога; в здании постоянно дежурил один из лордов, чтобы необходимые меры принимались незамедлительно. Сам же Первый лорд, Уинстон Черчилль, работал по пятнадцать часов в сутки и ожидал от своих сотрудников того же. Задача перед ними стояла действительно не из легких: подготовить Королевский флот к отражению нападения Германии, как если бы оно ожидалось со дня на день; модернизировать флот и довести его мощь до максимума; создать Главный штаб флота на период войны; установить тесное сотрудничество с Военным министерством для подготовки будущей транспортировки британской армии во Францию и, конечно же, отстоять в парламенте очень и очень большие бюджетные расходы на обеспечение этих мер…»

Будущий министр продовольствия и внутренних дел Джои Роберт Клайиз, наблюдая за работой нового главы Адмиралтейства, заметил: «Черчилль всегда оставался солдатом в штатском». И он во многом был прав. Возглавив Адмиралтейство, Черчилль энергично взялся за работу. Он решил провести масштабные реформы на флоте, и начал с того, что добился его перевода с угля на нефть, а в вопросе строительства новых кораблей сделал выбор в пользу линкоров класса «супердредноут», повысив главный калибр их орудий до пятнадцати дюймов. В результате были созданы прекрасные линкоры типа «Queen Elizabeth», служившие в КВМФ Великобритании до 1948 года.

Новому огромному флоту не хватало якорных стоянок, и Черчилль распорядился оборудовать новую базу в шотландской гавани Скапа-Флоу на Оркнейских островах, откуда можно было бы контролировать выход в море германского флота. Кроме того, Черчилль организовал главный штаб ВМС и создал такой род войск, как морская авиация.

Не забывал он и о социальных вопросах, предыдущая должность не прошла для него даром. Он отменил на флоте телесные наказания, поднял жалованье матросам, открыл им путь для производства в офицеры и сделал воскресенье выходным днем.

Для того, чтобы перевод флота на нефть стал возможен, Черчилль добился выделения 2,2 миллионов фунтов на приобретение 51 % пакета Англо-Иранской нефтяной компании, ведь своих запасов нефти у Великобритании не было. Это решение имело далеко идущие политические последствия – регион Персидского залива с тех пор стал зоной британских интересов.

Разумеется, все эти преобразования требовали больших денег, и Черчиллю приходилось то и дело воевать с казначейством и Палатой Общин. В декабре 1913 года он представил такой проект бюджета флота на следующий год, что даже во всем поддерживавший его Ллойд Джордж посчитал его чрезмерным. Но Черчилль умел защищать то, что считал правильным: «Если вы хотите получить правильное представление о морском сражении между двумя мощными современными броненосцами, – говорил он, наглядно объясняя, что такое современный военно-морской флот, – то не стоит рисовать себе картину поединка двух рыцарей, закованных в латы, которые лупят друг друга тяжелыми мечами. В действительности это будет походить скорее на дуэль двух яичных скорлупок, наносящих удары тяжелыми молотками. Отсюда и вся важность вопроса, кто сумеет ударить первым, ударить сильнее и ударить снова». Палата Общин колебалась, но у Черчилля нашелся сильный сторонник – король тоже считал, что Англии надо наращивать свою военно-морскую мощь и вернуть себе титул «Владычицы морей». Так что в марте 1914 г. депутаты проголосовали за самый большой военно-морской бюджет во всей британской истории. Удивительно вовремя.

Еще в конце 1912 года благодаря Черчиллю Англия заключила соглашение с Францией о распределении зон ответственности флотов на Средиземном и Северном морях в случае возникновения войны с Германией. Это позволило сконцентрировать главные силы британского флота для будущих военных операций. Черчилль утверждал: «Самым поздним сроком начала войны нужно считать осень 1914 года». И, как известно, он не ошибся.

Черчилль стал и отцом военно-морской авиации, которая уже во Второй мировой войне благодаря появлению авианосцев стала играть решающую роль в боевых действиях на море. Изначально он предполагал использовать самолеты в основном для морской разведки, но оценил и боевой потенциал авиации – он стал одним из первых, кто всерьез задумался об установке на самолетах пулеметов и бомб. Он же стал инициатором постройки первого в мире авианосца.

Авиация вообще стала его большой любовью. «Сейчас самолеты хрупки и ломки, – говорил он, – но, поверьте мне, настанет день, когда они, сделавшись надежными, будут представлять огромную ценность для нашей страны». Вскоре после прихода в Адмиралтейство Черчилль поднялся в воздух в качестве пассажира, а в 1912 году начал брать уроки пилотирования. Его любовь к самолетам не померкла с годами, и спустя тридцать лет, в годы Второй мировой войны, Черчилль получил звание почетного командора ВВС и с удовольствием появлялся в мундире офицера авиации.

В 1912–1913 годах он совершал по десятку учебных вылетов в сутки, а потом освоил и пилотирование дирижаблей, о которых сказал жене: «Это удивительное транспортное средство. Им так легко управлять, что мне даже в течение целого часа разрешили побыть первым пилотом». Настоящим асом Черчилль не стал – слишком уж он был эмоциональным, ему не хватало хладнокровия. Но зато ему как всегда везло. Однажды двигатель его гидроплана вышел из строя над Северным морем, но он сумел благополучно приводниться, и его отбуксировали в порт.

Он продолжал полеты почти до самого начала Первой мировой войны, совершил сто сорок вылетов и готовился сдать экзамен на самостоятельное пилотирование, но не успел. С началом Первой мировой войны ему, как Первому лорду Адмиралтейства, стало не до развлечений.

Главную роль в жизни Уинстона Черчилля, несомненно, играла политика. Но это не означает, что все остальное не имело для него значения. Он был преданным сыном и хорошим братом, а то, что он всю жизнь был женат на своей работе, не помешало ему прожить пятьдесят семь лет в счастливом браке, в котором родилось пятеро детей.

Как уже было сказано, отец Уинстона Черчилля умер в 1895 году. Официальный диагноз гласил: «общий паралич». Но неофициально все были уверены, что в могилу лорда Рэндольфа свел сифилис. Дженни, остававшаяся верным другом мужу, несмотря на то, что они давно уже не жили вместе, ухаживала за ним перед смертью и потом писала сестре: «До сих пор ни широкая публика, ни даже светское общество не знают истинной правды. Будет очень тяжко, если теперь, после моих жертв и мучений последних шести месяцев это выплывет наружу. Это нанесет неизмеримый урон его политической репутации и памяти».

После смерти отца у Уинстона остались два близких человека – мать и младший брат, Джон (или попросту – Джек), родившийся в 1880 году. Рассказывали, что когда один из коллег лорда Рэндольфа спросил еще маленького Джека: «Хороший ли ты мальчик?», тот ответил: «Да, но мой старший брат учит меня быть непослушным и озорным». И также он мог бы отвечать всю последующую жизнь. «Это был безобидный и ничем не выдающийся человек, – пишет Франсуа Бедарида, – его карьера биржевого маклера не была отмечена никакими неприятными историями, и он всю жизнь прожил в тени старшего брата, которым очень гордился. Джек умер в 1947 году от сердечного приступа».

Ну а главное место в жизни Уинстона Черчилля долгие годы занимала его блистательная мать – Дженни. Тем более, что чем дальше, тем их отношения становились лучше. Пока он был ребенком, она им мало интересовалась, зато когда он превратился во взрослого человека, она стала ему верным другом и соратником. Возможно именно благодаря этому Черчилль, будучи любящим сыном незаурядной матери, не превратился в маменькиного сынка, как это часто случается с мужчинами. «Наши отношения, – писал Черчилль впоследствии, – больше напоминали отношения сестры и брата, нежели матери и сына».

Разъехавшись с Рэндольфом (разводы среди аристократии тогда были редкостью, но раздельное проживание супругов – делом обычным), Дженни окунулась в бурную светскую жизнь и не менее бурные любовные приключения. Ей приписывают романы с лордом Эберноном, лордом Дунравеном, графом Гербертом фон Бисмарком и с самим принцем Уэльским. Были среди ее поклонников и иностранцы – французы маркиз де Бретей и Поль Бурже, австрийский дипломат граф Кински и король Сербии Милан IV Обренович.

В 1900 году «веселая вдова», не утратившая еще своей замечательной красоты, вышла замуж за своего любовника Джорджа Корнуоллиса-Уэста, лейтенанта шотландской гвардии, который был ровесником Уинстона. Семья жениха была в шоке и бойкотировала их свадьбу, но это не имело особого значения, потому что клан Черчиллей ее поддержал, пусть и без энтузиазма, и к алтарю Дженни вел ее племянник – герцог Мальборо. Этот брак не был особо счастливым – его сильно омрачили финансовые затруднения. У Дженни расходы давно уже превышали доходы, а Корнуоллиса-Уэста отец лишил наследства. Тем не менее они прожили вместе двенадцать лет, разъехались только в 1912 году, а в 1914 году развелись официально, и Корнуоллис-Уэст женился на знаменитой актрисе миссис Патрик Кэмпбелл. «Конечно, романтические отношения не могут длиться вечно, – говорила Дженни о своем втором браке, – но почему не получить того, чего хочется, даже если потом придется за это расплачиваться и кто-то станет несчастным?»

Дженни на этом не успокоилась и в 1918 году, в возрасте шестидесяти четырех лет снова вышла замуж – за Монтегю Фиппен Порча, члена Британской Гражданской службы в Нигерии. Ему был на тот момент сорок один год, и он был младше Уинстона Черчилля на три года. Дженни говорила, что ее «ее второй брак был романтичным, но не удачным, а третий удачным, но не романтичным».

Кстати, несмотря на второй и третий браки, Дженни предпочитала именоваться «леди Рэндольф Черчилль», хотя формально уже не имела права на титул, а должна была именоваться просто миссис. Но никто не возражал – высший свет был согласен, что такая светская львица может позволить себе такую небольшую слабость.

Дженни умерла в 1921 году, причем смерть ее была естественным завершением той жизни, которую она вела. На прием у леди Фрэнсис Хорнер она надела только что приобретенные модные итальянские туфли, поскользнулась в них на лестнице, упала и сломала ногу. Перелом был настолько серьезен, что ногу пришлось ампутировать, но через несколько дней вновь началось кровотечение, и вскоре Дженни скончалась.

Ее смерть стала тяжелым ударом для Черчилля. Он не просто любил свою ветреную матушку, но и глубоко ценил ту поддержку, которую она оказывала ему и в армии, и в политике. Через свои светские связи она сглаживала возникавшие вокруг него скандалы, добывала информацию, выводила его на людей, которые могли ему помочь в тех или иных начинаниях. Она знала весь высший свет и была вхожа в любой дом, в том числе и в такие, где самого Черчилля в разгар политических скандалов могли и не принимать. Недруги поговаривали: «Да, за душой Уинстона ничего нет. Его счастье, что у него за спиной стоит такая умнейшая в Англии женщина. Вот что на самом деле стало залогом его успеха!»

Уинстон Черчилль, судя по всему, не унаследовал от родителей склонности к любовным приключениям. Вроде бы и темперамента, и романтичности у него было хоть отбавляй, но тратил он их в основном на дела карьерные, а его отношения с женщинами чаще всего были достаточно добропорядочными, если не сказать скучными.

Когда он зимой 1900–1901 года посетил Нью-Йорк, его американские знакомые с удивлением отмечали: «Войдя в оживленную залу, Уинстон спокойно сел за стол и погрузился в свои мысли. Он даже не замечал тех женщин, которые могли бы ему понравиться». Их удивление было вполне обосновано – Черчиллю было двадцать шесть лет, он был привлекателен, знаменит, происходил из рода герцогов Мальборо и умел уболтать кого угодно. Если бы он хотел, американки падали бы в его объятия одна за другой.

Но мысли Черчилля были заняты началом его политической карьеры, да и сказать по правде, он никогда не умел вести светские беседы и тем более с юными барышнями. О чем с ними говорить? Не о политике и экономике же. А больше его ничего особо не интересовало. К тому же он честно признавался: «Разумеется, я эгоист, а иначе в этой жизни ничего не добьешься».

Тем не менее, романы или что-то в этом роде у Черчилля конечно были. Первое упоминание об его интересе к девушкам датируется еще ноябрем 1891 году. Семнадцатилетний Уинстон писал матери: «Отправиться домой – вот досада! Я только произвел впечатление на мисс Вислет. Еще десять минут и…»

Больше о мисс Вислет и их дальнейших отношениях ничего не известно. Но зато в начале 1894 года, будучи в гостях у лорда Хиндлипа, Черчилль познакомился с мисс Полли Хэкет, с которой по свидетельству его брата, Джека, у него был уже настоящий роман, правда вряд ли зашедший дальше романтических прогулок.

После мисс Хэкет курсант Сэндхерста Черчилль обратил свой взор на особу, более подходящую для молодого аристократа, не собирающегося пока обременять себя семьей – на звезду оперетты Мейбл Лав. Эта влюбленность протекала пылко и эмоционально, он ревновал, писал страстные письма, ждал свою пассию у дверей театра, но похоже роман вновь закончился ничем.

Вероятно, первой серьезной любовью Черчилля в итоге стала мисс Памела Плоуден, дочь британского резидента в Хайдарабаде, которую он встретил в Индии в ноябре 1896 года, когда отправился на турнир по поло в Секундерабаде. «Должен признаться, она самая прекрасная девушка, какую я когда-либо видел! – восторженно писал он домой. – Она очень умна и красива! Мы собираемся вместе отправиться в Хайдарабад верхом на слоне».

Памела ответила ему взаимностью, и вскоре все друзья и родственники стали ждать свадьбы. Даже леди Рэндольф благосклонно сказала сыну: «Памела предана тебе, и если ты ее любишь так же сильно, я не сомневаюсь, что это лишь вопрос времени, когда вы поженитесь».

Однако к всеобщему удивлению и разочарованию этот роман тоже закончился ничем. Причем трудно сказать, кто в этом виноват. Памела считала, что Черчилль – эгоист и не может по-настоящему любить никого кроме самого себя. Его такая характеристика очень обижала, он писал ей: «Я способен любить. К тому же мои чувства постоянны и не подвержены переменчивым любовным капризам, навеянным сиюминутным увлечением. Моя любовь глубока и сильна. Ничто не сможет ее изменить». Но Памела ему не слишком верила, она не собиралась растворяться в муже и уж тем более не хотела быть у него на втором месте после карьеры.

С другой стороны будущее показало, что Черчилль, женившись, счастливо прожил всю жизнь с одной женщиной, тогда как Памела никогда не была образцом добродетели и даже хотя бы добропорядочного поведения. Джек Черчилль вообще называл ее обманщицей, которая крутит сразу несколько романов, и был очень рад, когда его брат с ней расстался, и вскоре она вышла замуж за графа Виктора Литтона. С Уинстоном они остались друзьями. В мае 1940 года она одной из первых написала ему: «Я всегда верила в тебя и знала, что когда-нибудь ты обязательно станешь премьер-министром». В ответной телеграмме Черчилль ответил: «Спасибо тебе, дорогая Памела».

Но это все было уже потом, а сразу после разрыва с Памелой он был подавлен и нуждался в утешении, которое ему, если верить сплетням, предоставила знаменитая красавица Этти Гренфелл. Ей было около тридцати, она была замужем, давала лучшие в Лондоне приемы и уже не раз являлась музой и утешительницей для молодых людей с разбитыми сердцами. Этот ненавязчивый роман без обязательств помог Черчиллю успокоиться и перестать страдать из-за легкомыслия Памелы, а впоследствии они с Этти всю жизнь поддерживали дружеские отношения.

Когда Памела собралась замуж, и стало ясно, что с ней все кончено, Черчилль заинтересовался Мюриель Уилсон, дочерью крупного судовладельца. На сей раз это вряд ли была такая уж любовь, скорее он просто решил, что пришло время жениться, и выбрал подходящую невесту – симпатичную и очень богатую. Тянуть он не стал и вскоре сделал Мюриель предложение, но та отказалась. Как утверждали злые языки – потому что сочла его недостаточно перспективным. Недальновидная была девушка, что и говорить. Черчилль, впрочем, и на нее не обиделся, они тоже сохранили дружеские отношения и в 1906 году даже совершили совместную поездку на автомобилях по Центральной Италии.

Но если отношения с Мюриель не затронули его сердца, то о следующей женщине этого не скажешь. Осенью 1902 года Уинстон Черчилль влюбился в восходящую звезду американской сцены Этель Бэрримор. Но когда он предложил ей руку и сердце, будущая обладательница «Оскара» (и четырехкратная номинантка на него) отказалась, честно признавшись: «Я никогда не считала себя способной к нормальному существованию в мире большой политики».

Три неудачи подряд видимо сильно охладили и без того не особо пылкий интерес Уинстона Черчилля к прекрасному полу, он отложил мысли о браке на будущее и с головой погрузился в политику. За последующие несколько лет ничего серьезного на романтическом фронте у него больше не происходило. Правда, летом 1906 года на званом обеде у леди Вемисс он познакомился с юной Вайолетт Асквит, дочерью министра финансов и будущего премьер-министра Герберта Асквита, на которую произвел огромное впечатление. Вечером она сказала отцу: «Сегодня я первый раз в своей жизни увидела гения!» Тот ответил: «Уинстон уж точно бы с тобой согласился. Но я не уверен, что ты найдешь кого-нибудь, кто разделил бы твое мнение. Хотя я отлично понимаю, о чем ты говоришь. Он не только замечательный, он уникальный человек».

Однако отношения Черчилля с Вайолет никогда так и не вышли за рамки дружбы. Хотя все предпосылки были – она обожала его, восхищалась им и на долгие годы стала одним из его ближайших друзей и помощников. «Десять лет, – писала она, – в любых кризисных ситуациях моим первым импульсом являлось желание обратиться к нему, чтобы разобраться в происходящем. Он был следующим после моего отца человеком, чья реакция и чье мнение интересовали меня более всего».

Из всех девушек, с которыми встречался Уинстон Черчилль, Вайолет Асквит, без сомнения, была самой умной. Ей только что исполнилось двадцать, она была единственной дочерью министра финансов и немало молодых людей проявляли к ней повышенный интерес, но она пока не собиралась выходить замуж – большинство мужчин ее возраста казались ей глупыми и слишком предсказуемыми. Ее мачеха даже беспокоилась, что Вайолет слишком умна и серьезна и это помешает ей найти мужа. Пессимистичный прогноз не оправдался, в 1915 году Вайолет все же вышла замуж за Мориса Бонам-Картера (актриса Хелена Бонам-Картер – ее внучка). Но тянула она действительно долго, и одной из причин, несомненно, был Уинстон Черчилль.

Они оба обожали политику и могли беседовать часами. Черчилль доверял Вайолет свои самые сокровенные мысли и полностью соглашался с теми, кто говорил, что она самая замечательная девушка Англии. Но к его глубокому сожалению он никогда не испытывал к ней ни малейшей влюбленности.

Скорее всего, это не помешало бы ему сделать Вайолет предложение. Он знал о том, как она его любит, высоко ценил ее, ну и не стоит забывать о том, что ее отец должен был вскоре стать премьер-министром. Но… 15 марта 1908 года он познакомился с мисс Клементиной Хозье.

Клементина родилась 1 апреля 1885 году в семье полковника сэра Генри Монтегю Хозье и леди Бланч, старшей дочери десятого графа Д'Эйрли. Правда не факт, что Генри Хозье был ее биологическим отцом, о чем знали все, включая ее саму. Ходили слухи, что на момент расторжения брака в 1891 году у ее матери было девять любовников.

На момент встречи с Черчиллем Клементине было двадцать два года, и за ее плечами были уже две расторгнутые по ее инициативе помолвки. На приеме она оказалась случайно – за столом получалось тринадцать человек, и в последний момент леди Сент-Хелиер пригласила ее, чтобы избежать несчастливой цифры. Черчилль тоже пришел почти случайно – у него были другие планы.

Видимо, это была судьба. Его посадили рядом с Клементиной, и он влюбился с первого взгляда. К изумлению окружающих, он не говорил как обычно о политике, а изо всех сил пытался очаровать свою прелестную соседку. А уже 11 апреля он убедил свою мать пригласить девушку вместе с ее матерью в гости, где продолжил ухаживания и даже открыто заявил Клементине: «Мне очень понравилась наша беседа в это воскресенье. Что за утешение и наслаждение встретить столь умную и благородную молодую девушку. Я надеюсь, мы еще встретимся и узнаем друг друга получше. По крайней мере, я не вижу особых причин, почему бы нам не продолжить наше совместное общение».

И они его продолжили, несмотря на то, что Черчилль был безумно занят – как раз в это самое время премьер-министр, измученный тяжелой болезнью, подал в отставку, и его место занял Асквит. А Черчилль получил портфель министра торговли.

Потом он проиграл выборы и был вынужден пробираться в парламент окольными путями – через дополнительные выборы. Казалось бы, все его мысли должны были быть заняты делами, тем более что Клементина в это время была далеко – путешествовала по Италии. Но он писал ей письмо за письмом, не давая ни на день забыть о себе: «Как бы я хотел, чтобы ты была здесь. Думаю, тебе бы понравилось. У нас была веселая вечеринка и волнующая неделя. Жизнь, несмотря на всю ее неполноценность, бывает подчас очень забавной. Напиши мне снова. Я одинокое создание в самом центре толпы. Будь ко мне добра».

Время шло, и Черчилль начал уже было беспокоиться, что Клементина к нему равнодушна, но в начале августа 1908 года он едва не погиб при пожаре, и тут же получил от нее телеграмму, где она с беспокойством спрашивала, не пострадал ли он. Черчилль в ответ написал: «Пожар был великолепным развлечением, мы здорово повеселились. Жаль лишь, что подобное веселье обходится слишком дорого». А потом добавил, что для него было приятным сюрпризом получить ее телеграмму и узнать, что она его не забыла.

Видимо тогда он и решился окончательно. 10 августа Клементина была приглашена в Бленхеймский дворец в качестве гостьи его кузена, герцога Мальборо. Правда, она пыталась отказаться – Спенсеры-Черчилли любили блистать, даже будучи полностью в долгах, а теперь герцогиней стала наследница Вандербильтов, их дворец и вовсе был одним из самых роскошных в Англии. А Клементина привыкла к скромности и экономии – после развода отец оставил их с матерью почти без средств. Поэтому у нее не было даже подходящей одежды для бала в Бленхейме. Но Черчилль уговаривал, обещал, что там будут только его родственники, писал: «Если бы ты только знала, как я хочу увидеть тебя в этот понедельник. Мне так хочется показать тебе это удивительное место. В его прекрасных садах мы сможем уединиться и обсудить все на свете. Всегда твой У.».

Клементина все поняла и согласилась приехать, хоть и ужасно нервничала. Но Черчилль нервничал еще больше. Два дня он водил ее по прекрасным окрестностям дворца и все не решался заговорить о браке. Наконец на третий день, когда она почти отчаялась, разразилась гроза, и начался сильный ливень, который заставил их укрыться в храме Дианы – небольшой каменной беседке, расположенной на холме около озера. Там Черчилль и предложил Клементине руку и сердце. А она их приняла.

Матери Клементины Черчилль сказал: «Я не богат и не слишком влиятелен, но я люблю вашу дочь и считаю это чувство достаточно сильным, чтобы взять на себя великую и священную ответственность за нее. Я считаю, что смогу сделать ее счастливой, дав ей необходимый статус и положение, достойные ее красоты и добродетелей». Та была довольна выбором дочери, одобрила этот брак и сказала потом своей своячнице: «Клементина обручилась с Уинстоном Черчиллем, они собираются пожениться. Трудно сказать, кто из них влюблен больше. Зная характер Уинстона, думаю, что он. Весь мир наслышан о его великолепных умственных способностях, но какой он очаровательный и любящий в частной жизни».

Помолвку Черчилля омрачало только одно пятно – он чувствовал себя виноватым перед Вайолет Асквит, которой не сразу сообщил о своем увлечении Клементиной, и которая почти до самой его помолвки считала, что он сделает предложение именно ей. Она приняла удар достойно, но от нескольких резких слов все же не удержалась: «Для Уинстона жена – это не более чем украшение. Я полностью согласна с моим отцом, что это катастрофа для них обоих. Уинстон не особенно желает – хотя и нуждается в жене, способной сдерживать его выпады и вовремя останавливать от очередного промаха».

Незадолго до свадьбы Черчилль все же набрался мужества и съездил объясниться с Вайолет лично, после чего они помирились и пообещали друг другу навсегда остаться лучшими друзьями. Так и произошло – всю оставшуюся жизнь Вайолет была для Черчилля следующей по значимости женщиной после его жены.

Со временем это поняла и Клементина. Поначалу ее раздражала эта дружба, а уж визит к Асквитам почти накануне свадьбы она вообще восприняла как оскорбление и чуть не разорвала помолвку – к счастью, ее удержала мать, напомнившая, что у нее и так уже не лучшая репутация после двух разорванных помолвок. Но потом она убедилась, что для Черчилля Вайолет – друг, с которым можно поговорить о политике. Тогда как к самой Клементине он испытывал очень пылкие чувства. «Тебя никто не сможет мне заменить, – убеждал ее он. – Ты единственная, кого я люблю. И ты должна верить мне. Я никого не смогу полюбить, кроме тебя». А в 1913 году, после пяти лет брака, когда у них уже родилось двое детей, он говорил: «Ты так хорошо меня знаешь. С помощью своей интуиции ты видишь все мои достоинства и недостатки. Иногда мне кажется, что я способен завоевать целый мир, но я тут же понимаю, что я не более как тщеславный дурак… Твоя любовь ко мне – самое великое счастье, выпавшее на мою долю. Ничто в этом мире не может изменить мою привязанность к тебе. Я хочу стать лишь еще более достойным тебя».

Венчание Уинстона Черчилля и Клементины Хозье состоялось 12 сентября 1908 года в церкви Святой Маргариты в Вестминстере. «Заиграл орган, исполняя свадебный марш Рихарда Вагнера из оперы «Лоэнгрин», – пишет биограф Черчилля, Дмитрий Медведев. – Затем вступил хор, спев известный гимн «Веди нас, Отец Небесный», – и молодые медленным шагом подошли к алтарю, где их уже ждали епископ доктор Эдвардс и настоятель Манчестерского собора епископ доктор Уэллдон, бывший директор школы Хэрроу, где Уинстон провел свои юные годы. Также среди гостей, присутствующих в церкви, был и другой преподаватель Хэрроу, мистер Си Пи Эйч Майо, с которым Черчилль занимался математикой во время своего поступления в Сэндхерст».

Среди подарков, которые получили молодожены, был огромной серебряный поднос с выгравированными на нем подписями всех коллег Черчилля по кабинету министров; серебряные столовые приборы в георгианском стиле от либеральной ассоциации города Данди, депеши его великого предка герцога Мальборо, от министра иностранных дел Эдварда Грея, знаменитые «Разговоры с герцогом Веллингтоном» и десятитомное собрание сочинений Джейн Остин от премьер-министра Герберта Асквита с дарственной надписью на третьем томе; а так же часы для путешествий, антикварные серебряные подсвечники, серебряные подносы, золотые и бриллиантовые драгоценности от семьи Ротшильдов, роскошная Библия от заместителя лорда-мэра Манчестера, две серебряные подставки для графинов от Джозефа Чемберлена. Мадам Тюссо, тоже преподнесла подарок – 12 сентября 1908 года она сделала частью своей экспозиции восковую фигуру Черчилля.

И конечно нельзя не упомянуть подарок от короля Эдуарда VII – трость с золотым набалдашником и золотой гравировкой: «Моему самому молодому министру». Этой тростью Черчилль пользовался всю свою жизнь, а сейчас она находится среди других экспонатов, представленных в личном музее Уинстона Черчилля в Лондоне.

В середине пятидесятых годов на одном из обедов, устраиваемых Черчиллями в их загородном доме в Чартвелле, гости и хозяева играли в популярную игру: «Кем бы вы хотели стать, если бы не стали тем, кто вы есть?» Гости увлеченно вспоминали о своих нереализованных дарованиях и возможностях, предполагали, в какой профессии еще могли бы преуспеть. Наконец очередь дошла и до самого Черчилля.

– Если бы я не стал тем, кто я есть, я бы с удовольствием стал… – он выдержал актерскую паузу, вынул сигару изо рта и повернулся к Клементине: – Вторым мужем миссис Черчилль.

В 1914 году Великобритания настолько погрязла во внутренних проблемах, что даже не заметила надвигающийся мировой кризис. Ирландия, всегда бывшая самым слабым звеном Британской Империи, в очередной раз пыталась обрести независимость, а, следовательно, помыслы, как политиков, так и простых англичан, были сосредоточены только на одном вопросе – как не дать ей это сделать. Но ирландцы в этот раз были настроены очень серьезно. «Ольстер пребывал в лихорадочном возбуждении, – вспоминал австрийский дипломат Георг Франкенштейн. – В Белфасте во всем ощущалась мрачная решимость вооруженного сопротивления. Я видел протестантских священников в церковном облачении, воодушевлявших добровольцев молитвами и гимнами…»

Однако, когда грянула Первая Мировая война, ирландский кризис неожиданно (в том числе для Австрии и Германии, которые его осторожно провоцировали) сам собой утих. «4 августа 1914 года, – писал впоследствии Черчилль, – сердце Ирландии не билось таким же ритмом, как сердце Британии, но оба острова, исходя из моральных соображений и из расчета, приняли одно и то же решение. Британская нация никогда не забудет, а история ярко отметит ту волну дружеских чувств по отношению ко всей Британской империи и к союзникам, которая прокатилась в массе ирландского народа после известий о вторжении немцев в Бельгию и об объявлении войны Великобританией… Ирландские члены парламента вотировали военные кредиты и связанные с ними налоги. Ссоры севера и юга потускнели при свете военного пожара, и как католики, так и протестанты Зеленого острова спешили записываться в вербовочных пунктах на военную службу».

Для Черчилля это было особенно важно, потому что он очень сильно увяз в ирландских проблемах, а его попытки решить их жесткими способами уже успели основательно подпортить ему репутацию. Теперь же он мог спокойно переключиться на европейскую войну. Хотя, слово «спокойно» здесь не очень подходит – Уинстон Черчилль встретил войну с большим энтузиазмом и даже рвался воевать по-настоящему, не из кабинета, а на фронте. Все-таки он всю жизнь оставался военным в душе. И люди, которые его хорошо знали, это понимали. Например, Памела, его бывшая любовь, прислала ему ободряющее письмо, в котором писала: «Думаю, что догадываюсь, какие чувства ты сейчас испытываешь: твои мечты сбылись, и ты сможешь проявить все свои способности в твоем положении главы английского флота и руководителя морских битв Англии в ее величайшей войне».

3 октября 1914 года он прибыл в бельгийский порт Антверпен, чтобы на месте оценить сложившуюся обстановку. Город должны были защищать не только бельгийские войска, но и присланный им в помощь британский Морской дивизион – детище Черчилля, в модернизацию которого он вложил столько сил.

Конечно, он прекрасно понимал, что если не придет подкрепление, Антверпен все равно придется сдать. Но после обсуждения этого вопроса в кабинете министров было решено, что жизненно необходимо задержать немцев у города как можно дольше. Задача Черчилля состояла в том, чтобы воодушевить бельгийцев на бой и дать им почувствовать поддержку Великобритании. «Бесстрашный Уинстон должен отправиться в полночь, чтобы достичь Антверпена около 9 часов утра, – писал об этом премьер-министр своей подруге. – Если он будет в состоянии изъясняться на иностранном языке, то бельгийцы услышат такие речи, которые им никогда не доводилось слышать прежде. Думаю, что он сумеет внушить им твердость духа». На какое-то время Черчиллю это и правда удалось. Но поскольку Франция так и не прислала в Антверпен необходимую помощь, через несколько дней город все-таки сдался.

Клементина, ожидавшая в это время рождения третьего ребенка, сразу пыталась отсоветовать Черчиллю участвовать в такой авантюре. Она лучше представляла настроения в обществе и была уверена, что его личное участие приведет к тому, что на него возложат ответственности за любые неудачи флота. Так оно и случилось.

Майкл Шелден в книге «Черчиль. Молодой титан» очень точно отмечал: «В первые дни войны многие жители Британии не сомневались, что она закончится через несколько месяцев, и что лучшие командиры вернутся домой, увенчанные венками победы и немеркнущей славой. А как еще могло быть иначе, учитывая мощь империи и давние традиции великих военных побед? Они представляли себе грядущие сражения как сообщения о спортивных достижениях. Это представление было столь распространенным, что вся ее жестокая суть легко скрывалась за возбуждающими чувство фантазиями о том, как войска переходят реки, города берутся штурмом, и солдаты берут в плен врагов после относительно бескровных атак и бесшумных маневров. Некоторые британские стратеги рассчитывали, что они выйдут победителями (как если бы это происходило в игре в гольф), несмотря на численное превосходство германской армии, перехитрив кайзера и вынудив его капитулировать. В то время как британские войска отбросят противника с поля сражения, Королевские ВМС расправятся с германским флотом и установят блокаду, которая повергнет немцев в панику. Вот таким образом очень многие рисовали себе картину «летней войны», когда услышали сообщение о ее начале».

Когда стало ясно, что молниеносной победы ожидать бессмысленно, возмущению англичан не было предела: что же это за флот такой, и зачем в него вложили столько денег, если он не может даже с ходу разгромить немцев? Антверпен сдали, в битвах у Доггер-банки и при Коронеле потерпели поражение. Все чаще раздавались голоса, обвинявшие Черчилля в авантюризме и неправильной стратегии. Между тем британский флот всю войну неумолимо душил Германию военной блокадой и внес бесценный вклад в победу. Но это понимали лишь специалисты, а в газетные сводки, формирующие общественное мнение, попадают только результаты сражений.

Самый сильный удар по репутации и карьере Черчилля нанес провал Галлиполийской (Дарданелльской) военной операции. По плану этой операции предполагалось заблокировать узкий пролив Дарданеллы, отделяющий Европу от Азии, захватить Стамбул и заставить Турцию, воевавшую на стороне Австрии и Германии, выйти из войны. Идея принадлежала не Черчиллю, а военному министерству, ее поддерживали очень многие, включая и премьер-министра, который писал тогда: «Я убежден, что нападение на пролив, оккупация Константинополя, возможность отрезать почти половину Турции, поднять восстание против них на всем Балканском полуострове, – открывает такую уникальную возможность, что мы не имеем права воздерживаться, а должны поставить на эту карту все». Но поскольку именно Черчилль руководил Адмиралтейством, на него и возложили ответственность за провал.

Корабли Антанты не сумели блокировать Дарданеллы, а вот турки оказались прозорливыми и успели построить укрепления. Англо-французская эскадра, в составе которой были десять броненосцев, несколько крейсеров и эскадренных миноносцев, в проливе наткнулась на настоящее минное поле. К концу дня из десяти броненосцев, участвовавших в сражении, четыре пошли ко дну и два вышли из строя. Тогда в действие был приведен план «Б» (против которого Черчилль очень возражал) – на полуостров высадили десант, который турки буквально смели обратно в море. После нескольких безуспешных атак англичанам и французам пришлось отступить. Их потери составили около двухсот пятидесяти тысяч человек.

Черчилля сняли с поста Первого лорда Адмиралтейства и назначили на формальный пост канцлера герцогства Ланкастерского. Его репутации и карьере был нанесен такой удар, от которого, по мнению большинства современников, он не должен был уже оправиться.

Черчилль тяжело перенес провал операции, в котором во многом винил себя – по мере того, как росло число потерь, он все больше впадал в депрессию. А крах политической карьеры и вовсе едва его не доконал. Клементина рассказывала: «Провал в Дарданеллах преследовал Уинстона всю жизнь. После ухода из Адмиралтейства он считал себя конченым человеком. Он думал, что никогда больше не вернется в правительство. Я думала, что он никогда больше не придет в норму, и боялась, что он умрет от горя». Он стал много пить, у него разыгрался маниакально-депрессивный психоз, к которому у него с детства была склонность. «Я все знал и ничего не смог сделать… – писал он позже. – Словно у чудища морского, исторгнутого из глубин океана, или у водолаза, внезапно оказавшегося на поверхности, мои жилы готовы были лопнуть от резко понизившегося давления. Меня переполняла тоска, и я не знал, как от нее избавиться… Каждая моя клетка пылала жаждой деятельности, и вдруг я очутился в партере и вынужден был наблюдать за разыгрывавшейся трагедией как безучастный зритель».

Из депрессии Черчиллю удалось выбраться благодаря живописи, ставшей его любимым хобби до конца жизни. За сорок с лишним лет он нарисовал около пятисот картин. Сам он о них говорил с легким пренебрежением: «Они не стоят того, чтобы их выставлять. Их ценность только в том, что они написаны знаменитой личностью» и «Мои картины слишком плохи, чтобы их продавать, и слишком дороги, чтобы дарить их кому-то другому, кроме близких друзей». Однако в 1947 году поддался на уговоры и отправил две работы в Королевскую академию искусств, подписавшись вымышленным именем – мистер Дэвид Винтер. К его удивлению, картины были приняты, и в 1948 году он стал почетным членом Королевской академии искусств. На анонимных выставках картины тоже имели успех, но конечно несравнимый с тем, который пришел, когда стало известно имя их автора.

Живопись и заботы Клементины помогли Черчиллю преодолеть депрессию, и он вновь ощутил жажду деятельности. Его политическая карьера окончена? Что ж, на войне есть другой способ себя проявить и искупить хотя бы перед самим собой вину за Дарданеллы.

11 ноября 1915 года он отказался от бессмысленной должности канцлера герцогства Ланкастерского, сообщив премьер-министру, что не «хочет тратить время на пребывание в хорошо оплачиваемом бездействии», и после небольшой боевой подготовки отправился на фронт в качестве полковника 6-го батальона шотландских королевских стрелков. Клементине он оставил письмо на случай своей гибели. «Не горюй обо мне слишком долго, – писал он. – Смерть всего лишь эпизод и не столь уж важный по сравнению с тем, что произошло за время нашего существования. С тех пор как я встретил тебя, моя дорогая, я стал самым счастливым человеком на свете. Ты показала мне, каким удивительным может быть сердце женщины.

Смотри вперед, будь свободной, наслаждайся ЖИЗНЬЮ, заботься о детях и сохраняй память обо мне. Благослови тебя Бог. До свидания. У.»

На фронте Черчилль обходился без поблажек и, как говорится, на собственной шкуре испытал все тяготы походной жизни. Сидел вместе с солдатами в окопах под огнем, по колено в грязи, поливаемый дождем, а однажды чудом избежал смерти – снаряд угодил в его убежище буквально через минуту после его ухода. Тогда же, устав от многомесячного выжидания и бомбардировок позиций противника, он написал эссе «Варианты наступления». Там он развивал мысль об использовании передвижных механизмов – огромных «бронегцитов» на гусеничном ходу, под прикрытием которых солдаты смогут ходить в атаку, как положено на нормальной войне, а не умирать от холода и дизентерии, месяцами сидя в окопах. Впрочем, эта идея пришла не только в его голову, и уже в 1916 году в армиях сразу нескольких держав появились первые танки.

Шотландские стрелки приняли Черчилля холодно – естественно в армии не любили политиков и тем более таких, которых пресса обвиняла в серьезном военном провале. Но уж что-что, а нравиться людям он умел. Впервые собрав своих новых офицеров, он заявил: «Господа, мы ведем войну со вшами!» И принялся читать лекцию об их происхождении и повадках, и какова их роль в войнах прошлого и современности. Вскоре ошарашенные поначалу офицеры были от него уже в полном восторге. А потом этот восторг распространился и на весь батальон, поскольку Черчилль твердо придерживался тех идей, которыми проникся в бытность министром внутренних дел – смягчал наказания за мелкие проступки, следил за тем, чтобы его люди получали хорошие пайки и законные отпуска. Ну и, конечно, уважение вызывало то, что он никогда не прятался за чужие спины. Хотя дело тут было скорее не в храбрости, а в фатализме – он на самом деле верил, что если пуля предназначена не тебе, то нечего ее бояться, а если тебе – все равно не спрячешься.

Между тем в Англии преданная Клементина собирала для него информацию, поддерживала старые связи, налаживала новые, нажимала на все рычаги, до которых могла дотянуться, чтобы подготовить мужу плацдарм для возвращения в политику. Черчилль писал ей каждый день, рассказывал о своих делах и расспрашивал о ситуации в Лондоне. Вынужденное бессилие его угнетало. «Я должен молча ждать нового поворота злосчастных событий, – с горечью признавался он. – Уж лучше пусть тебе затыкают рот, чем позволяют давать советы, которые никто не слушает».

И он дождался. Проведя на фронте сто дней, в июне 1916 года он вернулся в Англию. В правительстве в это время был раскол и глубочайший кризис, о некомпетентности премьера и большинства министров не говорил только ленивый. Вскоре Асквит был вынужден уйти в отставку, и новое правительство, в которое вошли и либералы, и консерваторы, сформировал Ллойд Джордж.

Но несмотря на то, что новый премьер-министр лучше чем кто бы то ни было знал и ценил Черчилля, вернуться в кабинет министров тому не удалось. Его слишком многие ненавидели. Но в марте 1917 года был опубликован первый отчет по расследованию Дарданелльской катастрофы, который снял с Черчилля вину за поражение союзнических войск. Это дало Ллойду Джорджу возможность предложить ему второстепенный пост министра снабжения армии, который он с радостью принял.

К этому времени в войне наметился благоприятный поворот – наконец-то помочь союзникам собрались и Соединенные Штаты, а следовательно ожидался приток свежих сил и военной техники, что Черчилля особенно радовало. «Машины могут заменить людей, – говорил он. – Различные механизмы способны сделать человека сильнее, служить опорой венцу творения». Ему удалось усилить танками и британскую армию, благо теперь это было в его компетенции. Он постоянно ездил на фронт, и вскоре некоторые его недруги из военного руководства поменяли мнение – еще никогда армия не снабжалась всем необходимым так быстро и четко.

Но в основном ему теперь пришлось заниматься административной работой. Реорганизовать министерство, чтобы сделать его более эффективным, и бросить силы на наведение порядка в производстве вооружений. Это было довольно трудно – после революции в России британские рабочие то и дело либо порывались бросить работу на военных заводах во имя пацифизма, либо организовывали забастовки, требуя увеличения зарплаты.

Тем не менее, Черчиллю удавалось с этим справляться, и более того, он даже успевал смотреть в будущее. Во время войны на заводах стало работать много женщин, и он отдельно занялся вопросами организации женского труда, одним из первых осознав, что это не временное явление, и что обратно к роли домохозяек англичанок уже не вернуть. «Пришло время, – говорил он, – определить принципы, которыми грядущие поколения будут руководствоваться, используя женский труд в промышленности».

В итоге, к тому времени, когда в ноябре 1918 года союзники наконец подписали перемирие с Германией, репутация Черчилля была частично восстановлена. Он не сломался, но все же снова оказался в самом низу лестницы, ведущей к политическому Олимпу. Путь наверх предстоял долгий и сложный. Тем более и время наступало сложное.

Первые послевоенные парламентские выборы в 1918 году либералы выиграли с большим преимуществом и на сей раз могли себе позволить сформировать однопартийное правительство, не оглядываясь на консерваторов. Черчилль на своем избирательном участке провел блестящую избирательную кампанию и тоже был переизбран с большим перевесом, что совсем не удивительно, если учитывать, что частью его программы было введение сорокачасовой рабочей недели.

В новом правительстве он получил двойной пост – стал военным министром и министром авиации. Но в табеле о рангах это не шло ни в какое сравнение с министерством внутренних дел, которое ему уже доводилось возглавлять, поэтому он был очень сильно разочарован. Ллойд Джордж опять поосторожничал – он не хотел терять Черчилля, но не хотел и лишний раз вызывать раздражение у его многочисленных недругов, особенно из числа консерваторов.

Первой задачей Черчилля на новой должности стала скорейшая демобилизация солдат и моряков. С этим он справился блестяще, разработав собственную схему приоритетов, – в первую очередь учитывались срок службы, тяжесть ранений и возраст: «Каждому четвертому я заплатил вдвойне за завершение работы, остальных отправил домой», – говорил он. Этот подход оказался очень плодотворным, и благодаря ему, послевоенное социальное напряжение удалось снизить с минимальными потерями.

Другим сильно беспокоящим его вопросом была ситуация в России. Именно Черчилль был главным сторонником военной интервенции – во-первых, с целью помешать Германии, оккупировавшей большую часть российских территорий, завладеть ценными ресурсами, а во-вторых, конечно, чтобы попытаться справиться с большевиками.

И кто знает, каким путем пошла бы мировая история, если бы ему удалось убедить премьер-министра действовать максимально быстро и жестко. Тем более, возможность была – еще в конце 1917 года в Россию были отправлены значительные силы союзников, чтобы помешать немцам воспользоваться развалом царской армии. Таким образом к концу Первой мировой в районе Мурманска и Архангельска оставалось около тридцати тысяч британских солдат, и еще несколько тысяч во Владивостоке. Черчилль предлагал использовать их для стремительной интервенции, согласовав действия с белой армией.

Но его никто не поддержал – желающих ввязываться в новую войну не было. К тому же британские рабочие относились к советской революции с сочувствием – плакаты «Руки прочь от России» не большевики придумали, в Англии на самом деле носили их на демонстрациях. А воинственная позиция Черчилля надолго создала ему репутацию врага рабочего класса. И главное, все это оказалось впустую – он все равно проиграл. Пока этот вопрос обсуждался, обстоятельства уже успели измениться. «Перемирие и крах могущества Германии повлекли за собой полную переоценку ценностей в русском вопросе, – писал Черчилль в книге «Мировой кризис». – Союзники вступали в Россию неохотно и рассматривали русский поход как необходимую военную операцию. Но война была кончена. Со стороны союзников потребовалось немало усилий для того, чтобы громадные запасы, имевшиеся в России, не достались германским войскам. Но этих войск больше уже не существовало. Союзники стремились спасти чехов, но чехи уже успели сами себя спасти. В силу этого все аргументы в пользу интервенции в России исчезли».

В середине 1920 года стало ясно, что Гражданская война в России близится к концу, большевики победили, и с этим уже ничего не поделаешь. Расстроенному Черчиллю оставалось лишь одно – как обычно написать по этому поводу книгу, что он и сделал, хоть и не сразу – для того, чтобы высказать все накипевшее ему потребовалось почти десять лет. Кстати, ее пятый том, вышедший в 1931 году, был с посвящением: «Нашим верным союзникам и товарищам, воинам Российской императорской армии».

«Мировой кризис» – так называлась новая книга, вышедшая из-под пера Уинстона Черчилля – безусловно одно из его наиболее интересных произведений. Настолько интересное, что пятый том, посвященный послевоенному периоду, был даже переведен на русский язык и издан в Советском Союзе уже в 1932 году. Черчилль описывал революционные события в России с такой смесью ненависти и восторга, что это читается как увлекательный роман. Он не скупился на эпитеты и сравнения. Так, например Бориса Савинкова он сравнивал с героями Гюго, лидеров большевиков называл «сообществом крокодилов, обладавших образцовыми интеллектами», а о самой революции писал: «Под аккомпанемент всеобщей болтовни и приближающегося грохота пушечной канонады все ломалось, все гибло, все растекалось, и на фоне анархии обрисовывался один единственный целостный и страшный фактор – большевистский переворот».

В начале января 1921 года Черчилль получил новый пост – государственного секретаря по делам колоний. Британская империя в то время достигла своих максимальных размеров и уже оказалась на грани развала. И больше всех независимости жаждала Ирландия, где с окончанием войны вновь вспыхнули сепаратистские настроения. Впрочем, Черчилль всегда был сторонником предоставления Ирландии самоуправления. Поэтому, хоть он с одной стороны и жестко подавлял выступления против Лондона, но с другой – именно он сумел наладить конструктивный диалог с лидером Ирландской Республиканской Армии Майклом Коллинзом.

6 декабря 1921 года было подписано соглашение с сепаратистами, по которому Ирландию разделили на две части. Двадцать шесть графств стали полунезависимым британским доминионом Ирландией, остальные же шесть графств Ольстера по-прежнему остались территорией Соединенного Королевства под названием Северная Ирландия. Майкл Коллинз вскоре погиб, но за несколько дней до смерти он заявил: «Скажите Уинстону, что без него мы бы никогда этого не достигли».

Другим направлением деятельности Черчилля стал Ближний Восток, где он действовал вполне успешно – на конференции, состоявшейся в 1921 году в Каире под его председательством, были определены границы Иордании, Ирака и Ливана. Но там он умудрился опять стать центром скандала, который ему припоминают до сих пор. Дело в том, что он высказался за использование против участников антибританских восстаний слезоточивого газа, после чего пресса окрестила его сторонником химического оружия.

Не радовала Черчилля и политическая обстановка в Англии. Его надежды на возвращение к вершинам власти окончательно разбились в 1922 году, когда либералы потерпели поражение на выборах. Сам он тоже не прошел в парламент, хотя тут виной были объективные причины – вместо того чтобы агитировать избирателей, он почти месяц лежал в больнице с аппендицитом.

Довершили все неприятности в семье – смерть матери, шурина, новорожденного ребенка. Расстроенный и уставший от ударов судьбы Черчилль решил переждать полосу неудач и отправился на юг Франции, захватив с собой кисти и краски. Там он отдыхал, рисовал и обдумывал уже упоминавшуюся выше книгу «Мировой кризис» о Первой мировой войне. Правда, в 1923 году он вернулся, чтобы выдвинуть свою кандидатуру в Палату Общин, но вновь проиграл. В марте 1924 года он опять принял участие в дополнительных выборах, на сей раз уже не от либералов, с которыми он все больше расходился во взглядах, а как независимый кандидат.

Он опять проиграл, но эти выборы показали главное – Черчилль больше не хотел быть либералом. А следом и консерваторы, чьи взгляды за прошедшие годы тоже сильно эволюционировали, намекнули ему, что готовы раскрыть объятия «блудному сыну». Правда, практичная Клементина сразу предупредила его: «Не позволяй тори купить тебя за бесценок. Они с тобой так плохо обошлись и должны дорого заплатить за твои унижения».

Черчилль последовал ее совету, и в результате, возвращение в лоно родной партии прошло блестяще. 29 октября он был избран в Палату Общин как кандидат от консерваторов в Эппинге, на долгие годы ставшем его новым избирательным округом. И более того – 6 ноября 1924 года новый премьер-министр, консерватор Болдуин, предложил ему занять пост министра финансов – тот самый пост, который когда-то занимал его отец, лорд Рэндольф.

Казалось, черная полоса позади, карьера Уинстона Черчилля снова по шла в гору. В британской политической иерархии пост министра финансов следует сразу за постом премьер-министра. До самой вершины оставался только один шаг. Но самый сложный.

Это были трудные времена, страна едва начала выбираться из послевоенных проблем, и перед министерством финансов стояла непростая задача оздоровления экономики. Казначейство и Банк Англии предлагали возврат к золотому стандарту, который по их мнению мог бы восстановить доверие к английскому фунту. Черчилль никогда не был профессиональным экономистом, поэтому он после долгих раздумий решил согласиться со специалистами, и в 1925 году Англия вернулась к золотому стандарту с довоенным курсом 4,86 доллара за 1 фунт.

Если бы Черчилль знал, что грядет мировой экономический кризис, а за ним новая мировая война, вероятно, он действовал бы как-то по-другому, но в тех условиях это было самое логичное решение. И к сожалению не самое лучшее. Пришлось урезать бюджет, в том числе и расходы на оборону, а в промышленности укрепившийся фунт создал проблемы с экспортом и привел к безработице и урезанию заработной платы. Это в свою очередь вызвало всеобщую забастовку, ввод войск для ее подавления, и хотя обошлось без применения силы, репутация Черчилля вновь была испорчена.

На этом фоне отошли в тень его серьезные успехи, как обычно достигнутые прежде всего благодаря его собственному дару убеждения – ему удалось уговорить главного кредитора Англии, Соединенные Штаты, согласиться на выплату долга в рассрочку, и протолкнуть в Палате Общин закон о социальном страховании.

Ухудшилось и положение консерваторов. В 1929 году премьер-министр Болдуин ушел в отставку, и на новых выборах победу одержала молодая лейбористская партия. Черчилль снова остался не у дел. Он, правда, прошел в парламент, но что значит для такого человека как он пребывание в оппозиции – время безделья и напрасной траты бесценных лет жизни. Началось десятилетие, которое сам он назвал «годами в пустыне».

Правда, надо сказать, «безделье» Черчилля было весьма активным. В том же 1929 году он отправился в лекционный тур по городам Канады и США, а в 1930 году опубликовал автобиографию «Мои ранние годы», имевшую большой успех и поправившую его материальное положение, основательно подорванное покупкой и ремонтом имения Чартвелл, которое он обожал. В том же году Черчилль приступил к написанию биографии своего великого предка, герцога Мальборо, и обширному историческому сочинению «История англоязычных народов».

А дела на политическом фронте между тем шли у него все хуже. Причем главной причиной опять было расхождение во взглядах с родной партией. В самом остром вопросе того времени – вопросе о предоставлении независимости Индии – Черчилль встал на непримиримую позицию сторонника целостности империи, что едва не стало финалом его карьеры. Время Болдуина подходило к концу, партия тори искала нового лидера, и у Черчилля с его известностью, опытом и харизмой были самые большие шансы. Но он сделал ставку на империю и проиграл. Новым лидером консерваторов стал Невилл Чемберлен.

А между тем над миром собирались тучи, угрозы которых почти никто не видел. За мировым экономическим кризисом новое усиление Германии и приход к власти нацистов прошли как-то незаметно. Более того, общественное мнение скорее поддерживало Гитлера. Вопиюще несправедливый и жестокий Версальский договор, подписать который Германию принудили после Первой мировой, теперь стал его главным козырем. Страсти, бушевавшие в 1918 году, давно остыли, и теперь многие европейские политики стыдились этого договора и признавали право Германии его нарушать. А министр иностранных дел Великобритании, сэр Джон Саймон, и вовсе заявлял в Палате общин, что настоящий провокатор войны – «хорошо вооруженная Франция», направленная против безоружной Германии.

Пацифизм стал не просто модой, он, как точно подметили историки, стал своего рода общественной религией. Пацифистская программа была гарантией победы на выборах, а сбор подписей в пользу мира, отказа от перевооружения страны и передачи решения всех внешнеполитических вопросов Лиге Наций (предшественнице ООН) прошел на ура, собрав несколько миллионов голосов.

Пожалуй, биографы Черчилля даже не очень не преувеличивают, когда говорят, что вся британская оппозиция, выступавшая за усиление обороны, перевооружение, заключение военного договора с Францией, и требовавшая соблюдения Германией Версальского договора, состояла из одного единственного человека. Собственно, самого Черчилля. Сам же он говорил в это время: «Если я один удостоен чести защищать интересы британской нации, я намерен вскоре получить очень сильного союзника, союзника с мрачным именем – развитие событий».

В попытках достучаться до правительства Черчилль три года – с 1935 по 1938 год – тайком собирал информацию о вооружении Германии с помощью надежных людей, занимавших высокие посты в британской администрации. К счастью в вопросе об усилении военной мощи страны у него нашлись союзники, и Англия пусть с запозданием, но стала перевооружаться.

Да и сам Черчилль в это время пересмотрел некоторые свои взгляды. Если прежде он просто опасался усиления Германии и ослабления Англии, то теперь он боялся конкретно нацизма и конкретно Гитлера, к которому раньше не относился достаточно серьезно.

Возможно, дело во многом было в том, что он чуть ли не единственный из британских политиков дал себе труд прочитать программную книгу Гитлера «Моя борьба». После этого Черчилль пришел к выводу, что Европе грозят вещи пострашнее страстно ненавидимого им коммунизма, и сделал достаточно резкий поворот во взглядах и риторике. Теперь он считал, что борьба против союза Гитлера, Муссолини и Франко стоит даже того, чтобы заключить альянс с Советским Союзом.

Но его призывы заключить союз между Великобританией, Францией и Россией никто не слушал. Дело в том, что Черчилль имел глупость поддержать Эдуарда VIII, которому был многим обязан, в его попытке жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон. Но оказалось, что во всей Англии только он считал, что личная жизнь короля – его личное дело. За такое пренебрежение приличиями он был подвергнут чуть ли не бойкоту даже в собственной партии. Болдуин тогда насмешливо говорил: «Когда Уинстон родился, множество фей с дарами слетелись к его колыбели: там было воображение и красноречие, ловкость и усердие, а потом пришла еще одна фея и сказала: «Ни один человек не заслуживает такого количества подарков», подняла его в воздух и хорошенько встряхнула. Поэтому, будучи одаренным, он лишен рассудительности и мудрости. И поэтому мы с удовольствием слушаем его в Палате, но никогда не следуем его советам».

1 октября 1938 года Лондон восторженно встречал премьер-министра Невилла Чемберлена, возвратившегося из Мюнхена после переговоров с Гитлером. Выйдя из самолета, он объявил: «Я привез мир нашему поколению!» И предъявил договор, в соответствии с которым Британия и Германия обязались впредь никогда не воевать друг с другом. Чехословакия, которую Англия еще недавно обещала защищать, была принесена в жертву политике умиротворения Гитлера, о чем стыдливо старались не вспоминать.

В Палате Общин Чемберлена тоже встретили как героя. Мюнхенские соглашения, которые позже красноречиво называли «Мюнхенским сговором» были ратифицированы подавляющим большинством голосов. Против выступили всего несколько человек, в том числе Первый лорд Адмиралтейства Дафф Купер, который в тот же день подал в отставку.

Ну и конечно же против выступил Черчилль. Он произнес по этому поводу одну из лучших своих речей: «Мы потерпели полное поражение, – говорил он. – Условия, которые привез нам премьер-министр, могли быть получены обычными дипломатическими путями в любой момент еще летом. И больше того, если бы чехов с самого начала предоставили самим себе и сразу предупредили, что им нечего рассчитывать на какую-либо помощь Запада, они добились бы для себя лучших условий; в любом случае, условий хуже быть просто не может… Вот увидите, что через какое-то время, которое может занять годы, но может и месяцы, Чехословакия будет полностью поглощена нацистским режимом… Наш народ должен знать, что мы потерпели поражение без войны, и его последствия будут долго преследовать нас на нашем пути. И не думайте, что все закончилось; это только начало сведения счетов, первый глоток, первые капли из горькой чаши, из коей нам предстоит еще не раз испить, год за годом, если только резкий подъем военной мощи и духа нации не поможет нам встать на защиту нашей свободы, как в былые времена».

Но его уже давно никто не слушал. В Палате Общин шутили, что предостережения Черчилля стали такими же привычными, как голос муэдзина в пустыне.

Звучат себе и звучат фоном, никому не мешают. Казалось, на его карьере можно ставить крест. К концу 1938 года ему исполнилось шестьдесят четыре года, от реальной власти он был отстранен уже много лет, в партии тори он стал изгоем, его рейтинг даже в собственном избирательном участке был ниже некуда, в парламенте над ним посмеивались. Но Черчилль не зря всегда верил в силу слов – даже если их не слушают, они все равно не пропадают бесследно. Так и произошло.

В середине марта немецкие войска заняли Прагу, Мюнхенские соглашения, подписанные всего несколько месяцев назад, превратились в пустую бумажку. Мир словно прозрел – почти всем вдруг стало совершенно очевидно, что политика «умиротворения», от которой еще недавно общество было в полном восторге, оказалась роковой ошибкой, у Гитлера хватит наглости разорвать любые соглашения. Война была уже на пороге.

И вот тогда вспомнили о Черчилле и его предостережениях. Он и правда не напрасно сотрясал воздух, не обращая внимания на насмешки и равнодушие. Теперь, когда его пророчества сбывались у всех на глазах, он из шута превратился в пророка. Все настойчивее зазвучали требования вернуть его в правительство – уже в мае, по данным влиятельного агентства «Gallup» этого хотели 56 % британцев (в марте эта цифра составляла всего около 7 %).

Франсуа Бедарида писал, что как это ни парадоксально, но у Черчилля на данном этапе было два решающих козыря, которые и привели его к власти, несмотря на упрямое сопротивление Чемберлена. Во-первых, ему благоволили обстоятельства, ведь следовавшие друг за другом события словно уговорились заставить окружающих признать его правоту. А во-вторых, поскольку Черчилля давным-давно отстранили от власти, то теперь это оказалось ему на руку, ведь на него не пала ответственность за все неудачи, случившиеся за время его отсутствия. Звезда Черчилля вновь засияла для будущих свершений.

Правда, произошло это не сразу. Сторонники умиротворения во главе с Чемберленом упрямо цеплялись за надежу все-таки договориться с Гитлером. Черчилль же безуспешно пытался достучаться до товарищей по партии и убедить их, что сейчас куда перспективнее заключить союз Великобритании, Франции и СССР. Сам он сумел отодвинуть в сторону свою ненависть к коммунизму еще в 1938 году, когда советский посол обратился к нему с просьбой довести до министерства иностранных дел предложения СССР. «Черчилль, конечно, был антикоммунистом № 1 в королевстве, – пишет его биограф Франсуа Керсоди, – но прагматичного Иосифа Сталина подобные мелочи не смущали: враг моего врага – мой друг, а Черчилль считался врагом Гитлера уже пять лет».

В 1939 году такие переговоры все же начались, но только для вида – ни Чемберлен, ни его сторонники не желали договариваться с Советским Союзом… потому что такой альянс мог рассердить Гитлера. К тому времени уже, кажется, все поняли бессмысленность политики умиротворения, но кабинет министров продолжался упрямо за нее цепляться. Польшей решено было пожертвовать, на нее давили, заставляя уступить требованиям Гитлера. Одновременно Германии предложили значительные экономические льготы в обмен на заключение англо-германского пакта о ненападении.

Но 24 августа Чемберлену и его политике был нанесен последний удар – стало известно о заключении пакта Молотова-Риббентропа. Ни в Лондоне, ни в Париже никто не ожидал такого поворота – пока они тянули время, пытаясь умилостивить Германию и стравить ее с СССР, те заключили между собой договор, оставив Францию и Англию с их «умиротворением» в дураках.

1 сентября 1939 года немецкие войска вторглись в Польшу. Вторая Мировая война началась.

В ответ 2 сентября британское и французское правительства, выполняя свои дипломатические обязательства перед Польшей, направили Германии ультиматум с требованием вывести оттуда войска. 3 сентября в 11 часов 15 минут Чемберлен вынужден был объявить, что срок ультиматума истек, ответа от немцев не поступило, а значит, с этого момента Великобритания находится в состоянии войны с Германией.

Черчилль по этому поводу произнес очередную речь в Палате Общин: «Мы не просто хотим отвоевать у Германии Данциг или освободить Польшу. Наша задача – спасти весь мир от эпидемии нацизма и защитить общечеловеческие ценности. Мы вступаем в войну не ради мирового господства, имперских амбиций или материальной выгоды. Мы не собираемся лишать жителей враждебных нам стран надежды на счастье и благополучие. В ходе нынешней войны мы будем бороться за незыблемость прав личности, за возрождение и утверждение человеческого достоинства».

Теперь над ним уже никто не смеялся. А после окончания заседания Чемберлен предложил ему вновь занять должность Первого лорда Адмиралтейства. Существует легенда, что в шесть часов вечера, когда назначение утвердили, по всему флоту был передан сигнал: «Уинстон вернулся!»

А между тем ситуация для Англии была хуже некуда. Даже Первую мировую войну она когда-то встретила в куда более выгодных обстоятельствах. «За эти двадцать пять лет многое изменилось, – пишет Франсуа Керсоди, – Франция, славившаяся некогда наступательным порывом, растеряла весь свой пыл; итальянский союзник переметнулся из лагеря демократических государств в стан тоталитарной Германии; Япония поступила так же; святая Русь исчезла, а ее советский наследник тоже заключил пакт с новым германским колоссом; даже американские братья по оружию, решившие исход прошлой войны в 1918 г., собирались на этот раз остаться в стороне. Лишившись надежных союзников и став еще более уязвимой благодаря развитию авиации и подводного флота, Великобритании предстояло сражаться ослабленной двумя десятилетиями катастрофического пренебрежения национальной обороной и загнанной в угол».

Спустя несколько лет Черчилль написал в мемуарах: «И вот я снова вошел в тот самый кабинет, который мне так больно было покидать почти четверть века назад… И снова нам предстояло отстаивать свою жизнь и честь, сражаясь против сильной, дисциплинированной и безжалостной германской нации. Уже в который раз! Ну что ж, быть по сему».

Пожалуй, в тот момент Адмиралтейство было для Черчилля самым подходящим местом – на материке шла так называемая «странная война», во время которой союзники не вели никаких активных действий против немецкой армии. Период «Странной войны» в полной мере был использован Гитлером в качестве стратегической паузы, которая позволила Германии успешно реализовать Польскую кампанию, захватить Данию и Норвегию, а также подготовиться к вторжению во Францию. Однако на море война шла по-настоящему, пусть пока и не слишком масштабно.

Как и в Первую мировую войну, английским кораблям сопутствовал переменный успех. Черчилля не стали обвинять в потере линкора «Ройял Оук», потопленного немецкой подводной лодкой в гавани Скапа-Флоу. Зато уничтожение немецкого броненосца «Граф Шпее» и дерзкое освобождение пленных с борта немецкого танкера «Альтмарк» в территориальных водах Норвегии, проведенные по его инициативе, заставили англичан воспрянуть духом и сильно повысили его рейтинг.

«За последние три недели у меня не было свободной минуты, чтобы поду мать о чем-то, кроме работы. Это были три самые долгие недели в моей жизни», – написал Черчилль 24 сентября. Клементина тоже описывала этот период как крайне напряженный: «Уинстон работает днем и ночью. Слава Богу, он чувствует себя хорошо и устает только тогда, когда ему не удается поспать необходимые восемь часов – необязательно подряд, но если в течение суток он спит меньше, он утомляется». Сотрудница Адмиралтейства Кетлин Хилл свидетельствовала: «Когда Уинстон находился в Адмиралтействе, все кипело, атмосфера была наэлектризована. Когда же он уезжал, все становилось мертвым, мертвым, мертвым».

Наконец 10 мая 1940 года «странная война» закончилась – Гитлер счел, что у него уже достаточно сил для блицкрига против Франции, Бельгии и Голландии. В тот же день Чемберлен подал в отставку, и премьер-министром был назначен Уинстон Черчилль. Казалось бы, это события взаимосвязанные. Но на самом деле – вовсе нет. Как ни странно, но Черчилля на этот пост привела в определенной мере цепочка случайностей.

Началось все еще 7 мая, когда в Палате Общин открылось заседание, посвященное недавней Норвежской кампании, в которой британский флот потерпел серьезное поражение. Казалось бы, вот тут Черчиллю, как главе Адмиралтейства, и должен был прийти конец. Он этого ожидал и мужественно заявил, что готов взять на себя ответственность за произошедшее.

Однако в политике все не так просто. Когда-то за провал в Дарданеллах «козлом отпущения» сделали Черчилля, хотя его реальная вина была невелика. Но от него тогда избавились как от самого раздражающего всех персонажа. Теперь же подобная участь постигла Чемберлена, который вообще-то был сразу против военных действий в Норвегии. Но его (и вполне справедливо) обвинили в том, что он не обеспечил готовность страны к войне, а следовательно его вина присутствует в каждом поражении британских войск.

На сей раз практически все – консерваторы, либералы и лейбористы – были едины в одном: Чемберлен должен уйти. Голосование показало, что число его сторонников уменьшилось с недавних 213 человек до 81. Стало ясно, что пора задуматься о новом премьер-министре. А ситуация была такова, что вероятных преемников Чемберлена в партии консерваторов было два: министр иностранных дел лорд Галифакс и Черчилль.

«Казалось бы, все говорило в пользу первого, – пишет Франсуа Бедарида. – Он был типичным представителем истеблишмента: друг королевской семьи, крупный землевладелец, бывший вице-король Индии… А главное, за министра иностранных дел было большинство влиятельных лиц, от которых напрямую зависело, кто станет премьер-министром: король, нынешний премьер-министр, большинство депутатов-консерваторов, Палата лордов и часть лейбористов…

На первый взгляд ничто не говорило о том, что звездный час Черчилля близок. С ним была его репутация импульсивного, неуправляемого человека, всюду сующего свой нос, он по-прежнему водил дружбу с подозрительными личностями… А Дарданеллы, а Индия, а беготня из партии в партию?! В 1942 году Геббельс записал в своем дневнике: «Фюрер припоминает, что все англичане, с которыми он встречался накануне войны, дружно называли Черчилля нелепым политиканом. Даже Чемберлен»».

Но лорд Галифакс не зря пользовался всеобщим уважением – это был человек, который умел трезво оценивать себя и свои силы. Он знал, что не готов возглавить страну в такое время. Англии сейчас нужен был не просто премьер-министр, ей был нужен вождь. И Галифакс сам снял свою кандидатуру.

А вот Чемберлен еще не был готов так просто уступить власть. Тем более Черчиллю. Когда немецкие войска вторглись в Бельгию и Нидерланды, он попытался удержаться на плаву, ведь обычно «коней на переправе не меняют». Но его уже никто не поддержал. Даже его верный соратник министр авиации Кингсли Вуд заявил, что настало время уйти. А лейбористы сообщили, что они готовы поддержать новое правительство консерваторов, если уйдет Чемберлен. В этой ситуации Чемберлену оставалось только подать прошение об отставке королю и порекомендовать ему Черчилля в качестве своего преемника.

Когда Черчилль закончил выступление, в Палате Общин воцарилась гробовая тишина, за которой последовали бурные овации – многие члены парламента даже повскакивали с мест и аплодировали ему стоя. Теперь никто уже старался не вспоминать о том, как еще несколько месяцев назад над речами Черчилля против умиротворения Германии и предупреждениями о грядущей войне смеялись, а сами его выступления то и дело прерывали язвительными шутками.

Правда, в собственной партии его по-прежнему недолюбливали, тем более что главой консерваторов продолжал оставаться Чемберлен. Да и вообще, если рядовые члены парламента были согласны с простыми англичанами, поддерживающими Черчилля, то представители политической элиты очень боялись, что он порастрясет их упорядоченный мирок. Джок Колвилл, секретарь сначала Чемберлена, а потом Черчилля, вспоминал: «Мысль об этом леденила душу служащих дома 10 по Даунинг стрит. То же самое испытывали все остальные министры и их подчиненные. Нечасто случается, чтобы политическая элита испытывала столько опасений в связи с назначением нового премьер-министра, а главное, была готова к тому, что опасения эти оправдаются».

Впрочем, самого Черчилля эти политические дрязги мало волновали. Он верил в свою звезду. А опрос общественного мнения, проведенный в начале августа, показал, что его поддерживают 88 % англичан – неслыханный рейтинг, какого в Британии никто не видел уже много десятилетий. С такой народной поддержкой можно было не обращать внимания на недоброжелателей и сосредоточиться на главном – войне. Он твердо решил – Англия будет сражаться до конца.

А между тем 15 мая 1940 года капитулировала Голландия. Французские войска после немецкого прорыва при Седане были вынуждены начать отступление по всей линии фронта. В Париже заговорили о неминуемом поражении. Британские войска в северной Франции и Бельгии тоже задумались об отступлении.

«Уинстон прибыл в пять часов вечера, – рассказывал сотрудник британского посольства в Париже о визите Черчилля во Францию сразу после поражения при Седане, – вне себя от ярости, называл французов трусами, говорил, что они должны сражаться. Однако после разговора с Рейно он понял, что все гораздо серьезнее». А Колвилл через пару дней записал в дневнике: «Черчилль неукротим, если бы нацисты завоевали Францию или Англию, мне кажется, он сам отправился бы в крестовый поход против Гитлера с отрядом добровольцев».

После прорыва немцами линии фронта в Бельгии у британских войск на континенте осталась единственная возможность для спасения – выйти к Дюнкерку на побережье Ла-Манша. 26 мая началась операция «Динамо» по эвакуации солдат из района Дюнкерка. В случае неудачи она могла обернуться тяжелейшими потерями и уничтожением большей части армии. Для обеспечения прикрытия эвакуируемых войск Черчилль приказал любой ценой удерживать порт Кале и потребовал, чтобы французов спасали так же, как англичан. 27 мая король Леопольд объявил о капитуляции Бельгии, но благодаря героическим усилиям британской авиации и флота удалось эвакуировать двести тысяч англичан и сто тридцать тысяч французов.

Для Черчилля это была победа. Вроде бы странно – ну о какой победе может идти речь, если войска вынуждены были бежать, бросив оружие? Но Дюнкерк невероятно подействовал на дух нации. Англичане воочию увидели, что пусть половина Европы уже пала перед Гитлером, пусть поражение Франции неминуемо, но Британия не разгромлена, и у нее есть вождь, который готов сражаться до конца.

Речь Черчилля после Дюнкерка стала настоящей сенсацией. Ее цитировали, ею восхищались, англичане почувствовали в ней дух нации. Известны, например, слова из письма одной дамы к ее американским друзьям: «Вот уж действительно, г-н Черчилль настоящий бульдог. Он просто воплощение национального бойцовского духа, типичный англичанин в бою – никогда не уступает и готов с радостью распилить салонный рояль на дрова, лишь бы огонь в очаге не погас… В конце концов, он приползет… весь в крови, но счастливый и с сердцем врага в зубах…»

«Черчилль сам демонстрировал неистовую активность и продуктивность на Даунинг-стрит, 10, – пишет Пол Джонсон. – Ему было шестьдесят пять, однако он выглядел воплощением неиссякаемой энергии. Он работал по шестнадцать часов в сутки и хотел, чтобы все следовали его примеру… Черчилль специально придумал для себя и стал носить костюм «сирена», что-то вроде рабочего комбинезона. Его можно было легко снять и так же легко надеть, в нем можно было вздремнуть в перерывах между ночными совещаниями. Публика называла этот наряд «rompers», и это стало еще одним элементом набиравшей силу «легенды Черчилля». На самом деле, благодаря Клемми, эти комбинезоны в большинстве своем были сшиты из дорогих тканей – вельвета, шелка или шерсти и предназначены для светских приемов в столовой зале бомбоубежища на Даунинг-стрит… Рабочий комбинезон во время войны стал его каждодневной одеждой и отличным инструментом пропаганды. Он надевал его в приемные дни, когда горячие новости и короткие отчеты публиковались под знаменитым заголовком «События дня». Бесконечные серии срочных запросов начинались так: «Прошу предоставить мне информацию на пол-листа о том…». Ответы запрашивались немедленно. У Черчилля были команды т. н. «секретарей для диктовки», которые работали на протяжении многих часов. Он бывал резок или груб, забывал имена, порой выходил из себя. Но одновременно он улыбался, шутил, пускал в ход все свое очарование. Все они его любили и гордились этой работой. Они помогли ему вернуть жизнь и энергию на Даунинг-стрит, 10, заразить этой энергией всю старомодную, ленивую, медлительную и громоздкую правительственную машину, которая до той поры едва скрипела…» Такой ритм жизни не прошел для Черчилля даром, здоровье его было уже не то, что в молодости. В декабре 1941 года он даже перенес небольшой сердечный приступ. Но его энергию это нисколько не уменьшило – других он не щадил, и себя тоже не собирался.

Черчилль извлек урок из тактических ошибок времен Первой мировой и из своих собственных неудач, поэтому одним из первых его нововведений стало создание поста министра обороны, который он сам же и занял. Так он сумел создать единое командование, ведь теперь ему непосредственно подчинялись военный министр, министр флота, министр авиации и Комитет начальников штабов трех армий. «Правительство, – писал президенту США Рузвельту американский посол, – это Черчилль. Он и стратегию разрабатывает, иногда до мельчайших подробностей, и доверием рабочих пользуется. Армия, флот и авиация беспрекословно ему подчиняются. Судя по всему, политики всех званий его просто обожают. Пожалуй, я не погрешу против истины, если скажу, что именно с этим представителем Соединенного Королевства Вам следует отныне согласовывать свои действия».

Тем временем пала Франция. 17 июня маршал Петен объявил о решении прекратить сопротивление. Но Черчилль был к этому уже готов, и 18 июня разрешил генералу Де Голлю, отказавшемуся сложить оружие, обратиться к французскому народу через ВВС. А 3 июля 1940 года приказал британскому военно-морскому флоту уничтожить французский флот в Мерсэль-Кебире, чтобы тот не достался немцам. Позже в книге воспоминаний «Их звездный час» Черчилль писал: «Это было невыносимо трудное решение, самое противоестественное и болезненное из всех, какие мне когда-либо приходилось принимать». В этой операции погибло больше тысячи французских моряков, но зато весь мир понял – Англию не остановит ничто, даже кровь недавних союзников.

В начале июля началась Битва за Британию (это знаменитое название, кстати, тоже придумал Черчилль) – авиационное сражение, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 года. Основными целями немецких бомбардировок поначалу являлись прибрежные конвои и морские базы, такие как Портсмут, а потом английские аэродромы, авиационные заводы и объекты наземной инфраструктуры. Для устрашения и деморализации англичан бомбили и города.

Великобритания эту битву выиграла, и Черчилль стал безоговорочным лидером нации. С мая 1940 по декабрь 1941 года он выступил по радио двадцать один раз, и его выступления слушали более 70 % англичан. В июле 1940 года его поддерживало 84 % населения, и этот показатель сохранился практически до конца войны.

Осенью 1940 года положение Черчилля упрочилось и в парламенте, поскольку его избрали лидером консервативной партии. Больной раком Чемберлен незадолго до смерти все же ушел от активной деятельности, и тори торжественно избрали главой партии действующего премьер-министра. На этом посту Черчилль оставался почти пятнадцать лет, пока не удалился от дел весной 1955 года.

Следующей большой целью Черчилля стало втянуть в войну США. Среди любителей теорий заговора впоследствии даже ходили слухи, что он намеренно утаил перехваченную английскими шпионами информацию о готовящемся нападении японцев на американский флот в бухте Перл-Харбор. После разгрома их флота, американцам уже ничего не оставалось, как объявить Японии войну. Черчилль мог бы так поступить – это несомненно. Ради победы он готов был пожертвовать чем угодно. Но у этой теории нет ни одного доказательства, зато абсолютно точно известно, что ему после Перл-Харбора пришлось срочно менять все свои планы. Кроме того, против этой теории говорит и то, что Черчилль предупреждал СССР о планах Германии напасть в июне 1941 года (он получил эти сведения от британских шифровальщиков), хотя вступление в войну Советского Союза было для Англии еще более выгодно.

Как бы то ни было, 1941 год все изменил. 22 июня в войну вступил Советский Союз, а 7 декабря – Соединенные Штаты. Теперь Англия была уже не одна.

22 июня 1941 года немецкие войска напали на Советский Союз, вероломно нарушив тот самый договор о ненападении, который в 1939 году похоронил британскую политику «умиротворения». Черчилль, все эти годы лелеявший безумную по мнению большинства политиков идею о боевом альянсе Британии и России, тут же воспрянул духом – пришло время воплотить безумную идею в реальность.

Он начал с того, что выступил с речью, в которой выразил советскому народу сочувствие и поддержку. И уже тогда ему пришлось отбиваться от глупых вопросов о том, как это он собирается поддерживать коммунистов при его-то ненависти к коммунизму. Черчилль на это резко ответил: «Если бы Гитлер вторгся в ад, то, выступая в Палате Общин, я бы по меньшей мере выразил свое сочувствие дьяволу!»

Удивительно, но ярый антикоммунист Черчилль оказался в британском руководстве чуть ли не единственным человеком, который сумел сразу же отставить в сторону свою антипатию к советскому режиму и заняться делами практическими. В собственном правительстве его поддерживали крайне неохотно. К счастью, его положение было уже настолько прочным, что он не слишком нуждался в чьем-либо одобрении.

Переговоры начались в первые дни июля 1941 года. Сталин сразу же дал понять, что его страна согласна подписать пакт о военной помощи, а также обязательство не заключать сепаратного мира. С этим Черчилль был полностью согласен, но его беспокоили две проблемы. Во-первых, он не слишком доверял своему новому союзнику и, как впоследствии признавался, до середины 1943 года жил в постоянно страхе, как бы Сталин не заключил с Гитлером сепаратного мира. Это стало бы крахом если не Англии, то уж его самого точно. А во-вторых, его крайне нервировали прозрачные намеки на то, что неплохо бы заранее составить проект передела границ после войны. Легко себе представить, в каком шоке были бы его министры, предложи он им обсудить такое в 1941 году. В 1945 – другое дело, тем более что к тому времени союз двух стран уже давно превратился в Большую тройку – Великобритания-СССР-США.

Летом 1941 года на такой союз было еще мало надежд. Позицию США хорошо отражают слова, сказанные будущим президентом, Гарри Трумэном, 24 июня 1941 года: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и пусть они, таким образом, убивают друг друга как можно больше».

К счастью президентом в то время был еще Франклин Рузвельт, личные взгляды которого сильно отличались от позиции большинства американских политиков. Вообще, нет никакого сомнения в том, что Большая тройка была в первую очередь союзом трех великих личностей и только во вторую – союзом трех стран. Страшно даже представить себе, чем могла бы закончиться Вторая мировая война, если бы во главе Англии стоял Чемберлен, а во главе США – Трумэн.

Надо сказать, Черчилль со Сталиным с трудом находили общий язык. И во многом это объяснялось тем, что Черчилль слишком привык быть самым хитрым, а тут вдруг столкнулся с человеком, который был еще более ловким мастером интриг. Это его крайне раздражало. Да и не только его. «Этот преступный деспот, – писал о Сталине американский посол Гарриман, – информирован лучше Рузвельта и более реалистично смотрит на вещи, нежели Черчилль».

К счастью для них, да и для всего мира, нападение Японии заставило наконец США вступить в войну. Ну а президент Рузвельт сумел наладить пошатнувшиеся отношения между двумя лидерами. Он был одним из тех немногих людей, кого Черчилль очень уважал, и к чьим советам прислушивался. Они много переписывались еще с 1939 года. В целом за пять лет Черчилль отправил Рузвельту 950 посланий и получил 750 ответов – в среднем, получается, они писали друг другу пять раз в неделю. К этому следует добавить одиннадцать двусторонних встреч с глазу на глаз и две трехсторонние встречи, в которых принимал участие Сталин.

Самая известная двусторонняя встреча Черчилля и Рузвельта произошла уже 9-12 августа 1941 года. Именно тогда была подписана знаменитая Атлантическая хартия, впоследствии послужившая основой для создания ООН.

«Вскоре все стали ссылаться на Атлантическую хартию, которая заложила основы новой, замешанной на этике геополитики, – пишет Франсуа Бедарида. – В действительности же подписание хартии положило начало противопоставлению Запада, «колыбели свободы и демократии, облеченной священной миссией борьбы с тиранией», и Востока… Впрочем, Сталин не заблуждался на этот счет, несколько недель спустя после встречи Черчилля и Рузвельта в Пласенсия Бей он прозорливо заметил Идену: «Я-то думал, что Атлантическая хартия направлена против стран, стремящихся к мировому господству, а теперь вижу, что она направлена против Советского Союза».

Тем не менее, в первой половине 1942 года, даже несмотря на то, что основные силы Германии были связаны Советским Союзом, британские дела были довольно плохи. Англия и ее союзники терпели поражение за поражением: потеря Малай, падение Сингапура 15 февраля и падение Рангуна 8 марта на Дальнем Востоке, наступление фашистских войск в Африке, падение Тобрука 21 июня и прорыв немецких танковых бригад в Египте. Для Черчилля это было очень тяжелое время, тем более что ему приходилось одновременно отстаивать свое лидерство в парламенте – как только Битва за Британию миновала, сразу появилось много желающих перехватить у него власть.

И здесь надо отдать должное лидеру лейбористов Клементу Эттли, который с февраля 1942 года занимал пост заместителя премьер-министра. Он полностью поддерживал Черчилля, обеспечивал ему лояльность лейбористов и фактически взял на себя все внутриполитические вопросы, что позволило тому полностью сосредоточиться на военных делах.

В октябре 1942 года британской армии наконец удалось остановить немцев в Северной Африке, а потом и перейти в наступление. В мае следующего года африканская операция закончилась взятием Туниса, а в июле союзники успешно разбили врага на Сицилии. Тем временем, как известно, СССР разгромил немецкую армию под Сталинградом, а в 1943 году закрепил Великий перелом в войне победой на Курской дуге. Самый трудный период миновал, теперь главам государств можно было заняться и вопросами послевоенного устройства мира.

Но по мере того как война приближалась к финалу, у Черчилля возникли трудности в отношениях как с Рузвельтом, так и со Сталиным. Особенно острым был вопрос об открытии второго фронта. В первый раз трения возникли еще на двусторонней англо-американской конференции, состоявшейся в августе 1943 года в Квебеке.

И Черчилль, и Рузвельт хорошо знали о позиции Сталина, который настаивал на высадке англо-американского десанта на территории Франции в том же году. Рузвельт его в этом вопросе поддерживал, тогда как Черчилль, у которого в Европе были свои (то есть британские) интересы, предпочитал выйти к границам Германии с юга, высадившись на Сицилии. Такая боевая операция представлялась ему менее затратной и более выгодной. И он очень настойчиво уговаривал союзников согласиться с ним и ударить германскую гидру в «мягкое подбрюшье». Но несмотря на его красноречие, и Рузвельт, и Сталин отнеслись к такому варианту скептически.

Черчилля очень расстроило, что Рузвельт, на чью поддержку он очень рассчитывал, встал на сторону Сталина. На трехсторонней встрече в Тегеране в 1943 году он вновь попытался настоять на сицилийском варианте и вновь потерпел поражение. Рузвельт поддержал предложение Сталина о высадке на французском побережье летом 1944 года. В итоге из Тегерана Черчилль вернулся с осознанием неприятной истины – Великобритания перестала быть ведущей силой триумвирата.

Подпортил ему настроение и польский вопрос – обсуждение послевоенных границ Польши отнимало много времени и сил, необходимых для более важных по его мнению дел. Потеряв терпение, в январе 1944 года он в сердцах заявил: «Я готов объявить всему миру, что мы ввязались в войну из-за Польши, что польский народ имеет право на свою территорию, но что мы, тем не менее, не обязаны оберегать польские границы образца 1939 года. Я утверждаю, что Россия, потерявшая в двух войнах до тридцати миллионов человек, имеет неоспоримое право расширить свои западные границы».

В октябре 1944 года, когда было уже понятно, что война скоро закончится, Черчилль в частном разговоре обсудил со Сталиным раздел Европы на зоны влияния Британии, США и СССР. Причем, сделано это было просто – Черчилль вручил Сталину бумажку, на которой было написано: «1) Румыния: 90 % – Советскому Союзу, 2) Греция: 90 % – Великобритании, 3) Югославия: 50 % – 50 %, 4) Венгрия: 50 % – 50 %, 5) Болгария: 90 % – Советскому Союзу». Сталин прочитал бумажку и написал на ней, что согласен. Правда, Рузвельт, узнав об этом сговоре, выступил против, но его дни были уже сочтены – в апреле 1945 года, через два месяца после трехсторонней Ялтинской конференции, он умер, и окончательно судьбу мира решали уже без него. А Черчилль, расстроенный тем, что они с Рузвельтом опять не сошлись во мнениях, писал: «Спасение мира – в согласии лидеров трех великих держав. Если они поссорятся, наши дети погибли».

В целом основные решения, принятые в ходе Ялтинской конференции, касались создания Организации Объединенных Наций, объявления Советским Союзом войны Японии и принципиальной декларации о свободной Европе. Польский вопрос остался в компетенции СССР – Рузвельту с Черчиллем пришлось довольствоваться подписанием коммюнике, в котором говорилось о намерении сохранить независимую Польшу. Относительно Германии было принято решение о полной ее оккупации и о взимании с нее крупных репараций. Правда, в этом вопросе Черчиллю удалось взять реванш – он добился согласия на выделение Франции отдельной зоны оккупации и на предоставление ей места в Берлинском Совете. Естественно, это делалось не ради Франции, а чтобы ослабить влияние на будущее Германии США и особенно СССР. Черчилль к тому времени уже окончательно понял – Англию отодвинули на положение «младшего брата», а следовательно надо приспосабливаться и менять тактику.

Между тем дома его ждали выборы, назначенные на июль 1945 года. И консерваторы их проиграли. К власти пришли лейбористы, делавшие при агитации упор на восстановление экономики, создание всеобщей занятости и организацию национальной системы здравоохранения.

Вряд ли тут была вина самого Черчилля – война только что закончилась, и он был с головой занят внешнеполитическими вопросами. Но факт остается фактом – он практически не вел предвыборную кампанию и сразу после голосования уехал на Потсдамскую конференцию. А после подсчета голосов ему пришлось покинуть ее покинуть, и его место занял лидер победивших лейбористов Эттли – что поделать, демократия.

Рассказывали, что Клементина пыталась уговорить Черчилля не участвовать в этих выборах, она считала, что самое время уйти на пике карьеры, победителем. Тем более, ему было уже семьдесят лет, и здоровье его было не в лучшем состоянии. Но он ее не послушался. «В конце концов, – сказала она ему после выборов, пытаясь утешить, – в этом можно найти скрытое благо». Но Черчилль с горечью ответил: «Если в этом есть скрытое благо, то скрыто оно так хорошо, что мне его вовек не отыскать!»

Конечно жизнь Черчилля поражением на выборах не закончилась. Ему было семьдесят, но энергии у него по-прежнему было хоть отбавляй. В родной консервативной партии ему предложили передать пост главы партии кому-нибудь помоложе, но Черчилль уже привык к их постоянной неблагодарности, поэтому даже не слишком обиделся. Но и уйти отказался. Его друг Бренден Брекен шутливо говорил: «Уинстон в отличной форме и твердо намерен продолжать исполнять обязанности лидера партии тори до тех пор, пока в один прекрасный день вновь не станет премьер-министром на земле или министром обороны на небе».

Так что, Черчилль возглавлял консерваторов еще десять лет, дважды приходил на выборы как глава своей партии, а в 1951 году вновь стал премьер-министром. Но это для него было уже скорее утешительным призом, реваншем за проигранные выборы в 1945 году. Он и сам понимал, что его звездный час уже в прошлом. Да и не только его. Он привел Великобританию к победе в величайшей войне в истории. Можно ли совершить что-то более выдающееся?

Англичане тоже в конце концов решили, что нельзя, и в 2002 году признали Черчилля величайшим британцем в истории.

Он об этом разумеется уже не узнал, но ему и при жизни нельзя было пожаловаться на недооцененность. Он продолжал писать книги и произносить речи. А поскольку и в том, и в другом он был мастер, которому мало равных, то литературная деятельность принесла ему в 1953 году Нобелевскую премию (причем его проигравшим соперником был сам Хемингуэй), а речь, произнесенная 5 марта 1946 года в Вестминстерском колледже в Фултоне (штат Миссури, США) вошла в историю как точка отсчета «холодной войны».

В июне 1953 года с Черчиллем прямо на Даунинг-стрит случился удар. Стало ясно, что с политической карьерой пора заканчивать – здоровье уже не в первый раз его подводило. Но на сей раз он мог уйти, уверенный в собственной популярности – он опять премьер-министр, молодая королева (Елизавета II взошла на престол в 1952 году в возрасте двадцати пяти лет) даровала ему рыцарское звание, а на свое 80-летие он получил более тридцати тысяч открыток с поздравлениями.

В конце концов в апреле 1955 года восьмидесятилетний Черчилль все-таки сложил с себя обязанности премьера и уступил пост лидера партии Энтони Идену. Однако свое место в парламенте он сохранял до 1964 года, правда, в последние годы почти не посещал заседаний. Он много путешествовал, в основном на юг Франции, где продолжал рисовать пейзажи, или на яхте по Средиземному морю.

Умер Уинстон Черчилль 24 января 1965 года. Ему было 90 лет.

По решению королевы ему организовали так называемые «государственные похороны». Так в Великобритании хоронили только королей и нескольких великих людей, в том числе Исаака Ньютона, адмирал Нельсона и герцога Веллингтона. На церемонии присутствовали представители 112 государств. По телевидению трансляцию смотрели триста пятьдесят миллионов человек. В честь Черчилля были выпущены почтовые марки, о нем были написаны книги и в память о нем открыты музеи.

И, напоследок, все-таки, стоит вспомнить еще один эпизод из богатой на события жизни Черчилля.

Когда он уходил в отставку, Елизавета II хотела дать ему герцогский титул. «Я уже готов был согласиться, – с удовольствием вспоминал он. – Меня так тронули ее красота, очарование и доброта, что сначала я решил принять данное предложение. Но затем я понял, что должен умереть таким как есть – Уинстоном Черчиллем».