Меня зовут Сережа. Только меня редко кто так называет. Чаще всего зовут Листиком. Это из-за фамилии. У меня фамилия, как у знаменитого композитора — Лист. Только мы не родственники, просто однофамильцы. Мама этого Листа очень любит, а я в музыке ничего не понимаю. Ни слуха у меня нет, ни голоса. Папа говорит: «Ирония судьбы». Наверное…

Но однажды я прославился. Я пробрался в кабинет Степанова, хотя он страшно засекреченный, и увидел там контрабас. Конечно, я не удержался и попробовал. Ну неужели у меня с тем Листом, кроме фамилии, ничего общего нет? Я так увлекся, что даже не заметил, как передо мной возник сам Степанов. Он захлопал в ладоши и сказал насмешливо:

— Браво! Для Листа, пожалуй, слабовато, но для Листика — вполне.

Он взял меня под мышки и опустил через окно в сад. Там на скамейке сидели Вероника и Леша Смелый. Они засмеялись. Подумаешь! Весь остров зовет меня Листиком, потому что я младший Лист. А что Степанов меня засек… попробуйте сами в его кабинет пробраться!

Так-то во мне ничего необычного нет. Мне двенадцать лет, я люблю мороженое и орехи, собак люблю, особенно своего Гаврюшу, книжки про рыцарей и пиратов. Люблю плавать, лазить по деревьям и ходить босиком. Любимая моя одежда — это тельняшка и шорты, которые нигде не жмут. В общем, я самый обыкновенный. Необычно во мне только то, что живу я на Лысом острове. Но это не во мне, а вокруг.

Лысый остров назван так, наверное, в насмешку, потому что такой буйной растительности, как у нас, нет нигде в мире. Я смотрел передачу про джунгли Амазонки. Куда им до нашего леса! Конечно, так у нас не везде. В Поселке вполне прилично, как на любом морском побережье. Пальмы, дубы, кипарисы. На востоке от Поселка — густой орешник, спокойная речка Янка, луга с высоченной травой.

Зато в глубине острова непролазная чаща, бурелом такой, что без топора не пройти. Там растут ядовитый цветок ясенец и держи-дерево. И дикие звери, конечно, там тоже есть. Волки, пятнистые олени, косули, рыси… Все это мы знали по рассказам Степанова, он один был в этих джунглях. Заблудиться там проще простого. Да еще ядовитые змеи, их там целые тысячи! Поэтому особым указом Степанова в лес ходить строго-настрого запрещено.

Наш остров, он даже не большой, а просто огромный. Чтобы обойти его по берегу, нужен не один день и не два, а целая неделя. Или две. А может быть, даже месяц. Никто никогда этого не делал, если честно. Поэтому никто не знает, что там, на той стороне острова.

А на этой стороне расположен Научный центр, изучающий дельфинов. В Центре полным-полно кабинетов, лабораторий, бассейнов, аквариумов. Заблудиться можно. Самый главный здесь и на всем острове Андрон Михайлович Степанов. Он хороший, только скрытный. Живет один, почти ни с кем не общается, даже дорогу к своему кабинету засекретил. Все знают, где его кабинет находится, точные координаты указаны в Общей Таблице; если идешь туда со Степановым, все просто, согласно указанному адресу. Но если один сунешься… ни за что не найдешь! Коридоры, лестницы и двери будто нарочно путаются и меняются местами. Можно заблудиться так, что целый день тебя никто не найдет, кричи не кричи. И кажется, будто ты на другой планете. А главное, непонятно, как это получается. Вероника как-то возмутилась:

— Андрон Михайлович! Это невыносимо! А вдруг что-то срочное?

— Для этого телефон есть. Ксения Фаддеевна всегда на месте.

Вероника подумала и сказала:

— Рядом с вами кабинет по ультразвуковым исследованиям, до него тоже не доберешься!

— Не лгите, Вероника. Если бы вы шли в кабинет № 34, у вас бы не возникло никаких трудностей.

Это правда. Если идешь по делу и о кабинете Степанова не думаешь, то вот он, не прячется. Спокойно… проходите мимо, а Андрону Михайловичу, будьте добры, не мешайте работать. А уж если он вам позарез нужен — ни за что не найдете! Может, кому-то это покажется странным, но мы уже привыкли.

Сейчас я вам подробно опишу Роську. Сделаю я это потому, что она мой самый первый в жизни друг. Понимаете? Самый-самый первый! Если бы вы двенадцать лет прожили на острове, заселенном только взрослыми, вы бы меня поняли.

Роська — это сокращенно от Ярославы, полное имя у нее такое. Лицо у Роськи круглое, как луна, а глаза на пол-лица и как море. Это не поэтический образ, как в книжках, просто ее глаза так же, как море, умеют менять цвет. Вроде бы темно-серые, обычные глаза, но поднесет Роська к лицу сиреневые колокольчики, и глаза тут же станут сиреневыми; заберется в гущу зеленых кипарисов, и глаза позеленеют. Вот какие у Роськи глаза! А ресницы тоненькие, и не черные, а коричневые, с золотистыми кончиками, будто по ним мазнули золотой краской и они засветились. Волосы цвета степной травы она заплетает в две косички. Вот и вся Роська. Я, конечно, не сразу все это рассмотрел, и Роська была просто девчонка. Но она была на Лысом! Я смотрел в бинокль, как они разгружаются, а сердце у меня так и бухало. Я не выдержал и побежал к пристани. За рулем катера был мой знакомый метеоролог, он сказал:

— А, Листик! Принимай гостей.

Значит, всего лишь гостей… Ну и пусть! Лето-то только начинается, а они наверняка на все лето, вон сколько вещей. Катерок отчалил. Девочка смотрела на груду чемоданов, коробок и сумок.

— Как же все это нести, Максим?

— Как раньше несли, так и сейчас понесем, — откликнулся мальчик.

— Раньше с нами была тетя Марина.

Если бы вы двенадцать лет прожили среди взрослых, а сверстников видели только раз в месяц, то и вы бы, наверное, не умели знакомиться. К любому взрослому мне ничего не стоило подойти, но как знакомятся ребята, я понятия не имел. Вернее, имел, по книжкам и фильмам, но у меня бы духу не хватило подойти и сказать: «Привет, меня зовут Сережа Лист, давайте дружить». А эти двое меня будто не замечали (может, они тоже с какого-нибудь острова?). Но в конце концов я решил, что они здорово во мне нуждаются, ведь я здесь вроде хозяина… И подошел.

— Помочь?

Девочка просияла. Мальчишка остался хмурым.

— Ты местный? Ты здесь живешь, да? Такое живописное место! Мы тоже будем теперь здесь жить. — Она покосилась на мальчика. — Скорее всего. Посмотри, сколько у нас вещей! И все это мы везем через всю страну! И самое главное, тетя Марина сломала по пути ногу, можешь представить? Просто стихийное бедствие какое-то! И ее положили в больницу! Она, конечно, сначала погрузила нас в этот катер, но если здесь нас никто не ждет, я даже не представляю, что нам делать!

— А вы к кому приехали?

Девочка приняла очень важный вид, а мальчишка помрачнел еще больше.

— К Веронике Алексеевне Невозможной. Улица Летняя дуга, дом № 2.

— Пойдемте, — вздохнул я. — Да оставьте вещи, никто не тронет, потом тележку у Леши попросим, отвезем.

— Правда? Совсем никто не тронет? Ну… пойдем, если ты уверен.

Я посмотрел на мальчика. Он, наверное, мой ровесник или чуть постарше. Толстоватый, круглолицый, с большими, как у девчонки, глазами. Хмурый он какой-то, будто всем недоволен. Мог бы и поразговорчивее быть! Или он думает, что здесь полным-полно детей? Конечно, я надеялся на него. Что мы подружимся. Будем вместе купаться, «Тома Сойера» читать, можно плот построить и шалаш в лесу. Не с девчонкой же мне дружить!

Хотя она хотела подружиться, это я понял, потому что болтала она без умолку.

— Максим учится в шестом классе, а я в пятом. Здесь, конечно, есть школа?

— Конечно, нет, — усмехнулся я и рассказал, как учусь. Девочка слушала, приоткрыв пухлогубый рот.

— Ничего себе… Наша фамилия — Осташкины.

Брат с сестрой. Так я и подумал. Мы поднялись по Первому Маячному спуску. Девочка всему удивлялась, мальчишка был как каменный.

— Меня зовут Ярослава. А сокращенно Роська. Это Максим. А Вероника Невозможная — наша двоюродная сестра, мамина племянница. Она, наверное, очень занятой человек, да?

— О, да!

— Наверное, это покажется тебе странным, но мы никогда ее не видели.

Так она разговаривала всю дорогу, стараясь быть очень вежливой и то и дело обращаясь к брату, но он отвечал либо односложно, либо вообще отводил глаза в сторону и молчал. Но Роську это не смущало. Она рассказывала, как их тетя Марина сломала ногу, когда выходила из поезда, как они искали больницу, а потом катер, как уговаривали дядю Сашу-метеоролога отвезти их на Лысый, как ехали по морю, видели яхту и стаю дельфинов. Я слушал ее так, вполуха, но смотреть на Роську мне нравилось. На ней было платье с матросским воротником, и вся она была такая тоненькая, веселая.

Уже у самого Вероникиного дома я спросил:

— Вы на все лето приехали? И как вас родители одних отпустили! Мои бы ни за что…

— Видишь ли, — спокойно ответила Роська, — наши родители погибли. Мы остались совершенно одни, а Вероника — наша единственная родственница.

Вот так штука! Люди-то без родителей… Получается, что у Осташкиных такая беда случилась, а мне от этого будто бы хорошо — моя заветная мечта сбылась, на Лысый приехали ребята! Но если бы не их горе, где бы они сейчас жили с родителями, с кем бы дружили?

Но обо всем об этом я подумал уже потом, а в тот момент, когда Роська про это сказала, я просто замолчал и даже не знал, что ответить. Максим дернул меня за рукав и спросил медленно:

— Скажи, а наша сестра, Вероника… ты ее знаешь?

— Конечно! Здесь все друг друга знают, а Веронику не знать просто невозможно.

— А какая она? Расскажи, пожалуйста.

Я задумался. Что я мог сказать про Веронику? Во-первых, Невозможная — это ее фамилия. Все считают, что фамилия говорящая. Моя мама ею восхищается. Она говорит:

— Вероника просто необыкновенная! Такая красота, такой ум, такой темперамент — и все в одном человеке! В нее невозможно не влюбиться.

— С ней невозможно работать! — восклицает на это папа. — Она упрямая, дерзкая…

— Красивая, — вставляет мама.

— И что с того? Это не значит, что можно позволять себе все что угодно!

Папа работает с Вероникой в одной лаборатории, и их мнения часто расходятся. К тому же Вероника постоянно нарушает дисциплину. Она вообще всегда делает, что хочет, ни с кем не считаясь.

Позапрошлой весной, например, у нас заболела дельфиниха Стеша, самая замечательная из всех дельфинов. Лечили ее долго, аккуратно, сам Степанов ею занимался. А Вероника настаивала, что Стешу надо отпустить в море. Мол, Стешина болезнь — редкий случай тоски по воле. Мол, стоит только выпустить ее, она сама собой выздоровеет. Никто с Вероникой, конечно, не соглашался (кроме Мераба Романовича), говорили, что это дилетанство, а это слово у нас — самое страшное ругательство. Сколько сил и денег на Стешу было потрачено — не пересказать. Но ей становилось все хуже. И вот однажды ночью Стеша исчезла. Утром Вероника призналась, что это она выпустила ее на волю. Без Леши Смелого и Мераба Романовича тут, конечно, не обошлось. Скандал был грандиозный! Веронику даже хотели уволить, но через два дня наши наблюдатели засекли Стешу в море. Совершенно здоровую. Вероника ходила победительницей. Степанов ограничился строгим выговором, сокращением полномочий и долгим разговором в своем секретном кабинете. Но все это мало подействовало на Веронику, наоборот: зазнаваться она стала еще больше.

Да, характер у нее сложный, но мама права: Вероника очень красивая. Может, поэтому ей многое прощается. Я давно заметил, что красивым людям часто сходит с рук то, за что обыкновенным здорово бы влетело. Вероника высокая и почти на всех смотрит с высоты своего роста. Ходит она так быстро, что ее длинная черная коса летает из стороны в сторону. Она похожа на добрую королеву из сказок. И когда на нее смотришь, как-то тепло внутри делается, будто она погладила тебя своими большими горячими руками, и сразу понимаешь, почему в нее так влюблен Леша Смелый и почему он при ней становится тихим и неразговорчивым. Только вздыхает.

Но что ответить Максиму, я не знал. С уверенностью можно было сказать только, что они будут предоставлены сами себе, потому что единственное, что интересует Веронику по-настоящему, — это ее работа.

— Ну… сами увидите, — промямлил я и нажал кнопку звонка.

Я так и не узнал, как встретила ребят Вероника Невозможная. Услышав ее шаги за дверью, я сказал небрежно:

— Ладно, увидимся!

И поспешил уйти. Если честно, мне не хотелось встречаться сейчас с Вероникой. Она обязательно скажет что-нибудь неприятное. Например, поднимет одну свою красивую бровь и усмехнется:

— Наш пострел везде поспел.

И это прозвучит как: «Наш Листик, как всегда, влез не в свои дела». И хотя я совсем никуда не лезу, Осташкины могут подумать про меня всякое.

В общем, поплелся я в полном одиночестве по Поселку. В Кедровом переулке я встретил Онтова. Его звали Илья Аркадьевич, а прозвище было — Ослик ИА. Онтов, высокий, худой и очень грустный, занимался электроникой, прикреплял датчики к дельфинам и вообще был у нас первым мастером по технике. В свободное время ремонтировал телевизоры, магнитофоны и Вероникин компьютер, который постоянно ломался, не выдерживая ее темперамента, как говорили в Поселке. Мне Илья Аркадьевич нравился. Он не задавался, как некоторые, мог остановиться, поболтать. У него была жена — тетя Света. Маленькая, сухонькая и вся седая.

Все в Поселке их жалели. У них был сын Игорь, очень талантливый: он мог суперсложное электронное устройство сделать микроскопического размера. Два года назад он приехал сюда погостить и пропал в лесу. После этого-то Степанов и строго-настрого запретил туда соваться.

Я Игоря хорошо помню, он подарил мне самолетик. Подарил и сказал:

— Всегда носи его с собой, он принесет тебе удачу.

Самолетик был красивый: ярко-красный, с золотыми колесиками, крыльями, пропеллером и прозрачной кабиной. Очень маленький и мог прикрепляться, как значок, к одежде, но я носил его в кармане, потому что был он, если честно, тяжелый. А еще — чтобы ИА и тетю Свету лишний раз не расстраивать. Они как Игоревы игрушки увидят, так сразу… ну, вы понимаете… Игорь многим в Поселке таких игрушек надарил. Кому автомобильчик с мотором, кому паровоз, кому ракету. Моему папе — пароходик, маме — смешного лягушонка, а Петушкову — альпиниста с огромным рюкзаком. Все потом говорили: будто чувствовал он, будто на память…

ИА улыбнулся мне своей печальной улыбкой, спросил:

— Что нового в этом мире, Листик? Ты ведь у нас раньше всех встаешь, все знаешь.

По-моему, он специально говорил мне всякие хорошести, чтобы подружиться. Наверное, очень тосковал по сыну, хотя Игорь большой, а я маленький. Лучше бы с Лешей Смелым подружился, он тут больше подходит.

— Да так… — сказал я как можно равнодушнее. — К Веронике гости приехали. Брат с сестрой, мои ровесники.

— Да? — живо отозвался ИА. — Будет теперь тебе повеселее, да?

И пошел своей дорогой. А я — своей. Я слонялся по Поселку все утро. Проверил беременную дельфиниху Жанну, заглянул к Петушковым, помог тете Свете воды из колонки натаскать, а потом пошел в Холмы.

Холмы — это такое особенное место, самое красивое у нас и самое мое любимое. Ничего в них такого вроде бы нет, но когда сидишь на Зеленом холме долго-долго, то будто в плену оказываешься, только непонятно, что тебя держит. Зеленый холм самый высокий и единственный поросший лесом, после него никакого леса уже нет, и цветов нет, одна желтая трава. Все Холмы поросли ею. Один за другим тянутся они к горизонту, низкие, пологие, с еле видными тропинками и скоплениями гладких камней. И кажется, что этой холмистой пустыне нет ни конца ни края. Я так ни разу и не дошел до границы Холмов, а она есть, ведь мы же на острове. Мне нравится на них смотреть, особенно когда надо подумать о чем-нибудь важном. Тихо трогает ветер макушки трав, проскальзывают между камней юркие ящерицы, у горизонта толпятся низкие облака. Если долго смотреть на эти облака, то начинает казаться, будто это конница собирается в дальний поход. И вот она уже мчится мне навстречу, поднимая степную пыль, подминая траву… Иногда я будто даже слышу грохот копыт и окрики всадников. Но нет, все это только кажется, и здесь я всегда один: ни человек не появится, ни птица не пролетит, ни лоскутный заяц не прошмыгнет. Только ветер да ящерицы. Прямо колдовство какое-то.

Я спрашивал про Холмы у взрослых, но все только плечами пожимали:

— Холмы как холмы, что в них особенного?

А мама вообще обняла меня за плечи и сказала:

— Это, Сережа, у тебя просто воображение богатое.

Ну и ни при чем тут мое воображение! Ведь два года назад на одном холме я нашел наконечник от стрелы. Тяжелый, отлитый из какого-то красного металла и без малейших признаков ржавчины! Я храню его в своем ящике.

Я вернулся с Холмов в Поселок и сразу встретился с Вероникой. Точнее, она налетела на меня как шквал.

— Послушай, Листик, у меня дел по горло, и ты тоже хорош: привел гостей и бросил.

Будто это мои гости!

— Мог бы показать им поселок, Маяк, с дельфинами познакомить… Они сюда надолго, так что контактируй, Листик, контактируй!

Да я-то с радостью!

— Они ждут тебя у моего домика, проведи экскурсию, — крикнула она уже на бегу.

Я даже засмеялся от радости: какая все-таки Вероника замечательная! Я помчался со всех ног к Летней дуге, придумывая на ходу, что сейчас скажу Осташкиным. Но так ничего умного и не придумал, выпалил с ходу:

— Меня Вероника послала вас с поселком познакомить. Пойдемте?

И тут Максим впервые улыбнулся. Такая улыбка у него была хорошая! И сам он весь замечательный! И сестра его тоже, и весь мир!

На наш Лысый остров часто приезжают разные делегации, потому что Степанов любит проводить научные конференции. Все взрослые в такие дни ужасно заняты и просят меня провести экскурсию — показать гостям поселок, Научный центр, бассейны и вольеры. Таких экскурсий я провел тысячу и сейчас начал рассказывать Осташкиным как по писаному:

— С высоты птичьего полета очертания Лысого острова напоминают силуэт дельфина. На условно называемом «дельфиньем брюхе» находится Поселок. Всего в Поселке восемнадцать домов. Все жители — сотрудники Научного центра, Пристани или Маяка…

— А что за Маяк? — быстро спросил Максим.

Я сбился, а потом вздохнул с облегчением: ведь им можно показать НАСТОЯЩИЙ МОЙ ОСТРОВ!!! То на острове, что я люблю!

— Потрясающий Маяк! — заторопился я. — Бежим на берег, я покажу! Это и маяк, и метеостанция. Для нас погода знаете как важна? А Маяк знаете какой? По нему все корабли ориентируются, он во всех лоциях есть!

Когда мы подошли к Маяку вплотную, Роська выдохнула:

— Ух ты…

Огромная круглая башня из ноздреватого камня уходила ввысь, в небо, наверху был стеклянный купол со шпилем и флюгером в виде штурвала.

— Он был построен больше тысячи лет назад, представляете? Только купол уже сейчас сделали и шпиль…

— Разве на острове есть местные жители? — удивилась Роська.

— В том-то и загадка, что нет. Неизвестно, кто построил, когда и зачем. Понимаете? Археологи приезжали, искусствоведы. Спорили, искали, но ни к чему не пришли.

— А внутрь не пускают? — спросил серьезный Максим.

— Вообще-то пускают, дядя Фаддей добрый… Сходим как-нибудь, это лучше вечером, когда включают Маяк. Пойдемте лучше я вам нашу гордость покажу, памятник природы.

Мы опять поднялись в Поселок. Маяк стоял на мысу Плавник, и к Поселку от него вели четыре каменные лестницы. Мы прошли по Невскому проспекту и вышли к Чуду-Юду. Так у нас ласково называли огромный кедр. Он был такой высокий, что приходилось отходить к самому Центру, чтобы увидеть его макушку, а обхватить его не мог никто, даже Иван Петушков. Корни у кедра были выворочены наружу так, что я мог спокойно под ними пройти. Казалось, что это великан, у которого много узловатых покореженных ног. Иногда мне представляется, что ночью Чудо-Юдо вылезает из земли и бродит по Поселку, в окна заглядывает, с дельфинами разговаривает, а утром возвращается на свое место. Расправляет зеленые мохнатые ветки как ни в чем не бывало: никуда, мол, я не ходил, стою как стоял.

— Как в пещере, — прошептала Роська, когда мы забрались под корни.

— Я, когда маленький был, всегда здесь прятался, — сказал я.

— От кого?

— Ну, так… просто играл.

Максим понимающе кивнул, а Роська погладила могучие корни.

Вечером мама пришла ко мне в комнату, погладила по плечу и спросила:

— Рад, что ребята приехали?

Мама всегда понимает меня лучше всех, ей можно даже не говорить всего, а она уже догадается.

— Хорошо, что приехали, — сказала она. — Особенно девочка. Она такая аккуратненькая, такая вежливая и вообще…

— Приличная, — хмыкнул я.

— Да, приличная. И нечего хмыкать. Может быть, хоть она на тебя, обормота, повлияет.

— He-а, не повлияет.

— А жаль! — вздохнула мама. — Ну, а мальчик? Подружились?

Мне захотелось тут же пожаловаться, что он какой-то неразговорчивый, хмурый, будто занят только своими мыслями, а с нами ходит из вежливости, но вместо этого я сказал:

— Мам, у них родители умерли.

— Да, я знаю.

Мы помолчали. А потом я быстро ее обнял, потому что… ну, просто так обнял. И мама меня поняла.

Когда она ушла, я еще долго лежал, смотрел в потолок и думал о разном. О маленьком дельфиненке, который скоро родится у афалины Жанны. О том, что над холмами весь день висели тучи, хотя над всем островом было ясное небо. О том, что тетя Света опять сегодня заплакала, когда я помог ей ведро с водой донести до дома, а я даже не знал, что сказать. Что тут скажешь? Думал я о лесе, в котором остался их Игорь. И об Осташкиных думал.

На потолке у меня — тени от сосен, что растут возле дома. Они складываются в рисунки. Я рассматриваю их и думаю, что Максим, наверное, только с виду такой мрачный, а потом, когда мы подружимся, все будет по-другому. Надо же, как в один день изменилась моя жизнь! Был я на острове один, и вдруг нас стало трое! Будет веселее в школу ездить и вообще… А еще теперь можно будет бывать у Вероники дома, у нее столько всего интересного! А еще я успел улыбнуться: как здорово смеется Роська! А потом сразу уснул.

Мы с Роськой и Гаврюшей сидели на последнем камне Хребта Дракона, прямо над морем, и ели белую черешню. Роська рассказывала, я слушал.

— Пришли двое: мужчина и женщина. Говорят: «Это квартира Осташкиных? Ты Ярослава? Твои родители погибли, брат в больнице № 10. Никуда не уходи, скоро за тобой приедут». Я сначала не поверила, рассердилась даже: что за дурацкий розыгрыш? Но потом… их час нет, два… Никто не приезжает, но и родителей нет. Не могут же люди весь день по магазинам ходить. Я телевизор включила, а там новости — взрыв в супермаркете. Я в справочнике нашла телефон той больницы. Мне и говорят: да, мол, есть такой мальчик, три часа назад поступил. Шансы, что выживет, равны нулю. Есть одна крохотная надежда.

Рассказывала Роська спокойно, но от этого было еще страшнее. Будто дальше будет еще хуже.

— Я сразу к нему поехала. Одеяло взяла и молока зачем-то купила. В голове стучит: лишь бы Максим выжил. Знаешь, если бы не это, я бы просто легла на пол и умерла, когда мне про маму с папой сказали. А так во мне все отключилось, только одно осталось — Максим.

Врачи Роську не прогоняли, и она просиживала в больничном коридоре дни и ночи. Медсестры то и дело уговаривали ее поесть и поспать, но Роська не ела и не спала — четыре дня. Наверное, она все же засыпала — тут же на кушетке, сама того не замечая. Приходили папины друзья. Молча посидели рядом, сказали, когда и где похороны. Как-то раз мимо проходили врачи, и один из них бросил:

— Умер.

И Роське показалось, что это про брата. Она кинулась на того врача, стала бить его кулаками, кричать и плакать.

— Я совсем себя не помнила. Мне потом сказали, что это нервное. Так стыдно…

Еле-еле ее успокоили, отвели к главврачу.

— Да жив, жив твой Максим, — сказал тот. — Иди домой, поспи, отдохни, а то ты нам всех врачей перебьешь. А Максима мы скоро переведем в детское отделение.

Но Роська ушла, только когда ее пустили к брату и она убедилась, что он живой. Роська вернулась домой. Вот тут-то тоска ее и скрутила. Тоска и страх: у них не было никаких родственников, они с Максимом остались одни на всем белом свете.

— После больницы нас к себе дядя Марк забрал. Это папин научный руководитель. И тетя Марина, его жена. Они старенькие совсем. У них хорошо было. Но мы с ними не могли остаться, они документы подали, чтобы в Израиль уехать. А нас не получалось взять. Мы же им никто. И опеку не давали, говорили, что возраст, что они тоже скоро умрут, а мы опять одни останемся.

Роська вроде бы простыми словами рассказывала, как раньше, но я вдруг ясно ощутил все звуки, запахи, все Максимовы чувства и переживания, все мысли, будто бы я раздвоился: один «я» сидел на берегу моря и слушал красивую девочку Роську, а другой «я» стал Максимом Осташкиным год назад.

Степанов придумал этому явлению огромное нерусское название, а Вероника, а вслед за ней и весь Поселок, говорила проще — «раздвижка сознания». Потому что границы твоего сознания как бы раздвигаются, и ты впускаешь в себя еще одно сознание, чужое. Вероника владела этим искусством в совершенстве и утверждала, что умеет «раздвигаться» до сознания дельфинов. У меня же раздвижка ни разу не получалась. А тут, слушая Роську и глядя на море, я ясно представил веселого мальчика Максима, у которого в один день рушится все. И что-то сдвинулось в воздухе, и вообще везде, и я… даже перестал слышать Роську…

Максим шел по бесконечным улицам. Серым, ветреным, стылым. Ему хотелось бежать, чтобы услышать стук своего сердца, удостовериться, что сердце есть, что бьется. Но бегать пока нельзя. Врачи говорят, что нельзя. Максим закусил губу и побежал. Ему наплевать! Ему все равно! Он будет бегать! И прыгать будет! Он не просил вытаскивать его с того света! Ведь теперь что, детский дом? Он не хочет! Он не сможет там! Без своего дома, без своей комнаты, без своего компьютера и всех вещей! Без родителей…

Максим резко остановился, закрыл глаза. Как, почему и за что это случилось? Они ведь никому не делали зла, просто жили и жили, даже ссорились редко, мама говорила всегда, что, если есть обида, надо разговаривать, в разговоре все можно обсудить, помириться, простить. Потому что злиться и ненавидеть непродуктивно. Это мама так говорила — «непродуктивно». Роська однажды спросила, что это значит, а мама посмеялась и сказала: «Это значит, что ничего хорошего придумать не можешь, когда злишься, ничего умного».

Но как простить тех, кто взрывает супермаркеты?

Максим шел, не думая, куда идет. Ему казалось, что мир его замер, застрял в одной точке в тот самый момент, когда он очнулся в белой палате и увидел склоненные над ним головы врачей. И узнал, что мамы с папой больше нет. Все, что было потом: Роська, разговоры с психологом, дядя Марк и его жена тетя Марина, их хлопоты, поездки на кладбище — все это он видел будто сквозь пелену, мутную пленку. Все это проходило мимо, не задевая, не трогая, не оставляя следа. Он не хотел разговаривать, даже с Роськой не хотел. Он уходил из дома, слонялся по улицам, мок под весенним дождиком, кормил голубей семечками. Он находил незнакомые улицы и переулки в родном, казалось бы давно изученном, городе, а однажды забрел в Порт.

Никто не знал, почему это место называли Портом. Рядом не было ни моря, ни реки. Был вокзал с путаницей путей, тяжелыми и бесконечными товарными поездами, с худыми собаками, с грязными нищими, которые селились в заброшенных бараках и под высокими платформами. На вокзале были свои законы. И в Порту тоже. Портовых боялись. Они не любили чужаков. Во дворах про них рассказывали страшные истории. А уже вечер. И как он сюда забрел?

Кто-то тронул его за плечо.

— Эй ты!

Максим обернулся. Перед ним стояла шеренга босяков. В прямом смысле — обуви не было ни у кого. Ноги черные, пятки затвердевшие.

— Что за птичка к нам тут залетела? — спросил упитанный лысый парень.

— Отстаньте от меня, — попросил Максим.

Интересно, что с ним сделают за это безобидное сопротивление?

— Смертник, — спокойно оценил лысый.

Он был здесь главный, это ясно. И кличка у него — Лысый. А у тощего светлоглазого — Нытик. А смуглого в грязном взрослом пиджаке все называли Платоном. Конечно, никто не представлялся Максиму. Все это он понял, пока его тащили вдоль стены из красного кирпича. Он начал было сопротивляться, но Нытик дал ему кулаком в живот.

Наконец остановились в каком-то тупичке: стена и дощатый забор с двух сторон. Поставили у стены, выстроились напротив.

— Доставай, — коротко приказал Лысый двухметровому.

Тот коротко зевнул и вытащил из рукава мешковатой куртки обрез. Максим вжался в стену, голой спиной почувствовал шершавую поверхность камней, и ему очень, очень захотелось жить.

— Ну, пли, — тихо скомандовал Лысый.

Неужели всё? Вот сейчас — и всё?

Максим точно знал, что смерть — это не конец. Он не верил ни в ад ни в рай. Точнее, верил, но по-своему. Верил, что если человек жил честно, был добрый, ни над кем не издевался, даже если он не был героем, а просто не делал подлостей, то после смерти он попадает в такое место, где встретится со всеми, кого любил здесь, в этой жизни, и там уже нет смерти, и голода нет, и болезней. И, наверное, там всегда лето. И живет его любимая собака Джемка, которая умерла два года назад от чумки. В Максимовом аду чертей и огня не было, просто человек там всегда один. Может, там те же райские кущи, но зачем они, если ты один?

Максим Осташкин за собой особых грехов не помнил и верил, что, когда умрет (вот уже через секунду), встретится с родителями. И они снова счастливо заживут вместе. Вчетвером. Ведь не важно, что Роська еще здесь, она все равно в его сердце, живая или мертвая.

Максим не выдержал и крикнул:

— Ну, стреляй, гад! Чего тянешь!

Мама, мама, я не боюсь, но за что они меня? Почему они все думают, что могут нас убивать?

— Подожди, Сява, — сказал Лысый. — Ну-ка…

Они подошли к Максиму почти вплотную. Максим увидел их глаза. Разные — темные, с прищуром, совсем светлые, узкие, азиатские, серые, карие… Не было в этих глазах злости. И жестокости не было.

— Как тебя зовут-то, Смертник? — спросил Лысый.

— Тебе-то что? — огрызнулся Максим.

— Так… — равнодушно пожал плечами Лысый. — Тебе, как приговоренному к казни за проникновение на нашу территорию, полагается последнее желание.

Ну какое у Максима могло быть желание? «Верните маму с папой»? Даже Господь Бог этого уже не сможет сделать. Чтобы Роське сообщили? Они даже не знают, что она есть. Босяки ждали терпеливо. Смотрели сурово, но как-то спокойно. И появилась у Максима крохотная надежда, что все это — нелепая и жестокая игра. Он сказал сипло:

— Не бросайте меня мертвого здесь. Похороните на Денисовском кладбище, я объясню, где именно.

— У тебя что там, местечко куплено? — усмехнулся Платон.

— Нет, — в тон ему ответил Максим и добавил тихо: — У меня там родители похоронены.

— Так ты что же, — дернулся Лысый, — сирота?

Потом Максиму сказали, что никакого расстрела, конечно, не было бы. Это проверка. Если человек ведет себя «достойно» («как ты»), не дергается, не унижается, его отпускают. Если же начинает ныть или (еще хуже) угрожать, берут с него выкуп: все ценное, что есть в сумке, карманах, надо оставить им.

— Иногда неплохой улов получается. Телефончики, кошелечки, часики…

— Попадетесь вы как-нибудь, — сказал Максим. — Неужели ни разу не пытались вас поймать?

Босяки засмеялись.

— Да разве нас поймаешь? И кто докажет? — засмеялся Барин.

Портовые жили на заброшенном складе. Они развели костер, угостили Максима чаем из мятой железной кружки. Максим пил, обжигая губы о ее края. И рассказывал про родителей. Впервые. Совсем незнакомым. Психологи в больнице больше говорили сами, а он тогда мог только плакать. С портовыми плакать не будешь. Здесь у каждого была своя история, одна страшнее другой.

Максим просидел с мальчишками до вечера, а когда совсем стемнело, сказал:

— Я пойду, ребята, — поднялся Максим. — Вы меня отпустите.

— Чего там… — махнул рукой Лысый. — Только не болтай про нашу житуху никому. И это… держись. Сестра ведь у тебя.

Когда он пришел домой, Роська перебирала мамины письма. Тетя Марина набросилась на него с упреками, что он где-то шатается до поздней ночи, а они с ума тут сходят. Раньше бы он промолчал, но сегодня в нем будто что-то переключилось там, у стены.

— Простите, теть Марин… я в последний раз, правда.

Роська сидела на полу, стопки конвертов рядом с ней были похожи на Китайскую стену.

— Читать чужие письма — подло, — сказал Максим.

Роська тут же покраснела.

— Тетя Марина сказала, что если… если человек умер, то можно.

— Нельзя.

Роська вскинула жалобные глаза. Максим вдруг увидел, какая она еще маленькая.

— Я знаю. Но надо найти каких-то родственников. Хоть каких-то! Я не хочу в детдом.

Максим сел рядом. Он тоже не хотел. Но и письма читать не мог. Открыл один конверт, достал письмо. Письмо было от тети Лены, маминой однокурсницы, она называла маму «милый Жан-Жак» и «дружочек». Максиму показалось, что он подглядывает в замочную скважину. С первых же строк тетя Лена жаловалась на тяжелую жизнь и троих сыновей. Они никого не смогут найти. Он не будет читать.

— А я буду, — упрямо сказала Роська. — Хоть что про меня думай! Я все равно найду кого-нибудь! Я знаю, мама не была бы против.

Максиму захотелось ее стукнуть. Но тут на старый конверт закапали частые слезы. И он просто ушел из комнаты.

Роська нашла. Веронику Невозможную.

— Кого?! Ну и фамилия!

— У мамы была такая же, пока она за папу замуж не вышла, — тихо сказала Роська и закусила губу.

Максиму стало стыдно. Он быстро сказал:

— Ну ладно. Поедем, если хочешь.

Адрес Вероники был на открытке с ежиком. Она поздравляла «Жасю» с Новым годом и передавала привет «малышам».

— Кто она нам?

— Она мамина двоюродная племянница. Значит, нам какая-то сестра.

— Седьмая вода на киселе, — проворчал Максим.

Дядя Марк и тетя Марина тоже беспокоились. Они отправили письмо на адрес с открытки, но оказалось, что Вероника там больше не живет. А живет на неведомом Лысом острове.

«Лысый остров» звучало как «у черта на куличках» или «на кудыкиной горе». Тетя Марина, когда это услышала, заплакала и сказала:

— Марик, сделай что-нибудь, ты же волшебник.

Она часто его волшебником называла. И дядя Марк сказал, что подключит «своих людей». Максим не знал, что это значит, и ему было все равно. Если бы он мог выбирать, то остался бы тут, с дядей Марком и тетей Мариной. Они хоть не пилили их и не сильно воспитывали. А что за человек эта мамина племянница, еще неизвестно. Да и зачем они ей?

«Свои люди» нашли Веронику только через месяц. Она стала им звонить, разговаривать то с тетей Мариной, то с дядей Марком, то с Роськой. Максим разговаривать не хотел. Он не знал, о чем говорить. В конце мая тетя Марина повезла их на Лысый остров.

В поезде Максим все думал о портовых мальчишках. О том, что судьба обошлась с ними не менее жестоко, чем с ним. Но у него есть хотя бы тетя Марина, которая везет их сейчас к Веронике. Есть Вероника, которая, несмотря ни на что, все-таки берет их к себе, они будут жить на острове у моря, а не в Порту или детском доме. У него есть Роська. И воспоминания о родителях. Хорошие. Но он не мог удержаться и еще не раз мучил Роську сомнениями:

— А почему она сама за нами не приехала? Если так уж хочет, чтобы мы жили с ней?

— Максим, она не то чтобы «так уж» хочет, но она одна, и мы одни.

— Может, у нее муж и детей целый десяток.

— Ну, может быть, я не знаю. Она согласилась взять над нами опеку. Чего тебе еще?

— Могла бы приехать за нами… Познакомиться.

— Она занятой человек. Какой-то профессор, кажется… — мягко настаивала Роська. — А она и так много времени потратила на оформление опекунства. Зачем ты кочевряжишься? Ведь мы уже в пути.

— Просто я боюсь, как бы не пришлось ехать обратно…

Им не пришлось. И сейчас мы сидели с Роськой на последнем камне Хребта Дракона и перед нами было такое синее море, над нами — безоблачное, тихое небо, а вокруг — яркий радостный день. И все это так отличалось от пережитого Роськой и Максимом! Раздвижка кончилась, я снова был Сережей-Листиком, выросшим на Лысом острове, среди заботливых взрослых и ненастоящих проблем, связанных с наукой.

Но где-то глубоко в сердце, как заноза, застряло у меня видение Максимкиной жизни после взрыва. Я перестал на него злиться и обижаться. Я просто не имел на это права.

— Все, — сказала Роська. — Черешня кончилась. Куда это?

Она протянула мне бумажный кулек. Я смастерил из него самолетик хитрой конструкции (Иван Петушков научил) и запустил над морем. Такой самолетик летит долго, не падает. Мы смотрели вслед удаляющейся белой точке.

— Смотри, Рось, дельфины.

— Где?! — вскочила Роська. — Ой, где? — Листик, покажи где!

Я взял ее голову и повернул в нужную сторону, туда, где замелькали над волнами темные спины. Роська замерла и не дышала. А я дышал, только осторожно. Роськины волосы щекотали мне нос.

В первые же дни Роська перетащила домой чуть ли не полберега. То и дело она подбирала камешки, ракушки, какие-то веточки, шишки от кипарисов. Когда мы бродили по берегу, она через каждые два шага вскрикивала, поднимала с песка какой-нибудь камень и говорила восторженно:

— Смотри, Листик, какой гладкий! На нем рисовать можно.

— Можно, — соглашался я. — Леша Смелый их разрисовывает. У нас этих камней видимо-невидимо.

— А откуда они берутся? — удивилась Роська. — Мы вчера здесь с тобой ходили, не было столько.

Я пожал плечами. Мераб Романович говорит, что у камней своя жизнь; что они рождаются, взрослеют, размножаются, умирают… Что у них тоже живая цивилизация, нам непонятная. Вообще-то Чолария был геологом раньше. И еще, наверное, поэтом. Поэты тоже все оживляют. Я рассказал это Роське.

— Сережа, — сказала она очень серьезно. — Ты должен познакомить меня с этим человеком. Это ведь он про дельфинов говорил, что у них все, как у людей? И язык, и история, да?

— Да, у него все теории такие… м-м-м… недоказуемые.

— Да? — как-то погрустнела Роська. — А я ему очень верю. Я так же думаю, как он, Листик. Понимаешь, мне кажется, что раньше все было по-другому, раньше люди знали и язык птиц, и деревьев, и зверей — всех-всех! А потом что-то случилось, и они — ну, то есть мы — всё забыли.

— Ну, может быть, — согласился я, хотя сам не очень в это верил.

Если бы так на самом деле и было, то ученые давно бы обнаружили это и доказали. Но спорить с Роськой мне не хотелось. Она хорошая. А когда говорит о чем-нибудь таком, то так воодушевляется, что не согласиться с ней, ну… все равно что сказку у человека отобрать.

Мне же она поверила, когда я рассказал про Холмы! Это было вчера. Мы втроем по маминой просьбе пропалывали морковку в нашем огороде. Я думал: начну рассказывать про Холмы, и все само собой расскажется, но оказалось не так-то просто всё рассказать, все странности, все свои догадки — многое просто не укладывается в слова. Дрожащий воздух, например. Как про него расскажешь? Я боялся, что они не поймут. Поэтому хихикал, как дурак, сам над собой и заикался от неловкости. Но Осташкины слушали внимательно, Максим, правда, так ничего и не сказал, а Роська сказала. Она помолчала, подумала, потом тряхнула косичками.

— Я абсолютно уверена, что ты прав, Листик. Конечно, там кто-то есть. Это те, которые построили Маяк, да?

Дельфины как люди. Они добрые и всё понимают. А когда их гладишь, кажется, что это мокрая надувная лодка, только не резиновая, а будто из шелка, теплая, нагретая солнцем. И они совсем не опасные. Афалине Насте я постоянно язык чешу, ей нравится. Дельфин никогда не обидит человека.

Все это я говорил Роське, потому что она стояла у бассейна и боялась. А ведь я еле упросил Ивана Петушкова пустить нас ненадолго поплавать: Роська меня замучила — так ей хотелось поближе пообщаться с дельфинами. Но теперь застыла на дощатом мостике, опустила глаза и сказала:

— Листик, я боюсь… их.

Максим чуть-чуть улыбнулся и сел на край бассейна, опустив ноги в воду. К нему тут же подплыл могучий Гермес. Чуть поодаль резвились Елка и Настя. Они делали вид, что не замечают меня, хотя раньше, стоило мне появиться у бортика, они высовывали морды из воды и пытались стащить меня в воду.

Роська не сводила с Максима глаз.

— Видишь, Максим не боится, — сказал я Роське.

— Максим храбрый.

— А ты нет?

— А я — нет.

Гермес ткнулся рострумом[1] в коленки Максиму. Максим ойкнул и посмотрел на меня веселыми глазами. Подошел Иван и сказал ему:

— Спустись, он хочет поиграть.

Максим засмеялся и плюхнулся в воду. Роська еле заметно вздохнула.

— Давай, на «три-четыре» — прыгаем, — предложил я.

— Ну… давай…

— Три-четыре!

— Нет! — взвизгнула Роська и отступила.

— Ну, Ро-оська… Чего ты трусишь?

Я резко дернул ее за руку. Мы с шумом упали в воду в полуметре от Максима и Гермеса. Роська шутку не оценила. Она наглоталась воды и еще полчаса на меня дулась. Только когда ласковый и глупый Вавилон позволил ей себя оседлать и провез два круга по бассейну, Роська крикнула:

— Листик, какие они хорошие!

Вот! А я что говорил?!

Мы стали частыми гостями в Зеленом бассейне. В Зеленом, потому что Иван Петушков пускал нас всегда и без нотаций. Не то что остальные! Да и «зеленые» дельфины нравились нам больше других. Иван обучал их всяким фокусам, иногда они показывали целые представления.

— Он дрессировщик? — спросила как-то Роська про Ивана.

— Ну… нет. Он диссертацию по дельфинам пишет.

Но подопечные Ивана были настоящими артистами.

Особенно Настя и Елка. Настя лучше всех прыгала через обруч, а Елка обожала всевозможные украшения. Мы бросали в воду обручи, банты, связанные кегли. Елка подцепляла все рострумом или хвостом и могла целый день носиться с этим по бассейну. Больше всего дельфины полюбили Роську. Наверное, потому, что она лучше нас плавала и могла подолгу выдерживать их игры.

С этого дня с Максимом что-то случилось. Целыми днями он бродил по Поселку с блокнотом и ручкой, исследовал Камни в Заливе и Слюдяной бухте, доски, из которых сложен причал, даже в Центр пробрался и ходил там с лупой.

— Что он ищет? — спрашивали все.

— Шуршунчиков, — всерьез отвечали мы с Роськой.

Взрослые в ответ ухмылялись или качали головой.

Я тоже не очень-то верил в эту затею. Но вот настал день, когда Максим, запинаясь и смущаясь, поведал нам тайну шуршунчиков. Едва дослушав до конца, мы помчались к Веронике.

Заседание по поводу открытия Максима Осташкина назначили через два дня. Максим был мрачнее тучи. Это от волнения. Я, когда волнуюсь, тоже на всех сержусь.

— Ничего, — сказала Роська, желая подбодрить брата. — Первый раз всегда сложно выступать, зато потом — только представь, Максим! — ты станешь настоящим ученым и будешь каждую неделю доклады делать. Да для тебя это будет как семечки!

Максим слабо улыбнулся.

Раньше меня на заседания никогда не пускали: не мое, мол, дело научные споры. Но в этот раз мы с Роськой уселись в первом ряду, и никто нам даже слова не сказал.

Степанов, правда, сдвинул брови, но промолчал.

— Я так волнуюсь за него, — прошептала Роська. — Вдруг он собьется? Они с Вероникой весь вечер репетировали, и он постоянно сбивался.

— Ничего, — успокоил я ее. — У него же текст с собой. Все хорошо будет.

Но Роська покачала головой, будто мало в это верила.

Но Максим не сбился. И доклад получился хороший. По крайней мере понятный, а то обычно такими словами рассказывают, что будто и не по-русски. Конференц-зал был полон. Пришли даже те, кто к науке никакого отношения не имел: братья Казариновы (они отвечали за лодки и катера), моя мама, которая работала в библиотеке, дядя Фаддей, тетя Света… И все слушали внимательно.

Но вот Максим закончил читать, и со всех сторон полетели вопросы, вопросы. А он стоял и не знал, что отвечать. Не то чтобы он растерялся, нет, но ведь никаких наблюдений за шуршунчиками проведено еще не было. Откуда он может знать, как они размножаются, что едят и какими группами живут.

— Какой ужас, — прошептала Роська, — Листик, он сейчас разревется.

Роська сама готова была разреветься. Да и мне было обидно: всем лишь бы критиковать! Попробовали бы сами хоть одного шуршунчика отыскать! Неужели никто не вступится? Но Вероника уставилась огненным взглядом в Степанова, папа о чем-то яростно спорил с Чоларией-старшим, а Смелый вообще куда-то исчез. Наконец поднялся Степанов. Он вышел на кафедру, пожал Максиму руку и что-то сказал. Максим кивнул и направился к выходу. Мы бросились за ним. У дверей конференц-зала стоял Леша Смелый. Увидев нас, он сказал Максиму:

— Слушай, старик, ты молодец, я готов поддерживать тебя до конца. — И он ринулся в конференц-зал — поддерживать.

— Что сейчас будет, Листик? — заглянула мне в глаза Роська. — Обсуждать будут, да?

Я пожал плечами:

— Вообще-то всегда при докладчике обсуждают.

— Они решили не травмировать мою психику, — мрачно пошутил Максим.

— Это нечестно, — нахмурилась Роська. — Я умру от расстройства и переживаний.

Не умрешь, — пообещал ей я. — Пойдемте!

Я повел ребят в свой кубрик — так я называл маленькую кладовку на самом последнем этаже. Двери у кладовки не было, но дверной проем загораживал тяжеленный шкаф на ножках. Я по-пластунски пролезал под ним и оказывался у себя, внутри. В кладовке было два окошечка, маленьких и узких, но выходящих прямо в конференц-зал. Я часто здесь сидел и слушал заседания, на которые меня не пускали. Окошки были прямо под потолком, над кафедрой, и поэтому я видел и слышал все.

— Ну, что там? Максим, подвинься, чего ты толкаешься?

— Я не толкаюсь.

— Ты мне плечо отдавил!

— Да тише вы! Роська, иди сюда…

В конференц-зале тоже была полная неразбериха.

— Уважаемые коллеги! — Степанов наконец перекрыл рев голосов своим басом. — Я призываю вас к спокойствию!

— Сколько шума наделал один мальчик! — хихикнула Роська.

— Тише, — шикнул Максим.

Мы притихли, притихли и в зале. Степанов заговорил:

— Бесспорно, открытие Максима Осташкина пока м-м-м… бездоказательно, на уровне гипотезы. Но мы не можем не согласиться, что, если эта гипотеза подтвердится, она совершит переворот в науке. Открытие нового вида! Да еще такого… своеобразного! Это не детские игры.

— А по-моему, как раз игры! — выкрикнул из зала Силин. До чего он противный! — У мальчика богатое воображение, и, учитывая обстоятельства его… в общем, вы понимаете, стресс и так далее… Может и не такое привидеться.

— Не путайте бабочку с навозной кучей! При чем тут обстоятельства, если он их видел?!

— Вероника Алексеевна! Я попросил бы без столь ярких сравнений.

— И все равно! — кричала Вероника. — У сотен детей на планете случаются… обстоятельства, но что-то никто до Максима не открыл шуршунов!

— Вот мне и интересно, — поднялся высоченный Георгий Чолария, сын Мераба Романовича. — Мы с вами спорим, шкуры рвем, ученые мужи с дипломами, со степенями, а ничего не увидели такого за этими звуками. А тут приезжает мальчик, живет меньше месяца, и вот вам — невидимые млекопитающие.

— Плохо смотрим вокруг себя, мало слушаем, — проронил его отец.

— Нельзя же отрицать очевидное! — вскочил Леша Смелый. — Каждый день мы сталкиваемся с этим звуком, и если Максимка прав… то мы просто чурбаны слепые!

— Алексей Дмитриевич! Это переходит все границы! — повысил голос Степанов. — Еще одно высказывание в подобном духе, и я попрошу вас покинуть зал. Вместе с Вероникой Алексеевной.

— Я уже пятнадцать минут молчу!

Я украдкой смотрел на Максима. Он сидел чуть-чуть отвернувшись от нас и сильно наклонив голову. Я подумал: наверное, не выдержал, плачет. Еще бы! Я бы уже там разревелся.

Но, оказалось, Максим и не думал реветь. Он водил по воздуху рукой, будто гладил кого-то, сидящего перед ним. А потом сказал нам:

— Пустите-ка, — и высунул руки в окно.

— Увидят! — дернулась Роська.

Я смотрел на папу и с высоты просил его глазами: «Ну заступись за него! Ну поверь!» — хотя я, может быть, и сам до конца не верил. Но мне очень хотелось, чтобы они были, эти невидимые шуршуны. И папа будто услышал меня! Он поднял руку, прося слова.

— Пожалуйста, Алексей Михайлович.

— Уважаемые коллеги, — сказал папа. — Я много думал об этом, и… знаете, что мне кажется? У нас два варианта: либо дать Максиму возможность доказать существование шуршунов, либо забыть раз и навсегда о самой теме сегодняшнего заседания.

— Да нет никаких шуршунов! — это опять Силин. Не буду с ним больше здороваться!

— Это еще что такое? — изумился Степанов.

Прямо перед ним, на кафедре, сидел зверек. Небольшой такой, серый, похожий то ли на белку, то ли на тушканчика, сверху не очень разглядишь. Раздался знакомый шорох-шуршание. Зверек почесал быстрыми лапками ушки и… исчез! На глазах у всех!

— Максим! — выдохнула Роська. — Как ты это сделал?

Максим отозвался весело:

— Да я тут… приручил одного шуршунчика, выдрессировал, пока вы гуляли, бродяжничали… Он у меня знаете какой умный? Ого-го! Репейник зовут.

— Репейник? Почему Репейник?

— Да привязался ко мне как репей, — засмеялся Максим. — С первых же дней по пятам за мной ходит. Даже ночью в кровать пробирался, уляжется в ногах и…

— А я-то думала, что у нас так шуршит в комнате! — возмутилась Роська.

— Подумаешь, — сказал Максим, — не так уж сильно он шуршит.

Весь следующий месяц Максим занимался шуршунами, целыми днями пропадая в ангаре. Иногда он даже засыпал там, забывал обедать и ужинать. Роська его ругала и стращала всякими ужасами. Но он все равно забывал. Как-то раз Вероника снисходительно сказала нам:

— Вам, милые дети, не понять его рвения. Ведь в вас не горит пламень научных открытий. А если ты, Ярослава Андреевна, так уж беспокоишься, то носи ему еду в лабораторию.

Так мы и стали делать. Роська наливала суп в банку, делала целую гору бутербродов, заливала в термос чай с лимоном, и мы несли все это в ангар.

Максим смущенно говорил:

— Ну что вы… зачем?

Но на еду налегал. В общем, вел себя как типичный ученый, в котором горит этот… «пламень».

Сидели мы у Максима недолго. Шуршунчики оказались очень беспокойными зверьками. Нас они давно уже не стеснялись, становились видимыми, сновали под ногами, забирались на колени, прыгали на плечи, а шум от них стоял такой, что через десять минут Роська начинала стонать:

— Как ты их выдерживаешь? Не мог открыть что-нибудь поспокойнее?

Максим улыбался, а мы спешили уйти. У нас были свои открытия.

Так мы и жили целый месяц. Максим — в ангаре-лаборатории со своими шуршунами, мы с Роськой — на вольной воле. Закончилось все в тот день, когда Максим показал нам «Ласточку».

После двенадцати в понедельник мы принесли ему обед и, открыв двери ангара, застыли как вкопанные. Почти весь ангар занимал самолет. Он был маленький, но совсем настоящий, только не железный. Каркас — из дерева и обтянут той самой парусиной: фюзеляж синей, а крылья белой. На носу самолета блестел настоящий пропеллер, между верхними и нижними крыльями примостились два кресла.

— Что это такое?!

— Самолет, — невозмутимо отозвался Максим. — Биплан. Раньше такие были. «Ласточка», — добавил он дрогнувшим голосом.

— Ласточка… — растроганно прошептала Роська. Из ее рассказов я знал, что Ласточкой их отец любя называл свою машину.

— Где ты его взял?

— Ну… тут, знаете, столько всего было… Материал этот не парусина, а перкаль, оказывается, специально для самолетов… а потом я еще мотор нашел, и чертежи, и все остальное… детали, крепления. Как будто кто-то собирался строить самолет, все приготовил, но передумал. Чертежи такие… подробные, четкие… Дядя Фаддей как посмотрел…

— Дядя Фаддей?!

— Ну да… — смутился Максим. — Он же бывший летчик, вы разве не знали? Я к нему часто захожу. Ксюша все время на работе, ему скучно одному. Он мне много чего про самолеты рассказывал и про то, как летал. А тут эти чертежи… Я ему показал, он и говорит: «Грех не построить». А у самого аж глаза загорелись. Он ведь и авиаконструктором работал. Я сначала не хотел даже показывать чертежи, но потом…

— Вожжа под хвост, — откомментировала Роська.

— Сама такая, — все так же невозмутимо отозвался Максим, и я первый раз услышал, что он может ругаться, да еще на Роську. — Дядя Фаддей начал мне помогать. Он все рассказывает, как самолетом управлять и где что у него находится, а сам каждый раз: «Обещай, что летать не будешь. Это опасно». Я молчу. Что я, ненормальный, такое обещать? — Максим рассмеялся. — А дядя Фаддей тоже: чем дальше, тем горестнее вздыхает: «Такой мотор, такая конструкция, тебе бы в небо… Максим! Обещай, что никогда! Ах, бедная ты моя „Ласточка“… Мало ли что мы с тобой тут напортачили…» А уж когда построили, он стряс с меня клятву, что я один не полечу. Я и не один, верно? Тебе же, Листик, Холмы разведать надо…

— Мы что, всерьез полетим? — с большим сомнением в голосе спросила Роська.

И я сказал недоверчиво:

— Неужели вы сами его построили? Вот так просто взяли и построили?

— Ну, не просто. Дядя Фаддей ведь опытный.

— Все равно. Это же настоящий самолет!

— Но ведь и мы настоящие, — улыбнулся Максим.

— Ну, все-таки сами — самолет…

— Все на свете делается чьими-нибудь руками, от посуды до паровозов…

— А где он раньше стоял? Ну, пока вы строили?

— Здесь и стоял. Вы же сто лет уже сюда не заходили…

— И мы полетим?! — прервала нас Роська.

— Полетим мы с Листиком, а ты останешься на земле. Будешь нам платочком махать.

Это прозвучало как-то… жестоко. И вообще, что-то Максим сегодня на нее рычит. Может, они с утра поссорились? И тут я понял, что Максим с ней так разговаривает специально, чтобы Роська обиделась и не просилась с нами, потому что он за нее волнуется. Так Роська и сделала.

— Очень нужен ваш самолет!

Она отвернулась, и темные глаза ее заблестели. И я почувствовал, что если полечу сейчас с Максимом, а Роська останется, то мне потом будет страшно неловко и в дружбе нашей что-то нарушится. Поэтому я все-таки сказал:

— А почему Роське нельзя лететь?

— Нельзя, — строго ответил Максим. — Это опасно.

— Я не боюсь! — встрепенулась Роська.

— Ежику понятно, что не боишься, — начал раздражаться Максим, — но самолет рассчитан максимум на двух человек. На двух! Понятно?

С этим, конечно, не поспоришь, но Роська робко возразила:

— Так ведь это, наверное, на взрослых, а мы-то маленькие.

— Там всего два места. Ты считать умеешь?

— Да чего там, — буркнул я. — Потеснимся. Мы с ней на одно сядем.

Максим смерил нас обоих долгим взглядом и вдруг рассмеялся:

— Ну вы даете! Водой не разольешь!

Испытания «Ласточки» были назначены на следующий день. Дядя Фаддей сказал, что сначала полетит один, а потом нас покатает.

Утром, пока в Центре шла планерка, мы выкатили «Ласточку» из ангара и кое-как дотащили до Холмов. По дороге нас встретил Леша Смелый, который, как всегда, опаздывал. Он не очень удивился. Сказал только:

— Ничего себе игрушка! Где вы такую откопали?

— Максим сделал, — как можно спокойнее ответила Роська.

— Ну-ну, — усмехнулся Леша и потрогал пропеллер. — Надо же, совсем как настоящий!

И пошел дальше.

Дядя Фаддей догнал нас у Зеленого холма. Он старый, глаза у него всегда уставшие, и на лице глубокие морщины. Но сейчас мне казалось, что он помолодел лет на двадцать: так ловко он совсем управлялся, говорил без умолку и то и дело улыбался.

— Ох, волнуюсь я, — сказал он, надевая пилотский шлем с «ушами», который принес с собой. — Сто лет не летал.

— Ничего, все получится, — уверил Максим. — Вы же сами говорили, что руки помнят.

— Да… Где-то уже голова не помнит, а руки… руки-то еще не забыли.

Он забрался на первое сиденье, что-то включил там, пощелкал рычажками и кнопочками. И наконец сказал:

— Отойдите подальше. И… скрестите пальцы!

Мы тут же скрестили. До самой последней минуты мне не верилось, что «Ласточка» возьмет и полетит, все казалось, как и Леше, что это игрушка, только очень похожая на настоящий самолет.

Но «Ласточка» взлетела!

Загудело что-то у нее внутри, заработал пропеллер, она двинулась с места, сначала по прямой, подминая траву, потом потихоньку вниз и почти у самого подножья Зеленого холма полетела ровно и низко, вздрагивая чуткими крыльями. Как жалко, что я ничего не понимаю в самолетах! Ни в устройстве, ни в том, как они работают. Вот дядя Фаддей и Максим понимают, и они остались довольны. Мы ликовали: самолет — это вам не просто так, это лучше шалаша на берегу Янки, лучше грота, даже лучше плота с парусом!

— Ну, вот и хорошо! Только смотри, Максим, чтобы без меня никаких полетов! — сказал дядя Фаддей. — И вот еще… чтобы никто про это не знал. А то попадет и мне, и вам по первое число. Будем летать помаленьку… Горючее у меня есть, так что иногда…

Потом дядя Фаддей покатал нас по одному. Я орал от восторга, как петух на рассвете. Это совсем не то, что летать на больших самолетах, здесь небо близко, а ветер можно потрогать руками. Максим уговорил дядю Фаддея научить его управлять самолетом.

— Это еще зачем? Без меня все равно нельзя летать.

— На будущее, — серьезно сказал Максим. — С машиной ведь тоже… чем раньше сядешь за руль, тем лучше будешь водить. Меня папа с восьми лет сажал.

Дядя Фаддей сдался. Он долго обучал Максима, а мы с Роськой сидели на вершине Зеленого холма, ели сочную землянику и обсуждали будущие приключения.

Обратно в ангар мы «Ласточку», конечно, не потащили. Соорудили в лесу на Зеленом холме шалаш и спрятали ее там. Со стороны совсем незаметно.

С этих пор мы стали ходить за дядей Фаддеем хвостиком. Но он, как назло, все время был занят — то одно, то другое! За всю неделю только один раз нас покатал. А потом Степанов отправил его на какие-то курсы. Аж на две недели! И тогда Максим сказал, что можем и без дяди Фаддея полетать. Если недалеко. Ведь он уже управлял самолетом сам. Да и вообще, это несложно. Не сложнее машины, если подумать. Мы еще немного поспорили, но в небо хотелось так сильно, что сдалась даже Роська!

Максим направил самолет в сторону леса. Под наше молчаливое согласие он пересек желто-зеленую границу Холмов — Леса, — и вот под нами простирается море деревьев. Наверное, это кедры. Или платаны. Сверху непонятно. Вдруг среди сплошного зеленого пространства мелькнул просвет. Поляна?

— Что, что там? — закричала мне в ухо Роська, захлебываясь ветром.

Кажется, там какие-то постройки. Хотя нет, показалось, конечно. Просто каменные глыбы. Вон и горная гряда недалеко… Но поляна, на которой они беспорядочно разбросаны, какая-то ровная, правильная, будто ее специально расчистили. И если среди Холмов могут лежать телеграфные столбы, то почему бы и в лесу не быть чему-нибудь загадочному?

Радости от первых полетов нам хватило на целую неделю. Мы всё обсуждали, как здорово, что есть «Ласточка», какой молодец Максим и дядя Фаддей и что там было в лесу, что за поляна. Максим даже про своих шуршунчиков забыл, и они обиженно и невидимо притихли по углам.

Плавать меня научил не папа, а Иван Петушков. Он был великаном. Рыжим великаном, с огненной шевелюрой и бородой. Плавал он не хуже дельфинов. Когда мне исполнилось три года, он сказал:

— Ты, дружище, живешь в таком месте, где не плавать все равно что не дышать. Так что пойдем.

Я оробел, но пошел.

На острове тогда был всего один бассейн с двумя дельфинами: Чучелом и Хангом. Вот они-то вместе с Иваном и научили меня плавать. Иван жил на площади, напротив нас, и мы дружили. Я забегал к нему по утрам, будил на работу. Забирался в окно, которое Иван оставлял для меня открытым, ставил чайник на плиту и звонил в большой корабельный колокол, висящий посреди комнаты. Минуты через две со второго этажа спускался огромный заспанный Иван. Он здоровался со мной за руку, улыбался синими глазами. Мы вместе пили чай, и я провожал его до Центра.

В общем, Иван стал моим взрослым другом. Правда, он был все время занят, но что уж теперь…

Все изменилось прошлой весной. Иван неожиданно взял отпуск и уехал. Вернулся через месяц с молодой девушкой. Девушку звали Варя, она едва доставала Ивану до плеча, была светленькая и какая-то неприметная. Я слышал, как Вероника прокомментировала Варино появление:

— Ну почему самые красивые мужчины всегда достаются вот таким вот невзрачным мышкам?

Но Вероника не права. Потому что у Вари были замечательные зеленые глаза, а когда она смеялась, то во всем Поселке будто звенели серебряные колокольчики. Варино лицо расцветало и — честное слово! — становилось красивее Вероникиного.

Через месяц после Вариного прибытия мама сказала:

— В жизни не встречала такой чудесной девушки, как Варя.

— Всегда считал Ивана умным человеком, — ответил ей папа.

Я был с ними согласен (и про Варю, и про Ивана, только связи не уловил), но будить Ивана я перестал. Не сразу, конечно. Просто однажды пришел, а Варя на кухне уже варит кофе, Иван выходит из ванной. Они, конечно, были мне рады, усадили за стол…

Пришел в другой раз, ударил в колокол, а вместо Ивана ко мне слетела со второго этажа Варя в такой короткой маечке, что я не знал, куда глаза деть.

— Листик, милый, пусть он еще немного поспит, а? Он так устает.

Потом мне стали забывать оставлять открытым окно, а вскоре Петушковы начали бегать по утрам и вставать раньше меня. Конечно, было немного обидно, но я не показывал, и мы оставались друзьями.

В общем, именно к Петушкову я побежал со странным механизмом, извлеченным из Стеши. Варя в это лето ждала малыша, и весь Поселок носился с ней не меньше, чем с беременной дельфинихой Жанной. Конечно, ведь это будет второй ребенок, рожденный на Лысом. Варя стала толстенькой и неуклюжей, но смеялась так же. У меня от ее смеха в животе делалось щекотно, будто там распускались цветы и щекотали своими лепестками.

— Варя! Где Иван?

— А поздороваться? Он в Зеленом бассейне, а… что с тобой?

— Пока, Варь!

— Привет, явление, — весело поздоровался Петушков, вороша мокрую рыжую шевелюру. — Ты бы слышал, какую перепалку тут затеяли Настя с Елкой! Как две сварливые бабы на базаре… Что это у тебя?!

— А ты как думаешь? — Я протянул ему устройство.

Лицо у Ивана вытянулось и побелело. Но ответил он спокойно, своим самым обычным голосом:

— Тут и думать нечего. Это бомба.

— Чего?!

Нашел время шутить!

Но Иван не шутил. Наоборот. Бледный и серьезный, он тряхнул меня за плечо:

— Ты где это взял? Ну?

— Ты можешь сказать, что это?

— Я же говорю — бомба! Спокойно, Листик. Откуда?

Язык у меня заплетался, а мысли прыгали, как кузнечики в жаркий день.

— Мы с Роськой спустились в Драконью бухту…

— Так.

— Там у берега один дельфин. Смотрю, а это Стеша.

— Так…

— У нее бок поранен под плавником, и штуковина болтается.

— Бомба?

— Ну… проводки какие-то. Я вырвал. Я ее поранил, Иван.

— Не реви, Листик.

— Я не реву!

— Ревешь.

— Ну и пусть!

— Пусть. А потом?

— Роська там осталась, а я к тебе. Что делать-то?

— Так… Пойдем поможем Стеше, если не поздно. А потом будет видно. Не реви.

— А ее-то куда? С собой носить?!

Миниатюрную бомбу я все еще держал в руках. На ней все так же пульсировала красная лампочка. Иван подумал с минуту, забрал бомбу и сказал:

— Беги к Георгию, расскажи про Стешу.

— Может, лучше к Нине?

— К Георгию. А я попробую что-нибудь с этим сделать.

— Что ты сделаешь? Выбросишь в море? А если она от удара?..

— Да нет. — Иван устало закрыл ладонью глаза. — Я видел такие. Она с дистанционным управлением. Понимаешь, сидит за тридевять земель какой-то урод и на кнопочки нажимает, анаши дельфины… — Иван замолчал. Я понял, что от бешенства ему трудно дышать.

— Иди к Георгию, — повторил он через минуту.

— А ты?

— Я… слушай, наверное, надо ее в Холмы, там же нет никого, я возьму велосипед, увезу подальше.

На миг меня обдало горячим степным воздухом, будто промчались мимо всадники с Холмов. Я даже подумал, не рассказать ли Ивану… Но не стал. Скорее всего, это моя выдумка. А вот Стеша не выдумка. И бомба не выдумка. Лежит в большой Ивановой ладони и кажется игрушкой. Только это такая же игрушка, как наша «Ласточка».

— А если она по дороге?.. — спросил я.

— Ну что-то же надо делать, Листик, — очень уж ласково сказал Иван. — Не здесь же ее оставлять!

— Давай я поеду, — сдавленно попросил я, понимая, что мне ответят.

— Так, все, слишком долго разговариваем…

— У тебя скоро ребенок родится, а ты…

— А что я твоим скажу?

— А что я скажу Варе?!

— Листик, я взрослый человек. И вообще, ничего не взорвется. Бегом! Кто будет Стешу спасать, ведь я даже не знаю, где она лежит.

На этом мы и расстались. Я помчался к Георгию Чоларии, а Иван повез бомбу в Холмы.

Стешу успели спасти. Ей наложили швы и пустили в Красный — медицинский — бассейн.

В Поселке бурно обсуждали событие. Правда, про бомбу мы не сказали. Не специально. Как-то само получилось. И я, и Петушков промолчали о главном, будто решили разобраться сами. А через два дня у Вари начались какие-то осложнения, и Иван повез ее на Большую землю. Перед отъездом он спросил:

— Слушай, Листик, а почему ты ко мне с этой штукой пришел?

— А к кому еще? — сумрачно ответил я. — Не к родителям же… «Здравствуйте, мама, папа, я тут бомбу нашел!»

— Ну… к Степанову, все-таки начальство.

Я промолчал. Нет, к Степанову нельзя. После того как я увидел сумку Лойко, очень подозрительным кажется мне Степанов. Но Ивану я ничего не сказал. Он хоть и свой человек, но все-таки взрослый, запросто может запретить летать на «Ласточке», и тут уж не поспоришь.

— Или к Максиму, — продолжал Иван. — Вы же друзья, а он парень умный.

Я только вздохнул. И к Максиму нельзя. Хоть и муторно мне от этого, но ведь он брат Вероники. А Вероника настаивала, чтобы выпустить Стешу на волю, и даже сама — тайком! — ее выпустила. Вероника имеет доступ во все лаборатории Центра. И она, кажется, очень дружна с И А, нашим главным специалистом по электронике! Да еще его сын Игорь, пропавший в лесу незадолго до того, как у анулейцев, по рассказам Лойко, появился Посланник Богов… Нет, нельзя говорить Максиму. Я и от Роськи скрыл, что именно выудил из Стеши. Сказал, просто датчик. Придется мне самому в этом деле разбираться, пока не приедет Иван.

Но как разбираться, я не знал. Тяжело было от мысли, что Вероника может быть во всем этом замешана и что у меня появилась тайна от друзей.

Везли нас долго, а куда — неизвестно. Игорь велел Хвостам завязать нам глаза и сунул в рот каждому из нас по ложке какого-то приторного питья. Тут же навалилась вязкая дрема. Сквозь нее я еще успел услышать, как что-то лопочет Лойко и как Игорь спокойно отвечает ему, что тот, мол, ничего не понял, но не беда: на то Боги и отправили его, Посланника, на землю, чтобы просветлять умы. Он все объяснит. Не только Лойко, но и всему анулейскому народу. Вот только доберутся до Города. На этом я уснул. А очнулся от качки. Хвосты несли нас на высоких носилках с балдахинами, каждого персонально, как индийских царей. Слишком много чести для пленников! Может, Лойко убедил Игоря? Игорь!!!

Значит, я был прав: он не погиб! Я так разозлился на него, просто слов нет. Но потом подумал: а может, у него амнезия? Может, Игорь не помнит, кто он и откуда? А может, он, ну… в уме повредился? Заблудился в лесу, сошел с ума и впрямь возомнил себя Посланником Богов?

Но нет, никакой амнезии у Игоря не было, и сумасшествия тоже. В этом мы вскоре убедились.

Нас несли по лесу, по зарослям. Тропы под ногами не было. И как только Хвостам удавалось пробираться не сбивая шаг, да еще неся нас на носилках?

Я отодвинул занавеску из мешковины и увидел, как занавеска первых носилок тоже дрогнула. Оттуда показалась голова Максима. Глаза у него были совершенно круглые. «Вот это приключение!» — читалось в его взгляде.

Нас поселили в шалаше за беседкой, где проходил Совет Отцов. Кипарисовые и сосновые ветки были сверху накрыты мешковиной, пол сделан из переплетенных веток — будто распластанная корзинка, вместо двери — прочная дерюга. Видно было, что сделан шалаш не наспех. Один из Хвостов принес охапку сена и три домотканых одеяла. Бросил под ноги и вышел, не сказав ни слова.

— Неплохо, — сказала Роська.

Она уже проснулась, выслушала наш рассказ про речь Игоря перед анулейцами, покачала головой и надолго задумалась. Потом сказала:

— Надо обязательно встретиться с Лойко и убедить его, что мы не враги, что этот его Посланник — враг. Боже мой, сын ИА! Как он может так поступать?

— С Игорем же ничего не ясно, — пробормотал я. — Может, он сам не помнит, кто он? Вдруг он и вправду заблудился в лесу, сошел с ума и возомнил себя Посланником Богов.

— Ага, — усмехнулся Максим, — а палатку зачем с собой притащил?

Палатка, ярко-красная, из легкого материала, на полусферических дугах, стояла недалеко от нашего шалаша. Над ней развевался флаг: на темно-синем фоне золотой круг солнца, а в нем улыбчивая морда дельфина.

— Да, и глаза у него абсолютно нормальные, — согласился я. — Очень спокойные глаза.

Лойко пришел после того, как все тот же немой Хвост принес нам целую тарелку дымящихся лепешек. От них исходил такой аромат, что голова кружилась. Ведь мы весь день ничего не ели. Обжигаясь, я взял одну. Лепешка пахла сливочным маслом и какими-то травами.

— Подожди, — сказал Максим. — А вдруг они отравленные?

Тут появился Лойко. Он услышал Максимовы слова и отчаянно замахал руками.

— Нет, нет, нет! Никто не будет травить! Женщины пекли, они говорят: не могут дети нести зло. Надо кормить детей, даже если они чужие, чтобы не было смерти. Ешьте. — Лойко подвинул к нам чашку.

Я подумал-подумал и взял лепешку. Если бы Игорь захотел нас убить, он сделал бы это еще в Старом городе. Только все это чушь. Не может Игорь Онтов, сын ИА, быть убийцей. Ну, мошенником, может быть, но убивать… Да и за что?!

Лепешка была вкусная, что и говорить. Я, наверное, сразу штук десять съел.

— Просто объеденье! — вздохнула Роська.

Лойко рассмеялся и тоже взял лепешку. Вчетвером мы быстро с ними управились. Лойко вдруг стал серьезным и сказал торжественно, подняв руку:

— Те, кто ели из одной чаши, никогда не станут врагами. Это старый обычай моря. Я никогда не предам вас. Через три дня Совет Отцов соберется и будет решать, что делать. Я тоже теперь в Совете, потому что ведун. Я скажу им, что вы мои друзья.

Речь Лойко нас растрогала. Я крепко пожал ему руку, а Роська так вообще обняла его и поцеловала в щеку, как меня тогда в конференц-зале. Ну и правильно! Лойко сильно смутился и, наверное, покраснел, только сквозь гуталин не было видно.

— Ох, Лойко, — сказала Роська, вытирая губы, — как можно так жить? Красишь себя постоянно этой гадостью! Какой-то обманщик заморочил тебе мозги…

— Роса! — остановил ее Лойко и укоризненно покачал головой. — Я не знаю, что значит «заморочил мозги», но я чувствую: тебе не нравится Посланник Богов. Значит, тебе не нравится моя жизнь? Ведь он спас меня!

— Он тебя использует! И весь анулейский народ. Он хочет погубить вас! — вспылила Роська.

— Рося, подожди, — сказал Максим. Он задумчиво посмотрел на Лойко. Долго смотрел, Лойко даже заерзал.

— Лойко, — сказал он наконец, — а у тебя кожа не болит? Ну, не чешется, болячек нет?

Лойко быстро глянул на Максима и отвел глаза.

— Ты смотришь в глаза долго, как Вождь, — сказал он глухо. — Ты поэтому узнал, что я болен? Скоро болезнь совсем заберет меня. Я весь в болячках, красных и больших. Они рвут мою кожу. Я умру. И все зря.

Лойко уронил голову.

— Пусть, — услышали мы. — Зато мой народ вернется к морю. Раз болезнь не остановить…

— Ее можно остановить, — сказал Максим спокойно.

Я сразу понял, чего добивается Максим. Ведь кожа Лойко, постоянно покрытая гуталином, не дышит. Как тут болячкам не появиться! Он и чувствует себя, наверное, плохо. Я читал, что кожа обязательно должна дышать. Если Максим убедит его смыть краску, все откроется, Игоря разоблачат, и мы будем спасены.

— Да, — сказал я, и Максим посмотрел удивленно-обрадованно. А я торопился рассказать, что придумал. Главное — не спугнуть Лойко, не говорить про Игоря, а то он перестанет нам верить.

— Лойко, недалеко от города есть река, да?

— Не река, озеро. Откуда ты знаешь?

— Твой отец нам сказал, ведь мы из его племени. Это не простое озеро, в нем целебная вода. Ведун Киро знал об этом. Иди на это озеро. Искупайся там три раза. Так, чтобы вся чернота с тебя сошла. Потом найди на берегу старое дерево, сорви его лист и три все свои болячки…

— Тогда лучше траву-заживлятку, она все раны затягивает…

— Сначала лист старого дерева, а потом заживлятку свою… И делать так надо каждый день.

— Три дня, — вставил Максим.

— Да. Но есть два условия.

— Какие?

— Во-первых, эти три дня ты не должен носить одежду, чтобы болезнь покинула тебя без преград. А второе…

— Никто не должен знать, куда ты идешь, — сурово сказал Максим. — Ни Вождь, ни твой дедушка, ни Посланник.

— Посланник все равно узнает, ему скажут Боги.

— Не скажут, — уверил его Максим. — После этого, Лойко, после лечения…

— Обряда, — поправил я.

— Да, после обряда, Лойко, ты уже не должен красить себя той краской.

— Но я же не могу!

— Тогда ты умрешь, — сказала Роська и вдруг расплакалась. — Лойко, миленький, пожалуйста, сделай, как тебе говорят! Подумай о своей маме, о дедушке…

— Не плачь, Роса, не плачь, — беспомощно сказал Лойко. — Хорошо, я пойду. Я сделаю, как вы говорите. Потому что в ваших глазах я вижу, что вы любите меня, а у Посланника — нет, ничего не вижу… А вы правда знаете моего отца?

— Да, — не моргнув соврали мы хором.

— Он очень любит тебя, Лойко, — всхлипнула, успокаиваясь, Роська. — Он не хочет, чтобы ты умирал.

Лойко кивнул и поднялся.

— Хорошо. Я пойду, потому что Посланник соврал народу: это не Боги, это я сказал ему про вас. Я виноват, поэтому сделаю, как вы просили. Скажу, что пошел собирать целебные травы. Я попрошу деда, чтобы он навещал вас. И Олу попрошу, и Ботко.

Когда Лойко вышел, Максим спросил меня:

— Откуда ты знаешь, что рядом есть озеро?

— Я не знал про озеро, но ведь люди всегда селятся у воды — я по истории читал. Вот и подумал, что здесь тоже есть река или какой-нибудь другой водоем.

— Главное, что сработало!

Роська легла на пол и сказала:

— Дождь и Солнце, помогите нам.

Уже третий день мы жили у анулейцев. Лойко не показывался. Ушел на озеро исцеляться. Мы ждали его и тысячу раз прокручивали сцену его появления перед племенем. Мы проделали в задней стене шалаша лазейку и иногда по одному выбирались из нашей тюрьмы — подглядеть, что делается в Поселке. Это было и страшно, и весело, будто играешь в прятки.

Нам разрешали гулять по всему городу, но убежать было невозможно. За нами следили, сменяя друг друга, трое Хвостов. Сначала было жутко от их молчаливого сопровождения, но сегодня я вдруг понял, что даже не замечаю их. Наверное, потому, что анулейцы относились к нам совсем не так враждебно, как хотел Игорь. Когда мы проходили мимо, женщины, не обращая внимания на Хвостов, совали нам в руки всякие вкусности: то душистые лепешки, то тягучие сладкие ириски в виде животных, то дикие яблоки, то маленькие пирожки с щавелем или черемухой. Женщины улыбались, но заговорить не пытались. Только бусами позвякивали. Бусы были из таких же приплюснутых крупных бусин, что нашла однажды Роська в заливе.

Ребята, те вообще делали всё, чтобы с нами подружиться. Сначала к нам пришел Ботко. Мы видели, как, скрестив руки на груди, к шалашу подошел рыжий мальчишка с носом-картофелиной и серьезными глазами. Он что-то показал Хвосту, и тот пропустил его, почтительно приподняв дверь-занавеску. Забравшись в шалаш, мальчишка преобразился: глаза стали веселыми, рот растянулся в щербатой улыбке.

— Меня ведун Ньюлибон прислал, — сказал он и показал большую ракушку. Это была раковина рапана — таких много у нас на берегу, — только очень большая. Откуда она здесь?

— Это древний знак ведуна, — объяснил Ботко, — он остался еще с тех времен, когда наш народ жил у моря. Она волшебная. Вот, приложи ее к уху! Если ты хороший человек и не желаешь никому зла, то услышишь шум далекого моря. Я слышу, — добавил он поспешно.

— Можно посмотреть? — попросила Роська. Она взяла в ладони раковину, погладила ее бугорки, потом улыбнулась и приложила ее к уху.

У меня даже в глазах защипало, так захотелось домой. Я вспомнил, как в один из первых дней Роська собирала такие же ракушки на берегу и как потом Вероника ее ругала. Весь дом, мол, захламила, ступить некуда.

— Откуда она у тебя? — спросил Максим.

— Ведун Ньюлибон дал. Он ушел в лес за травами и с Богами поговорить… про вас… — Ботко смутился, но тут же весело улыбнулся. — Попросил вас навещать. Он почему-то всегда так со мной разговаривает, будто давно меня знает.

— Ботко, — дернулся Максим, — а тебе не кажется, что ваш ведун на кого-то похож?

— Ну-у… — рассмеялся Ботко. — У нас таких черных нет. И чтобы без волос. А у вас?

— Похожие люди живут далеко отсюда. В Африке, — сказал Максим, — там всегда жарко.

— Здорово! — восхитился Ботко.

Потом мы отправились с ним гулять. Один из Хвостов шел следом. Но по пути какая-то женщина попросила его донести до дома тяжелую кадку с мелко порубленным щавелем, и он от нас отстал. Мы переглянулись. Нет, все равно не сбежишь, даже если Хвоста нет рядом. Они охраняют город по периметру, да и Лойко… его ведь теперь не бросишь.

Ботко показывал нам достопримечательности и все рассказывал: как разжигают священный костер на круглой площадке, которая называется «коло», как строят дома, как Вождь и ведун выбирают себе невест на празднике Солнца. Ботко важничал. Максим хихикнул:

— Совсем как Листик в день нашего приезда.

— Ну конечно! — возмутился я и покраснел.

— Конечно, конечно, — рассмеялась Роська. — Один в один!

— Да ну вас, — отмахнулся я и стал слушать Ботко. Он рассказывал, кто где живет и чем занимается. Потом Ботко повел нас к Человеку-со — так они называли каменный хребет, разрезающий в этом месте лес. Огромные серые глыбы, нагроможденные друг на друга, были какие-то сглаженные, без острых углов. Будто великаны тысячи лет назад долго шлифовали их своими ладонями. Я таких скал никогда не видел. Они были похожи — честное слово! — на морских коров, как в справочнике у папы. То и дело в глыбах встречались неглубокие пещеры и сквозные дыры. Дыры были удивительно правильной формы.

— Наверное, это какая-то мягкая порода и ветер с дождем выдолбили здесь такие «узоры», — предположил Максим.

Мы забрались на самую высокую вершину хребта. Отсюда дома анулейцев казались просто огромными камнями, звеньями хребта, разбросанными по лесу. Теперь понятно, почему вертолет Центра ни разу не заметил это поселение. Я вспомнил, что и мы разглядели Старый город не сразу, только когда спустились ниже. Так что, если Степанов и отправит вертолет, он увидит лишь каменную гряду и огромные валуны, раскиданные по поляне рядом с ней. Все анулейцы наверняка попрячутся, услышав стрекот невиданной птицы.

Потом пришел Игорь. Он сделал знак сторожившему нас Хвосту, и тот удалился. Игорь присел на корточки перед нами и посмотрел веселыми и — честное слово! — ласковыми глазами. А потом сказал:

— Как же я ждал вас, ребята!

Вообще-то, еще когда он жил в Поселке, я замечал, что Игорь Онтов странный, а теперь, похоже, он окончательно сбрендил. Увидев наши лица, он заговорил насмешливо, но как будто искренне:

— Удивлены? Ну конечно! Меня же считают погибшим! — Он презрительно скривился. — Как там, кстати, мама с папой поживают? Все еще скорбят? Ну, ничего, придется им потерпеть. — Говоря это, он осматривал свои ногти, потом будто спохватился и уставился на нас. — Да, вы мне очень помогли, что появились здесь. Даже представить не мог, что судьба преподнесет мне такой подарок. Я имею в виду тебя, Максим. Да-да! Подумать только! Открыть шуршунов! Я восхищен! Ты еще сам не понимаешь, какое это великое открытие. Я слышал твои доклады — ерунда, конечно, детсадовский бред, но сами наблюдения! Шуршуны, вероятно, поддаются дрессировке быстрее и легче, чем дельфины! Но самое главное — они невидимы!

Мы с Роськой переглянулись.

— Хорошо, что Максим появился, а то пришлось бы мне начинать свой гениальный проект без вас. Только что это за название дурацкое у самолета? «Ласточка»! Розовые пузыри и слюни. Фу! И девчонку зря взяли. Хотя… Может, вы мне и пригодитесь, Ярослава Андреевна, посмотрим. Скоро Совет Отцов, но вы не бойтесь. Конечно, я вас спасу. У меня большие планы на вас! Прежде всего на тебя, Максим, конечно. Ну, еще Листик, по старой дружбе… Да и дельфинов ты лучше всех нас знаешь.

— Что вам надо?! — не выдержала Роська.

— Что, обиделась? — рассмеялся Игорь. — Не обижайся, я шучу. Я знаю, как ты плаваешь и ныряешь.

Представляю, какое это произведет впечатление на анулейцев, когда я выведу их к морю!

— Скажи, что тебе от нас нужно? — я специально назвал его на «ты», как раньше. Пусть не думает, что мы очень уж боимся.

— Деньги. Всего лишь деньги, мой дорогой, что же еще? Вот единственная сила, которая движет миром. Ну, вы же не дураки, фильмы смотрите, книжки читаете, сами должны понимать.

— Откуда у нас деньги?

— Тьфу ты! — разозлился Игорь. — Не у вас! Вы мне нужны как посредники!

Он распрямил спину, посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто проверяя, стоит говорить или нет. Потом все-таки сказал:

— Я нашел уникальный источник энергии. Сам по себе он безобидный, но если поместить немного этого вещества в тело млекопитающего… Не важно, человек это, дельфин или шуршунчик… В общем, я разработал уникальный проект. В моих руках будет мощнейшее оружие, тем более теперь, с открытием шуршунов. Поэтому вы мне и нужны, хотя вообще-то я привык работать в одиночку. — Он странно хмыкнул, и мне стало по-настоящему страшно. Он не сумасшедший — вот что я вдруг четко понял. Он все это говорит всерьез.

— Подумайте сами, что ждало бы меня, если бы я остался в Центре, с мамочкой и папочкой? Тихая жизнь ученого, еле-еле сводишь концы с концами, гнешь спину на родную науку, а она тебя все больше по голове, да тяжелой палкой… Прозябаешь в безвестности, какой-нибудь гениальный доклад на очередном симпозиуме возносит тебя до небес, но только до следующего симпозиума. И так всю жизнь? Нет уж, увольте! Насмотрелся я на родителей! Отдали себя науке, а что она им дала? У меня все будет иначе!

— И как?

— Ага, заинтересовались! — сказал Игорь, будто уличил нас в чем-то. — Я долго работал. С первого дня на острове, изо дня в день я наблюдал, записывал, изучал. Я сблизился с вашей незабвенной тетушкой Вероникой, она даже влюбилась в меня…

— Неправда! — вспыхнула Роська.

— Правда, правда. Да бог с ней. Строит из себя невесть что… Я столько узнал о дельфинах! Мало того, я сумел проникнуть в Запретную зону. Да-да, ту самую, которую вы видели в Холмах и так испугались… правильно сделали, кстати, нечего вам там делать. Этот секретный объект разрабатывали еще до того, как остров отдали биологам. Удивительный объект! Его так же трудно найти, как кабинет Степанова. На свете много таких мест, куда не всем дано проникнуть… А вот у тебя, Листик, видимо, есть этот дар. И ты мне тоже пригодишься…

— А что там, в Запретной зоне? Откуда она?

— Откуда — не знаю. Знаю только, что о ней неизвестно даже Степанову. А мне известно. И я, в отличие от вас, не струсил, пробрался туда и нашел поразительное вещество! Вещество, которое обладает неимоверной, колоссальной мощью! Оно может быть источником любой энергии, а находясь в теле млекопитающего, дает страшную взрывную силу…

Я вскочил.

— Так… так это ты! Ты — Стешу! — Я даже задохнулся от ярости и вспомнил, как затягивался мутной пленкой темный Стешин глаз, каким неподвижным был взгляд Ивана Петушкова, когда он уходил в Холмы, и как я потом всю неделю ждал, что вот-вот раздастся взрыв.

А Игорь, он только самодовольно улыбался!

— Не правда ли, гениальное изобретение? Я нажимаю на кнопочку, и ваша раскрасавица Стеша (она ведь сейчас как раз в Красном бассейне?) взлетает на воздух, да так, что вместе с ней взлетает и половина Поселка.

Я с кулаками бросился на Игоря. Он перехватил меня за пояс и откинул далеко на солому. Острый сук расцарапал мне коленку, закапала кровь. Лицо Игоря сразу стало холодным и жестоким.

— Не надо бросаться на меня, Листик. Вы ведь в моей власти сейчас. Даже дурак Лойко вас не спасет. Что ты переживаешь? Я не собираюсь взрывать Поселок, у меня там все-таки мама с папой живут.

— Тебе и не удастся! — выкрикнул я. — Мы с Иваном нашли твою бомбу и увезли ее в Холмы.

— Да? — Игорь задумался. — Ты меня расстроил. Эксперимент сорвался. Ну, да ладно. Придумаю что-нибудь. Дельфинов много.

Игорь направился к выходу.

— Подождите! — сказал Максим, и я вдруг испугался, что он встанет и уйдет с Игорем изобретать страшные бомбы.

Игорь обернулся.

— Мне просто хочется понять, как вы узнали про анулейцев и зачем вы их обманываете.

— Ну что ты, Максим, разве я их обманываю? Я веду их к морю. Это давняя мечта дикого народа. Я их, можно сказать, спасаю. Они нужны мне. Как бесплатная рабочая сила, к тому же весьма искусная. И армия, хотя вояки они плохие, все, кроме Хвостов. Но самое главное, как оболочка для бомб. Надо же на ком-то проводить эксперименты, пока я не добрался до дельфинов. Про них в целом мире не знает никто, кроме меня, вас и… еще одного человека, который сам не уверен, что знает о них.

— Но как узнали вы?

Игорь хмыкнул:

— Маленький мальчик, забравшись в секретный кабинет, будет играть на контрабасе. А взрослый мужчина найдет тетрадь, из которой узнает много полезного.

Игорь развернулся и пошел к выходу. Уже на пороге он сказал:

— Я надеюсь на сотрудничество, поэтому рассказываю все так откровенно. Только поэтому! Если сотрудничества не будет, мне ни к чему оставлять вас живыми и невредимыми, вы же понимаете. Листик… Извини, что сделал тебе больно, я не специально. — Он словно хотел, чтобы я поверил, что он еще человек, что испытывает нормальные чувства. После всего, что он только что нам тут сказал! — Попроси Хвоста, он даст тебе лист заживлятки. Приложишь — и все пройдет.

Он ушел. Мы молчали. Ненависть во мне была такая, что я даже головой потряс, чтобы хоть немножко начать думать. Я вспомнил, что родители Осташкиных погибли от бомбы в супермаркете. Террористический акт. Я посмотрел на Максима. Он должен ненавидеть бомбы в сто раз больше, чем я. Но Максим выглядел спокойным. Он смотрел вслед Игорю, а потом сказал серьезно, будто клятву давал:

— Не надо отчаиваться. Мы будем бороться. Он изучал, и мы изучим. Он наблюдал, и мы будем наблюдать. Мы все равно победим, потому что мы правы, а не он.

Роська шмыгнула носом и сказала:

— Я только не понимаю, мальчики: откуда, ну откуда он может знать про все? Про то, что мы приехали, про шуршунчиков, про «Ласточку»? Как он мог слышать Максимов доклад?

— Роська — голова! Я даже не подумал об этом!

— Ну… — сказал Максим, — вот он какой… изобретательный. Придумал что-нибудь.

— Может, отсюда до Поселка есть тайный ход? — с надеждой предположил я.

— Вот бы найти! — размечталась Роська. — Прийти в Поселок, все рассказать…

— Нет, это не может быть подземный ход. Тут что-то другое. Думайте, думайте, — сказал Максим, и мне вдруг показалось, что он гораздо старше нас с Роськой, что он уже почти совсем взрослый и чем-то похож на Ивана Петушкова и немножко на Степанова.

— Очень даже может, — заспорил я, так мне понравилась идея с ходом. — Помните, Лойко рассказывал, что он на костре провалился куда-то? Может, как раз в такой вот ход?

— Да, но…

— Такое ощущение, — перебила брата Роська, — что он сразу в нескольких местах, будто знает и что мы делаем, и что в Центре творится, и что на Маяке… Будто в каждом доме у него по шпиону…

И тут меня осенило! Я порылся в кармане и вытащил игрушечный красный самолетик с золотыми крыльями, тот самый, который подарил мне Игорь, перед тем как уйти в лес.

— И много таких игрушек в Поселке? — спросил Максим, после того как мы разобрали самолетик и нашли там крохотный микрофончик.

— Почти у каждого, — подавленно ответил я.

Два года я ношу с собой этот самолет, два года Игорь прослушивает меня и всех в Поселке! Он слышит, как я разговариваю с Гаврюшей, когда мне скучно, как я пою песни, когда моюсь в душе — я люблю петь, но у меня ни слуха ни голоса. Он слышал, как я недавно сказал дельфинихе Жанне, что буду рад, если она родит крепкого симпатичного дельфиненка, и что Роська красивая. Он слышал, как я рассказывал Осташкиным про Холмы, и стихотворение, которое я недавно сам сочинил (первый раз получилось) тоже слышал, потому что я от радости скакал по Хребту Дракона и вопил его на все море. Он слышал, что я боюсь прыгать с Хребта Дракона, хотя даже Роська прыгает. Он про всех все знает.

Он ведь слышит, как папа ругается с Вероникой, как Вероника отчитывает Лешу Смелого, а тот признается ей в любви.

Слышит, как Мераб Романович спорит со Степановым о дельфинах. Как плачет по нему тетя Света. Как дядя Фаддей, гладя дочку Ксюшу по голове, говорит: «Девочка моя ненаглядная». И историю Осташкиных он тоже знает, ведь Роська рассказывала ее мне…

Он знает все наши тайны, все наши игры, все дела.

Максим и Роська молчали. Потом Максим сгреб в ладонь детальки от самолета и вышел из шалаша. Наверное, закопал где-нибудь недалеко. А когда вернулся, сказал:

— Надо пробраться к нему в палатку, вырубить эту систему. Или… Может, есть обратная связь с Поселком?

Но я помотал головой: зачем ему обратная связь? Неужели кто-то в Поселке будет ему помогать? Или все-таки Степанов? Но если он с Игорем заодно, то помогать нам не станет.

— Все просто, — сказала Роська, — кто-то его отвлечет, а кто-то заберется к нему в палатку и посмотрит, что там.

— Интересно, кто сможет его отвлечь, — усмехнулся Максим, — уж не ты ли?

— Я, — невозмутимо сказала Роська, и глаза ее недобро сверкнули. — Устрою ему проверочку, пусть расскажет нам истории из жизни Богов. А вы с Листиком все разузнайте. Только осторожно.

— Это ты будь осторожна, — сказал я.

— Нет, это пусть Игорь будет осторожен, — улыбнулся Максим.

В тот же день, в сумерках, мы сидели на камне у мастерских, ели землянику, смотрели, как пастухи с рысями гонят из леса коз. Рядом, с копьем наперевес, застыл Хвост, поэтому сидели мы молча. Не обсуждать же при нем наши дела! Он немой, но не глухой.

— Ой, мальчики, вон Игорь идет… — сказала Роська испуганно, — он в бешенстве. Может, удерем?

— Вот еще! — хором сказали мы с Максимом.

Игорь и правда был в бешенстве. Глаза его, казалось, вот-вот выскочат из орбит, рот скривился. Он сдернул Роську за руку с камня и прошипел:

— Паршивка! Думаешь, провела меня? Никому этого не удавалось безнаказанно! Значит, тебе интересно, как живут Боги? Скоро ты к ним отправишься!

— Не смей ее трогать! — соскочил я с парапета и встал рядом с Роськой.

— Убью! — процедил Максим.

— А вы! — взвизгнул Игорь. — Бездари и тупицы! Да вы хоть представляете, что наделали?! Вы представляете, сколько стоит эта техника?! И чего мне стоило доставить ее сюда?!

— А ты знаешь, чего стоило дяде Фаддею наше исчезновение? — закричал Максим. — Может, жизни!

— Плевать я хотел на вашего дядю Фаддея! — заорал на него Игорь и так сжал Роськину руку, что она вскрикнула.

Может быть, мы бы даже подрались. А что? Втроем мы бы его точно завалили. Но тут подошел Дот, один из Семи Отцов. Он мягко высвободил Роськину руку (на ней заалели отпечатки Игоревых пальцев) и сказал с укоризной:

— В нашем городе нельзя обижать детей, тем более причинять им боль. Разве Солнце и Дождь не предупредили тебя об этом, Посланник Богов?

Что-то такое было в голосе Дота, что мне показалось, будто он не верит во всю эту чушь с Посланником. А Игорь сразу успокоился, только в глазах поблескивало еле сдерживаемое бешенство.

— Конечно, Дот, — сказал он, — просто некоторых детей иногда приходится воспитывать…

— Не кулаками! — возмутился Дот. — Дети мудрее нас, они понимают и слова.

Сказал и пошел своей дорогой. Игорь посмотрел ему вслед, потом усмехнулся и сказал:

— Что ж… Я сделал вам честное и выгодное предложение. Но вы, видно, так глупы, что никакого сотрудничества не получится. Пусть ваша глупость будет видна всем. Или вы возомнили, что я не найду и не приручу шуршунов? Да и дельфины есть не только в вашем Центре. Тетрадку! — крикнул он резко.

— Какую тетрадку? — изумилась Роська.

— Ярослава Андреевна, не стройте из себя дурочку: вам это не идет, а меня выводит из себя. Так и до греха недалеко. Верните тетрадку, и я… постараюсь, чтобы ваше отправление к праотцам затянулось.

— Да какую тетрадку?! Листик, ты что-нибудь понимаешь?

— Не-а, — глядя в небо, отозвался я. — А ты, Максим?

— Первый раз слышу!

Игорь взревел как бешеный. Он бы кинулся на нас, точно. Но тут как раз вернулся Дот, с ним был Онго. Они очень удивились, увидев, как Посланник Богов, нервно подпрыгивая, бежит к шалашу пленников, выбрасывает оттуда одеяла и сено…

Но мы не стали на это смотреть. Рассмеялись и побежали к каменной гряде. Там под одной плитой было углубление, не видное со стороны. Настоящий тайник! Там мы и спрятали тетрадь еще утром. И сейчас были очень довольны собой. Радуясь, что Дот отправил нашего стража Хвоста усмирять Посланника Богов, мы уселись на вершине, открыли тетрадь и начали читать.

Прошло три дня, а Лойко все не появлялся. В городе не беспокоились. Наверное, это было принято, что ведун уходит надолго.

Утром пришел старик Хота, дед Лойко. Он правда был очень стар. Сгорбленный, худой, весь седой. Но что же тут удивительного?

Хота долго не мог заговорить.

— Дедушка Хота, — сказала Роська, подсаживаясь к нему. — Вы что-то хотели сказать нам, да?

Хота положил руку на Роськину голову — видимо, погладить хотел.

— Наш ведун… — сказал он шепотом, — так давно ушел он и все никак не вернется. Я уже ходил в Старый город, но его там нет. Что мне делать?

— Но он же ведун, — осторожно начал Максим, — что с ним случится?

— Что угодно может случиться с неопытным мальчишкой в лесу. А Лойко такой невнимательный, такой рассеянный!

— Лойко?! — вскричали мы почти хором.

Старик вдруг усмехнулся и весело посмотрел на нас:

— Вы думаете, я не знаю? Лойко тоже думает, что не знаю. Глупый мальчишка! Разве цветом кожи обманешь того, кто тебя вырастил? Я знаю Лойко лучше, чем он сам себя. Не пойму, зачем он обманывает весь народ, и Отцов, и Вождя. И пока не узнаю, буду молчать. Но… его так давно нет! А лес такой страшный!

Тут мы не выдержали и все ему рассказали. Хота слушал, молчал, только седая голова его опускалась все ниже.

— Пойду за Лойко, — сказал Хота и у самого выхода добавил: — Сегодня Совет. Может, у вас хватит смелости рассказать все Отцам, если вы не верите, что этот человек — Посланник Богов?

Он был совсем тощий, будто ничего не ел целый месяц. На голове — ежик волос непонятного цвета, кожа выскоблена, правда, еще серая от въевшегося гуталина. Одет он был не в шорты, а в анулейскую одежду из мешковины. Он спрыгнул с перил, приложил руку к сердцу и сказал почтительно:

— Да пребудут с вами Дождь и Солнце, мудрые Отцы. Выслушайте меня.

Все всполошились. Они, конечно, понимали, что видят ведуна Ньюлибона, но теперь не могли не узнать в нем Лойко. У Игоря исказилось и побелело лицо, он сделал шаг назад, собираясь уйти, пока все были заняты Лойко. Но за его спиной неслышно выросли два Хвоста, и Игорь замер.

Лойко сказал величественно, как будто сам был Вождем:

— Прошу вас всем сердцем: выслушайте меня. А я приму любое ваше решение.

И Лойко рассказал свою историю, которую мы уже знали. А когда закончил, открыто посмотрел Игорю в глаза:

— Прости, ты спас мою жизнь, но ты хочешь смерти моих друзей и зла моему народу. Я много думал все эти дни, пока отмывал твою черноту, и я понял. Когда ты прервал мой путь в Небесный Дом, ты сказал, что это Боги послали тебя мне на выручку, потому что мне суждено вернуть вместе с тобой энко нашего народа. Ты сказал, что Богам больно смотреть на мои мучения. Я поверил тебе тогда, но теперь знаю, что это не так. Ты, наверное, жил в Старом городе, подкрадывался к нам, как дикий зверь, смотрел на нас, принюхивался. Когда зверь охотится, он осторожен. И ты был очень осторожен. Нет, не Боги пожалели меня. Но и ты не пожалел.

Ты просто увидел, что если спасешь от огня меня, то сможешь сжечь на огне весь мой народ.

Отцы поверили Лойко. Но они почему-то ни о чем не стали спрашивать Игоря. А когда тот хотел заговорить, Вождь жестом велел ему замолчать, приказал Хвостам взять Игоря под стражу и отвести в его палатку. Роське Вождь сказал:

— Ты и твои братья не можете быть гостями в нашем городе, и вы должны нас понять. Лойко, ты будешь наказан, и, надеюсь, не надо объяснять почему. Пусть Ино, отец твоего семейства, придумает наказание, которое будет тебе по силам и послужит во благо народу. Твоих же друзей мы просим уйти завтра к себе и забыть дорогу в наш город. Так будет хорошо всем. А теперь… — и Вождь улыбнулся, — беги к деду, малыш, да смотри, чтобы он не умер от счастья.

Вечером на площади разожгли огромный костер. Весь город собрался здесь. Вождь рассказал народу про Лойко и Игоря. Что делать с Игорем, никто не знал. Пока он сидел под стражей в своей палатке. Анулейцы не были злы на него, ведь он не успел сделать ничего плохого, только обманул их.

— Надо отпустить его, пусть уходит, — сказал Вождь. — Но дети из чужой земли и наш Лойко боятся его; говорят, что он хочет сжигать в огне дельфинов. Мне трудно в это поверить, но дети клянутся, что говорят правду. Что ж… завтра Совет Отцов соберется вновь и решит, что делать с этим странным человеком.

Нам не разрешили подойти к священному костру, но мы сидели на камне у Белой дороги и смотрели, как медленные хороводы плывут вокруг костра под звуки тростниковых дудок. Они то распадались на линии и полукруги, то собирались вновь. Это было очень красиво. Похоже на смену узоров в калейдоскопе. Потом дудочки умолкли, большой хоровод замер — весь анулейский народ стоял в одном кругу у костра.

— И-и-и-йо! Ки-и-й-и-о! — вскричал Вождь, и тут же тишина взорвалась бешеным ритмом — это заиграли десятки бубнов и барабанов. Началась невообразимая пляска, и мы еле усидели на месте — ух как хотелось танцевать! Так анулейцы прогоняли обман из своего города.

Когда костер погас и люди стали расходиться по домам, к нам подбежал разгоряченный, счастливый Лойко.

— Какой камень лежал на моей голове и на моем сердце! — сказал он. — Так трудно обманывать людей, которых любишь! А они всё простили, стоило мне вернуться. И за это я люблю их еще сильнее!

Он заглянул каждому из нас в глаза.

— Вы сделали для меня то же, что и Посланник, — спасли мою настоящую жизнь. Что вы попросите взамен?

Мы с Максимом рассмеялись, а Роська рассердилась:

— Нечего сравнивать нас с ним! — и, увидев, как ее гнев огорчил Лойко, смягчилась. — Нам ничего не надо. Только бы домой поскорее.

— Я вас завтра сам провожу! — пообещал счастливый Лойко.

Уснули мы успокоенные и радостные. Утром Хвосты и Лойко проводят нас до Старого города, и скоро мы будем дома! Даже страшно подумать, что там творилось все эти дни.

А ночью случилось то, что опять перевернуло все с ног на голову. Сбежал Игорь. Он поджег палатку, взорвал беседку Отцов и часть городской стены и устроил в городе настоящий фейерверк. Видимо, у него был запас взрывчатки, петард и ракетниц, чтобы при случае было чем удивить или напугать анулейцев. А может быть, это взорвались все разом синие шары у него в палатке. От этого заполыхали кусты и деревья, загорелась пожелтевшая на жарком солнце трава. Если бы дома анулейцев были не из камня, то к утру от Города осталось бы одно пепелище. Лес вокруг Города охватил пожар, и много бы его сгорело, если бы не внезапно начавшийся ливень. Этот ливень лил стеной два дня. Трудно, наверное, пришлось Игорю в лесу.

Эти два дня никто не приходил к нам в чудом уцелевший шалаш, даже Лойко. Даже еду не приносили, и от голода сводило желудок. Шалаш стал протекать, и, как мы ни старались найти сухое место, к вечеру второго дня все было мокрое и внутри и снаружи. Впрочем, наружу нас не пускали. У входа опять застыли Хвосты, их поливал дождь, но они даже не переговаривались между собой, стояли как каменные идолы. А когда Максим попытался выйти из шалаша, молча скрестили перед его носом свои здоровенные дубинки. В туалет приходилось выбираться через лазейку, но и о ней прознали Хвосты, и после первой же такой вылазки мы ходили с провожатыми.

Мы ничего не понимали и негодовали.

— Может, они дождя боятся, как вертолета? — предположила Роська.

— Да плевать я хотел! — взорвался всегда спокойный Максим. — Я домой хочу! Помыться, поесть, и вообще, меня шуршуны ждут!

— И научные достижения… — закончил я.

Я тоже хотел поесть и помыться. И мама меня ждала. И папа. И Гаврюша.

После захода солнца опять пришел Лойко. Мы слышали, как он спорит с Хвостом, доказывая ему, что ведун может пройти к пленникам, несмотря на то что Вождь приказал никого не пускать.

— Я должен приготовить их к встрече с Богами, — сказал он наконец твердо и, проскользнув под рукой Хвоста, оказался в шалаше. Хвост не посмел его выгнать. Лойко поманил нас к себе и, когда мы сели тесным кругом, сказал шепотом:

— Вечером я дам Хвосту сон-траву, он уснет, но заставу у стен Города всем не пройти. Ночью один из вас сможет нарядиться Ботко, и я его проведу. Но только одного, всем не пройти. Хвосты догадаются. Кто пойдет со мной?

Мы с Максимом переглянулись и дружно сказали:

— Роська.

Роська тряхнула головой:

— Вот еще!

Лойко заулыбался:

— Ты почему всегда говоришь наоборот? Двое сказали — ты. Я тоже говорю — ты. Нас больше. Поведу тебя.

Роськины глаза стремительно намокли:

— А они пусть умирают, да?

— Ну Рося-я… — начал Максим.

— Мы что-нибудь придумаем, — быстро сказал я, а у самого холодок по спине: а если не придумаем?

Роська разозлилась:

— Что вы придумаете? Ну что тут придумаешь? Такая чушь! Никто ничего не придумает. Завтра в полдень костер, и все тут. Боже мой, Средние века какие-то!

— Язычество, — поправил Максим.

— Какая разница! Все равно умирать… Я считаю, должен пойти Максим!

— Ой-ля-ля! — развеселился Максим так, что Лойко приложил палец к губам — «тише!» — Почему это я?

— Ну… — замялась Роська. — Это же ты открыл шуршунов, никто о них не знает столько и никогда не узнает, если… И вообще… ты умный, ты будешь ученым. Нет, Листик, ты тоже умный, конечно, не обижайся, но ведь шуршуны слушаются только Максима. И еще ты единственный мужчина из Осташкиных остался. Будешь род продолжать.

Ну… меня Роськина речь убедила. Но ни на Максима, ни на Лойко она впечатления не произвела. Максим только посмеялся (особенно мысль о продолжении рода его развеселила), а Лойко сказал:

— Я приду в самый темный час, решите сами.

И он ушел. Мы остались втроем. Роська смотрела воинственно. Мы молчали. Не знаю, что думал Максим, а на меня вдруг навалилась такая усталость, что стало все равно. К тому же… выбираем-то из Осташкиных, обо мне даже речи нет. Моя жизнь ценности не представляет…

…Я сам не заметил, как заснул. Разбудил меня Максим. Он крепко тряс меня за плечо.

— Спишь как убитый, — проворчал он.

— Скоро буду.

— Дурак. Слушай, я тут подумал: должен ты уходить. Лойко ведь до Поселка не проводит. Но он может отвести до той стороны Холмов, он говорил, что знает туда дорогу. А ты там лучше всех ориентируешься.

— Ну и что?

— Ты дойдешь до Поселка, а потом прилетите к нам на помощь.

Отходя ото сна, я пробормотал:

— У Степанова есть вертолет. Правда, там вечно нет горючего… Ну, достанет. Да, можно, только… сколько идти по Холмам, я не знаю, Максим. А вдруг целый день или два?

Из Роськиного угла послышалось хихиканье. Роська повернула к нам смеющееся лицо.

— Ой, мальчики, все это как в кино. И разговариваете вы как в кино.

В такой ситуации смеяться могла только Роська. И тут я понял, какие мы глупые! Ведь все гораздо проще!

— Максим! А «Ласточка»! Слушайте, ведь это ближе, чем Холмы, и это… Ну, надежнее, да и быстрее по воздуху. А в Холмах заплутать ничего не стоит, и неизвестно, попаду ли я вообще в Поселок. А тут Лойко выведет тебя к самолету, ты через час в Поселке, отыщешь Степанова и…

Максим нахмурился.

— Как-то все не так получается, — вздохнул он наконец. — Что я скажу Степанову?

— Ничего не скажешь, — рассмеялась Роська, — просто завопишь: «Спасите!».

Теперь можно было смеяться, раз появилась хоть маленькая, но надежда на спасение. А Роська, кажется, радовалась еще и тому, что все вышло, как она хотела. И ночью Лойко увел с собой Максима. Теперь будет кому продолжать род Осташкиных.

С уходом Максима время стало двигаться еле-еле. Мне представилось, что шалаш превратился в огромные песочные часы и песчинки в них тяжелые, большие и еле-еле ворочаются. Роська то и дело говорила:

— Наверное, они уже дошли до Старого города. Листик, ведь с самолетом все будет в порядке? Он столько стоял без присмотра. И под дождем мок…

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел Лойко с факелом в руке. У него было такое лицо… Ну, будто он совершил преступление и безумно этому рад.

— Я пришел — смотрю, палка в стене. Я повис, все упало, это так… так…

— Это рычаг, — сказал я. — Он открывает люк.

— Лю-ю-юк, — протянул Лойко.

Похоже, его впечатляли всякие механизмы.

— Бежим, что вы стоите! — крикнула Роська, поднимаясь на ноги.

Мы попали под землю, в тайный ход, выложенный плитами: стены, пол, потолок. Мы бежали по нему и обсуждали случившееся, хотя надо было беречь дыхание, но ведь столько всего произошло!

— Как ты узнал про этот ход, Лойко?

— Максим сказал: «Думай». Дед сказал: «Думай». Я думал, думал. Я тоже стоял на коло и ждал огня. Но Посланник Богов ведь не спустился с неба, он ведь обманул, он просто человек. Он бы не смог подойти со стороны. Значит, он спас меня снизу. Я искал, искал тут и в Старом городе, ведь я там очнулся. Я все утро искал и нашел под коло эту подземную дорогу. Я шел, шел, потом увидел это, — он показал на рычаг, — и услышал голоса. И понял, что нашел. Как вы развязали руки? Я думал, упадете со столбом, как я…

— Это Репей, — сказал я и покрепче прижал к себе шуршунчика.

Он хоть и невидимый, а сердце у него стучало от страха посильнее моего.

— Репей?! — даже остановился Лойко. — Максим не взял его в свою птицу, отдал мне, сказал: «Отдай Росе», а я… как я могу держать зверя Богов в руках? Он убежал от меня. Мне было стыдно признаться, Роса.

— Ничего, — утешила его Роська.

По-моему, она еще не совсем пришла в себя.

Мы бежали, бежали, а каменному туннелю конца-края не было. То и дело уходили влево и вправо коридоры. Я вспомнил схему в тетрадке Степанова, нарисованную Игорем. Этот туннель обрывался, значит, даже Игорь не прошел его до конца. Куда он ведет? Где заканчивается? Может, там тупик? Откуда он вообще здесь, кто выстроил его и для чего? Может, тут анулейцы прятались от слуг крыс? Но тогда Вождь должен о нем знать! Или даже вожди не сохранили этого знания? Всё забыли, поколение за поколением? Один из туннелей ведет к Маяку, надо найти, какой именно.

— Стойте, — сказал Лойко. — Мы… О Боги! Мы не туда! — Он схватился за голову, а глаза стали на пол-лица. — Мы не в ту сторону! Старый город — там! — Он показал за спину.

— А что там, впереди?

— Я не знаю.

Где-то далеко раздался гул: погоня. Множество голосов, топот, будто весь анулейский народ гнался за нами.

— Какая разница! — воскликнула Роська, но Лойко остановил ее:

— Роса, нельзя ходить по неизвестному пути, он может привести к… к забвению. Лучше повернуть обратно.

— Вот поэтому вы и не можете выйти к морю, — рассердилась Роська. — Ходите только по протоптанным дорогам, боясь проложить новую! Будто это море должно прийти к вам!

И она побежала вперед. Я бросился за ней, схватил за руку. Я не собирался сдаваться анулейцам, пусть дорога ведет куда угодно! Но Роська забыла о схеме!

— Роська, туннель из Старого города выходит к Маяку!

— Но там погоня!

— Давайте свернем в боковой туннель и подождем, пока они пройдут мимо.

— Нам придется погасить факел, — сказал Лойко, — а зажигать нечем. Надо идти вперед. Ты права, Роса, море не придет к нам само.

И мы побежали вперед. Тени от факела плясали на стенах. Преследователи не отставали. В темноте трудно было понять, насколько они далеко. А тут еще начался подъем, несильный, но заметный для усталых ног.

— Значит, скоро выйдем на поверхность, — сказала Роська. — Давайте передохнем… Хотя бы чуть-чуть, а то я упаду.

Мы отдыхали и снова шли вперед. Погоня за нашими спинами то стихала, то возникала вновь. Мне казалось, что мы идем и идем, много часов подряд, может быть, уже целый день, от спертого воздуха начинала гудеть голова. Факел Лойко давно сгорел, и мы шли на ощупь в темноте. Все вперед и вперед, неизвестно куда.

— Смотрите! — воскликнула вдруг Роська. — Воздух стал светлее! Мы скоро выйдем отсюда!

И мы вышли. В Холмы. Желтой знакомой равниной они встретили нас, обняли стрекотом кузнечиков, шелестом сухой травы. Сильно пахло чабрецом. Я почувствовал себя почти дома, почти в безопасности.

— Не стой, Листик! — приказала Роська. — Где может быть Поселок?

— Откуда я знаю? — удивился я. Холмы тянулись до самого горизонта, только слева что-то синело, может быть… море?

— Туда, — решил я, и мы опять пошли. Я боялся, что Хвосты начнут стрелять, что им стоит? Надо хотя бы уйти на безопасное расстояние, чтобы стрела не долетела.

Я еле передвигал ногами. Если бы Роська и Лойко рядом со мной не шли из последних сил, я бы давно упал — и будь что будет.

— Море! — крикнула Роська. — Листик, море!

Холмы круто обрывались. Море, родное наше, синее, доброе, шумело далеко внизу. Обрыв был такой… В сто раз выше, чем Хребет Дракона. Репей выскользнул у меня из рук. Я оглянулся и увидел, что Лойко отстал, стоит, распахнув глаза, что Хвосты, а за ними Вождь, Отцы Семейств и другие взрослые (полгорода гналось за нами!) замирают, увидев море, открывающийся простор, а потом медленно подходят к Лойко.

— Прыгаем? — спросила Роська.

Я замотал головой. Да я в жизни с такой высоты не прыгну!

— Ну Листик, ты что? Они придут в себя через пять минут. Ты опять на костер хочешь?

Мы стояли на самом краю. Я глянул вниз и решил, что лучше костер.

— Ну Ли-и-истик! — протянула Роська и дернула меня за руку с обрыва.

Ну Рося, ну держись!

Просвистели в ушах метры, Роська вошла в воду ровно, без брызг, я плюхнулся мешком и отбил живот.

Мы так увлеклись, спасаясь от погони, что, прыгнув с обрыва, поплыли не к берегу, а от него, в открытое море. Какие мы бестолковые! Самые бестолковые на свете! Об этом я и сообщил Роське.

— Хуже, — сказала она. — Самоубийцы. Могли бы совсем не прыгать. Листик, мы ведь вывели анулейцев к морю! Теперь они точно решат, что мы Посланники Богов.

— А ты дочь Дождя, — улыбнулся я. — Зачем же прыгали? Сама кричала: «Давай! Ты же не хочешь на костер!»…

— Мне было очень страшно, — сказала она, помолчав.

И я понял, что это правда.

Мы повернули к берегу. Но то ли был встречный ветер, то ли кончились силы, только берег не приближался, сколько мы ни мучились.

— Я больше не могу, — упавшим голосом сказала Роська и легла на воду.

И тут случилось еще одно чудо. Из глубины моря поднялся и ткнулся Роське в спину дельфин. Роська завизжала, как молодой поросенок.

— Роська, это дельфины! Они всегда утопающих спасают!

Еще один дельфин прыгнул рядом со мной, ослепляя брызгами. А потом еще и еще. Их мокрые тела блестели от воды. Целое дельфинье стадо окружило нас.

— Листик, но они же дикие, — сказала Роська, подплывая поближе ко мне. — Они… ничего нам не сделают?

— Ты же веришь Мерабу Романовичу, — напомнил ей я. — Вот и верь.

Через минуту-другую Роська так осмелела, что забралась одному дельфину на спину. У меня в глазах еще долго-долго потом стояла картинка: уставшая и испуганная Роська с растрепанными мокрыми волосами, в прилипшей к телу анулейской рубахе, лежит на дельфине, упирается коленями ему в бока, а вокруг летят брызги.

Я ухватил двух дельфинов за спинные плавники, и они, добродушно ухмыляясь, везли меня… Куда?

Плыли мы не к берегу, а вдоль него. Может, дельфины решили обогнуть остров и доставить нас прямо в Поселок? За время этого путешествия я окончательно поверил в чолариевскую теорию. Дельфины вели себя, как группа иностранцев на экскурсии. Болтали без умолку, менялись местами, даже смеялись. Один потрещит-потрещит, будто что-то расскажет, потом все как застрекочут-захрюкают-заскрипят, будто смеются. Роська сказала:

— Интересный, наверное, анекдот рассказал.

И мы с ней тоже наконец засмеялись.

Третья пара дельфинов сменилась, таща меня на буксире. Замерз я страшно, у Роськи посинели уже не только ногти и губы, но, кажется, даже щеки. Был уже вечер, очень хотелось есть. Я вдруг понял, что мы никогда не выберемся. Хорошо сказать Роське: «Верь», но дельфины-то и правда дикие, куда они нас тащат? Один раз я, кажется, уснул или потерял сознание, потому что какой-то провал в памяти, а очнулся оттого, что Роська кричала:

— Громкая птица! Тьфу ты, чтоб вас! Вертолет! Листик, очнись, вертолет!

Над нами завис вертолет.

— Э-эй! Мы здесь! — кричали мы и махали руками.

Но вертолет повисел секунду и плавно ушел в сторону земли.

— Почему? Куда он? — Роська посмотрела на меня так, будто я был пилотом.

А дельфины вдруг сменили курс и понесли нас в открытое море. Стало совсем темно, берега не было видно, он остался где-то далеко. Я устал бояться. Половина меня будто осталась на берегу, исчезнувшем в темноте. Осталась вместе с Лойко, который спас нас от костра, скорее всего рискуя собой. Осталась с анулейцами, которые теперь, наверное, были нам благодарны за море. Осталась там, а тут только дельфины. Может, я и сам уже дельфин. А вокруг только волны и звезды.

И когда я услышал шум, я даже не сразу понял, что это приближается моторная лодка. На лодке был флаг Центра. Дельфины плыли прямо к ней.