В 1152 году английский король Стефан решил казнить пятилетнего мальчика. Ребенок – Уильям Маршал – не совершил никакого преступления. Он был заложником, переданным короне его отцом, пешкой в большой игре власти и политики, развернувшейся в королевстве, которое было разорено гражданской войной. Когда отец Уильяма – Джон Фицгилберт – нарушил клятву и отказался сдать королю замок, заявив о своем безразличии к судьбе ребенка, поскольку у него есть молот и наковальня, чтобы выковать других детей, еще лучше, Стефан пришел в ярость. Он велел схватить мальчика и повесить. И маленького Уильяма отправили на виселицу, где ему предстояло в должное время встретить свою судьбу.

Уильям Маршал прожил долгую жизнь, но, судя по всему, так никогда и не смог забыть этого ужасного момента. Возможно, это было его самым ранним детским воспоминанием.

Несмотря на славу и успех, которые пришли к нему позже, – его даже называли величайшим в мире рыцарем – он начал свою жизнь маленьким ребенком, преданным отцом и осужденным на смерть королем. Но почему же жизнь маленького Уильяма оказалась в такой опасности и как он выжил?

Уильям Маршал родился в Англии около 1147 года. Это было смутное время. Королевство было охвачено разрушительным конфликтом, длившимся уже пятнадцать лет, – король Стефан упорно противостоял попыткам своей кузины Матильды захватить власть. Оба имели основания претендовать на престол, страна разделилась на сторонников и противников каждого претендента и гигантскими шагами двигалась к анархии. Один средневековый хронист описал это время как период «раздоров и беспорядков», когда Англия была ввергнута в войну и законы страны не уважались. Большие территории оставались разоренными, и можно было путешествовать целый день, не увидев ничего, кроме пустых деревень и невспаханных полей. Несчастные люди умирали от голода. Один современник писал, что в те годы многие «говорили открыто, что Христос и его святые спят».

Но, несмотря на хаос и ужасы этой поры, были и те, кто во время гражданской войны процветал. После краха власти короны местные военачальники во многих регионах устанавливали некое подобие порядка, и алчные и беспринципные индивиды часто злоупотребляли своим положением. Одним из таких был отец Уильяма Джон Маршал, аристократ среднего ранга с владениями в западной части страны. По рождению Джон был не англичанином (англосаксом), а франкоговорящим норманном. В X веке его предки-викинги – их называли северянами – обосновались в северной части Франции, теперешней Нормандии (буквально – земля северян). Они усвоили некоторые традиции нового дома, выучили французский язык и даже стали давать детям французские имена, но сохранили воинственность и жажду завоеваний новых земель. В 1066 году их предводитель – Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии, – возглавил вторжение в Англию и одержал блестящую победу в битве при Гастингсе. В результате этого норманнского триумфа последний англосаксонский король Гарольд Годвинсон и элита англосаксонской знати остались на поле брани. После этого Вильгельм принял корону Англии, одновременно сохранив контроль над Нормандией. Образовалось англо-норманнское королевство, в котором и вырос Уильям Маршал.

В некотором смысле 1066 год знаменовал решительный разрыв с прошлым. Вильгельм Завоеватель создал новую прочную королевскую династию, и коренные англичане неожиданно оказались под властью иноземцев. Король Вильгельм раздал земли, расположенные к северу от Английского канала, 150 нормандским военачальникам и чиновникам, и они все вместе установили мир в регионе, использовав для этой цели грубую силу. По всей стране была построена сеть грозных замков – оплот норманнов. Отец Джона Маршала – Гилберт Жиффар (буквально – Гилберт Мясистые Щеки) – был одним из первых нормандских поселенцев, прибывших в Англию во время первой волны завоеваний или сразу после нее. Ко времени появления в 1086 году Книги Страшного Суда, кадастровой книги Вильгельма I, Гилберт имел владения в западном графстве Уилтшир. Он также служил главным маршалом. Это древняя военная должность, традиционно ассоциирующаяся с заботой о королевских лошадях, со временем трансформировавшаяся в административный пост. Человек, его занимавший, в основном руководил повседневной жизнью королевского двора.

При рассмотрении в историческом контексте приход норманнов был не таким катастрофичным, каким казался сначала. Впоследствии Британия стала несокрушимым островным королевством. Это «державный остров, земля величия, – по словам Уильяма Шекспира, – самой природой созданный оплот, от войн защита»[3]). А ведь в раннем Средневековье Англия постоянно подвергалась вторжениям иноземцев. На протяжении веков, предшествовавших 1066 году, на англосаксов (потомков ранних кельтских и римских завоевателей) систематически нападали викинги, создавшие поселения на севере Англии. В начале XI века Англией какое-то время правил Кнуд Датский, после чего была восстановлена англосаксонская королевская власть – до появления в 1066 году Вильгельма Завоевателя. В результате культурная, этническая и лингвистическая идентичность «англичан» была далеко не единообразной, и утверждение, что норманны сокрушили изолированное чистокровное англосаксонское общество, в действительности необоснованно.

Норманнская колонизация Англии оказалась удивительно успешной. Вильгельм Завоеватель и его сторонники обнаружили на редкость богатую землю, известную своими природными ресурсами. Более трети Британских островов были покрыты густыми лесами, но главное, там было более 7 миллионов акров возделываемых земель, на которых трудилось преимущественно сельское население – около 2,5 миллиона человек. После имевших место климатических изменений, в результате которых среднегодовая температура поднялась примерно на один градус, сельскохозяйственное производство еще более увеличилось, и появились новые возможности: в центральной части Англии, к примеру, стали выращивать виноград. По крайней мере, для правящей элиты это было время изобилия. После смерти короля Вильгельма в 1087 году в стране сохранилась видимость политического единства. Его преемниками стали два сына: Вильгельм Руфус (1087–1100) и Генрих I (1100–1135).

Во время правления Генриха и началась карьера Джона Маршала. Он постепенно приобретал статус, земли и богатство. К 1130 году Джону было чуть больше двадцати лет, и он стал главным маршалом, заплатив за должность короне 40 серебряных марок – внушительную сумму, учитывая, что годовой доход в размере 15 марок позволял аристократу жить в достатке. Должность не принесла ему большой власти, но позволила выделиться и стать значимым человеком при дворе. В его распоряжении было четыре помощника, группа королевских церемониймейстеров, смотритель покоев и даже смотритель королевских каминов. А главное, Джон получил доступ к королю и его приближенным баронам, что позволяло выслужиться и получить награду за хорошую службу. Он владел домами, расположенными неподалеку от королевского дворца, замком в Винчестере и участками земли на юго-западе Англии, но его семейное имение – Хамстед-Маршал – располагалось в долине реки Кеннет, недалеко от границы между Уилтширом и Беркширом. Примерно в это же время Джон женился на жительнице Уилтшира Аделине, которая родила ему двух сыновей, Гилберта и Уолтера. До сих пор его достижения оставались незначительными, а прогресс – медленным. Но это было лишь начало эпохи Джона Маршала, потому что мир в королевстве уже начал шататься.

Ночью 25 ноября 1120 года Вильгельм Этелинг (Аделин), семнадцатилетний наследник английского трона, устроил шумную пьяную вечеринку. Компания молодых аристократов гуляла на борту недавно оборудованного «Белого корабля», стоящего в гавани Барфлер. Среди них были сводные брат и сестра Вильгельма Ричард и Матильда Першские, его кузен Стефан Блуаский (человек, который впоследствии прикажет казнить Уильяма Маршала). Спиртное лилось рекой. Пили даже рулевые и гребцы. На судне царила атмосфера пьяного веселья и юношеской восторженности. Когда прибыли священнослужители, чтобы окропить новый корабль святой водой, их прогнали прочь. Утром того же дня отец Вильгельма – король Генрих I – поднял паруса и вышел из Барфлера, намереваясь пересечь Канал. Перепившиеся юнцы решили устремиться вдогонку. Только что построенный корабль определенно сможет догнать и обогнать старую посудину короля! Начались поспешные приготовления к отплытию. В их процессе некоторые участники вечеринки, вероятно достаточно протрезвев, чтобы осознать безрассудство затеи, сошли на берег, в том числе и Стефан Блуаский, заявивший, что страдает диареей. Великий хронист этого времени Уильям Мальмсберийский описал, как перегруженный корабль отошел от берега. Хотя было уже темно, корабль летел как стрела.

Не прошло и нескольких минут, как случилась катастрофа. Пьяный рулевой не сумел взять точный курс на выход из естественной бухты, и корабль принца врезался в скалу, обнажившуюся из-за отлива. Две доски обшивки справа по борту разлетелись вдребезги, и вода хлынула в трюм. В начавшейся панике Вильгельма Этелинга бросили в лодку, и он попытался спастись, но призывы о помощи его сводной сестры Матильды заставили принца вернуться. Когда лодка приблизилась к тонущему кораблю, в нее стали забираться все, кто плавал рядом. В итоге лодка перевернулась. Юный принц и его приближенные утонули.

Позже утверждали, что капитан, некто Томас Фицстефан, сумел отплыть от тонущего корабля, но, когда осознал, что его царственные пассажиры погибли, счел за благо тоже последовать на дно. Только два человека выжили в катастрофе, забравшись по мачте на рею. Один – мелкий аристократ Джеффри (Жоффрей), сын виконта Эсмеса, другой – мясник из Руана по имени Берольд. Время шло, постепенно крики внизу стихли, а они все еще отчаянно старались усидеть на своем насесте. Ночь оказалась ясной и холодной, и в конце концов Джеффри не выдержал, сорвался и утонул. Уцелел один только Берольд – утром его подобрали рыбаки, – он и рассказал эту историю.

Уильям Мальмсберийский сделал вывод, что ни один другой корабль никогда не приносил такого несчастья Англии и ни один не стал столь знаменитым в мировой истории. Это заявление родилось из горького опыта. Хронист жил в десятилетия, последовавшие за гибелью корабля. Он стал свидетелем конца стабильности периода правления короля Генриха I и продвижения Англии к беспорядкам. По мнению Уильяма Мальмсберийского, все началось с внезапной и безвременной кончины Вильгельма Этелинга. Гибель «Белого корабля» была настоящей катастрофой, поскольку лишила короля единственного законного наследника мужского пола. У короля никогда не было проблемы с незаконными отпрысками – он нажил больше двадцати детей от разных женщин. Его сексуальный аппетит был неукротим, и один современник даже отметил, что король был «одержим совращением женщин». Хотя двое из его детей погибли на «Белом корабле», многие незаконные отпрыски короля неплохо устроились, и в первую очередь его старший незаконный сын Роберт, впоследствии ставший графом Глостером.

Но у Роберта не было реальной возможности унаследовать английский трон, хотя незаконное рождение и не всегда препятствовало приходу к власти. Отец Генриха I, Вильгельм Завоеватель, был рожден вне брака, но это не помешало ему стать герцогом Нормандским и затем английским королем. Однако в последние десятилетия реформированная церковь начала накладывать строгие ограничения, касающиеся брака, и доказанная законность рождения стала обязательной. В союзе Генриха I с Эдит Шотландской (которая могла проследить свое происхождение до англосаксонских королей Уэссекса) родилось только двое детей – мальчик и девочка, Вильгельм и Матильда. И все мечты и надежды короля были связаны с сыном. Юного Вильгельма даже снабдили древним англосаксонским титулом Этелинг в честь его королевского происхождения и статуса наследника престола. Ему предстояло стать королем, который окончательно соединит родословные норманнской и англосаксонской знати.

Этим мечтам не суждено было сбыться из-за трагической гибели «Белого корабля». Тем не менее скатывание к гражданской войне, которое началось после кончины Генриха I, умершего 1 декабря 1135 года в возрасте шестидесяти семи лет, не было неизбежным. В Англии не было предыстории строгого и четко определенного престолонаследия, равно как и укоренившейся традиции наследования короны старшим сыном. Последние английские короли приходили к власти при посредстве силы оружия и быстрых действий, а вовсе не по законному праву. Сам Генрих I, по сути, украл Англию и Нормандию у своего старшего брата Роберта Куртгёза, после чего заключил того в тюрьму почти на тридцать лет. На самом деле только в начале XIII века короля Англии стал сменять на троне его перворожденный сын, но и тогда процесс был напряженным и нестабильным. Восхождение на престол Вильгельма Этелинга должно было создать прецедент, но все же события, начало которым положила его смерть, еще можно было остановить. Проблема заключалась в том, что после 1135 года ни один из двух главных претендентов на престол не обладал достаточной силой или поддержкой, чтобы уверенно захватить власть в Англии.

Одним кандидатом был единственный уцелевший законный ребенок Генриха I, его волевая и амбициозная дочь Матильда. После гибели «Белого корабля» король в начале 1127 года объявил ее своей наследницей и вынудил высшую знать признать ее. Но в средневековом мире власть и военная сила были связаны неразрывно. Это была эпоха королей-воинов, когда монарх должен был лично командовать армией, и потому пол Матильды был важным, хотя и не непреодолимым препятствием. Кроме того, большая часть англо-норманнской знати считала ее чужой. Еще юной девочкой выданная замуж за германского императора Генриха V, она выросла при императорском дворе, говорила по-немецки и усвоила чужеземные манеры и обычаи. Этот союз дал Матильде право называться императрицей, но потомства в браке не было.

Ее второй брак с Жоффруа Красивым, элегантным наследником графа Анжуйского, был чисто политическим союзом, хотя у пары и родилось трое сыновей. К этому браку неодобрительно отнеслись все – и англичане, и французы. Представители Анжуйского дома были давними соперниками нормандских герцогов. Анжуйцев считали хитрыми и изворотливыми варварами, с нездоровой тягой к насилию и грабежам. Неудивительно, что Матильда так стремилась получить английский престол. Однако для Англии она оставалась чужой императрицей, и к тому же женщиной, связавшейся с анжуйским проходимцем, который вполне может захотеть украсть корону для себя. Да и смерть отца случилась для нее крайне несвоевременно, поскольку в ту пору она носила под сердцем своего третьего ребенка.

Соперником Матильды был Стефан Блуаский. Как и его кузина Матильда, Стефан был внуком Вильгельма Завоевателя, но в случае со Стефаном это родство было по материнской линии. Его матерью была грозная Адела Блуаская, дочь Вильгельма Завоевателя и сестры Генриха I, удивительная женщина, действительно способная удержать власть в мире мужчин. После смерти ее мужа в Крестовом походе на Святую землю она озаботилась обеспечением будущего своих сыновей. Один из младших отпрысков – Стефан – в 1113 году был послан ко двору дяди, короля Генриха I, где ему было пожаловано графство Мортейн (на юго-западе Нормандии) и дополнительные земли в Англии. В последующие годы Стефан процветал, приобрел привилегии, влияние и титулы. К 1120 году, когда едва не погиб на «Белом корабле», он уже был одним из ведущих представителей англо-норманнской аристократии. Его положение еще более укрепилось, когда Генрих I устроил брак Стефана с богатой наследницей Булонского графства (северо-восток Франции), которое издавна было надежным торговым партнером Англии. Тем не менее, судя по всему, никто не ожидал, что он может уже в 1135 году заявить претензии на английский престол. Ведь в 1127 году Стефан был одним из первых представителей знати, поклявшихся поддерживать права императрицы Матильды.

Когда 1 декабря умер король Генрих I, эта клятва была забыта. Подражая своему покойному дяде, Стефан решил захватить власть для себя. Действуя с молниеносной скоростью, он немедленно прибыл в Лондон, английскую торговую столицу, и обеспечил поддержку города, вероятнее всего, в обмен на обещание торговых привилегий. Затем он отправился в Винчестер, древнюю резиденцию королевской власти, где его младший брат, Генрих Блуаский, в 1129 году стал епископом. С его молчаливого согласия Стефан сумел захватить контроль над королевской сокровищницей, а потом убедить архиепископа Кентерберийского, главу английской церкви, короновать и помазать его миром, что и было сделано 22 декабря. В начале 1136 года слух о неожиданном захвате власти дошел до Нормандии. Для большинства положение Стефана казалось неуязвимым. В глазах современников он был не обычным смертным, а человеком, прошедшим через священный ритуал и ставшим представителем Бога на земле. Наверняка существовали сомнения относительно его прихода к власти, но после коронации и выполнения всех церковных обрядов не могло быть сомнений в том, что он является законным королем Англии. Дело императрицы Матильды было безнадежным. Даже ее сводный брат и главный сторонник Роберт Глостер (незаконный сын Генриха I) был вынужден, пусть и неохотно, признать Стефана новым монархом.

Сначала Джон Маршал тоже предложил Стефану неограниченную поддержку, и к 1138 году эта демонстрация преданности уже дала плоды: он стал кастеляном замка Мальборо. Это была одна из самых стратегически важных крепостей в западной части страны, контролирующая главную транспортную магистраль, ведущую с востока на запад, между Лондоном и Бристолем, а также открытые пастбища северного Уилтшира. Должность смотрителя замка не была постоянным даром. Тем не менее она сделала Джона весьма влиятельной фигурой в регионе, и перед ним открылись новые возможности.

Таким образом, монарх, в руках которого впоследствии оказалась жизнь Уильяма Маршала, пришел к власти в 1135 году. И Стефан вполне мог сохранить свое положение надолго, если бы обладал более сильным характером. Его предки, от Генриха I до Вильгельма Завоевателя, захватывали и удерживали власть силой, а не получали по неотъемлемому праву. Стефан был человеком действия, обладал амбициями и хорошо зарекомендовал себя на поле боя, однако вскоре стало ясно, что ему не хватает многих необходимых качеств. Придворный хронист в конце XII века описывал Стефана как человека опытного в обращении с оружием, но в остальном – почти идиота. Еще он добавил, что Стефан склонен к злу. А Уильям Мальмсберийский считал, что новый король – человек действия, но неосторожный. Истина заключалась в том, что в обращении со своими подданными средневековые короли должны были находить баланс между безжалостностью и великодушием. У Стефана не было ни того ни другого.

Первое настоящее испытание его характера имело место летом 1136 года, когда на юго-западе Англии произошло восстание – не слишком масштабное. Стефан отреагировал быстро и осадил мятежников в замке Эксетер. После трехмесячной осады их сопротивление было сломлено и предложена унизительная капитуляция. Были все основания ожидать, что восставших постигнет суровая кара – конфискация земель, тюремное заключение, а то и физическое увечье или даже казнь. Король Генрих I был безжалостен. Современник назвал его «непримиримым врагом непокорных». Король применял против оппонентов суровые наказания, такие как ослепление и кастрация, одиозные меры, которые тем не менее вызывали уважение к нему – «льву правосудия».

У короля Стефана не хватало духу для такой беспощадной жестокости. По совету Роберта Глостера, который определенно понимал, что подталкивает Стефана к подрыву авторитета короны, он проявил удивительную снисходительность в Эксетере и позволил мятежникам свободно уйти, захватив с собой пожитки. Народ воспринял это как признак слабости. С тех пор компетентность Стефана оказалась под вопросом и никто не сомневался, что этому королю можно бросить вызов, не опасаясь сурового возмездия. Хронист отметил, что Стефан заработал репутацию «мягкого человека, который не налагает все наказания, дозволяемые законом». К лету 1138 года Роберт Глостер почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы возглавить собственное восстание, открыто объявив о поддержке сводной сестры Матильды.

Положение Стефана пошатнулось, что придало храбрости императрице Матильде. Ее притязания на трон, к которым в 1135 году отнеслись с презрением, теперь, в 1139 году, получили широкую поддержку, и в 1139 году она переправилась через Канал и обосновалась в Бристоле, под боком у графа Глостера. После этого королевство раскололось на две части: король и его сторонники пребывали на юго-востоке, а Матильда и граф Роберт – на юго-западе.

Следующие четырнадцать лет королевство последовательно разрушалось ожесточенным внутренним конфликтом, в котором ни одна сторона не была способна взять верх и одержать решающую победу. Стефан всячески держался за свой статус помазанного короля Англии, хотя его слабость и присущая ему некомпетентность были очевидны. Родословная Матильды давала ей законное право на трон, однако препятствием оставались пол и непопулярный брак. Да и свойственное ей высокомерие не могло не восстановить против нее даже вполне лояльных людей. Затянувшаяся борьба между Матильдой и Стефаном велась с переменным успехом, сопровождалась актами и мужества, и глупости. Она также представила множество благоприятных возможностей для человека, обладающего характером Джона Маршала, его темпераментом и амбициями. Когда началось противостояние, он оказался в идеальном месте, чтобы использовать конфликт себе на благо, находясь между двумя лагерями и нередко используя одну сторону против другой.

«История Уильяма Маршала» описывает этот период достаточно подробно, однако рассказ несколько искажен и содержит преувеличения, причем всегда в пользу Джона Маршала. Он изображен галантным, мудрым и достойным человеком, храбрым и надежным рыцарем, щедрой и вызывающей восхищение личностью, которая может служить превосходным примером для других воинов, хотя Джон не был ни графом, ни бароном и не обладал сказочным богатством. В действительности верноподданнические чувства Джона были далеки от идеала, особенно на первой стадии противостояния, но в «Истории» сказано, что он связал свою судьбу с законным наследником – Матильдой – с самого начала.

Временами «История» преувеличивает значение Джона до смешного. Если верить биографу, положение короля Стефана существенно ухудшилось именно из-за того, что достойный Маршал предпочел поддержать Матильду. Джон якобы провел много сражений и претерпел ради нее бесчисленные трудности, прежде чем все вопросы были решены. На практике Маршал оставался весьма незначительным игроком на исторической сцене, и теперь уже невозможно узнать, основывается ли это напыщенное представление на личных воспоминаниях Уильяма Маршала, или его биограф сознательно стремился приукрасить предков Уильяма.

Одна драматическая история о героизме Джона, приведенная в «Истории», определенно смахивает на старую семейную легенду, в которой сплетается правда и вымысел. Она происходит на фоне важного кризиса 1141 года. Тогда в течение короткого периода фракция Матильды оказалась на грани победы, а Стефан был захвачен в плен возле Линкольна. Короля препроводили в Бристоль и заковали в кандалы. Но уже в сентябре ситуация изменилась. Матильда и Роберт Глостер осадили Винчестер, рассчитывая развить свое преимущество, но столкнулись с армией, преданной Стефану. В ходе поспешного отступления на запад граф вступил в арьергардное сражение у форта Стокбридж, что на реке Тест, которое позволило Матильде спастись, но Роберт попал в плен. Впоследствии была достигнута договоренность об обмене Стефана на Роберта. Неудивительно, что переговоры велись в атмосфере взаимных обвинений и подозрений. И королю, и графу пришлось предоставить заложников, в том числе собственных сыновей, для гарантии условий сделки.

В предложенном «Историей» рассказе о бегстве Матильды Джон Маршал изображается ее главным защитником, а Роберт Глостер отсутствует вообще. Джон показан единственным надежным советником императрицы, который, собственно, и указал ей на необходимость бегства. В «Истории» сказано, что именно Джон посоветовал Матильде не задерживать их медленной ездой в дамском седле, а вместо этого раздвинуть ноги и скакать по-мужски, и он, а вовсе не Роберт прикрывал ее отход, но не в Стокбридже, а в форте Уэрвелл, расположенном пятью милями южнее.

Отсюда история становится более правдоподобной и частично подтверждается другими современными свидетельствами. Судя по всему, Джон Маршал действительно сражался на стороне Матильды в 1141 году возле монастыря в Уэрвелле, и, когда стало ясно, что поражение неизбежно – силы были неравными, – он спрятался в церкви аббатства. Сторонники короля Стефана подожгли ее, и, когда огонь распространился, жар расплавил свинцовую крышу. Согласно «Истории», капли горячего свинца попали на лицо Маршала и выжгли ему глаз. Джона бросили, посчитав его мертвым, но он впоследствии сумел выбраться из дымящихся руин и, несмотря на серьезные раны, оказаться в безопасности.

На протяжении последующих лет продолжались периодические и ничего не решающие сражения, не позволявшие ни одной стороне добиться убедительных успехов. В это тревожное время Джон Маршал процветал. Даже в «Истории Уильяма Маршала» содержатся намеки на темные аспекты участия Джона в гражданской войне. Его способность проявлять беспощадную жестокость видна в описании засады на рассвете, устроенной против легковооруженных сил противника возле Винчестера. Биограф гордо заявляет, что «ни один лев никогда не бежал за своей добычей так быстро, как те, кто были вооружены и гнались за безоружными». Далее он сообщает, что многие люди были убиты и изувечены, многие мозги выбиты из черепов и многие кишки разбросаны по земле. Суровая реальность заключалась в том, что использование слабости было обычной чертой анархического периода английской истории. Это было время волков, когда процветали агрессивные, деспотичные и хитрые военачальники. Возможно, автору «Истории» не хотелось это признавать, но всеми упомянутыми выше качествами Джон Маршал обладал в избытке.

Другие хронисты, пережившие гражданскую войну, тоже нелицеприятно изображали Маршала. В самых неприязненных рассказах он называется исчадием ада и корнем зла, человеком, который вверг королевство в непрекращающиеся беспорядки, человеком, который строил чудесные замки, но использовал их, чтобы навязать свою тираническую власть той или иной земле, изымать деньги и собственность у церкви. У некоторых авторов Джон изображался одним из многих жестоких алчных игроков в хаотичной игре. Это никогда не было очевиднее, чем в одном знаковом эпизоде, случившемся в начальной стадии гражданской войны, который отсутствует в «Истории Уильяма Маршала».

Ранней весной 1140 года Роберт Фицхьюберт, фламандский наемник, который искал работу у обеих сторон конфликта, решил захватить участок земли для себя. Фицхьюберт имел сомнительную репутацию. Его считали человеком крайней жестокости, не имевшим равных в злодеяниях и преступлениях. Говорили, что ему нравилось раздевать своих пленников догола, мазать их медом и наблюдать, как их жалят насекомые. Ходили слухи, что он немало повеселился, следя, как восемьдесят монахов, оказавшиеся в ловушке в церкви во Фландрии, сгорели заживо.

Ночью 26 марта Фицхьюберт возглавил нападение на королевский замок Девайз в Уилтшире. Наемники забрались на стены, используя самодельные лестницы, рассчитывая захватить крепость раньше, чем поднимется тревога. Ночные набеги такого рода были исключительно рискованными предприятиями и в Средние века довольно редкими, поскольку грамотно координировать такое нападение в непроглядной тьме невозможно. Шансы на то, что нападающие будут обнаружены, окружены и убиты, оставались чрезвычайно высокими. Однако на этот раз Фицхьюберту сопутствовал успех. Ему удалось обойти стражу и быстро справиться со спящим гарнизоном. По крайней мере, теоретически до этого момента Фицхьюберт действовал как агент графа Глостера, но, одержав победу, он объявил о своем намерении оставить Девайз себе – наемник пожелал обосноваться в Уилтшире.

Роберт Фицхьюберт совершил лишь одну ошибку – связался с Джоном Маршалом. Замок Мальборо находился в 14 милях на северо-восток. Их разделяло открытое пустое пространство, где были лишь древние могильные курганы и каменные круги – остатки забытого неолитического века. Фицхьюберт предложил своему новому соседу переговоры, хотя о его истинных намерениях судить сложно. Возможно, он рассчитывал на союз или собирался запугать Джона и подчинить себе. Предложение переговоров могло быть уловкой, призванной обеспечить Фицхьюберту и его людям доступ внутрь замка Мальборо. В общем, каким бы ни был план, Роберт Фицхьюберт оплошал, недооценив Джона.

Последний с готовностью согласился на встречу, пригласив наемника и его людей в Мальборо. Но как только они вошли в замок, ловушка захлопнулась. Ворота закрыли, гостей окружили, разоружили и взяли в плен. Перехитрив Фицхьюберта, Джон бросил его в темницу, где тот подвергся пыткам. Вероятно, Маршал надеялся использовать пленника в качестве рычага, чтобы получить Девайз для себя. Предателя-наемника сначала передали графу Глостеру – за 500 марок, потом отвезли к Девайзу, показали гарнизону замка и пригрозили убить, если его люди не сдадутся. Те отказались, и Фицхьюберт, по словам Уильяма Мальмсберийского, был повешен, как обычный преступник, а Джон Маршал показал себя человеком удивительной проницательности.

Подобными махинациями Джон в течение всей гражданской войны добивался преимуществ для себя. На самом деле он не был ни великим героем этого затянувшегося конфликта, ни его главным злодеем. Это был просто амбициозный мелкий дворянин, хитрый, иногда неразборчивый в средствах и желающий использовать смутное время, чтобы забраться вверх по карьерной лестнице. Далеко не все планы Маршала имели успех. В середине 1140-х годов Джон вступил в конфликт с одной из самых могущественных семей Уилтшира – лордами Солсбери (Салисбери). Глава династии Патрик Солсбери управлял одним из главных укрепленных городов региона (Олд-Сарум), и его лояльность во время «анархии» тоже не оставалась неизменной.

Представляется, что ссора между этими видными фигурами западной части страны была вызвана попытками Джона расширить сферу влияния на восток за счет Солсбери. Он желал построить небольшую крепость Лагершолл. Началась междоусобица, сопровождаемая набегами и кровавыми стычками, и стало ясно, что нашла коса на камень. Подробности неизвестны, но представляется, что Джон в конце концов был вынужден пойти на мировую и даже принять какую-то форму подчинения графу Патрику. Между тем эпизод имел одно конкретное и весьма важное последствие: Джон согласился на союз с семейством Солсбери посредством брака.

У Маршала уже была жена, но эта проблема оказалась преодолимой. В XII веке строгая западная церковь всячески стремилась регулировать браки. Чтобы избежать вероятности кровосмесительных супружеств, были официально запрещены браки между членами одной семьи – вплоть до семиюродных братьев и сестер. На практике этот запрет оказался неосуществимым, учитывая чрезвычайно запутанную сеть браков и родства, связывавшую европейскую аристократию. Для многих поиск супруга, который не был бы дальним родственником, оказывался в высшей степени затруднительным. Вместе с тем это означало, что при необходимости кровное родство можно использовать как основание для аннулирования брака. Судя по всему, именно этот метод был использован для расторжения брака Джона с Аделиной (которая почти сразу вышла замуж за мелкого оксфордширского аристократа). А Маршал женился на сестре графа Патрика Сибилле. Этот союз стал эффективным средством примирения. Он положил конец вражде, укрепил социальный статус Джона и дал ему новых наследников. Всего Сибилла родила четырех сыновей и трех дочерей. Ее второй сын родился около 1147 года. Ему дали имя Уильям.

О его раннем детстве почти ничего не известно, за исключением одного бесспорного факта: он благополучно пережил первые годы жизни. В середине XII века это само по себе было немало. По оценкам ученых, в этот период треть младенцев умирала на первом году жизни и еще треть – до достижения пубертатного периода. Подавляющее большинство детей умирало от болезней, хотя их восприимчивость к всевозможным инфекциям усиливалась из-за плохой пищи, условий жизни и отсутствия медицинской помощи. Будучи сыном аристократа, Уильям, разумеется, находился в лучших условиях, но это преимущество, по крайней мере частично, нивелировалось беспокойным миром, в котором он родился.

Средневековые родители хорошо понимали, что их дети могут прожить недолго. Вероятно, они обладали фатализмом, неприемлемым для современных отцов и матерей. Поэтому всегда считалось, что большинство средневековых родителей не стремились к близости со своими отпрысками. Многие авторы полагали, что из чувства эмоционального самосохранения родители дистанцировались от детей. На первый взгляд этот вывод подтверждается свидетельствами, сохранившимися в записях средневековых дознавателей и сборниках, так называемых «чудесных историй» – популярных сказках о вмешательстве свыше, в которых обычно участвовали христианские святые. Такие истории в те времена рождались тысячами. В материалах содержатся рассказы о случайных смертях или ранениях детей, что говорило о недостатки заботы и внимания к ним. Дети падали в колодцы, тонули в реках, их насмерть затаптывали лошади и т. д. К этому следует добавить примеры более чем странной медицинской практики, граничащей с намеренным причинением вреда здоровью. Известный канонист XI века Бурхард Вормсский, к примеру, поведал, что некоторые родители пытались вылечить детей, страдающих от лихорадки, оставив их раздетыми на крыше или, наоборот, положив их в печь, имея в виду, что это было намеренное детоубийство. Можем ли мы сделать вывод, что Уильям Маршал, живший в те дни, когда лишь немногие родители боготворили своих детей, в детстве испытал их безразличие?

По правде говоря, судя по характеру дошедших до нас источников, эмоциональный ландшафт того времени полностью реконструировать не удастся никогда. Нам не постичь глубины любви или горя, которые испытывали в семьях. Тем не менее более поздние исследования предполагают, что родители, жившие девять веков назад, ценили и любили своих отпрысков ничуть не меньше, чем мы с вами. В конце концов, довольно опасно экстраполировать обобщенные выводы на основании произвольных свидетельств, таких как отчеты дознавателей, которые, естественно, имели дело с мрачными сторонами жизни, и чудесных историй, которые имели успех, потому что были шокирующими и трогательными. Более широкие исследования показали, что многие родители испытывали страх и боль, когда их дети заболевали, и жестоко страдали, если дети умирали. Такие эмоции могли быть выражены матерью, рвущей на себе волосы, и отцом, парализованным горем. Начиная с XII века церковь начала предостерегать родителей от «избыточного» траура по умершим детям, поскольку он подразумевал недостаточную веру в Божью волю, – такое действо означает, что эти чувства были широко распространены.

В целом представляется, что имеется небольшая, но важная разница в формах привязанности к детям, существовавших в Средние века и в наши дни. Много свидетельств предполагает, что родители горевали больше при потере единственного или единственного уцелевшего ребенка. Отпрыски высоко ценились, поскольку являлись потенциальными продолжателями родословной. Поэтому смерть единственного наследника, тем более мужского пола, ощущалась особенно остро.

Это чувство нашло мощное выражение в истории, рассказанной энциклопедистом XII – начала XIII века Гиральдом Уэльским, который писал на самые разные темы, интересуясь историей, географией, естественными науками и т. д. История Гиральда создана вокруг замка Шатору, расположенного в исторической провинции Берри (Центральная Франция). Эта крепость тесно связана с карьерой Уильяма Маршала. Согласно Гиральду Уэльскому, безжалостный лорд Шатору взял в плен одного из врагов и, чтобы от него больше никогда не исходило угрозы, ослепил его и кастрировал. Это были жестокие наказания, впрочем небезызвестные в жестоком средневековом мире. Они гарантировали лишение мужчины возможности продолжить свой род и отсутствие перспективы появления мстительного наследника. Изуродованный человек оставался в плену еще много лет, но имел право ходить по крепости. Со временем он изучил все закоулки, проходы и даже лестницы, ведущие на башни. О нем уже давно забыли, окружающие его не замечали, но пленник пылал жаждой мести.

Его гнев в конце концов перелился через край. Когда представилась возможность, искалеченный мужчина предпринял решительные и ужасные действия. Он захватил единственного сына и наследника лорда Шатору, затащил его на вершину одной из башен, закрыв за собой все двери. Там он стоял, отлично видный на фоне неба, угрожая сбросить мальчика со стены. В замке начался хаос. Все бегали и кричали. Согласно Гиральду Уэльскому, «прибежал отец мальчика, и его горе было безмерно. Он предложил пленнику все, что только мог придумать, в обмен на освобождение сына, но тот ответил, что не отпустит мальчика, пока его отец сам не оскопит себя. Отец мальчика продолжал просить, но все было напрасно».

Оказавшись перед страшной дилеммой, лорд Шатору решил пойти на хитрость. Он сделал знак одному из жителей, чтобы тот нанес ему сильный удар в живот, дабы создать впечатление нанесенного увечья, а остальным приказал стонать. Но слепого оказалось нелегко обмануть. Он спросил отца мальчика, где тот чувствует самую сильную боль, и, когда лорд ответил, что в паху, подошел ближе к краю стены, ведя за собой мальчика. Лорда Шатору ударили еще раз, и на тот же вопрос он ответил, что сильнее всего у него болит сердце. И снова пленник ему не поверил. Теперь слепой и его заложник стояли на самом краю. Наконец, отец понял, что больше не должен колебаться. На третий раз, чтобы спасти сына, он действительно отрезал себе тестикулы и крикнул, что сильнее всего у него болят зубы. Слепой сказал, что на этот раз он ему верит, поскольку прошел через это сам. Он сказал: «Теперь я отмщен за все, что со мной сделали… по крайней мере частично. Ты никогда не сможешь произвести на свет другого сына и не будешь радоваться этому».

С этими словами слепой бросился вниз со стены и увлек за собой мальчика. Оба погибли. В заключение этой мрачной истории Гиральд Уэльский сообщает, что лорд Шатору приказал построить монастырь на том месте, где разбились эти двое, чтобы спасти душу сына, религиозный дом, который, предположительно, еще стоит.

Большая часть этой истории может быть вымыслом. Ее детали не подтверждаются ни одним историческим текстом, и в пересказе Гиральда стилистически она напоминает истории о чудесах, за исключением того, что закончилась не божественным спасением, а только смертью и отчаянием. Тем не менее Гиральд мог предположить, что безжалостное взаимное насилие, на котором строился сюжет, и центральная драма любви отца к сыну покажется достоверной для аудитории XII века. Этот рассказ был намеренно построен так, чтобы быть правдоподобным. Поэтому некоторые авторы считают, что он показывает, на какие жертвы заботливый родитель мог пойти ради своего отпрыска в Средние века. Однако этот тезис следует уточнить. История Гиральда была основана на идеях наследования по отцовской линии и огромной ценности единственного живого наследника. Отцовский страх, его готовность пойти на жертвы и глубина его горя были понятны именно потому, что мальчик был единственным сыном и другого уже никогда не будет. С его смертью закончилась родословная. Будучи младшим сыном, Уильям Маршал довольно скоро узнал, что его ценность отнюдь не так высока.

Представляется вероятным, что ранние годы Уильяма прошли в зажиточном аристократическом доме. Он, скорее всего, жил в семейном поместье Хамстед-Маршал, к этому времени включавшем не меньше одного замка типа «мотт и бейли». Речь идет об обнесенном частоколом дворе, внутри которого находится увенчанный деревянной крепостью холм, вокруг – ров. Уильям редко видел своего отца, но у мальчика была сильная эмоциональная связь с матерью – Сибиллой Солсбери. Так было далеко не всегда, потому что знатные и королевские семьи часто использовали кормилиц, и эти женщины играли основную роль в воспитании детей. Ричард Львиное Сердце, современник Уильяма и будущий король Англии, так сильно полюбил свою кормилицу Годирну, что впоследствии подарил ей землю, и небольшое уилтширское поселение было названо ее именем. Вероятно, у маленького Уильяма была возможность играть в простые детские игры, известные нам и сегодня. Гиральд Уэльский вспоминает, что ребенком любил играть на Пембрукширском побережье юго-западного Уэльса, где его братья строили песочные замки, а сам Гиральд – песочные церкви, словно уже тогда выбрал будущую церковную карьеру. Дети, наверное, играли и с обычными игрушками, причем мальчики получали рыцарей, а девочки – кукольные домики.

В 1152 году, когда Уильяму Маршалу исполнилось пять лет, его детство было прервано. Завершалась гражданская война. Неистовство конфликта начало сходить на нет в конце 1140-х годов, и стало очевидно, что тупиковая ситуация, сложившаяся между Стефаном и Матильдой, не сможет разрешиться одной только силой. Стефан, к тому времени разменявший пятый десяток, оставался королем, но его положение было ослаблено из-за событий на континенте. Там супруг императрицы Матильды Жоффруа Анжуйский, воспользовавшись беспорядками в Англии, вторгся в Нормандию. К 1145 году он захватил все нормандские владения Стефана и был провозглашен герцогом Нормандии – с молчаливого согласия французского короля. Джеффри не рискнул переправиться через Канал и вторгнуться в Англию, но и оккупация Нормандии нанесла смертельный удар по династическим амбициям Стефана.

Почти все сторонники короля владели землями и в Англии, и в Нормандии и понимали, что, продолжив поддерживать Стефана, они могут лишиться поместий на континенте. Необходим был компромисс. Лучшей перспективой урегулирования представлялся старший сын Матильды и Жоффруа – Генрих. Этот рыжеволосый темпераментный юноша обладал наследственными (по материнской линии) правами на английский престол и мог править как мужчина и воин, что и было нужно. Генрих трижды бывал в Англии, и, когда Жоффруа даровал ему титул герцога Нормандии, его перспективы стали вполне определенными. Осталось только задвинуть Стефана в угол и навязать ему соглашение. Ну или сразу захватить власть.

Именно в эти годы Джон Маршал переступил черту и установил конфликт с неудачливым королем. Как всегда, желая увеличить свои владения и расширить сферу влияния, Джон построил новый укрепленный форпост. Его цель – установить контроль над важным пересечением дорог, где путь из Лондона на запад перекрещивался с трассой между Оксфордом и Винчестером, тянувшейся с севера на юг. Точное местоположение этой крепости весьма спорно. «История Уильяма Маршала» помещает ее в Ньюбери. Но там нет никаких археологических остатков. Поэтому замок, вероятно, может идентифицироваться с большим холмом, который до сих пор стоит на вершине естественного склона, расположенного в миле к востоку от существующего замка Джона в Хамстед-Маршал.

Желая удержать хотя бы остатки власти, король Стефан решил наказать Джона за самонадеянность. В 1152 году он выступил на Ньюбери во главе большой армии и осадил новую крепость Маршала. Самого Джона в тот момент в крепости не было; ею командовал коннетабль – главный военный из людей Маршала. Стефан нанес быстрый и сильный удар и предложил озолотить того, кто сумеет прорвать оборону. Первая яростная атака оказалась неудачной. Защитники гарнизона забрасывали нападавших камнями, заостренными кольями и массивными кусками дерева, пока те перебирались через ров и карабкались вверх по насыпи. В сражении наступило временное затишье.

Узнав об осаде, Джон Маршал принял взвешенное решение. Через посланников он связался с королем Стефаном и попросил о коротком перемирии, возможно пообещав сдаться. Зная свою репутацию, Джон понимал, что одного его слова будет недостаточно, и потому он, как король Стефан и Роберт Глостер в 1142 году, предложил одного из своих сыновей в качестве заложника, что должно было гарантировать выполнение его обещаний. Для этой роли он выбрал не старшего сына от Сибиллы Солсбери, а младшего (на тот момент) – Уильяма. Мальчика передали королевским войскам, и Стефан отошел на некоторое расстояние, чтобы Маршал мог связаться с коннетаблем и организовать капитуляцию замка. И разумеется, король был обманут.

Как только Джон получил доступ в замок Ньюбери, он начал поспешные приготовления к возобновлению обороны, привлекая к ней доблестных рыцарей, тяжеловооруженных воинов и лучников, то есть людей, которые не пожелают сдаться. В «Истории Уильяма Маршала» сказано: у Джона не было времени, чтобы рассматривать идею о мире, и это поставило под угрозу жизнь его сына, поскольку король довольно скоро понял, что обманут. Автор «Истории» живо и очень подробно описывает этот эпизод, открыто не порицая ни короля Стефана, ни Джона. Если же дело все-таки доходит до критики, она направлена против якобы трусливых и вероломных советников короля. Их биограф именовал не иначе как слабаками и обманщиками. Именно они посоветовали королю повесить ребенка. Советников за это предложение биограф назвал злобными и порочными людьми, но, что удивительно, не высказал ни слова порицания в адрес Джона, который, узнав, что его сыну угрожает гибель, заявил, что его не волнует судьба ребенка, поскольку у него еще есть молот и наковальня, чтобы выковать других детей, еще лучших. Обозленный таким оскорблением и обманом, Стефан приказал схватить мальчика и отправить на виселицу для повешения.

Так в нежном возрасте пяти лет Уильям Маршал оказался перед лицом смерти. Откровенное и грубое пренебрежение жизнью сына достойно сожаления, и даже в XII веке, вероятно, вызвало шок. Использование детей в качестве дипломатических заложников было обычной практикой в Западной Европе, а вот отказ от детей ради военных преимуществ – нет. Джон имел давнюю репутацию двурушника, поэтому сам факт приема королем Стефаном юного Уильяма в качестве залога добросовестности его отца показывает, что такой заложник считался безусловной гарантией. Пусть Уильям и не был самым ценным и оберегаемым перворожденным законным сыном, но тем не менее он был его ребенком. Никто и подумать не мог, что отец так легко от него отречется.

Конечно, нельзя исключить, что со стороны Джона Маршала это был тщательно рассчитанный риск. Еще со времени событий в Эксетере в 1136 году Стефан считался милосердным монархом, который не умел действовать с безжалостной решительностью. Возможно, Джон просчитал, что стареющий король не сможет хладнокровно убить пятилетнего мальчика. Если так, ставка в его игре была воистину ужасна. Осадная война в Средние века – это жестокое изматывающее действо, в котором значение морального духа было чрезвычайно высоко. В эту эпоху армии обеих сторон осады регулярно совершали акты жестокости, чтобы устрашить оппонентов или вынудить их изменить свои намерения. Осаждаемый гарнизон мог вывешивать изуродованные трупы пленных на стенах, расчленять тела и перебрасывать головы и конечности через укрепления. Нападавшие угрожали убийством пленных на виду осаждаемого гарнизона и, как правило, претворяли такие угрозы в жизнь. При рассмотрении событий 1152 года в таком контексте становится ясно, что Джон Маршал, конечно, мог надеяться на сохранение жизни его сыну, но такой исход был маловероятен. По сути, Джон решил, что успех в Ньюбери стоит больше, чем жизнь его маленького сына.

В последующие дни стало очевидно, что жизнь Уильяма Маршала оказалась под угрозой не единожды, а три раза. Сначала ему угрожало повешение, потом его намеревались поместить в катапульту, чтобы перебросить в замок с целью вселить страх в сердца защитников, и, наконец, решили использовать в качестве живого щита при лобовой атаке на стены, при которой у него не было ни единого шанса выжить. Говорят, мать маленького Уильяма – Сибилла – в тот период испытывала сильную боль и страдания, поскольку не сомневалась, что ее сына ждет мученическая смерть. Но гарнизон Ньюбери оставался непреклонным в решимости не сдаваться. Как же мальчик остался в живых? Ответ дает «История Уильяма Маршала», единственный уцелевший источник, описывающий эти события. Ее автор, вероятно, опирался на воспоминания самого Уильяма о Ньюбери. Согласно «Истории», руку короля раз за разом останавливала простая безыскусная невинность мальчика. Когда его вели на виселицу, он попросил разрешения поиграть с копьем стражника, а когда им готовились зарядить катапульту, он сам с улыбкой в нее залез, думая, что с ним играют. Очарованный ребенком, Стефан отменил казнь, заявив, что любой, кто обречет малыша на мучительную смерть, имеет не в меру жестокое сердце.

Говорят, что позднее Уильям играл с королем в «рыцарей» в его палатке, используя в качестве мечей стебли цветков. Мальчик уцелел, но много месяцев оставался в заложниках – вероятнее всего, больше года. Гарнизон Ньюбери в конце концов сдался, хотя Джону Маршалу удалось избежать плена, и король двинул свои армии на северо-восток против главного оплота оппозиции – замка Уоллингфорд. С этого времени начались серьезные переговоры относительно окончания гражданской войны, и условия мира были окончательно согласованы в Винчестере 6 ноября 1153 года. Стефан оставался королем, но его преемником становился сын Матильды – норманнский герцог Генрих. Только после установления мира Уильям Маршал вернулся в семью. Интересно, что в «Истории» сказано следующее: Уильям вернулся к отцу, и «его мать была счастлива вновь увидеть сына». О реакции Джона Маршала ничего не говорится.

Несмотря на очевидную эмоциональную отчужденность между отцом и сыном, Джон Маршал много значил для мальчика. Они не были близки, и в раннем детстве Уильям встречал Джона эпизодически и ненадолго. Однако не подлежит сомнению, что и при таких условиях Джон произвел неизгладимое впечатление на сына. Его образ – седого утомленного ветерана гражданской войны, с лицом, обезображенным ожогами, на котором уцелел только один глаз, – запечатлен в стихах «Истории», основанных на воспоминаниях Уильяма.

Позже Уильям не уставал восхищаться многими предполагаемыми качествами отца, считая его бесстрашным воином, преданным королю, и одновременно проницательным и амбициозным военачальником, любимым своими сторонниками. Остается неясным, что знал и понимал Уильям о политических махинациях Джона во время гражданской войны, о его безжалостном отношении к оппонентам, таким как Роберт Фицхьюберт. На первый взгляд создается впечатление, что Уильям простил отцу хладнокровное решение, которое тот принял во время осады Ньюбери. Став взрослым, он, вероятно, даже находил некоторое удовольствие в истории о своем плене и раннем столкновении со смертью, наслаждался самоуничижительной историей о маленьком мальчике, от которого отказался собственный отец, находя в ней поучительные уроки хитрости и чести. Представляется, что за его долгую жизнь она, в конце концов, приобрела статус своеобразного мифа творения. Маршал сумел подняться до немыслимых высот, однако всегда мог напомнить окружающим, что еще в раннем детстве он едва не был казнен королем.

Теперь уже никто никогда не узнает, произвели ли пережитый им в детстве опыт заложника и близость смерти – или, возможно, последующие размышления об этом – неизгладимый психологический эффект, и какой именно. Возможно, неоднократное повторение этой истории было неким защитным механизмом, помогавшим справляться с трудностями, но также Уильям мог считать действия отца и собственную судьбу естественными последствиями средневековой войны. Однако важно отметить, что в зрелые годы Уильям старался никогда не оставлять своих родственников, и даже рыцарей и слуг, в ситуациях, которые могли им грозить гибелью.

Первые годы после освобождения Уильяма Маршала из плена прошли в относительном спокойствии. В Англии наконец закончилась разрушительная эра гражданской войны. Мир, заключенный в Винчестере, держался, и на короткое время король Стефан сумел восстановить в своей вотчине некое подобие королевской власти. Ему было уже под шестьдесят – внушительный возраст по меркам того времени, но все равно его смерть оказалась неожиданной. 25 октября его поразило то, что один из современников назвал «сильнейшей болью внутри, за чем последовало сильное кровотечение». В ту же ночь король умер. Как и планировалось, его место занял герцог Нормандский. 19 декабря 1154 года молодой анжуец (ему исполнился всего двадцать один год) был коронован и помазан как Генрих II.

Генрих, обладавший неуемной энергией и безграничными амбициями, со временем стал одним из величайших английских монархов Средневековья и центральной фигурой в жизни Уильяма Маршала. Генрих был человек среднего роста с короткими рыжими волосами (которые с возрастом посветлели) и проницательными серо-голубыми глазами, кроткими, когда он пребывал в спокойствии, и полыхающими огнем, когда он был в гневе. Молодой король основал новую династию – Анжуйскую, а величие и размеры его королевства затмили достижения его англо-норманнских предшественников[4]. Анжуйский мир, который некоторые современники уподобили империи, раскинулся от Шотландии до Пиренеев. В нем развивалась необычная карьера Уильяма Маршала.

Об оставшихся годах детства Уильяма не известно ничего. Изложив напряженную драму осады Ньюбери, «История» обходит конец 1150-х годов молчанием. Но, вероятнее всего, юный Маршал вернулся к жизни в семье. К 1160 году Уильям стал превращаться в мужчину. Его биограф сообщил, что он довольно скоро стал очень высоким юношей (хотя, учитывая, что в XII веке средний рост мужчины составлял 5 футов 7 дюймов, что примерно равно 1,7 метра, маловероятно, чтобы рост Уильяма превышал 1,8 метра). Кроме того, по мнению биографа, его тело было так хорошо сложено, что воплотить его было не подвластно даже самому искусному скульптору. Утверждают, что у Уильяма были изящные руки и ноги, каштановые волосы, смуглое лицо и такая большая промежность, что ему не было равных. Скорее всего, последнее утверждение относится к ширине его бедер и природной предрасположенности к езде верхом в седле. Короче говоря, Маршала легко можно было спутать с благородным римским императором древности. Словно понимая, что точность этого описания будет подвергнута сомнению, автор «Истории» добавляет: «Я могу утверждать это, потому что видел черты Уильяма и хорошо их помню». Хотя, по правде говоря, он мог встречать Уильяма только в более зрелом возрасте.

Вне зависимости от внешности и физических данных, не было никаких оснований предполагать, что Уильяма ожидает блестящее будущее, славное и богатое. Младший сын мелкого англо-норманнского аристократа мог надеяться прожить относительно комфортную жизнь (по стандартам того времени), но не достичь никаких особых отличий или известности. Низкое положение Уильяма в иерархии собственной семьи очевидно из юридического документа, составленного в 1158 году. В этой хартии, касающейся продажи земли Маршала в Сомерсете, Уильям был назван вместе с матерью, двумя сводными братьями и старшим братом Джоном. Причем имя Уильяма находилось последним в списке, и, если другие дети получили что-то от этой сделки – лошадь или некую сумму денег, Уильям не получил ничего. Джон, перворожденный сын от Сибиллы Солсбери, должен был унаследовать отцовские земли и должность главного королевского маршала, хотя к этому моменту должность превратилась в почетный титул, а реальную работу при дворе выполнял оплачиваемый администратор.

Единственное, что Уильям получил от семьи, – это имя Маршал, хотя официальный титул принадлежал его старшему брату. Маршал – ранняя форма фамилии, что довольно необычно для периода, когда людей идентифицировали по месту рождения, жительства или названию владений, отношению к родителям (король Генрих II почти всю жизнь называл себя «сын императрицы»), или по какой-нибудь отличительной физической черте (так, весьма корпулентного Людовика VI, короля Франции, звали Людовиком Толстым).

Уильяму не на что было опереться, кроме имени, поэтому его перспективы напрямую зависели от образования. Многие люди, жившие в XII веке, считали, что судьба индивида и его будущее определяется при рождении, и на ее изменение шансов нет. Известная святая Хильдегарда Бингенская, к примеру, утверждала, что мальчику, зачатому в двадцатый день после полнолуния, суждено стать грабителем и убийцей. Но кое-кто все же подчеркивал важность образования, подготовки и профессиональной практики. В тот период мальчиков благородного происхождения, как правило, отправляли из домашнего уюта к дальнему родственнику. Позднее детей стали закалять, отправляя в удаленную школу-интернат. Король Генрих II в детстве провел два года в Бристоле под попечительством своего родственника графа Роберта Глостера. Обычным возрастом для расставания с семьей считалось восемь лет. Но Уильяму Маршалу было уже двенадцать или тринадцать лет, когда о нем наконец вспомнили. Задержка может объясняться ухудшением положения его отца. Окончание гражданской войны урезало возможности Джона ловкостью и хитростью добиваться выгоды, а добиться долговременной благосклонности нового монарха он не смог. Он сохранил должность маршала, но краеугольный камень его власти в западной части страны, кастелянство в замке Мальборо, в 1158 году было разделено.

Около 1160 года Джон договорился о месте для своего сына в Нормандии у видного барона Гийома де Танкарвиля. Сказалось влияние Сибиллы – Танкарвиль был ее родственником. Таким образом, в подростковом возрасте Уильям Маршал отбыл в Нормандию, желая, как сказано в «Истории», «заработать почетную репутацию». В день его отъезда семья собралась вместе, чтобы попрощаться с мальчиком (хотя его отец, как обычно, отсутствовал). Уильяма должен был сопровождать только один слуга. По словам биографа, мать Уильяма при расставании рыдала, дети тоже. Это путешествие в неизвестность из знакомого мира, где прошло детство Уильяма, не могло не пугать. В те времена в средневековой Европе путешествия вообще были нечастыми. Люди жили на одном месте и могли всю жизнь не удаляться от него больше чем на день пути. Уильяму предстояло совершить поездку в Нормандию, с которой теперь было связано его будущее, то есть проехать около 150 миль на юг и пересечь Английский канал.

Уильям Маршал жил в эпоху великих англо-норманнских и Анжуйских государств, когда английские короли и их главные подданные владели землями по обе стороны Канала. Поэтому для них пересечение Канала были жизненной необходимостью, и в будущем Уильяму предстояло совершать такие морские поездки десятки раз. Тем не менее морское путешествие оставалось делом опасным и непредсказуемым. Часто приходилось преодолевать более 70 миль, как, например, между Портсмутом и Балфлером, а вовсе не 21 милю – такова ширина Канала в его самом узком месте, между Дувром и Виссаном (что недалеко от современного Кале). Несовершенство средневековых кораблей и парусов также означало, что морские путешественники были вынуждены полагаться на милость стихий и молиться, чтобы море было спокойным, а ветер – попутным. Кораблекрушения были обычным делом. По некоторым оценкам, в середине XII века больше королевских подданных гибли в море, чем в боях за дело короны. Так что лишь немногие отправлялись в это морское путешествие без трепета. Первое путешествие Маршала прошло без неожиданностей, но ему не всегда так везло.

Уильям прибыл в Нормандию, страну, расположенную далеко от его родного дома, но одновременно страну его предков. Несмотря на воспитание, вряд ли он считал себя чистой воды англичанином. По рождению Маршал был норманном, и его первым языком должен был быть норманнский диалект средневекового французского, хотя, скорее всего, жизнь в западных графствах Англии определила его акцент[5]. После этого большая часть жизни Уильяма прошла в Нормандии, он полюбил эту землю и особенно привязался к региону, расположенному к северу и востоку от Сены – Верхней Нормандии, – пейзажи которого напоминали ему Уилтшир.

Именно там стоял внушительный замок Танкарвиль, уместившийся на высоком обрывистом берегу над северными берегами эстуария Сены. Сегодня там находится развалившийся заброшенный французский замок, который в течение многих веков достраивался и разрушался. Но когда туда прибыл Уильям, замок являл собой прочную каменную цитадель. Хозяин замка, Гийом де Танкарвиль, был человеком, занимавшим высокое положение и имевшим прекрасную репутацию. Современник назвал его человеком благородных манер, искусным в военном деле и необычайно сильным – всем на зависть. Он владел еще двумя замками в герцогстве и имел наследственную должность камергера короля.

Уильям Маршал приехал в его дом, преследуя конкретную цель. Будучи младшим сыном, Уильям, вероятно, мог пойти по стопам брата короля Стефана и ему подобных и сделать карьеру в церкви. Но Уильям желал двигаться в другом направлении. Он прибыл в Танкарвиль в возрасте тринадцати лет, желая приобрести навыки обращения с оружием, изучить искусство ведения военных действий и, в конце концов, влиться в ряды новой европейской военной элиты, став рыцарем.

Рыцари занимают центральную часть широко распространенных представлений о Средних веках. Образ благородного воина, одетого в сверкающие доспехи и скачущего верхом на боевом коне, чтобы спасти прекрасную даму, – классический символ эпохи. Легко сделать вывод, что рыцари были жизненно важной, постоянной и неизменной чертой того далекого времени, и все, кто жил в Европе тысячу лет назад, хорошо понимали, что такое рыцарь, и точно знали, как он должен себя вести.

Рыцари действительно играли решающую роль в формировании этого периода истории, и некоторые, хотя и не все, их практики и верования соответствовали современным представлениям. Но сама концепция рыцарства начала появляться только во второй половине XI века и была еще в зачаточном состоянии, даже когда Уильям приехал в Танкарвиль. Уильям жил в то самое время, когда идеи, ритуалы и обычаи рыцарства соединялись в единое целое. Его славная карьера одного из величайших европейских рыцарей помогла сформировать этот класс воинов.

В сущности, средневековый рыцарь был просто конным воином. Люди больше тысячи лет сражались, сидя на спине коня, но только в ходе раннего Средневековья верховая езда стала чисто аристократическим занятием – характерным признаком знатности. Начиная с IX века, когда король франков Карл Великий и его последователи решили «перековать» Римскую империю на западе, ожидалось, что люди, стоящие у власти, будут владеть лошадьми и ездить на них. Примерно к 1000 году христианской эры скорость и маневренность конных воинов стала играть заметную роль в военных действиях, и в течение XI века постепенно появилось новое элитное поколение воинов.

Как правило, конные воины присоединялись к свите военачальников, графов, герцогов и даже королей. Сначала они являлись только ради платы, но потом стали ожидать более существенного вознаграждения за свою службу, в первую очередь – земель. Письменные источники того времени отразили появление первых рыцарей использованием более специфического языка, хотя терминология, использованная для идентификации этих конных воинов, была туманной и не слишком определенной. На латыни их называли equites (всадники) или milites (солдаты), на французском языке – chevaliers (всадники), на немецком и англосаксонском – knecht или сnichtas (слуги), от чего и образовалось современное английское слово knight (рыцарь). Такая неточность отражала зачаточную природу этого военного контингента. К началу XII века две концепции – всадника-аристократа и конного воина – военной элиты сплелись воедино. Определенно существовала естественная посылка: любой мужчина благородного происхождения (не принадлежащий к церкви) должен сражаться, как конный воин, или рыцарь. Постепенно понятие рыцарства расширилось. Появилось представление, что сама практика рыцарства подразумевает некоторую степень благородства. Тем не менее аристократическое происхождение не было непременным условием вступления в этот класс воинов.

В начале XII века основные признаки рыцарства были практическими. Эти элитные воины идентифицировались по использованию специального оснащения и оружия. Каждый рыцарь имел коня и меч, но большинство из них также владели копьем, доспехами и щитом. Когда Уильям Маршал прибыл в Нормандию, рыцарство уже стало возвышенной профессией. Чтобы приобрести необходимое оснащение, надо было потратить небольшое состояние. Его содержание также было далеко не дешевым. Особенно дорогими были кони. Начальные затраты составляли сумму, на которую среднестатистический рыцарь мог прожить год.

Для того чтобы научиться скакать на боевом коне и профессионально владеть оружием, требовались сотни, а то и тысячи часов упорных тренировок. Время являлось роскошью, доступной далеко не всем. Неудивительно, что рыцарство все больше становилось уделом избранных. Надо было родиться в богатстве или найти богатого покровителя. В целом Уильяма Маршала можно было отнести ко второй категории. Он приехал в Нормандию для обучения, но также в поисках богатого покровителя, который пожелал бы финансировать его карьеру. К счастью для него, лорд Танкарвиль был известен размером и качеством своей военной свиты, а современники называли его «отцом рыцарей». Уильяма он принял благосклонно.

К середине XII века западное общество создало более четкие ритуалы и обязательства, связанные с рыцарством. И Уильям, появившись в замке Танкарвиль, уже усвоил две фундаментальные концепции. Их природу и значение трудно объяснить, потому что средневековые французские термины, их обозначающие – mesnie и preudhomme, – не имеют точного перевода на современные европейские языки. Но именно о них думал Уильям, когда был подростком, да и впоследствии тоже.

Mesnie – это свита рыцарей, собирающаяся вокруг лорда, – сплоченная группа воинов, служащая как элитные войска и доверенные телохранители. Во многих случаях рыцари из благородной mesnie становились членами одной большой семьи, преданными сторонниками и ценными советниками. Слово mesnie передает ощущение близких тесных связей, поскольку происходит от латинского термина mansio (семья, домочадцы) и является взаимозаменяемым с другим латинским термином familia (семейство, дом – все домочадцы, включая слуг). Важно то, что концепция mesnie налагала обязательства на обе стороны. Рыцари служили своему господину, сражались в поле, выказывали верность и преданность, а господин, в свою очередь, оберегал рыцарей, защищал их статус и помогал карьере. На практике это означало не только выплату определенных сумм – «прожиточного минимума», но также финансирование содержания оснащения, оружия и коней. Также это могло означать выделение земли, пожалование титулов и даже устройство выгодных браков. Такая взаимность распространялась и на область статуса. Общественное положение рыцаря, естественно, повышалось, когда он вступал в mesnie могущественного барона или члена королевской династии. Но в ходе XII века все большее внимание уделялось публичной демонстрации военных свит, как признака могущества. В дни Уильяма размер mesnie имел большое значение, и знатные аристократы соперничали, показывая, у кого свита больше.

Уильям хорошо помнил, что за mesnie была у его отца. В «Истории Уильяма Маршала» сказано, что Джон Маршал окружал себя множеством достойных мужей, и отмечено, что рыцари в его mesnie состояли у него на жалованье, он оплачивал их одежду, а также гвозди и подковы для их коней. В «Истории» содержатся сведения, что он мог это делать, хотя и не был могущественным бароном, потому что понимал значение великодушия и знал, как привлечь и удержать доблестных рыцарей. Концепция mesnie сыграет решающую роль в карьере Уильяма Маршала, поскольку он служил в разных свитах, а потом собрал свою собственную.

Понятие рыцарства в обществе середины XII века также сформировалось под влиянием архетипа preudhomme – идеальный воин, буквально – «лучший тип человека». В те времена от достойных рыцарей ожидали соответствия определенному кодексу поведения. Достойный восхищения уважаемый воин – preudhomme – это человек, искусный в бою, смелый, преданный, умный, способный дать хороший совет, но также осторожный и даже коварный, если необходимо. Он – прямая противоположность сладкоречивым обманщикам, которые в 1152 году пытались убедить короля Стефана казнить юного Уильяма. То были люди сомнительной преданности и ума. Уильям прибыл в Танкарвиль, рассчитывая стать preudhomme. И во многих отношениях его жизнь сформировала и дополнила этот архетип.

Представления Уильяма Маршала о том, что следует ждать от рыцаря и как такой воин должен себя вести, сформировались на основе реальной недавней истории и воображаемого псевдоисторического прошлого, а также мифов и полузабытых фактов. Веком раньше рыцари – его предки из Нормандии – лишь немногим отличались от наемников, которые использовали свои военные навыки, чтобы приобрести богатство и земли на службе у богатого господина – такого как Вильгельм Завоеватель. Их поведение в основном определялось собственными интересами. Но в ходе XI века римская (латинская) церковь озаботилась насилием и беспорядками, причинами которых становились хорошо вооруженные, мобильные люди, коих было немало по всей Европе. И папство стало обдумывать, как жизнь рыцаря может совместиться с христианской верой.

Уильям Маршал жил в средневековом мире, почти повсеместно христианском, где многие аспекты повседневной жизни определялись религиозной доктриной. Латинская церковь учила, что душа любого человеческого существа после смерти предстанет перед судом и будет или вознаграждена за христианское благочестие райскими удовольствиями, или осуждена за грехи на вечные муки в аду. Идея о том, что греховное поведение подвергает опасности душу, оказала мощное влияние на общество, в котором жил Уильям Маршал. Рыцари особенно тревожились, поскольку из-за своей профессии были вынуждены сражаться и проливать кровь, хотя и понимали, что насилие – грех в глазах церкви. Латинское папство и священнослужители неоднократно делали попытки контролировать и обусловливать поведение класса воинов, но сначала добивались только ограниченного успеха.

В 1095 году папа Урбан II загорелся эффективной идеей: он призвал христиан к оружию для участия в новой форме священной войны, в которой агрессия христианских рыцарей окажется перенаправленной за пределы латинской Европы. Им предстояло отвоевать у мусульман священный город Иерусалим. Когда Урбан объявил, что участие в этой войне поможет очистить душу от грехов, реакция оказалась восторженной. Тысячи воинов устремились на Святую землю в Первом крестовом походе, и многие из них, в том числе нормандский герцог Роберт, шли из англо-норманнского мира. После долгих лет, вопреки всем ожиданиям, крестоносцы в 1099 году добились великолепной, почти чудесной победы.

Начало Крестовых походов оказало мощное влияние на концепцию и практику рыцарства, и это влияние продолжало ощущаться в 1160-х годах. В XII веке ожидалось, что рыцари примут участие в Крестовом походе, повторив славные достижения своих предков и став не просто milites (воинством), но militia Christi (воинством Христа). В свое время и Уильям услышал призыв к борьбе за высшее дело. Но священные войны также поставили вопрос: как христианские рыцари будут жить и вести себя, вернувшись на запад, что привело к некоторой эволюции существовавших кодексов. Именно чувство, что рыцари должны стремиться стать чем-то большим, нежели обычные конные наемники, привело к возникновению после Первого крестового похода первых христианских рыцарских орденов. Такие движения, как орден тамплиеров, объединили идеи рыцарства и монашества и фактически высмеяли существующее понятие европейского класса воинов, объявив себя «новым рыцарством». Тамплиеры оказались необычайно популярны, привлекли тысячи последователей и благотворительные пожертвования от европейской знати. В 1157 году даже отец Уильяма – Джон Маршал – передал тамплиерам поместье в Рокли, Уилтшир.

Таким образом, Уильям Маршал приехал в Нормандию, уже обладая знаниями прошлых достижений рыцарского класса и пониманием повышенных стандартов, которым теперь должны соответствовать эти воины. На его идеи, безусловно, оказали влияние рассказы, сочетающие правду и вымысел. Он воспитывался в аристократической культуре, в которой всегда чтили великие деяния воинов прошлого в эпических песнях – chansons de geste. Эти исполняемые публично средневековые французские поэмы соединяли сказания о доблести и чудесных военных подвигах с реальными историческими событиями и фигурами. К примеру, широко известная поэма Chanson d’Atioche являлась изрядно приправленным художественным вымыслом повествованием об осаде Антиохии участниками Первого крестового похода, в которой доблестные рыцари разрубали своих врагов-мусульман надвое одним ударом меча. Самая известная поэма этого периода – Chanson de Roland («Песнь о Роланде») – основывалась на событиях более отдаленного прошлого, которые имели место в VIII веке. В ней воспевалась героическая смерть Роланда – одного из командиров Карла Великого – во время неудачной попытки отвоевать Иберию у мавров.

Также Уильям жил в период, когда Западная Европа впервые увлеклась историями о короле Артуре и его рыцарях. Средневековая легенда о короле Артуре была составлена в 1130-х годах Джеффри (Гальфридом) Монмутским, монахом кельтско-норманнского происхождения. Его «История королей Британии» соединяет тонкие следы реальности с фантастическим романтизированным видением прошлого и представляет Артура сказочным героем, способным соперничать с Карлом Великим, прослеживает происхождение первых бриттов до Трои и включает пророчества Мерлина. Ученые историки второй половины XII века, такие как Уильям Ньюберийский, потешались над трудом Джеффри, называя его смехотворной паутиной вымысла, снабженной похотью и бесстыдным враньем, но это не помешало ему стать средневековым бестселлером. Латинский текст вскоре был адаптирован, украшен и переведен на местные языки – можно отметить «Роман о Бруте» Уэйса, после чего увлеченность артуровским миром распространилась по всему аристократическому обществу со скоростью лесного пожара[6]. Рыцари, принадлежавшие к поколению Уильяма Маршала, безусловно, попали под влияние этих историй – скорее вымышленных, чем реальных. Ричард Львиное Сердце отправился в Третий крестовый поход с мечом, который назвал Экскалибур (хотя довольно скоро ему пришлось его продать – нужны были деньги). Много говорилось о якобы имевшем место обнаружении могилы короля Артура и его супруги Гвиневры в Гластонбери в 1191 году.

Уильям Маршал прибыл в Танкарвиль около 1160 года – подросток, готовый немедленно приступить к обучению. Биограф приводит только самые общие сведения относительно шести или семи лет, проведенных в Нормандии, – вероятно, сам Маршал плохо помнил подробности. В целом он изображен ленивым мальчиком, который больше всего любил есть и спать. В «Истории» сказано, что он ложился спать очень рано, а вставал поздно, и многие считали, что, помимо этого, в Танкарвиле он слишком много ел и пил. Его даже прозвали Обжорой – едва ли это прозвище можно считать подходящим для будущего героя, и, хотя лорд Танкарвиль якобы предсказал, что Уильям Маршал всколыхнет мир, это выглядит как попытка биографа улучшить непривлекательный образ.

Тем не менее именно в этот период становления карьеры Уильям развил некоторые аспекты мастерства, которые позднее выделили его из общей массы, способности, давшие ему возможность подняться по карьерной лестнице до самого верха и стать выдающимся воином. Поэтому разумно предположить, что он не все время ел и спал, и пусть даже подробности его преображения из необученного мальчишки во взрослого рыцаря неизвестны, в общих чертах можно понять, чем он занимался[7].

Обучение Уильяма в Нормандии не ограничивалось одними только изнурительными военными тренировками, но включало приобретение самых разных навыков. Как и любому отпрыску благородного рождения, Уильяму следовало уметь вращаться в аристократическом обществе, усвоить этикет англо-норманнской военной культуры, понять ее нюансы. Центром активности любого аристократического общества – и замок Танкарвиль не исключение – был большой зал. Там каждый день собирались домочадцы для приема пищи, которую оплачивал и обеспечивал лорд, как знак своего великодушия и заботы. Такие собрания могли быть многолюдными и очень шумными. Нередко зал бывал забит мужчинами, женщинами и животными (на собак, хищных птиц и даже лошадей в зале смотрели благосклонно, а свиней и кошек не любили). В такой обстановке Маршал пользовался некоторыми привилегиями. Биограф утверждал, что Уильям ел те же блюда, что его господин, – это все равно что сидеть за столом для почетных гостей.

Интересный трактат о манерах, датированный концом XII века – Daniel of Beccles, Booek of the Civilized man, – дает некоторое представление о том, какое поведение ожидалось от знати в большом зале. В этом публичном руководстве предусматривались внешние приличия. Знатных людей предупреждали, чтобы они не причесывали волосы в зале, не чистили ногти, не чесались и не искали вшей. Как правило, не надо было снимать обувь, и следовало избегать мочеиспускания, если, конечно, ты не лорд и не находишься у себя дома. Тогда это допустимо.

Процесс совместной еды требовал особого этикета. За двести лет до повсеместного распространения вилок в качестве главного столового прибора использовали нож. Еду подавали на стол в больших блюдах, потом брали оттуда и помещали на личную тарелку, причем если человек желал показаться вежливым, то брал куски двумя пальцами – большим и указательным. Трактат Бекклеса советовал знатным господам за едой сидеть прямо, не класть локти на стол и смотреть в лицо старшему по рангу. Считалось неприличным говорить с полным ртом, ковыряться в зубах или носу. Культурным людям, если им надо было сплюнуть, следовало отвернуться от стола, а чтобы рыгнуть, надо было посмотреть в потолок.

Уильям, принадлежавший к аристократическому сообществу, питался лучше и разнообразнее, чем многие его современники, хотя основу его рациона составляли хлеб грубого помола, яйца, сыр и простые овощи, вроде гороха и бобов. Все пили эль, поскольку процесс ферментации убивал бактерии, и эль был безопаснее сырой воды. Вино тоже являлось популярным напитком. Аристократ такого уровня, как владелец Танкарвиля, мог позволить себе регулярно подавать на стол мясо – баранину, свинину, говядину и цыплят – и рыбу. Все это ели с остро пахнущими соусами, которые очень любили средневековые кухарки. Для них использовался шалфей, чеснок, горчица, кориандр, а также перец, мускатный орех и шафран.

Помимо приобретения некоторого опыта в большом зале, Уильям в подростковом возрасте получил урок средневековой моды. Учитывая провинциализм средневекового общества, модные тенденции в одежде и прическах менялись медленно, но тем не менее стили входили в моду и выходили из нее. Ключевыми элементами гардероба мужчины благородного происхождения были чулки из шелка или шерсти, рубашка – часто с отсоединяемыми рукавами, а также разные накидки, или сюрко (иногда отделанные мехом), которые надевали на улицу. Поверх всего – плащ или мантия. Популярные пристрастия того времени касались всего – от узости и цвета рукавов до длины плаща и плотности прилегания обуви. Периодически в моду входили такие узкие сапоги, что их стоило большого труда натянуть. Как это делают богатые и могущественные во все времена, европейская знать XII века использовала одежду как показатель статуса, отдавая предпочтение дорогим тканям редких цветов. Во время жизни Уильяма Маршала стало в высшей степени популярным для лордов и целых семейств носить на публике отличительные цвета, и очень скоро эта тенденция породила своеобразную форменную одежду для mesnie – яркий заметный символ коллективной идентичности.

Волосы в средневековом мире тоже были показателем статуса и идентичности. Несколькими веками ранее представителей королевской франкской династии Меровингов почитали за удивительную длину волос, а монахи использовали тонзуру – выбритое место на макушке, чтобы указать на свою принадлежность к церкви. Когда Вильгельм Завоеватель в 1066 году вторгся в Англию, у норманнов бытовала мода выбривать большую часть затылка – этот отличительный стиль можно видеть на гобелене из Байё. Веком позже появилась мода на прямые проборы, оставлявшие лбы скандально открытыми. К 1160-м годам моду начала устанавливать новая Анжуйская династия. Говорят, Генрих II предпочитал простые короткие стрижки. Большинство англо-норманнских и анжуйских современников Уильяма были чисто выбриты, хотя некоторые носили усы. Многие считали безбородое лицо показателем франкской идентичности. Ходили слухи (от крестоносцев), что мусульмане брили бороды, стараясь замаскироваться под франков. И вроде бы некоторые чересчур обросшие крестоносцы, отказавшиеся бриться во время затянувшейся осады, были ошибочно приняты за бородатых турок и убиты.

Помимо обучения манерам и умению одеваться, мальчики, находившиеся в том же положении, что и Уильям, приобретали ряд навыков, которыми по стандартам того времени должны были обладать аристократы. Они учились читать, возможно, даже писать, практикуясь на восковых табличках. Знание латыни – языка закона, власти и церкви – всемерно приветствовалось. Сын Генриха II Ричард Львиное Сердце был очень опытным латинистом, свободно владевшим этим языком. В этом отношении Уильям Маршал был исключением, поскольку так и не освоил латынь, хотя, скорее всего, был человеком грамотным.

Мальчики также учились плавать, танцевать и петь, и многие увлекались азартной игрой того времени – упрощенной версией шахмат, включающей пари. Возможно, самым показательным из всех занятий средневековых аристократов была охота. Это был бесспорный символ социального статуса, потому что некоторые виды дичи и охотничьи угодья резервировались специально для знати. Этот спорт также считался ценным обучением для войны, поскольку требовал искусных навыков в верховой езде и стрельбе из лука. Средневековые аристократы по большей части охотились верхом, используя собак, соколов и ястребов, а их целью были олени, дикие кабаны и волки.

Многие короли, коих Уильям Маршал встречал на своем веку, были помешаны на охоте. Генрих II, по описанию одного из своих придворных, был большой знаток собак и соколов и увлекался тщеславным спортом (охотой), хотя говорили, что он занимается этим так часто только потому, что боится растолстеть. Разумеется, охота была занятием небезопасным. Брат Генриха I, Уильям Руфус, был убит на охоте в 1100 году якобы случайной стрелой (хотя присутствие на этой охоте Генриха и захват им короны тремя днями позже заставляет задуматься, действительно ли та стрела была случайной).

Уильям Маршал проявлял ограниченный интерес к танцам, музыке и даже охоте. Его страстью было искусство войны, и все шесть лет, проведенные им в Танкарвиле, он посвятил упорным военным тренировкам, закалявшим ум и тело. Он старался приобрести физическую силу и выносливость, необходимую для профессионального воина в Средние века. Как объяснил один из современников Уильяма, мужчина должен столкнуться с жестокими реалиями боя. Только после того, как он получит удар, увидит, как прольется его собственная кровь, и почувствует, как крошатся зубы под кулаком противника, но сможет продолжать сражение, можно будет утверждать, что он уверенно чувствует себя в бою. Правда, одной только силы было недостаточно. Чтобы войти в ряды европейской рыцарской элиты, Уильям должен был освоить три взаимосвязанных навыка: верховую езду на боевом коне, рукопашный бой и умение сражаться в средневековых доспехах.

В XII веке успешные рыцари были в высшей степени искусными всадниками. Средневековые воины были искренне привязаны к своим коням, рядом с которыми проводили большую часть жизни. Конь был первым знаком рыцарского статуса, но одновременно близким другом, соратником в сражении, которому всадник доверяет свою жизнь. Неудивительно, что коней всячески холили и очень высоко ценили.

Такие люди, как Уильям Маршал, отлично знали, что не все лошади одинаковы. Рыцарь должен был иметь по меньшей мере трех лошадей, и каждую воспитывали и обучали для выполнения разных ролей. Что касается стоимости и функций, разница между лошадьми была огромной. Для верховых прогулок и путешествий Уильям использовал легкого иноходца, и крепкое приземистое вьючное животное перевозило багаж, оружие и доспехи. Самым ценным и любимым животным Уильяма был боевой конь. По ценам 1160-х годов один боевой конь стоил как 40 иноходцев, 200 вьючных лошадей, 500 мулов или 4500 овец.

Большинство боевых коней XII века имели 150–160 сантиметров в холке и выводились не для одной только быстроты передвижения, а для разумного совмещения быстроногости, силы, выносливости и уравновешенного поведения в бою. Самой лучшей породой для этого считались арабские скакуны, которых часто импортировали через Испанию или Италию. О таких конях тщательно заботились, им создавали наилучшие условия. Лучшие боевые кони реагировали на любую команду всадника, даже без использования поводьев – ведь руки могут быть заняты мечом и щитом. Они также привыкали к оглушительному шуму и хаосу сражения. Доспехи для лошадей еще не были широко распространены, хотя в конце века их уже использовали, но боевого коня могли покрывать попоной, выполненной в цветах рыцарского дома.

К тому моменту, как Уильям Маршал достиг двадцатилетия, он, вероятно, провел уже не одну тысячу часов в седле. Он определенно стал искусным наездником и впоследствии не раз доказывал свою способность с большой ловкостью управлять конем, превосходя многих оппонентов. Успехи Маршала и на рыцарских турнирах, и в сражениях во многом зависели от компетенции в верховой езде. Но он также должен был уметь владеть самыми разными видами оружия.

Главным из них был меч – тотемное оружие рыцаря. Он играл центральную роль в ритуале посвящения в рыцари. Умение носить меч и его использовать стало напрямую ассоциироваться с этим элитным классом воинов. При жизни Уильяма типичным был одноручный меч с обоюдоострым клинком длиной около 34 дюймов (85 сантиметров), с широким кончиком и общим весом 2,5 фунта (1,1 килограмма). Мечи производились массово для больших военных кампаний, таких как Крестовые походы конца XII – начала XIII века, однако лучшие экземпляры оружия были настоящими шедеврами металлургов и кузнецов. Их изготавливали из специального сплава железа и стали, чтобы придать клинку прочность и гибкость, а также остроту. Такие мечи были отлично сбалансированы.

Первые дошедшие до нас европейские руководства по обращению с мечами относятся к началу XIV века, поэтому точно неизвестно, как именно Уильям учился и сражался, используя это оружие. Ясно только, что он ловко владел мечом и конным, и пешим. Это потребовало от него многолетних ежедневных изнурительных тренировок, чтобы приобрести силу и развить мышечную память, а также регулярных спаррингов для совершенствования координации движений. Став рыцарем, Уильям Маршал был эффективным бойцом, но его главным достоинством была не виртуозная техника, а спортивность и силовая манера, позволявшая ему наносить сокрушительные удары. По словам биографа, Уильям бил мечом как кузнец по железу. Вероятно, Уильям Маршал обучался владению и другими видами оружия, популярными в XII веке, – кинжалом, топором, булавой, боевым молотом и копьем. По конструкции копье – очень простое оружие. Часто это был всего лишь прямой заостренный деревянный (обычно из ясеня) шест длиной 10–12 футов (3–4 метра), однако им очень трудно пользоваться, сидя в седле. Копье держали под рукой (или наперевес) во время нападения, направив острие в мишень. Чтобы сделать это точно, требовался немалый опыт. Копья часто ломались после одного-двух применений, зато точный удар наносил сокрушительный вред противнику. Уильям неоднократно имел возможность убедиться в смертельном потенциале этого оружия, и однажды он был призван выступить против одного из величайших воинов своего времени, Ричарда Львиное Сердце, с копьем в руке.

Уильям Маршал научился ездить верхом и сражаться, используя защитные доспехи того времени. В 1160-х годах воины носили кольчугу (хауберг), сделанную из примерно 30 тысяч плотно прилегающих, сцепленных друг с другом железных колец. Такое одеяние обычно весило около 35 фунтов (16 килограммов) и покрывало верхнюю часть тела до колен и руки, но разделялось спереди и сзади, чтобы им можно было пользоваться верхом. Под кольчугой Уильям носил стеганый поддоспешник – акетон (для амортизации ударов) и, вероятно, кольчужные легинсы – шоссы. Популярными были хауберги с рукавами и кольчужными рукавицами. Со временем военные технологии совершенствовались, и в начале XIII века появились детали пластинчатых доспехов, которые носили рядом или поверх кольчуг, но понадобилось еще двести лет, чтобы полные пластинчатые доспехи (классический рыцарь в сверкающих доспехах) стали нормой.

В бою голову Уильяма защищало три слоя брони: стеганая подбитая шапка, кольчужный капюшон (который мог быть частью хауберга или отдельным койфом), часто включающий кольчужную секцию, которую можно было привязать, чтобы защитить лицо, забрало и шлем. В Танкарвиле Маршал, вероятнее всего, пользовался коническим шлемом с центральной планкой для защиты носа, который был популярен в XII веке. Но со временем конический шлем сменился более закрытым цилиндрическим шлемом с плоским верхом, закрывающим лицо и имеющим прорези для глаз. Такой шлем обеспечил больший уровень защиты, но ограничивал обзор и был чрезвычайно неудобен при длительном ношении. И наконец, Уильям использовал изогнутый треугольный деревянный щит, обычно усиленный или дубленой кожей, или металлическими пластинами. Он мог висеть на шее или на плече на специальном шнуре, чтобы освободить руки и защитить спину.

Двигаться и сражаться в таком облачении – с головы до ног в броне, с мечом, щитом, копьем и в шлеме – дело отнюдь не простое. Большая часть веса доспехов XII – начала XIII века распределялась по телу, так что какая-то степень свободы движения у Маршала все-таки была. Он мог ходить и садиться на коня без посторонней помощи, а также самостоятельно подняться, если его сбили с ног. Но для того, чтобы привыкнуть к весу экипировки и научиться двигаться, требовались годы тренировок и хорошее физическое развитие. Уильям приобрел необходимую силу и выносливость, однако, как и любой рыцарь того времени, носил полную экипировку, только если это было совершенно необходимо, и, как правило, путешествовал в намного более легком облачении.

Хотя доспехи, шлем и щит были тяжелыми, они делали Уильяма и других рыцарей практически неуязвимыми. Чаще всего удары меча и попадания стрел не пробивали защитные слои. Правда, всегда можно было получить смертельный удар в лицо. А сломанные кости, как следствие удара копьем, были обычным делом. Только стрелы арбалета пробивали кольчугу и поддоспешник и достигали плоти, и это объясняет, почему папство желало запретить их использование против христиан после 1139 года и далее. Но в большинстве случаев рыцари могли сражаться, почти не получая повреждений, а для тех представителей этого класса воинов, которые выходили на поле брани в полном защитном облачении, гибель от рук противника была редким, пожалуй, даже исключительным событием.

В 1066 году, когда Уильяму Маршалу было около двадцати лет, его ученичество завершилось. Настало время пройти ритуал посвящения в рыцари. В середине XII века эта церемония стала в высшей степени замысловатой – во всяком случае, для высшего эшелона аристократии, – и ее традиции были полны символизма и глубокого смысла. В XII веке публичные ритуалы считались значительной частью жизни общества, их важность принималась безоговорочно. Люди верили, что человеческая душа может быть очищена посредством ритуалов евхаристии или исповеди, и соответствующая коронационная церемония создает короля или императора. В точности так же церемония посвящения в рыцари превращала обычного юношу в воина. Большинство средневековых ритуалов имели религиозный характер и требовали участия церкви. Но, несмотря на неустанные попытки средневековых церковников вмешаться в процесс рождения рыцаря, участие церковнослужителей в нем оставалось минимальным. Рыцарей создавали только другие рыцари.

Для членов богатейших или королевских семейств ритуал посвящения в рыцари выполнялся помпезно и больше походил на театрализованное представление. Утверждают, что отец Генриха II в 1128 году прошел именно через такой пышный ритуал. Его посвятили в рыцари в возрасте пятнадцати лет – вместе с небольшой группой высокородных подростков – «среди королевских празднеств». Церемония состоялась в Руане, столице Нормандии, и была частью подготовки к его женитьбе на дочери Генриха I императрице Матильде. В назначенный день Жоффруа принял «торжественное омовение» – акт физического и духовного очищения – и облачен в роскошные одежды. За «хрустящей полотняной рубашкой» последовало «церемониальное платье, перевитое золотыми нитями» – богатого красного цвета. После этого Жоффруа надел плащ, окрашенный в пурпур кровью устриц и моллюсков, и пару великолепных шелковых туфель с вышитыми львятами. Его спутники были облачены в аналогичные одежды. После этого молодые люди вышли из тайной комнаты на всеобщее обозрение. Толпа наблюдала, как Жоффруа получил великолепного испанского коня, который, как утверждали, мог обогнать птицу на лету, и много других подарков – оружие, доспехи и меч, ранее хранившийся в королевской сокровищнице. Говорили, что его изготовил мастер Уэйленд. Вслед за ритуалом начались торжества, пиры и военные игры, которые продлились семь дней.

Конечно, подавляющее большинство рыцарских церемоний не было ни экстравагантными, ни роскошными, хотя бывало и иначе. Обычно новоявленный рыцарь получал подарок (или подарки). Правда, часто подарок был всего лишь новым плащом. Этот предмет одежды означал повышение статуса. Стержневым элементом ритуала, универсальным в XII столетии, было вооружение. Слово произошло от французского adouber (вооружать) и означает «наделить кого-то оружием». Обычно оружие – меч – подвешивали новому рыцарю на поясе. Для людей вроде Уильяма получение этих двух предметов – пояса и меча – означало преображение в рыцаря. За вооружением следовало финальное действо – collée – рыцарь получал ритуальный удар, который мог варьироваться от символического легкого похлопывания по плечу до сильной затрещины. Происхождение и смысл этого действа остается неясным. По одной из теорий, удар должен напомнить воину о его обязанностях, по другой – это последний удар, который рыцарь получает без отмщения. Прошло больше века, прежде чем collée стали наносить по плечу плоской стороной меча. Отметим, что сегодняшняя церемония посвящения в рыцари, которая выполняется в Англии, не намного отличается от средневековой.

Уильяма Маршала произвели в рыцари на скорую руку. Это сделал лорд Танкарвиль во время простой церемонии, проведенной в замке на северо-востоке Нормандии. Уильяму подарили красивый новый плащ, после чего завязали на нем пояс с мечом, которым он должен будет нанести много ударов. После этого ничем не примечательного ритуала Уильям Маршал вошел в ряды европейской военной элиты. Поспешность проведения этого события стала очевидным результатом происходивших событий. В 1166 году Нормандия оказалась под угрозой – на горизонте замаячила война. И лорд Танкарвиль пожелал, чтобы его юный подопечный вооружился и впервые почувствовал вкус настоящего сражения.

В 1166 году начался пограничный конфликт между герцогством и его восточными соседями в графствах Фландрия, Понтье и Булонь. Точные предпосылки этого конфликта спорны, известно только, что Верхняя Нормандия начала готовиться к войне. Лорд Танкарвиль повел Уильяма Маршала и других рыцарей на восток в район Нефшатель-анБре, чтобы соединиться с другой нормандской знатью, среди которой был и коннетабль Нормандии. Это был первый визит Уильяма на границу, но впоследствии он будет участвовать во множестве военных кампаний в этом регионе. Крепость Нефшатель и прилегающий к ней небольшой городок располагались у реки Бетюн, в 15 милях от границы герцогства, проходившей по реке Бресла. Первоначальным намерением был сбор там всех военных отрядов, а оттуда общий переход к границе, чтобы отразить вторжение. Но в данном случае вражеские отряды организовали внезапный набег на территорию Нормандии, едва не застигнув лорда Танкарвиля врасплох. Он и его люди еще находились в Нефшателе, когда поступила информация о скорой неминуемой атаке.

Лорд Танкарвиль всегда отличался хладнокровием. Он собрал двадцать восемь рыцарей, среди них был и Уильям, и повел на перехват противника к мосту, расположенному на окраине города. Уильям буквально кипел от нетерпения, и, пока свита Танкарвиля ехала по городским улицам, он все время старался вырваться вперед. Только ему не позволили. Хозяин несколько раз останавливал его, приказывая пропустить других вперед, тот неохотно подчинялся, но потом опять начинал пробиваться в первые ряды.

Все мысли о рангах были забыты, когда впереди показался отряд вражеских рыцарей. Противники немедленно устремились в атаку, и началось сражение. Средневековая война похожа на вихрь. В ней нет места сдержанности и порядку. Это беспорядочное смешение рыцарей, кричащих и погоняющих своих коней и старающихся нанести удар. При первом же контакте копья были сломаны, щиты продырявлены, и рыцари могли наносить друг другу удары только обломками копий или мечами. Шум стоял такой, что не было бы слышно даже грома небесного. Как отметил биограф Уильяма, ленивые угрозы и похвальба были забыты, как только началась настоящая драка.

Уильям Маршал в тот день прошел проверку на стойкость. Он не ударился в истерическую панику и не оказался парализован страхом. Вместо этого, когда его копье было сломано, он взял меч и бросился в гущу сражения. Неудивительно, что автор «Истории» использовал первое столкновение, чтобы высветить военную доблесть своего героя, так что поведение Уильяма описывается только в хвалебных выражениях. Он прорубил себе дорогу сквозь толпу, нанося удары направо и налево. Когда пыль осела, обе стороны предположительно согласились, что Уильям показал себя превосходным воином. Хотя, конечно, доблестным рыцарем, коим его беззастенчиво назвал биограф, он стал позже, а пока был двадцатилетним новичком, впервые узнавшим, что такое война. Но даже если так, мы все же можем получить представление о том, как разворачивалось сражение в районе Нефшателя.

Удача улыбалась то одной стороне, то другой. В четырех случаях нападения врагов удалось отбить, но только для того, чтобы они перегруппировались или получили подкрепление. В один из моментов Уильям оказался отрезанным от основной группы рыцарей Танкарвиля. Он заехал за ограду примыкающего к дороге дома, а нормандские силы как раз в этом момент отступили. Время шло, но никто, казалось, не заметил одинокого рыцаря, отставшего от своих собратьев. Этот опасный момент вполне мог завершиться пленением Уильяма. Юноша подхватил брошенное копье и вылетел обратно на улицу, во весь голос крича: «Танкарвиль! Танкарвиль!» Попутно он выбил из седла зазевавшегося противника. Услышав боевой клич, норманны снова устремились в атаку, и сражение продолжилось. Так Маршал узнал значение внезапного нападения с фланга.

Позднее, когда сражение уже близилось к концу, он попытался повторить тот же самый трюк, но на этот раз последствия оказались катастрофическими. Уильям вернулся за тот же забор, но обнаружил там тринадцать фламандских пехотинцев. При нормальных обстоятельствах это не было бы проблемой. Даже оказавшись в меньшинстве и в окружении, Уильям был в доспехах и верхом на боевом коне. Но ситуация изменилась к худшему, когда предприимчивый фламандец схватил длинный шест с крюком, который обычно используют, чтобы стаскивать горящую солому с крыш, и попытался стащить Уильяма из седла. Железный крюк зацепился за звено кольчуги на плече, причинив боль. Стараясь во что бы то ни стало удержаться в седле, Уильям пришпорил коня. Сила этого неожиданного рывка была такова, что крюк вырвал часть кольчуги и оставил глубокую рану на теле, но юному рыцарю удалось освободиться. Только через некоторое время, когда он уже был на улице, Уильям заметил, что его конь тяжело ранен. Он быстро терял кровь, и смерть животного была неизбежна. Вскоре после этого солдаты Фландрии, Понтье и Булони отступили, оставив норманнов в Нефшателе. Так Уильям уцелел в первый день сражения, но лишился своего боевого коня.

Вечером лорд Танкарвиль устроил грандиозное пиршество в честь победы. С расходами не считались. Пригласили даже рыцарей из других отрядов. Столы ломились от яств, а благодарные за спасение горожане несли рыцарям дорогие вина и фрукты. В тот вечер безудержного веселья Уильям усвоил важнейший урок, который запомнил на всю оставшуюся жизнь. Он все еще горевал о смерти коня, но тем не менее гордился своим поведением на поле боя. В зале было шумно, велись оживленные разговоры о мощных ударах и славных делах. Уильяма все хвалили. Но потом один из рыцарей сказал: «Маршал, сделай мне подарок, по дружбе. Дай мне упряжь или, в крайнем случае, старый хомут». Не понимая, что над ним подшучивают, Уильям честно ответил, что у него нет ничего подобного. Рыцарь удивился и заявил, что такого не может быть. Он своими глазами видел, что Уильям в тот день одолел многих врагов в бою, а значит, у него должна быть добыча, чтобы поделиться с друзьями. При этом все рассмеялись. Рыцари понимали, что военные подвиги – это прекрасно, но в реальной жизни следует, наряду с этим, проявлять практичность и думать о хлебе насущном. Уильям в Нефшателе сражался смело, но не захватил ни добычи, ни ценных пленных, которых можно было бы обменять на выкуп. Все, с чем он остался, – это поврежденные доспехи и мертвый конь.

Конфликт на границе Нормандии вскоре сошел на нет, и в северную часть Франции вернулся мир. Рыцари возвратились в Танкарвиль. Но, учитывая отсутствие перспективы военных действий, лорд Танкарвиль решил уменьшить численность своей mesnie. К своему ужасу, Уильям обнаружил, что оказался в немилости. Причина этого до сих пор не ясна, «История» обходит ее стороной. В ней только сказано, что хозяин не был добр к Уильяму, и тот очень этого стыдился. Представляется, что в юном рыцаре, не имевшем опыта, попросту не было необходимости. Его не изгнали из Танкарвиля – сказались родственные связи с хозяином, пусть даже и дальние, – но благосклонности и покровительства он лишился. Хуже того, у него теперь не было боевого коня, равно как и перспективы его получить. Профессиональный воин оказался без главного инструмента своей профессии.

Это был первый кризис во взрослой жизни Уильяма Маршала. Да, он был знатного происхождения, но беден. Его биограф отметил, что бедность принесла бесчестье многим знатным людям и погубила их. У Уильяма был только иноходец для верховой езды и один слуга. Он стал подумывать о возвращении в Англию. К этому времени его сводные братья умерли, а в 1165 году за ними последовал и отец, Джон Маршал. Старший брат Уильяма Джон унаследовал оставшиеся земли Маршала и его должность. Уильям мог вернуться к семье, но это означало, что вся его жизнь пройдет в тени старшего брата, в ожидании его благосклонности и милостей. Такой жизни Уильям для себя не хотел. И он решил пойти своим путем. Продал плащ, который ему подарили при посвящении в рыцари, и на вырученные деньги приобрел вьючную лошадь. Уильям решил на время позабыть о гордости и отправиться на поиски счастья.

В 1166 году Уильям Маршал был профессиональным воином, недавно ставшим рыцарем, и пребывал в постоянном поиске работы. Он впервые ощутил вкус сражения в Нефшателе и теперь испытывал неодолимую жажду действия. Однако в первом бою он лишился боевого коня, а после этого к тому же утратил и покровительство лорда Танкарвиля, таким образом оказавшись перед перспективой нищеты и забвения. Маршал был не единственным рыцарем XII века, пребывавшим в таком положении – без денег и щедрого работодателя. Это было время, когда рыцарство, сформировавшееся как отдельный класс, привлекало в свои ряды тысячи молодых людей, честолюбивых и готовых действовать. Возник закономерный вопрос: чем все эти воины должны заниматься? Где найти применение своему военному опыту и социальным амбициям?

В культуре, которая почитала военные качества мужчины, рыцари, подобные Уильяму, не были востребованными даже после того, как получили возможность проявить свою доблесть. Но им надо было что-то есть и где-то жить. Некоторые рыцари нашли места в mesnie аристократов, но, если только всей Европе не суждено было запылать в огне, нужда в таких воинах была ограниченной. Установление мира в Северной Франции в 1166 году показало, как передышка в войнах может сделать рыцарский класс избыточным, когда предложение многократно превысило спрос. При таких обстоятельствах могли начаться беспорядки, и аристократы стали искать повод выставить своих воинов в поле – для набегов или участия в приграничных конфликтах. Появились «фрилансеры»[8].

Рыцарские турниры возникли как ответ на эту дилемму. Это были организованные состязания, в которых средневековые воины могли сражаться в контролируемых условиях, приобретая и известность, и финансовую награду. Первые турниры имели место еще в XI веке, но после 1100 года они стали более масштабными и частыми, особенно на северо-востоке Франции, в таких районах как Фландрия, Эно и Пикардия. Этот район, расположенный между огромной Германской империей и маленьким Французским королевством (сосредоточенным вокруг Парижа), в XI веке стал неуправляемым: там постоянно случались разрушительные междоусобицы между соседями. В середине 1160-х годов, когда Уильям Маршал стал рыцарем, турниры уже проводились по всей территории Западной Европы, включая часть Анжуйских владений. Эти состязания захватили воображение аристократии и рыцарей, стали повальным увлечением.

После военной кампании в Нефшателе по всей Нормандии распространилось известие, что к северу от Ле-Мана состоится рыцарский турнир. В «Истории Уильяма Маршала» сказано, что любой человек, желающий получить известность, должен участвовать в турнирах, если у него есть необходимые средства. Неудивительно, что Уильяма Маршала привлекала возможность продемонстрировать свои военные навыки, но вопрос боевого коня оставался нерешенным. Лорд Танкарвиль объявил о своем намерении посетить это мероприятие во главе отряда из сорока рыцарей. И хотя Маршалу позволили присоединиться, он был явным изгоем, поскольку имел только иноходца. В конце концов, накануне начала турнира, лорд сменил гнев на милость. Очевидно, он не смог вынести мысли, что его молодой родственник будет сражаться на жалкой кляче вместо боевого коня.

Уильям получил боевого коня – самого последнего. Животное выглядело хорошо – было сильным, красивым, хорошо сложенным, но оказалось, что большинство домочадцев Танкарвиля считали его непригодным для верховой езды. Конь был «таким диким, что его невозможно было объездить». Уильям сделал все от него зависящее, чтобы усмирить коня, но определенно смотрел в будущее без оптимизма.

Участие в турнире даже в лучшие времена было рискованным предприятием. Успех мог помочь Уильяму выделиться и дать остро необходимые средства. И все-таки на карту было поставлено многое. Неудача грозила ухудшить и без того безнадежное его положение. Были широко известны случаи разорения рыцарей и их семей из-за систематических поражений на турнирах. К тому же Уильяма могли ранить или убить. Хотя считалось, что сражения на турнирах велись под контролем, нет никаких указаний на то, что рыцари использовали специальное затупленное оружие. Им приходилось полагаться на свое умение и крепость доспехов. При таких условиях раны и сломанные кости были обычным делом, да и гибель в поединке нельзя было исключить, особенно если ты выбит из седла и окружен другими всадниками. Сохранились записи о том, что в один особенно неудачный год пятнадцать рыцарей погибли на турнирах в Германии. Проанализировав все риски и опасности, Уильям решил, что будущее в его руках, и начал свой первый турнир.

Было бы заманчиво применить современные представления о средневековом мире к турниру XII века – красивый поединок, восторг прекрасных дам от доблести Уильяма. Но подобные рыцарские поединки были делом будущего, до них еще оставалось больше века. Турниры же, в которых участвовал Уильям, были совершенно иными. Да, это были пышные, цветистые зрелища, но беспорядочные, даже хаотичные, и больше похожие на военные игры, в которых участвуют конные рыцари, перемещающиеся по большой территории. Термин «турнир» произошел от французского слова torner (вращаться) и наводит на мысль о кружащейся толпе рыцарей. Современники также называли это мероприятие ludus (игра).

Турниры были главной чертой рыцарской культуры и образа жизни в середине Средневековья. Короли нередко относились к этим мероприятиям с подозрением: позволить крупным баронам собраться вместе с сотнями воинов – все равно что лично спровоцировать их на подрывные действия и даже на открытый бунт. Для церкви турниры были опасными и расточительными излишествами, поэтому церковники делали все возможное, чтобы их искоренить. Целый ряд папских указов объявлял вне закона эти «отвратительные празднества и представления», потакающие гордыне и тщеславию. Церковь не уставала грозить, что тому, кто погибнет в подобных игрищах, будет отказано в христианском погребении. К XIII веку клирики стали заявлять, что убитые на турнирах рыцари или вернутся в виде терзаемых призраков, или попадут в ад, обреченные вечно носить горячие доспехи. Но их никто не слушал. Во Франции, Германии, на территории современных Нидерландов и на севере Испании рыцарские турниры распространились чрезвычайно широко.

Популярность военных состязаний достигла своего пика, когда Уильям Маршал вступил во взрослую жизнь. По сути, в его мире это было нечто вроде профессионального спорта, только с более высокими ставками и подчеркнутым акцентом на «игру», как тренировку для реальной средневековой войны. В свое время они станут фундаментальной чертой карьеры Маршала. Его первый турнир, устроенный между Сен-Жамом и Валеном, был совершенно типичным для своего времени. Действо разыгрывалось не на арене, а на открытой территории шириной около 30 миль, и в нем участвовали сотни рыцарей со всего анжуйского мира, а также большой отряд, который возглавил Вильгельм, король Шотландии, и уважаемый воин Филипп де Валонь, которого «История» называет самым красивым рыцарем из всех.

Подобно всей рыцарской культуре и ее традициям, практические механизмы рыцарского турнира – ритуалы, правила и нормативы – формировались при жизни Уильяма Маршала. Мероприятия проводились на протяжении большей части года, за исключением разве что периода от начала Великого поста до Пасхи, причем довольно часто – иногда каждые две недели. Уведомления о предстоящем турнире, как правило, рассылали заранее, чтобы дать время на подготовку и проезд. Со временем появилось расписание поединков – своеобразная турнирная таблица. В Северной Франции турниры, как правило, проходили между двумя обозначенными городами, как, например, Сен-Жам и Вален, расположенными вдали от крупных главных городов – Парижа и Руана. По большей части турниры напоминали военную игру между двумя сторонами, при этом англичане, норманны, анжуйцы и обитатели Пуату входили в одну команду, а французы из Фландрии, Бургундии, Блуа и Шампани – в другую. Команды нередко собирались в определенной деревне по крайней мере за день до начала турнира.

Сам факт, что сотни, а иногда и тысячи рыцарей со своими слугами путешествовали с одного турнира на другой и всем нужно было жилье и питание, дестабилизировал обстановку. В «Истории Уильяма Маршала» описано, как турнир, устроенный спустя несколько лет в Шампани, привлек столько участников, прибывших из разных концов, что по региону словно прошел ураган. Со временем в крупных центрах проведения турниров появились большие ярмарки, где трудились оружейники, кузнецы, ремесленники, купцы и артисты. В свое время эти мероприятия приобрели некоторое сходство с современными музыкальными фестивалями – толпы народа, палаточные городки, грандиозное зрелище и даже свои звезды.

Большинство турниров происходило в течение одного дня, хотя накануне могли проводиться некоторые предварительные состязания – учебные бои на мечах или между двумя всадниками, каждый из которых старался выбить противника из седла с использованием копья. Они часто давали возможность молодым воинам вроде Уильяма приобрести первый опыт, хотя он не сделал этого в Сен-Жаме, возможно, потому, что был слишком занят, пытаясь справиться со своим необузданным конем. Они также давали рыцарям шанс оценить противников, и опытные воины нередко наблюдали за такими состязаниями, выискивая слабые места отдельных участников. Для многих канун турнира был временем общения: люди ходили в гости, делились новостями, возобновляли знакомства и укрепляли союзы.

День турнира начинался в спешке последних приготовлений: трудоемкого процесса надевания хаубергов, койфов и легинсов, который обычно выполнялся с помощью сквайра (щитоносца), подгонки ремней на щите, конской упряжи, проверки копья и меча, а также булавы и шлема, хотя этот весьма неудобный предмет защитной экипировки надевали только перед самым началом турнира. В промежутках рыцари находили время для завтрака. Рыцарская литература начала XIII века напоминала участникам турнира, несмотря на волнение, не забыть поесть. После 1200 года также воины обычно начинали день с религиозных обрядов: молитвы и причастия – следовало позаботиться о душе на случай, если произойдет худшее. Хотя известный германский рыцарь XIII века Ульрих фон Лихтенштейн признавался, что молился скорее не о спасении души, а об удаче.

После этого рыцари начинали собираться в команды – для этого предусматривались две огороженные площадки. Биограф Уильяма описывает, как менялась атмосфера, когда отряды плотным строем подъезжали, чтобы присоединиться к английской и норманнской команде. Время шуток, хвастливых заявлений и пустых угроз истекало.

Визуальная демонстрация была важнейшей частью турнира. Для Уильяма и его коллег было важно, чтобы их увидели в самом лучшем виде – в сверкающих доспехах и с превосходным оружием в руках. В «Истории» сказано, что рыцари Танкарвиля не спали полночи, полируя свои доспехи.

Поле турнира являло собой красочное зрелище. У команд были огромные знамена, поднятые высоко над головами, с яркими цветными изображениями. На общем знамени норманнов и англичан было два золотых льва на красном фоне. Подразделения каждой команды – такие, например, как отряд Танкарвиля, – тоже сражались под своими знаменами. В 1166 году к тому же рыцари имели обыкновение носить такие же идентификационные цвета и изображения на щитах или сюрко, надетых поверх доспехов. Цвета Танкарвиля – их носил и Уильям – белый с красным обрамлением.

Использование знамен и ярких идентификационных знаков являлось практической военной необходимостью. Эти бросающиеся в глаза визуальные маркеры позволяли воинам быстро ориентироваться в неразберихе средневекового сражения, видеть своего господина и следовать за ним, различать товарищей по команде и противников. Уильям очень скоро обнаружил, что и на поле турнира, и в настоящем сражении, большое преимущество дает схватка небольшими группами: не плотными сомкнутыми рядами, как римский легион, а более свободными, но тем не менее сплоченными группами воинов, перемещающихся вместе и защищающих друг друга. В XII веке такой тип координации требовал безошибочных визуальных сигналов. Представляется, что таковы были зачатки геральдики, развившиеся в конце XII и начале XIII века. В конце долгой жизни Уильяма европейская знать уже активно использовала специфические идентификационные цвета и изображения. Вскоре их количество стало таким, что пришлось использовать специально подготовленных людей, которые запоминали их, и перед турниром проверяли и объявляли каждую группу. Эти люди были первыми герольдами.

Большую роль играли и звуки. Средневековые командиры, как правило, использовали барабаны, роги и трубы для подачи звуковых сигналов, имея целью добиться какой-то степени контроля над своим отрядом и одновременно воодушевляя людей. Немного позже на предварительных стадиях турнира использовалась возбуждающая музыка, которая вдохновляла рыцарей, готовящихся к сражению. В Сен-Жаме, судя по всему, музыки не было. Уильям и его товарищи использовали специфические боевые кличи, позволявшие соединиться отряду, привлечь внимание или направить друг друга. В Нефшателе Уильям Маршал кричал «Танкарвиль!». Возможно, такой же клич использовался и в Сен-Жаме. Большинство боевых кличей были одинаково простыми – названиями мест, именами королей или святых. Хотя они могли быть и несколько более сложными. Традиционный норманнский боевой клич – Dex aïe («Бог нам поможет»), а рыцари из французского города Шатильон, что недалеко от Парижа, кричали Alom lour Châtillon («Достань их, Шатильон»).

Как только Уильям Маршал и остальные рыцари собрались на своих площадках у Сен-Жама, обе стороны выехали, чтобы подготовиться к главному событию дня – большому сражению. Рыцари противоборствующих сторон, как правило, занимали места на открытой местности друг напротив друга, обычно выстроившись в длинные шеренги. Все, надев шлемы, ждали. По команде или звуку рога начиналось сближение. Это было впечатляющее действо из размытых цветов и оглушительного шума, который достигал максимума, когда противники сближались и закипал бой. Это самый опасный момент турнира. Уильям за годы понял, что ни в коем случае нельзя паниковать, терять контроль над конем и позволить себе оказаться в самой гуще толпы. Это означает верную смерть. Успех и даже просто выживание требовали стальных нервов, физической силы и высокого мастерства в верховой езде.

Во время большинства турниров, после первой стадии, когда все шли на всех, общее сражение разбивалось на ряд более мелких, происходивших на большой территории. В ходе этой длительной военной игры воины могли использовать ландшафт, чтобы получить для себя преимущество, – устраивать засады и даже прятаться. Сражение длилось много часов, зачастую затягиваясь до темноты. Как и все участники, Уильям старался захватить противника, используя военный опыт, грубую силу и хитрость, и при этом не попасть в плен и защитить своего господина. Все участники турнира знали: успех принесет награду, причем не только славу и репутацию, но и материальную выгоду, поскольку плененные рыцари должны были платить выкуп за свое освобождение, а также могли отдать своего коня, оружие и вооружение. Учитывая, что это был первый турнир Уильяма, он хорошо справился, захватив двух очень ценных пленников. Одним был безымянный рыцарь, которого он выбил из седла обломком копья, а другим – Филипп де Валонь, которого Маршал пленил в самом начале сражения, схватив уздечку коня Филиппа. Этот трюк – все равно что схватить руль мчащейся машины – очень трудно выполнить, но он дал Уильяму контроль над конем противника и позволил «вытащить Филиппа с поля сражения». Тот в конце концов признал поражение и обещал заплатить выкуп.

Турнир изменил положение Уильяма, положив начало его финансовому благополучию. В «Истории» сказано, что утром того дня Маршал был бедным человеком – что касается имущества и коней, – а уже вечером стал обладателем четырех боевых коней, вьючных лошадей, иноходцев и рабочих лошадей, а также конской сбруи. После Сен-Жама отношение к нему домочадцев Танкарвиля изменилось. Рыцари, впечатленные богатой добычей, воздали Маршалу почести и отнеслись к нему с большой благосклонностью. Биограф Уильяма откровенно признал, что материальные ценности символизируют статус. Имущество сделало Маршала человеком со средствами. В «Истории» сказано: «Ты то, что у тебя есть, и не более того».

Турниры играли важную роль в оформлении и определении рыцарского класса в целом в Западной Европе, стали главной чертой в карьере Маршала. Будучи полномасштабными военными играми, а не приукрашенными индивидуальными поединками, они являлись отличной военной тренировкой. Как писал один современный хронист, воспевая хвалу турнирам, «науку боя, если не изучить заранее, нельзя познать, когда возникает необходимость сражаться». Успех Уильяма в Сен-Жаме также доказал, что турниры дают возможность для совершенствования. Но помимо практических черт, были еще и более глубокие концептуальные соображения. Турниры давали средневековым рыцарям и их лордам возможность продемонстрировать свои качества: показать отвагу и военный потенциал, благородство – посредством уважения правил турнира, щедрость – организуя мероприятия или оснащая свою свиту. Они также позволяли подтвердить или повысить статус, выступив в составе или во главе прекрасно оснащенного отряда. В конце XII века именно на турнире рыцарь мог показать себя прототипом preudhomme – лучшего человека.

Все это увеличивало важность визуального показа. Турниры были мероприятиями, требовавшими зрителей. Для того чтобы храбрость и мастерское владение оружием сделали рыцаря известным, тому должны были быть свидетели. Разумеется, на турнирах было место нарциссизму и тщеславию. Многие участники считали главным не само действо, а то, что его увидели. Некоторые современники, понимавшие это, не могли не высказать своего отрицательного отношения. Известный богослов и проповедник начала XIII века Жак де Витри обличал рыцарские турниры как гнездовье смертных грехов, таких как гордыня и тщеславие. Однако в «Истории Уильяма Маршала» подчеркивается зрелищность турниров и демонстрация мастерства. Для людей вроде Уильяма Маршала необходимость в аудитории была повседневным фактом рыцарской жизни.

Но турниры устраивались не как спектакли, предназначенные исключительно для зрителей. Кое-кто, разумеется, приезжал, чтобы понаблюдать, но их было немного, и они следили за ходом сражения, находясь на самом краю поля. Очень редко для зрителей специально устраивались места. Только однажды – и это было далеко не в начале карьеры Маршала – в «Истории» упоминаются приехавшие на турнир благородные дамы. Для Уильяма тогда турниры не были гладиаторскими боями, организованными на потеху толпе. Не были они и формальными сражениями, которые в эпоху позднего Средневековья велись на арене для развлечения. По чисто практическим причинам ранние турниры не были источником острых ощущений для зрителей. Предварительные состязания и первая большая атака – на это определенно стоило посмотреть, но все остальное было уже не так интересно. Когда общая схватка распадалась на множество небольших, которые перемещались на удаленное открытое пространство, следить за ними было уже невозможно. Поэтому во времена Маршала зрители по большей части не стояли на краю поля, как в театре. Они были непосредственными участниками. Иными словами, непосредственными свидетелями проявления блестящих военных качеств являлись другие рыцари. Именно они оценивали достижения рыцаря и способствовали распространению его славы.

В повествовании «Истории» о турнире в Сен-Жаме содержится одно дополнительное, вроде бы второстепенное наблюдение. В этой мелкой случайной детали виден обязательный механизм средневекового турнира и привлекательный аспект духовных и моральных качеств рыцаря. В «Истории» сказано, что, когда Уильям схватил уздечку коня Филиппа де Валоня и выволок рыцаря с поля сражения, Филипп с готовностью дал обещание Маршалу, и, поверив ему, Уильям его отпустил. Филипп обещал, что в конце дня, когда будут подводиться итоги, он уплатит любой выкуп или штраф, и одного только его слова было достаточно. Оба рыцаря обладали врожденным пониманием того, что обязаны уважать правила игры, и по существующим социальным и культурным нормам иное считалось бы постыдным. Такое прегрешение навлекло бы позор и утрату статуса не только на рыцаря, но и на его семью и друзей.

В эпоху Уильяма chevalier – рыцари, которые понимали и принимали такие традиции, – следовали принципам chevalerie – рыцарства. В буквальном смысле, они знали, как должен действовать всадник. Заповеди могли немного видоизменяться в пользу того или иного индивида, но нарушить их открыто – значило вызвать скандал и бесчестье. Идея, что рыцарь должен придерживаться более строгого кодекса поведения, постепенно проникала в западное общество с самого начала XI века. Зачаточные идеи рыцарства стимулировались и оформлялись широким рядом взаимосвязанных сил, начиная от христианской теологии, появления крестоносцев и военных орденов и до повального увлечения западноевропейцами мифологическими рыцарскими историями. Но именно на турнирах подобные идеи оказывались в самом центре внимания, и начиная с середины XII века военные игры были и катализатором, и котлом, в котором «изготавливались» идеалы рыцарства. Не случайно именно в этот период авторы популярных рыцарских историй начали писать о героях эпохи короля Артура, таких как Ланселот, сражавшихся на турнирах.

Для Уильяма и его современников рыцарство являлось довольно свободно обозначенным набором правил и требований, в основном касающихся регулирования отношений между рыцарями, и взаимных обязательств между рыцарями и их лордом. Благородные рыцари не выказывали интереса к более широким социальным обязательствам. Они определенно не были эгалитарными приверженцами справедливости или защитниками бедных. Пройдет еще много десятилетий, прежде чем все эти правила сделаются более четко определенными и сформулированными, и почти два века, прежде чем традиции рыцарства станут утонченными и войдут в такие труды, как Le livre de chevalerie («Книга рыцарства»), написанная знаменитым рыцарем XIV века Жоффруа де Шарни. К этому времени не слишком умные воины совершали в высшей степени безрассудные поступки, чтобы только соответствовать высоким рыцарским идеалам. В 1330-х годах, к примеру, некоторые английские рыцари отправились на войну с Францией, имея повязки на глазах, поклявшись дамам при дворе, что не снимут их до победы. Ясно, что до победы они не дожили.

Следующий год или даже дольше Уильям провел в путешествиях с одного турнира на другой, в основном действуя как «свободный художник», хотя продолжал носить цвета Танкарвиля. Удача не всегда ему сопутствовала. На турнире между Сен-Брайсом и Буэром, к юго-западу от Ле-Мана, Маршал был атакован пятью рыцарями, пожелавшими принудить его сдаться. «Они грубо избили его, – сказано в «Истории», – и силой повернули шлем у него на голове задом наперед». И хотя Уильяму, в конце концов, удалось освободиться, перевернутый шлем закрывал ему лицо, ослепив его и затрудняя дыхание. Поврежденный шлем оказалось так трудно снять, что Маршал поранил руку, срывая его, и едва не задохнулся. Позже он был захвачен фламандским рыцарем Матье де Валинкуром и лишился одного из своих боевых коней. Уильям уплатил выкуп, но попытался уговорить Валинкура проявить снисходительность и освободить коня – на основании того, что он, Маршал, еще совсем молодой и неопытный рыцарь. Но Валинкур наотрез отказался. Уильям помнил это пренебрежение до конца своих дней. Несмотря на отдельные неудачи, дела Уильяма в целом шли хорошо. Его биограф утверждает, что жил он очень хорошо и ему многие завидовали, и добавляет, что слава о нем начала распространяться по всей Франции.

Современные историки обычно называют этот период – середину и конец 1160-х годов – началом неизменной любви Уильяма к рыцарским турнирам. Они считают, что к 1170 году он уже был одним из самых искусных и усердных из чемпионов турниров своего времени. На самом деле есть основания считать, что в это время занятость Уильяма Маршала на турнирах была пока еще периодической. Самым явным доказательством этого является его решение в 1167 или 1168 году вернуться в Англию – впервые за восемь лет. Уильям уже не был нищим просителем, нуждавшимся в благосклонности старшего брата Джона. Он ехал домой, став человеком с прочной репутацией, имеющим независимые средства к существованию. Но, сделав это, он намеренно отказался от участия в турнирах, которые были запрещены в Англии королем Генрихом II, поскольку, по его мнению, являлись разрушительными для мира в королевстве. Теперь Маршал желал подняться на новую ступень в своей карьере – получить опыт реальных военных действий. Довольно скоро он, на свою беду, узнал, что война далеко не всегда ведется в соответствии с рыцарским этикетом турниров.

Дождавшись благоприятного ветра, Уильям без приключений переправился через Канал и направился верхом в западные графства. Согласно «Истории», он вернулся в Англию, «потому что родился в этой стране и потому что желал навестить своих достойных родственников». Правда, нет никаких свидетельств того, что Уильям пытался увидеться с оставшимися в живых членами своей семьи или отдать дань уважения своему покойному отцу, который был похоронен в монастыре Браденсток в Уилтшире[9]. Маршал имел в виду совсем другую семейную встречу, не имевшую ничего общего с сентиментальностью или эмоциями, – он искал покровителя. Поэтому Уильям направился прямо в Солсбери, резиденцию его могущественного дяди графа Патрика – человека, который после окончания гражданской войны процветал, пользовался благосклонностью нового короля и держал на службе от пятидесяти до шестидесяти рыцарей.

Жизнь нищего рыцаря, не имевшего даже хозяина, которую он вел в 1166 году, оставила на характере юноши отпечаток. Он не желал рисковать и оказаться когда-нибудь в таком положении снова. Его неплохая военная репутация могла дать ему место во многих домах Нормандии и Англии. Однако надежное и постоянное место обеспечивали только родственные связи. Граф Патрик не был его потенциальным противником, как родной брат Джон. Он был состоявшимся аристократом, человеком с блестящими перспективами, который мог стать наставником Уильяма, помочь ему с продвижением по карьерной лестнице. Когда Патрик предложил ему место в своей mesnie, будущее юноши казалось обеспеченным. Вскоре мудрость решения Уильяма искать службу у родственника подтвердилась. В начале 1168 года граф Патрик был призван для ведения кампании в Юго-Западной Франции, причем рядом с королем Генрихом II. Маршал уже однажды встречался с монархом – с королем Стефаном, когда ребенком был у него в заложниках. Теперь он оказался вблизи центра новой Анжуйской династии.

В первом же десятилетии после своей коронации в 1154 году Генрих II показал себя проницательным, динамичным и честолюбивым правителем. Королевская власть в Англии довольно быстро укрепилась. Генрих и его чиновники реформировали законодательство, правосудие и управление. Был установлен контроль над чеканкой монет, а уверенная реализация прав короны и четкое налогообложение пополнили королевскую казну. Всего этого Генрих достиг, продолжая удерживать Нормандию и Анжу и расширяя анжуйское влияние в Бретань, что на северо-западе Франции. На протяжении всего этого периода Генрих II мог положиться на твердую руку своей матери – императрицы Матильды, которая до самой смерти в 1167 году вела уединенную жизнь в замке недалеко от Руана. Также власть Генриха II, размер его королевства и политика определялись его браком с еще одной замечательной женщиной, Элеонорой (Алиенор) Аквитанской.

По словам одного из современников, Элеонора была женщина, не имевшая себе равных – волевая, умная, жизнелюбивая. К сожалению, ни один из хронистов ничего не писал о ее внешности, хотя ее супруга Генриха описали весьма подробно. По праву рождения она была наследницей великого герцогства Аквитанского, земли которого раскинулись по всей Западной и Юго-Западной Франции, не говоря уже о городах Пуатье и Бордо. Возвышение Элеоноры началось задолго до встречи с Генрихом. В 1137 году в возрасте пятнадцати лет ее выдали замуж за французского короля Людовика VII, главу королевской династии Капетингов. Это был выгодный союз, обещавший объединить маленькое Французское королевство, сосредоточенное вокруг Парижа, с обширными землями Аквитании. Но Элеонора не испытывала пылких чувств к своему непривлекательному супругу, которого она впоследствии назвала монахом за регулярное уклонение от исполнения супружеского долга.

В конце 1140-х годов Элеонора с супругом совершила путешествие на Святую землю. Это было во время катастрофического Второго крестового похода. Но в Сирии королеву обвинили в кровосмесительной связи с ее дядей, правителем Антиохии Раймундом (Раймондом) де Пуатье. Элеонора не испугалась и уверенно отвергла обвинения, однако скандальная история распространилась по Европе. Однако самой серьезной проблемой являлось то, что королевский брак не обеспечил продолжение династии Капетингов. У пары родились две здоровые девочки, но наследника мужского пола так и не появилось. В 1152 году брачный союз был аннулирован на основании кровного родства, вроде бы по взаимному согласию. Уже через восемь недель, к ужасу Людовика, Элеонора вышла замуж за более энергичного Генриха Анжуйского и Нормандского, главного соперника Капетингов, человека, который был ее младше на двадцать лет. Двумя годами позже Генрих стал королем Англии, и было создано новое обширное Анжуйское королевство, раскинувшееся от границ Шотландии на севере до предгорий Пиренеев на юге.

В течение пятнадцати лет брак Генриха и Элеоноры был весьма плодотворным в части наследников. Их первый ребенок, Вильгельм, умер в трехлетнем возрасте, но у него было семь братьев и сестер, и все они дожили до зрелого возраста. Мальчик, ставший основным наследником Анжуйской династии, родился 28 февраля 1155 года, был наречен Генрихом, его три брата – Ричардом, Джеффри и Иоанном. Их трех сестер звали Матильда, Элеонора и Иоанна. Король Генрих II был в восторге. У него появилась возможность создать прочную династию и устроить целый ряд брачных союзов, полезных для анжуйских интересов.

Управление столь обширной и многоликой империей было сопряжено с существенными трудностями. Главной из них была давняя и непримиримая вражда с Капетингами, вспыхнувшая с новой силой после женитьбы Генриха на Элеоноре. Король Людовик VII был отпрыском древней королевской семьи, но, если говорить о территории, богатстве и военной мощи, он унаследовал относительно слабое королевство. Несколькими веками раньше, еще при Каролингах, Франция была единым королевством, но потом она распалась на несколько герцогств и графств. Французская монархия сохранила лишь небольшую территорию – Ильде-Франс – вокруг Парижа, и, хотя король был номинальным владыкой окрестных правителей, на практике его превосходили многие предполагаемые вассалы.

Больше всего раздражали Капетингов герцоги Нормандии – выскочки, территория которых граничила с Ильде-Франс на западе. Эти воинственные норманны являли собой постоянную угрозу, не в последнюю очередь потому, что заявляли права на ряд стратегически важных пограничных крепостей, расположенных всего в 40 милях от Парижа в области, называемой Вексен. В предшествующем веке враждебность между двумя сторонами только усилилась, поскольку герцоги Нормандии добавили к своим владениям Английское королевство, а потом, уже при анжуйцах, регионы Анжу, Мэн и Аквитанию. К началу 1160-х годов анжуйцы, бесспорно, были доминирующей силой во Франции. Однако король Людовик вынашивал честолюбивые планы восстановления былого величия французской монархии, и Генрих II прекрасно понимал, что будет стараться при любой возможности навредить анжуйцам. Лютая ненависть между этими двумя династиями будет медленно кипеть и в будущие десятилетия. Когда соперничество обострится, оно определит историю Англии и Франции, а Уильям Маршал в один прекрасный день окажется на передовой линии этого судьбоносного конфликта.

Анжуйская империя в конце XII века

Являясь правителем обширной территории, Генрих II должен был решить проблему масштаба. Он хотел управлять просторной «империей», которая протянулась из конца в конец на тысячу миль, не имея комплексной инфраструктуры, которая в современном мире принимается как само собой разумеющееся. Речь идет о системах, обеспечивающих быстрое сообщение и оперативную связь. Генрих решил, что будет постоянно в движении, путешествуя из одной провинции в другую, и быстро прославился своей неукротимой и неиссякаемой энергией. Для современников Генрих был человеком, который никогда не отдыхал. Он садился только для того, чтобы поесть или куда-то отправиться верхом, волоча за собой нечто вроде «человеческой колесницы». Он установил безжалостный ритм для своей свиты, преодолевая за один день расстояние, на которое у других уходило четыре, и один хронист даже заключил, что он должен летать, а не путешествовать на коне или корабле.

Первый этап правления Генриха II был необычайно успешным. В конце 1160-х годов его беспокоили только две давние проблемы. После назначения доверенного лица и советника короля Томаса Бекета архиепископом Кентерберийским между ним и королем началось отчуждение. Генрих ожидал, что его старый друг Томас останется преданным и уступчивым союзником, но Бекет стал ярым защитником церкви от хищнических поползновений короны. Вероятно, на это его вдохновило возвышение. После ожесточенной ссоры в 1164 году Томас Бекет отправился в ссылку во Францию, где получил полную поддержку короля Людовика VII. Несмотря на все попытки папства найти способ примирения, спор остался нерешенным.

Другой насущной проблемой, требовавшей самого пристального внимания Генриха II, было неуправляемое герцогство Аквитанское. Король провел часть 1167 года, утверждая там анжуйское правление, но в начале 1168 года снова до него дошли слухи о восстании. Исполненный решимости укротить этот важный регион, король разработал план новой военной кампании. Королева Элеонора присоединилась к экспедиции, а граф Патрик стал главным полководцем короля. Граф своевременно переправился через Канал во главе своей свиты, в которой был и новый рыцарь – его племянник Уильям Маршал.

НА ПРОСТОРАХ АКВИТАНИИ

Экспедиция в Аквитанию увела Маршала далеко от дома. До этого момента он жил в Южной Англии и Нормандии, регионах, которые в XII веке имели много схожих черт в ландшафте, языке и культуре. Аквитания была совершенно другим миром. На юге даже говорили на другом языке – не французском, а окситанском. Эта большая провинция – размером с Нормандию и Анжу, вместе взятых, – была одним из богатейших районов Франции. Здесь были плодородные почвы, произрастали зерновые культуры и виноградники.

Жители Аквитании высоко ценили культуру и искусства, создавали новые формы музыки, поэзии и песен. Дед королевы Элеоноры, Вильгельм IX, был одним из первых трубадуров – деревенских певцов, и местные аристократы гордились не только военными успехами, но и сочинительством. Это был мир мифического рыцарства, откуда Каролинги – герои прошлого – шли на священную войну против мусульман Испании. Считалось, что в одной из местных церквей покоится тело самого Роланда и хранится рог, с помощью которого он пытался собрать помощь против мавров. А в одной из любимых святынь короля Генриха, расположенной на вершине скалы церкви Рокамадур, выставлен легендарный меч Роланда – Дюрандаль.

Аквитанская герцогская столица – Пуатье – была изумительным городом. Уильяму еще не приходилось видеть ничего подобного. На плато, возвышающемся над окружающим ландшафтом, стоял впечатляющий окруженный стеной дворец, построенный по приказу деда Элеоноры.

В городе было две известные церкви. Одна, посвященная жившему в Пуатье в IV веке святому Иларию, была тесно связана с герцогами Аквитании. Другая – Нотр-Дам-ля-Гранд – по праву могла считаться шедевром конца XI века. Ее украшали лучшие во Франции романские скульптуры. Генриху и Элеоноре показалось мало этих архитектурных богатств. Они пожелали оставить собственный след, и в 1162 году началось строительство кафедрального собора, посвященного святому Петру. Сооружение этого величественного здания продолжалось несколько десятилетий.

Анжуйские власти прочно держались в своей хорошо защищенной столице. Уильям вскоре обнаружил, что аквитанцы – гордые, отчаянно независимые и задиристые люди, не привыкшие никому кланяться, и определенно не проявляли желания преклонить колени перед пришельцем с севера, коим для них был Генрих II. За пределами Пуатье, в регионах Пуату, Ангулем и Лимузен, беззаконие было повсеместным. Здесь строптивые военно-феодальные правители желали утвердить собственную власть, и многие строили небольшие замки, чтобы господствовать на окружающей территории. Пример – Лузиньяны из Пуату. Эта мелкая аристократическая семья имела небольшие земельные владения и крепость в 15 милях к юго-западу от Пуатье. Лузиньяны не входили в число великих аристократических домов юга, однако новый глава династии – Жоффруа де Лузиньян – желал это положение изменить. Он был грозным воином и имел брата Ги себе под стать – такого же честолюбивого и склонного к стяжательству. В начале 1168 года они начали совершать набеги на местность вокруг Пуатье, грабя все на своем пути.

С таким беспорядком Генрих II категорически не желал мириться. Прибыв на место, вместе с рыцарями графа Патрика он обрушился на Лузиньянов, словно молот на наковальню. Уильям Маршал получил наглядный урок суровых реалий средневековой войны. Это было вовсе не рыцарское состязание, проходящее на открытой площади. Целью Генриха было нанесение максимального ущерба мятежникам из Пуату, используя превосходящие силы и грубую тактику, чтобы уничтожить их ресурсы, тем самым ослабив военную мощь.

Основной прием подобных кампаний – chevauchée – разрушительный конный рейд, при котором группы конных воинов совершают агрессивные вторжения на вражескую территорию, разоряя ее – сжигая посевы и стирая с лица земли деревни. Первыми жертвами этой средневековой тактики выжженной земли становились местные крестьяне, фермеры и горожане. Именно они страдали в первую очередь, когда Уильям и другие рыцари свирепствовали в Пуату, «уничтожая города и деревни Лузиньянов». Это была садистская и безжалостная работа, но в военное время знать XII века не слишком интересовалась невзгодами низших классов. Не сохранилось свидетельств, указывающих на реакцию Уильяма на подобные жестокости, – «История» обходит молчанием эту фазу конфликта в Аквитании. О ней известно только из короткой ссылки в современной норманнской хронике.

Сегодня такой тип военных действий может показаться дикостью, однако chevauchée использовались в большинстве военных кампаний, проходивших в Европе XII века. Ветераны – Генрих II и граф Патрик – хорошо знали, что это самый быстрый и надежный способ поставить врага на колени. В «Истории» сказано: «Когда бедняк больше не может собирать урожай с поля, он перестает платить ренту, и это, в свою очередь, разоряет его лорда». В 1168 году этот прием тоже сработал. Бунт Лузиньянов был подавлен меньше чем за месяц. Жоффруа и Ги подчинились, их замок сдался, и в Пуату вернулось подобие порядка. Но Генрих понимал, что такие карательные меры не могут обеспечить долговременное решение, и потому обратился к супруге. В 1167 году она дала жизнь восьмому ребенку – сыну Иоанну – и была готова принять более активное участие в управлении государством. Расчет был на то, что, являясь аквитанкой по рождению, она сумеет завоевать преданность жителей провинции. Поэтому Элеонора вместе с графом Патриком осталась в Пуатье, а король отбыл на север на мирные переговоры с Людовиком Французским.

Предательство на дороге

В начале 1168 года Уильям Маршал вместе с небольшой частью свиты графа Патрика сопровождал королевский кортеж Элеоноры Аквитанской в поездке по заросшим лесами холмам Пуату. Точная цель ее путешествия неизвестна, но представляется, что в тот теплый весенний день никто из путешественников ничего не опасался. Патрик и его люди были без доспехов, да и рыцарей среди них оказалось немного. Вероятнее всего, Элеонора объезжала покоренные земли Лузиньянов и теперь возвращалась в Пуатье.

Внезапно королевский кортеж был атакован с тыла большим отрядом тяжеловооруженных воинов Лузиньянов, которыми командовали братья Жоффруа и Ги. В «Истории Уильяма Маршала» это нападение названо хорошо подготовленной засадой, и, хотя некоторые аспекты рассказа подтверждаются другими источниками того времени, точные причины внезапной конфронтации остаются неясными, и впоследствии вызвали ожесточенные споры. Представляется, что обозленные последней кампанией Генриха Лузиньяны рассчитывали захватить ценных заложников, чтобы получить выкуп и иметь дополнительные рычаги в будущих переговорах. Не исключено, что их целью была сама королева Элеонора.

Граф Патрик сразу понял, что силы противников не равны, и первым делом «отправил королеву в замок» – вероятно, в Пуатье. Самому Патрику, Уильяму и оставшимся членам mesnie из Солсбери предстояло задержать противника, чтобы дать возможность королеве оказаться в безопасности. Ожесточенная схватка началась немедленно. Граф Патрик, без доспехов и верхом на иноходце, крикнул, чтобы ему немедленно привели боевого коня, и устремился на врага. В горячей неразберихе первого контакта граф оказался изолированным от своей свиты, потому что многие воины Солсбери, в том числе и Уильям, немного отстали, поспешно облачаясь в доспехи. Тем не менее Патрик в первом столкновении уцелел. Привели его боевого коня, граф спрыгнул на землю, чтобы сесть на него и продолжить сражение. Он уже почти был в седле, на какое-то время повернувшись спиной к противнику, когда случилось несчастье. Рыцарь Лузиньянов выехал вперед и пронзил графа сильнейшим ударом копья. На Патрике не было доспехов, и поэтому копье пробило тело графа насквозь. В результате страшного удара вероломного убийцы граф Патрик умер на месте.

Обе стороны не сразу осознали масштаб случившегося. Представляется в высшей степени маловероятным, что смерть графа Солсбери входила в планы Лузиньянов. Люди, занимающие такое высокое положение, были слишком ценными, чтобы их убивать, тем более так – между прочим. Да и все знали, что рыцарь в полном защитном облачении практически неуязвим. Уже в первый момент Жоффруа и Ги, должно быть, поняли, что это черное дело повлечет серьезные последствия. Конечно, позже они будут утверждать, что это был скорее несчастный случай, чем умышленное убийство.

Но Уильям Маршал, как и другие рыцари Солсбери, на этот счет имели другое мнение. Они испытали шок и ослепляющую ярость. Согласно «Истории», Уильям обезумел от горя, ругая себя за то, что не успел остановить руку убийцы. Теперь на Уильяме уже был хауберг. Он не стал надевать остальную часть доспехов, вскочил на коня и бросился в бой, желая во что бы то ни стало жестоко отмстить врагам. Он наносил удары копьем, а потом, когда его конь пал, мечом, разя противников и их коней. Биограф уподобил его «голодному льву», рвущему добычу. Но все же число противников оказалось слишком велико. Постепенно рыцари Солсбери отступили или сдались. Маршал упорно сопротивлялся, прислонившись спиной к забору, словно «дикий кабан, отбивающийся от стаи волков». Он пытался удержать нападавших на расстоянии удара меча. И тогда один из воинов Лузиньянов обошел его и нанес удар сзади. Копье прошло сквозь прутья забора и ударило Уильяма в бедро, пронзив его насквозь. Только тогда рыцарь упал.

Убедившись, что Уильям Маршал больше не шевелится, воины Лузиньянов подошли, чтобы взять его в плен. Копье вытащили из его тела, и кровь сразу хлынула из раны, заливая одежду… Земля под ним тоже окрасилась кровью. Физическая боль не могла заглушить боль душевную, пришедшую, когда он попытался осознать величину постигшей его катастрофы. В этом удаленном уголке Анжуйской империи он в одночасье лишился всего. Бездыханное тело его дяди лежало на земле совсем рядом с ним. Мука от этой потери лишь усугублялось пониманием, что после гибели его родственника и покровителя его будущее погублено. Все надежды на безопасность и успех рассыпались в пыль. Уильям Маршал был никому не известным, а теперь еще и тяжело раненным рыцарем, пленником банды головорезов Лузиньянов, которые не могли не понимать, что поставили себя вне закона. Готовясь к бегству, Лузиньяны не сделали попытку позаботиться о ране Уильяма. Его окровавленное тело бесцеремонно привязали на спину осла, и отряд поспешно удалился, растворившись на просторах Аквитании.

Уильяму Маршалу повезло. Он пережил схватку с воинами Лузиньянов и последовавшие за ней долгие месяцы плена. Почти все время с ним обращались грубо и бесцеремонно даже по меркам того времени. Он бесконечно долго ехал на осле по густо заросшим лесами холмам Пуату, при этом никто и не подумал перевязать его раны. В «Истории» сказано, что пленители совершенно не заботились о нем, продираясь по лесам, и их переход больше всего походил на поспешное бегство. Им было чего бояться, и они нигде не могли чувствовать себя в безопасности. Являясь разыскиваемыми преступниками, они старались избежать возмездия анжуйцев и потому все время находились в движении, не задерживаясь в одном месте больше чем на ночь. Их пленник – Уильям – не имел особой ценности. За рыцаря такого положения никто не стал бы платить выкуп. Да и в качестве средства давления на переговорах на него не стоило рассчитывать. Лузиньяны все же не были мясниками, поэтому не добили его, но и не старались спасти его жизнь.

В первые дни после гибели графа Патрика Уильяму пришлось бороться за жизнь самостоятельно. Сначала он разорвал на бинты свою одежду, надеясь остановить кровотечение. Он выпросил у Лузиньянов кусок холста и тщательно перетянул раны. Но все самодельные бинты быстро пропитывались кровью, и рыцарю приходилось стирать их и снова использовать. Остается только удивляться, что Уильям не погиб от кровопотери или инфекции. По прошествии многих лет эти дни стали полузабытым воспоминанием о сильной боли и постоянных неудобствах, но одновременно в памяти Маршала осталось два примечательных инцидента.

Первый больше похож на изрядно приукрашенную рыцарскую сказку, хотя мог быть и правдой. Согласно «Истории», один из союзников Лузиньянов предложил им ночлег, и «добрая леди с благородным сердцем», очевидно, пожалела Уильяма. «Она принесла из своей комнату буханку хлеба, вынула мякоть и заполнила корку отличными полотняными бинтами». Получив столь ценный подарок, Маршал смог лучше перевязывать раны, и его состояние начало медленно улучшаться. Вторая история весьма любопытна и, возможно, дает правдивое представление о склонном к соперничеству характере Маршала. Прошли недели, и Уильям почти излечился от ран, причинивших ему столько боли. Он лучше узнал Лузиньянов, и даже получил возможность относительно свободно передвигаться по лагерю. Как-то вечером воины Лузиньяна коротали время за игрой la pere geteien. Это простая забава, заключающаяся в том, что каждый участник старается забросить как можно дальше тяжелый камень. Уильям не смог устоять и попросил принять его в игру. Он выиграл состязание, но из-за приложенных усилий его раны снова открылись, существенно задержав его окончательное выздоровление.

Для Уильяма Маршала это время было настоящим кошмаром, полным мучительной неопределенности. Он подозревал, что анжуйские хозяева о нем попросту забыли. Но вскоре его судьба в одночасье изменилось. Пришло сообщение, что королева Элеонора желает заплатить выкуп за его освобождение. До нас не дошло никаких свидетельств, объясняющих это неожиданное решение: возможно, Уильям привлек внимание Элеоноры во время первого этапа Аквитанской кампании, или до нее могли дойти рассказы о его героизме во время стычки с нападавшими. Как бы то ни было, Уильям получил свободу, и, более того, после полного выздоровления ему было предложено место в личной военной свите королевы. Перемены оказались весьма впечатляющими. Брошенный пленник стал рыцарем одной из самых замечательных женщин в мире. Теперь у него была прекрасная одежда, новые доспехи и оружие, кони и деньги. По утверждению биографа Уильяма Маршала, он не мог поверить своему счастью и считал, что теперь он «весь в золоте».

О следующих двух годах жизни Уильяма почти ничего не известно. Его биограф предполагает, что он объездил много земель в поисках славы и денег, но при этом оставался членом свиты Элеоноры. Возможно, Уильям действительно посещал в этот период турниры, но, вероятнее всего, он все же оставался в Аквитании и помогал установить анжуйское господство в регионе[10]. К тому времени, как он получил свободу, тело графа Патрика уже было с большими почестями захоронено в церкви Святого Илария в Пуатье, однако вражда с Лузиньянами не прекратилась. Сражения велись по всей Аквитании до лета 1169 года. Пуату и окрестные провинции в конце концов были покорены, хотя Жоффруа и Ги оставались на свободе.

Один факт представляется определенным: к 1179 году Маршал существенно упрочил свою репутацию. Королева считала его храбрым и опытным воином, безоговорочно ему доверяла. Возможно, его уже заметил и ее супруг – король Генрих II. Теперь Уильям был в милости у членов Анжуйской королевской семьи. Таким образом, за четыре года он прошел путь от нищего рыцаря, которого сторонились домочадцы Танкарвиля, до уважаемого воина, служащего самой могущественной королевской династии Европы.

Степень изменчивости карьеры Маршала стала очевидна, когда летом 1170 года он сопровождал Элеонору Аквитанскую в Англию. Королева прибыла в Лондон, чтобы посетить коронацию своего сына Генриха, состоявшуюся 14 июня в Вестминстерском аббатстве. Это событие изменит анжуйскую историю и ход карьеры Уильяма Маршала. Генрих II хотел избежать и неопределенности, последовавшей после смерти его деда – короля Генриха I, и возврата к разрушительной гражданской войне, имевшей место при короле Стефане. Теперь порядок престолонаследия новой Анжуйской династии должен был стать четким и неоспоримым, и центральное место в исполнении этих планов короля принадлежало его старшему сыну и тезке. В 1170 году юному Генриху было пятнадцать лет. Это был высокий и удивительно красивый молодой человек. Современники восхищались его широкими плечами, длинной шеей, бледной кожей, потрясающими голубыми глазами и золотисто-рыжими волосами. Создавалось впечатление, что родился новый мифологический герой, обладающий внешностью Париса, отвагой Гектора и непревзойденным мастерством Ахиллеса – по крайней мере, такого мнения придерживался один из придворных льстецов Генриха II.

Этот эффектный принц стал одной из центральных фигур в жизни Уильяма Маршала на ближайшее десятилетие и даже больше. Пара стала неразлучной. Генриха с раннего детства воспитывали для короны. Вначале его отец Генрих II использовал сына в качестве пешки в большой игре со своими извечными соперниками – Капетингами. Чтобы обеспечить в 1160 году выгодный мир с королем Людовиком VII, гарантирующий права анжуйцев на спорную территорию нормандского Вексена, король Генрих женил своего сына – тогда ему едва исполнилось пять лет – на дочери Людовика Маргарите (родившейся от второго брака с Констанцией Кастильской). Маргарита была еще младше своего жениха – ей было только два года. Свадьба стала настоящим скандалом, поскольку противоречила церковным законам. Позднее шутили, что Маргарита прибыла на свадьбу в люльке, и оба малыша во время церемонии плакали.

Впоследствии Генрих II стал уделять большое внимание образованию сына, временно отправив его для обучения в дом Томаса Бекета, после чего стал привлекать к управлению страной. В январе 1164 года юный Генрих (тогда ему было девять лет) посетил совет феодальной знати и церковнослужителей в Кларендоне, где были приняты «кларендонские конституции», закрепляющие привилегии короны. Отмечалось, что этот противоречивый законодательный документ был принят в присутствии «лорда Генриха и его отца короля». К этому времени Генрих II уже всерьез обдумывал идею короновать и помазать своего старшего сына еще при своей жизни, чтобы его статус наследника престола никто не мог оспорить. Судя по сохранившимся финансовым документам, в 1162 году были потрачены деньги на изготовление маленькой копии королевской короны, а также набора царских регалий, однако после отчуждения короля Генриха и Томаса Бекета планы пришлось отложить, поскольку процедура коронации издавна считалась прерогативой архиепископа Кентерберийского.

Планы Генриха II для Анжуйской империи стали окончательно ясны в январе 1169 года на мирной конференции с Людовиком VII, которая состоялась в местечке Монмирай, что к востоку от Ле-Мана. В объемном договоре король Генрих недвусмысленно определил, что старший сын станет его преемником – королем Англии, герцогом Нормандским и графом Анжуйским. Также были предусмотрены условия для двух других его сыновей: Ричард, следующий по старшинству, должен был унаследовать герцогство Аквитанское, родину его матери, а Джеффри был назначен наследником графства Бретань. В ответ на подтверждение Людовиком этих условий анжуйцы принесли ленную присягу за свои континентальные владения, и Генрих согласился на еще один брачный союз с Капетингами – на этот раз речь шла об обручении юного Ричарда и дочери Людовика VII Алисы.

Представляется, что после Монмирая дела анжуйцев были в основном упорядочены, хотя, конечно, некоторые вопросы остались. Так, не были выделены земли для младшего сына Генриха – Иоанна, которому тогда исполнилось два года, но тем не менее он получил прозвище Безземельный. Не был ясен и баланс сил между сыновьями Генриха. Но даже при этом король проявил похвальную заботу и проницательность. К этому времени он уже начал выдавать замуж дочерей, стремясь обеспечить с их помощью ценные политические союзы. В 1168 году Матильда вышла замуж за Генриха Льва, герцога Саксонии, кузена германского императора. Браку не помешало то, что ей было двенадцать лет, а ему почти сорок. Генрих II также планировал довести до свадьбы помолвку юной Элеоноры с Альфонсо VIII Кастильским.

Таким образом, Генрих II стал главным архитектором династии, вечно переставляя, планируя и манипулируя, чтобы обеспечить текущие интересы и будущую стабильность могущественной Анжуйской империи. Королевской печатью на этом амбициозном проекте должна была стать коронация юного Генриха летом 1170 года. Если у короля и существовали какие-то сомнения относительно этого преждевременного акта, они были отринуты после близкой встречи со смертью, когда королевский флот оказался застигнут мартовским штормом в Канале. В этой катастрофе утонуло 400 придворных, и среди них личный врач короля Ральф Бомонтский. Церемония была назначена на середину июня. Для участия в ней на север прибыла королева Элеонора со своей свитой, в которую входил Уильям Маршал. Генрих II сумел обойти проблему отсутствия Томаса Бекета, убедив Роджера, архиепископа Йоркского, провести ритуал. Понимая, что такой отход от традиций может вызвать осуждения папства, король приказал закрыть все английские порты, чтобы в страну никак не могли попасть папские послания.

14 июня молодой Генрих был коронован и помазан. Церемония прошла в Вестминстерском аббатстве в присутствии его отца, матери и самых знатных людей королевства. Был там и Уильям Маршал, входивший в свиту королевы, и его биограф впоследствии упоминал о пышном зрелище того дня. Отсутствовала только юная супруга Генриха Маргарита Французская, которая осталась в Нормандии. Некоторые современники считали, что ее отсутствие было случайным, связанным с неблагоприятными ветрами или закрытием портов Канала. Вероятнее всего, это было намеренное действо, вызванное желанием оставить пространство для будущих политических махинаций, возможно, даже аннулирования брака. Так, по крайней мере, интерпретировал случившееся Людовик VII. Говорят, он пришел в ярость, узнав, что церемония прошла без его дочери.

В Англии был провозглашен новый монарх – Генрих Молодой, который в будущем станет Генрихом III. Практика преждевременных коронаций была обычной в Европе и привычной у Капетингов. Она утверждала безусловное и неотъемлемое право наследника на престол. Но в Англии ее использовали впервые с IX века, причем без проблем не обошлось. Теперь в стране было два помазанных анжуйских монарха, два человеческих существа, прошедших священный христианский ритуал и занимавших одно и то же место. В июне 1170 года всем было ясно, что молодой король был младшим партнером, ожидавшим «повышения», но такая ситуация не могла длиться бесконечно.

Генрих II был готов использовать сына в работе. Старый король (так современники стали его называть, хотя ему едва исполнилось сорок) принял решение вернуться во Францию в ожидании примирения с Томасом Бекетом и хотел, чтобы в его отсутствие управлением занимался сын. Для нового монарха была сделана специальная печать-кубик. Это был один из самых важных в средневековом мире инструментов управления – тщательно выгравированная форма, предназначенная для оставления уникального удостоверяющего отпечатка на восковых печатях, которые прилагаются к королевскому документу. Большинство английских королевских печатей имело две стороны. На одной обычно изображали монарха, сидящего в торжественном облачении, а на другой – монарха верхом на коне, таким образом передавая идею короля-воина. На печати юного Генриха была только одна сторона, где он был изображен без меча в руке, что было необычно, поскольку меч считался одним из главных символов королевской власти. Пусть Генрих II оставил сына с королевской печатью, но он позаботился о, так сказать, графическом подтверждении его ограниченного статуса.

Король Генрих также окружил сына доверенными советниками. Те, кому он поручил присматривать за деятельностью молодого короля, были известными и давними сторонниками анжуйского режима: Уильям Сент-Джон, Ранульф Фицстефан и другие. Но Генрих II сделал еще одно дополнительное назначение. Уильям Маршал был назначен наставником молодого короля в военном деле и главой его mesnie. Это была уникальная возможность сделать еще один шаг к сердцу власти. Теперь Уильям фактически был правой рукой будущего короля Англии, блестящего принца, о котором биограф Маршала сказал: это лучший из всех принцев на земле, будь то язычники или христиане.

Уильяму в это время было двадцать три года. Молодой король, его новый господин и ученик, был на восемь лет его младше. Разница в возрасте не велика, однако Генрих был еще почти ребенком, а Уильям мог по праву считать себя опытным воином. Он бывал в сражениях и видел смерть, участвовал в рыцарских турнирах и приобрел известность. Поэтому его и посчитали подходящим наставником для молодого короля, который мог одновременно выполнять несколько функций: учителя, друга и доверенного лица.

Кому Уильям был обязан столь высокой честью? Если верить «Истории Уильяма Маршала», решение принял Генрих II. Биограф отмечает, что «король поместил Уильяма в компанию своего сына», и добавляет, что «король обещал сделать Маршалу много добра в обмен на его заботу и науку для юного короля». Далее в «Истории» сказано, что польщенный Уильям решил даже не торговаться относительно условий службы. Вместе с тем из книги ясно, что Маршал приехал в Лондон с королевой, и логично предположить, что она тоже приложила руку к этому назначению. Историки утверждают, что в это время Элеонора уже ничем не интересовалась, кроме Аквитании и карьеры своего младшего сына, но представляется, что это мнение сформировано под влиянием ретроспективного взгляда, а не современных документов. В 1170 году королева имела все основания поддерживать тесный контакт и оказывать влияние на старшего сына и наследника. Назначение ее домашнего рыцаря военным наставником юного короля давало ей такую возможность. Только время могло показать, кому был на самом деле предан Маршал.

Король Генрих II в свое время оставил юного Генриха с Уильямом Маршалом в Англии и еще до конца июня отбыл в Нормандию. В течение лета король встретился с Томасом Бекетом, и их ссора, по крайней мере официально, была оставлена в прошлом, хотя напряженность в отношениях, конечно, сохранилась. В Анжуйской империи наконец наступил мир. Около 10 августа старый король неожиданно заболел и слег в постель с лихорадкой. Это случилось в Домфроне, что на юго-западе Нормандии. Возможно, сказались годы постоянных путешествий и напряжение, связанное с его недавними делами, и, хотя новый доктор был при нем, Генриху могло не хватать заботливого ухода покойного Ральфа Бомонтского. Недели шли, здоровье короля ухудшалось, и он стал молиться Святой Деве, надеясь на чудесное исцеление. Создавалось впечатление, что его мероприятия по обеспечению упорядоченного престолонаследия для Анжуйской династии были выполнены вовсе не преждевременно, а очень даже вовремя. Чувствуя близость смерти, старый король оставил подробные инструкции, касающиеся своего погребения, и завещание, подтверждающее заключенный в Монмирае договор, и права юного Генриха на Англию, Нормандию, Анжу и провинцию Мэн. Новости о тяжелой болезни короля пересекли Канал, и уже в сентябре прошел слух, что Генрих II умер. Анжуйский мир затаил дыхание. Вот-вот придет к власти новый король, и рядом с ним будет Уильям Маршал.

Юный король той осенью был искушающе близок к власти. Генрих и свита готовились к его восхождению на престол. Вот-вот должен был родиться полноправный король Генрих III.

Хотя Генрих II в конце концов выздоровел, пережитое, должно быть, потрясло его до глубины души. Едва поправившись, он отправился в 300-мильное паломничество к святилищу Черной Мадонны в Рокамадуре – в Аквитании. В этом удаленном месте поклонения находилась знаменитая статуя Черной Мадонны, обладавшая особенно мощной силой. Также, предположительно, в этом месте был похоронен слуга Святой Девы Аматор (Амадур), который, согласно легенде, путешествовал из Палестины во Францию, живя отшельником в придорожных пещерах. Несмотря на еще не окрепшее здоровье, старый король совершил долгое утомительное путешествие, чтобы поклониться Святой Деве и вознести благодарственную молитву за свое выздоровление. По пути он щедро раздавал милостыню бедным. Возможно, он даже последовал местной традиции и поднялся по крутым ступенькам, ведущим к святилищу на вершине скалы, на коленях. Совершив сей благочестивый акт, Генрих II вернулся к управлению государством.

Юному Генриху пришлось остаться в тени отца – наследником и будущим королем – на все ближайшие годы. Историки традиционно считают его карьеру после лета 1170 года увядающей. Он обычно изображается красивым, но нерадивым денди, экстравагантным плейбоем, который, однажды лишившись шанса править самостоятельно, ударился в разгул. Опубликованная в 1973 году биография Генриха II, написанная профессором Льюисом Уорреном, до сих пор остается одним из основополагающих трудов на эту тему, и в нем автор оценивает юного короля очень низко. По его словам, это мелочный, тщеславный, легкомысленный, пустоголовый, некомпетентный, недальновидный и безответственный человек – настоящее средоточие пороков. Эта оценка привилась, и в результате юный Генрих до сего дня остается непонятой фигурой. Он – забытый король Англии.

Но близкое и более беспристрастное изучение жизни Генриха и его связи с Уильямом Маршалом показывает, что общепринятый взгляд является слишком упрощенным, а зачастую и вообще неверным. Большинство свидетельств современников указывают на то, что юный король был способным и политически грамотным членом Анжуйской династии и весь рассматриваемый период находился в тесном контакте с Уильямом Маршалом. Для начала, в 1170-х годах, юный Генрих помог отцу укрепить Анжуйскую империю во время двухлетнего кризиса, управляя Англией в отсутствие старого короля.

Исцелившись от тяжелой болезни, Генрих II, должно быть, решил, что худшее позади, но вскоре его радужные надежды развеял кризис. В конце 1170 года Томас Бекет, ссыльный архиепископ Кентерберийский, вернулся в Англию. Через несколько недель четыре рыцаря при дворе старого короля услышали его гневную тираду о продолжающейся непокорности Бекета. Ошибочно приняв эти слова за руководство к действию, они немедленно переправились через Канал и отправились в Кентербери. Возможно, первоначально они намеревались арестовать архиепископа, но, когда его загнали в угол в соборе за алтарем, последовала ожесточенная перебранка, и у рыцарей сдали нервы. Они накинулись с мечами на беззащитного прелата и зарубили его.

Скандал этого ужасного убийства вызвал негодование по всей Европе и стал определяющим моментом в правлении Генриха II. Неудивительно, что Римская церковь отреагировала на убийство одного из своих главных прелатов резким осуждением. Широкое международное распространение культа, посвященного архиепископу Томасу, было еще более примечательным. При жизни Томас Бекет был противоречивой фигурой, после смерти ему стали поклоняться, как благочестивому мученику. Вскоре появилось великое множество рассказов о чудесных исцелениях на его могиле в Кентербери, и в начале 1173 года он был официально канонизирован как святой. Старый король пережил эту бурю благодаря причудливой смеси защитительной дипломатии и абсентеизму. Он отправился покорять Ирландию, закрыв за собой все порты, чтобы приказы об отлучении от церкви не могли быть доставлены. К 1172 году ситуация несколько стабилизировалась, и в мае Генрих предстал перед судом папского легата в Нормандии и принял епитимью.

Все это означает, что Генрих II не возвращался в Англию до лета 1172 года, и все это продолжительное время юный король правил вместо него, не испытывая явных затруднений. Сохранились некоторые свидетельства о том, что он жил не по средствам, учитывая, что он не имел независимого состояния или собственного дохода. В «Истории Уильяма Маршала» говорится, что в те годы, когда Уильям обучал юного Генриха военному искусству, тот много тратил, но указывается, что иного и нельзя было ожидать от «короля и сына короля». В конце 1171 года Генрих переправился в Нормандию, чтобы отпраздновать Рождество со своим двором возле Байё. Один современник отметил, что юный король желал встретить праздник с большой пышностью, – это был шанс показать щедрость, ожидаемую от любого лорда рыцарей, не говоря уже о коронованном монархе. На празднике было так много людей, что, когда Уильям Сент-Джон шутливо провозгласил, что сидеть с ним за одним столом могут только те, кто носят имя Уильям, в комнате осталось 110 человек, среди них, предположительно, был и Уильям Маршал.

По настоянию Людовика VII юный Генрих в августе 1172 года прошел еще одну церемонию коронации, на этот раз вместе со своей супругой – Маргаритой Французской. Торжественная церемония была проведена в Винчестерском соборе епископом Ротру из Руана. Несмотря на то что пара официально состояла в браке больше десяти лет, только после вторичной коронации юный Генрих стал жить вместе с супругой. Его статус короля теперь был подтвержден дважды, но у него все еще не было своих владений, а учитывая, что здоровье и политическое положение старого короля существенно упрочились, он не имел перспектив унаследовать королевство в обозримом будущем. Разница между королевским титулом и реальным положением юного Генриха не могла не раздражать.

Юный король в этот период, как правило, изображается вздорным, нетерпеливым и непокорным подростком, не желающим ждать своей очереди. Но такой акцент игнорирует возросшее финансовое и социальное давление, которое Генрих испытывал, став взрослым. Теперь у него была супруга – королева, которую он должен был обеспечивать, и, хотя Маргарита принесла богатое приданое – земли и денежные средства, оно оставалось в руках старого короля. Даже современники, весьма благоволившие юному Генриху, отмечали недовольство юного короля тем, что Генрих II не желал выделить сыну территорию, где тот мог бы жить со своей королевой. Юному королю приходилось думать и о своих рыцарях, которые, естественно, ожидали награды за свою преданную службу.

После своей первой коронации в 1170 году Генрих собрал вокруг себя группу рыцарей. Центром его mesnie было пять человек: три рыцаря из Нормандии – Адам Икебеф, Жерар Тальбот и Робер Трегоз, и два из Англии – Симон Марш и Уильям Маршал. По культурным нормам того времени, человек такого положения, как юный Генрих, должен был дать своим людям защиту, продвижение по службе и, в конце концов, землю. Неспособность сделать это считалась постыдной. Рыцари того времени – и Маршал не исключение – ожидали от своих лордов всяческих проявлений благосклонности – выделения им собственности и даже руки богатой наследницы. Все это была обычная практика. Но пока Генриху Молодому нечего было дать своим людям.

На все это в той или иной степени указывается в «Истории Уильяма Маршала», а другие современные источники предполагают, что к концу 1172 года сторонники юного короля стали подталкивать его к действиям. Один хронист отмечает: некоторые лица стали нашептывать Генриху, что он должен править страной вместе с отцом или даже самостоятельно, поскольку после коронации эпоха правления его отца, по сути, подошла к концу. Мы не знаем, участвовал ли в этом Уильям Маршал. Но информация о том, что в mesnie юного короля зреет заговор, определенно достигла ушей Генриха II. Он немедленно вмешался и убрал воина Аскульфа Сент-Илера и других молодых рыцарей из числа советников и домочадцев своего сына.

Старый король не имел намерения делить реальную власть с сыном. С его точки зрения, Генрих Молодой был королем только номинально, фигурой, которую можно показать и которой, при необходимости, можно манипулировать. Ему выплачивали щедрое (хотя и ограниченное) содержание, но не давали реальной независимой власти. Мальчик должен был оставаться наготове и покорно ждать – желательно бесконечно долго. Такой подход к делу управления государством был «фирменным знаком» старого короля. Генрих II был феноменально искусным монархом и правителем, но также маниакальным скопидомом, когда речь шла о власти. Он был готов делиться средствами, но не властью. Возможно, это было проявление жадности, или Генрих считал немыслимым, что кто-то другой способен выполнить геркулесову задачу управления империей. Значительную часть своей карьеры он действовал как шахматный игрок, сидящий перед доской и стремящийся во что бы то ни стало каждую пешку передвинуть собственной рукой. Только под большим давлением старый король мог прибегнуть к помощи доверенного лица: так Генрих Молодой правил Англией вместо отца после кризиса 1170 года, а его младшие сыновья должны были со временем надзирать за Аквитанией и Бретанью. Однако Генрих II категорически не желал никому отдавать неограниченную власть над Англией или любой другой частью Анжуйской империи. В 1150 году, когда Генриху II было всего шестнадцать лет, его собственный отец, Жоффруа Плантагенет, счел возможным отдать ему права на герцогство Нормандское. Теперь, двадцать лет спустя, старый король не мог заставить себя сделать то же самое для своего старшего сына.

Вальтер Мап, один из придворных Генриха II, позднее утверждал, что грозная мать старого короля, императрица Матильда, учила сына внушать преданность, ни к кому не проявляя благосклонности. Говорят, он утверждала, что «неуправляемого ястреба» можно приручить, только держа его впроголодь. По ее мнению, секрет заключался в том, чтобы все время показывать хищнику мясо, но в последний момент убирать его, не давая схватить. После такого воспитания хищная птица становится более бдительной, внимательной и послушной. Конечно, сохраняется опасность, и Мап это хорошо знал, что голодающий хищник может наброситься на хозяина.

Первые признаки надвигающейся бури были заметны уже в конце 1172 года. В ноябре Генрих Молодой и королева Маргарита прибыли в Париж, чтобы встретиться с ее отцом Людовиком VII. Говорят, что он отнесся к обоим как к детям. Юный король и его супруга провели рождественские праздники в Бонвиле, что в северной части Нормандии, и Уильям Маршал, разумеется, был с ними, а Генрих II и Элеонора Аквитанская встретились в большой анжуйской крепости Шинон, что более чем на 200 миль южнее. Вероятнее всего, юный Генрих уже готовился бросить вызов власти отца. Возможно, он даже сговорился со своим тестем из Капетингов. Должно быть, старый король чувствовал растущее недовольство сына, но он все же не предвидел взрыва, которому предстояло разорвать на части Анжуйскую империю.

Генрих II собрал жену и четырех сыновей на встречу, состоявшуюся 25 февраля в Лиможе, столице региона Лимузен, что в центральной части Аквитании. Туда также съехались ведущие представители знати из Южной Франции и Иберии, а также прибыл граф Тулузский и король Арагонский. Старый король наметил это большое собрание анжуйцев как подтверждение династического превосходства и регионального господства. Но все пошло не по плану, и оно послужило искрой, зажегшей пламя самого крупного мятежа за период его правления. Проблемы начались, когда Генрих гордо объявил об устройстве очередного выгодного брака – его младшего сына Иоанна, которому не было еще и пяти лет, и дочери французского магната Гумберта, графа Морьена, счастливого обладателя трех самых важных замков в Анжу – Шинона, Людона и Мирабо. Это был искусный маневр. Понятно, что Иоанн не мог управлять этими крепостями лично, а значит, ими будет управлять старый король и держать их за пределами досягаемости Генриха Молодого, номинального «графа Анжу». Да, старший сын будет недоволен, но старый король, вероятно, посчитал, что Генрих будет вынужден проглотить гнев. Он ошибся.

Генрих Молодой открыто выразил недовольство, решительно заявив, что этот план нарушает его права как графа Анжуйского, а значит, никогда не будет принят. Более того, он потребовал, чтобы его отец передал ему в полное владение Анжу, Нормандию или Англию. Всем присутствующим стало ясно, какая глубокая пропасть разделяет отца и старшего сына. Короли разошлись, кипя от гнева, не в силах разговаривать друг с другом спокойно. Тем вечером Генрих II обнаружил, что началась большая игра. В личной аудиенции граф Тулузский сообщил королю, что два его младших сына, Ричард и Джеффри, и даже – немыслимо! – его супруга Элеонора, по слухам, готовят его свержение. Оказывается, уже много недель, может, даже месяцев в его доме зрел заговор, который угрожал потрясти до основания возлюбленную империю старого короля.

Генрих II не стал медлить. Он, судя по всему, отнесся скептически к рассказу о попустительстве Элеоноры, поскольку предоставил Ричарда и Джеффри ее заботам. В конце концов, и в этом все более поздние хронисты едины, ни одна королева в анналах истории никогда не предавала короля, да еще таким предательским образом. Но Генрих Молодой – другое дело. Теперь его встреча с Людовиком VII, прошедшая в ноябре, приобрела совсем иной смысл. Старый король поспешно отбыл на север, забрав Генриха и Маргариту с собой, и отдал тайный приказ готовить замки к войне. Юный Генрих, вероятно, следовал в сопровождении своей свиты, а значит, вместе с Уильямом Маршалом, но неясно, последовал ли он за отцом по собственной воле или по принуждению. По сообщению одного из местных хронистов, Генрих II сделал вид, что собирается на охоту, но, учитывая, что проехать надо было 150 миль, это объяснение не могло продержаться долго. Вероятнее всего, молодого короля проинформировали, что он должен сопровождать старого короля, но открытого разрыва пока не было.

Юный Генрих, наконец, начал действовать в Шиноне. Он среди ночи сбежал из замка в сопровождении только private familia – своих самых верных приближенных. В спешке даже Маргариту оставил в замке. И слуги вначале не поняли, что происходит. Хотя рыцари, и в том числе Уильям Маршал, сопровождали короля. Когда отряд удалился от Шинона и продолжал движение в ночи, стало очевидно, что Генрих хочет открыто выступить против отца, и каждому члену свиты необходимо сделать свой выбор. Кому они преданы? Генриху Молодому, своему господину, или его отцу, Генриху II, великому анжуйскому монарху? Неверное решение могло положить конец карьере, а может быть, и жизни рыцаря. Ричард Бар, хранитель королевской печати Генриха Молодого, решил вернуться в Шинон. Печать он забрал с собой. Унизительно, но домашняя челядь, включая ответственных за гардероб Генриха, последовала его примеру. Правда, когда слуги предстали перед старым королем, он отправил их обратно к сыну, вместе с богатыми дарами – серебряными чашами, лошадьми и богатыми одеждами. Пусть Генрих Молодой теперь был его противником, но он оставался анжуйцем и должен был сохранять королевское достоинство. Королевскую печать, однако, не вернули.

После того как недовольные уехали, юный король потребовал от оставшейся свиты официальной клятвы верности. Он понимал, что ждет впереди, и хотел окружить себя только теми людьми, в ком мог быть уверен. Согласились не все. Например, королевский сенешаль Уильям Бланд отказался дать клятву, и ему позволили вернуться в Шинон. Но большинство рыцарей, в том числе Уильям Маршал, остались. Вместе с молодым королем они отправились на встречу с Людовиком VII, которая должна была состояться в пригороде Парижа. Преодолеть надо было 180 миль. По мнению Генриха Молодого, его рыцари подтвердили свою преданность, и он мог на них во всем положиться. Но в глазах Генриха II они были виновны в самом чудовищном преступлении – государственной измене. Был составлен официальный список предателей, в котором перечислялись пять главных членов mesnie молодого короля. Этот список дошел до наших дней, скопированный великим историком XII века Роджером Ховеденским в повествовании о правлении короля Генриха II. Таково было первое упоминание об Уильяме Маршале в современных хрониках. Человека, который в будущем станет самым отважным рыцарем Англии, назвали врагом государства.

Король Генрих II еще до начала встречи в Лиможе понимал, что конфронтация со старшим сыном в той или иной степени неизбежна. Но он и предположить не мог, что бунт Генриха Молодого станет искрой, из которой разгорится массовое восстание, и его власти будет брошен вызов почти во всех частях Анжуйской империи. Сразу после побега Генриха Молодого из Шинона его братья Ричард и Джеффри отправились в Иль-де-Франс, чтобы присоединиться к нему, и раскрылось участие в деле Элеоноры. Королева, судя по всему, приняла продуманное решение пойти против мужа, но ее мотивы остаются неясными. Некоторые предполагают, что причина – ревность, вызванная многочисленными любовными похождениями Генриха II. Якобы последней каплей стала его связь с красивой англичанкой Прекрасной Розамундой – Розамундой Клиффорд. Впоследствии легенды утверждали, что Элеонора в 1176 году организовала убийство Розамунды. Однако представляется, что такое объяснение является вымыслом, весьма далеким от реальности. Пятидесятилетнюю Элеонору, конечно, беспокоил тот факт, что ее не допускали, но речь шла вовсе не о спальне короля. Как и супруг, Элеонора была политической фигурой, не желающей, чтобы ее отстраняли от власти. В 1173 году ее беспокоило прежде всего собственное положение в Аквитании и помощь возвышению сыновей.

Весной 1173 года «повстанцы» собрались в Париже. Встречу устроил Людовик VII. Генрих Молодой был провозглашен Генрихом III, полноправным королем Англии. Используя новую королевскую печать, любезно предоставленную французским монархом, он начал с привлечения на свою сторону влиятельных союзников. Были составлены документы, обещавшие богатое вознаграждение в виде земель и доходов таким людям, как кузен молодого короля Филипп Эльзасский, граф Фландрии – один из самых могущественных людей в Северной Франции. В возрасте тридцати одного года он быстро завоевывал репутацию грозного воина и хитроумного политика. Также в конфликт оказался втянутым брат Филиппа Мэттью Булонский, а также граф Блуаский и шотландский король Вильгельм. Иными словами, Генрих Молодой создавал могущественный союз, но с какой целью и по чьему приказу?

Многие историки предполагают, что все дело организовали или Элеонора, или Людовик VII, даже не рассматривая возможность того, что Генрих Молодой, бездумный плейбой, может быть архитектором собственной судьбы. А ведь ему в то время было уже восемнадцать. Визит Генриха в Париж в 1172 году и его связь с Людовиком через супругу действительно указывают на участие в заговоре Капетинга. Но даже если Людовик действительно был участником, это еще не делает его главным организатором заговора. Влияние королевы представляется еще более интригующим, тем более что у нее вполне мог быть свой агент в свите Генриха Молодого – не кто иной, как Уильям Маршал, ранее входивший в ее свиту. К сожалению, точная роль Маршала в этих событиях неизвестна. Как ведущий член свиты молодого короля, Уильям мог обладать влиятельным голосом и подтолкнуть заговорщиков к действию. А Генрих Молодой, судя по всему, играл весьма важную роль в планировании и практическом осуществлении мятежа против своего отца. Во всяком случае, представляется крайне маловероятным, что он оставался простой марионеткой, которой манипулировали другие.

Бросая вызов отцу, молодой король желал получить не просто земельный надел или увеличенное содержание. Его целью было свержение старого короля и захват Анжуйской империи, и его поддержали на удивление многие. Молодой король и его союзники подняли восстание по всей империи. Вскоре король Генрих II столкнулся с набегами вдоль шотландской границы, беспорядками в Англии и мятежом в Аквитании. К лету 1173 года вся империя оказалась во власти разрушительной гражданской войны. Дело шло к возвращению мрачных дней правления короля Стефана.

Один из современников назвал эту отчаянную междоусобную борьбу «войной без любви». Некоторые очевидцы понимали ее глубинные причины и симпатизировали Генриху Молодому. Богослов Иордан де Фантом, тогда живший в Южной Англии, заметил, что король без королевства не понимает, что делать; не понимал этого и «благородный и милостивый молодой король». Несмотря на то что Иордан широко поддерживал в своих хрониках Генриха II, он возлагал большую часть вины за конфликт на старого короля. Описав коронацию Генриха Молодого, он обращается с прямым увещеванием к Генриху II, заявляя, что «после коронации и прихода к власти ты отобрал у сына полномочия, расстроил его желания, и он не мог осуществлять свою власть. Ты сам посеял семена безжалостной войны».

Об участии Уильяма Маршала в этом конфликте известно очень мало. Мы только знаем, что он остался верным Генриху Молодому. Автор «Истории» предлагает нам осторожный и весьма туманный рассказ о мятеже. Возможно, он передает двусмысленное положение Маршала, оглядываясь назад, на эту предательскую борьбу. В биографии высказывается сожаление, что «многие знатные люди погибли в конфликте», утверждение, что земля была разорена войной, и у обеих сторон имелись перегибы. Говорится о физическом ущербе ландшафту – многие замки и города сравнялись с землей, и уродливые шрамы на земле остались на многие десятилетия. Упоминается также, что во многих местах до сих пор видны следы войны.

В «Истории Уильяма Маршала» вина за развязывание войны не возлагается прямо ни на старого, ни на молодого короля. Генриха II биограф называет «очень мудрым и учтивым». Столь же ловкий уход от критики виден в повествовании о времени, проведенном маленьким Уильямом в заложниках у короля Стефана в 1152 году. Биограф возложил вину на losengiers (обманщиков), которые давали плохие советы и отцу, и сыну. В «Истории» сказано, что в свите молодого короля существовали разные мнения. Одни советовали Генриху идти против отца и свергнуть его силой, другие предостерегали против таких действий. Собственное мнение Маршала не приводится. Возможно, это означает, что Уильям выступал в качестве голоса разума и пытался примирить стороны. Хотя, возможно, нам предлагается «санированный» вариант событий, какой он предпочитал вспоминать. В ходе войны Маршал определенно сражался на передовой и давал военные советы, но только он оставался несведущим в некоторых аспектах военного дела, например в ведении осадной войны, а значит, нужны были и другие советники, такие как Филипп Фландрский и Людовик VII.

«История Уильяма Маршала» более или менее подробно описывает только одно важное деяние во время мятежа: в разгар конфликта Уильям, предположительно, посвятил в рыцари молодого короля. До этого не упоминает, что у Генриха не было рыцарского статуса, поэтому все дело представляется сомнительным. Крайне маловероятно, что молодой король до коронации не прошел церемонию посвящения. Тем более что в другом источнике говорится о посвящении юного Генриха в рыцари отцом в июне 1170 года. «Посвящение в рыцари» 1173 года, вероятно, было вымышлено ради репутации Маршала. Кроме того, здесь содержится намек на то, что в разгар довольно-таки бесчестного конфликта Маршал «облагородил» молодого короля. На посвящении якобы настаивала свита, поскольку отсутствие статуса рыцаря не всем нравилось, добавляя при этом, что «мы все будем более эффективной силой, если ты будешь опоясан мечом». Биограф Уильяма не уставал подчеркивать его героизм и славу. Несмотря на то что в его свите были графы и бароны, Генрих якобы выбрал Маршала для церемонии, потому что тот был «лучшим рыцарем из всех, кто есть и будут», что является существенной переоценкой его репутации и достижений в то время. В итоге Уильям «опоясал его мечом и поцеловал, и молодой король стал рыцарем». По мнению биографа, Маршал повысил статус молодого короля, хотя сам не имел ни клочка земли, ни какой-либо собственности – только рыцарские качества.

Молодой король и его союзники предприняли первые действия в июле 1173 года, начав скоординированное вторжение в Нормандию. Имея целью захватить герцогскую столицу Руан двойным охватом, король Людовик VII возглавил атаку на приграничную крепость Вернёй с юга, а молодой король наступал с северо-востока во главе крупных коалиционных сил, в которые входили его братья Ричард и Джеффри, а также графы Фландрии и Булони. К этому времени бывший покровитель Уильяма, лорд Танкарвиль, тоже присоединился к молодому королю и привел с собой сотню рыцарей.

Генриху Молодому сначала сопутствовал успех. Он почти сразу захватил крепость Омаль, что на восточной границе Нормандии (не исключено, что командир гарнизона перешел на его сторону), а потом повел свои войска на Нефшатель-ан-Бре. Это было странное возвращение для Уильяма Маршала. Семью годами раньше в этом городе он вступил в свой первый бой, сражаясь плечом к плечу с лордом Танкарвилем, чтобы защитить Нормандию от вторжения. Теперь, когда Уильям вернулся в компании своего бывшего хозяина и рядом с молодым королем, он сам был захватчиком.

До этого времени Маршал определенно был свидетелем одной осады: он был заложником, когда король Стефан в 1152 году хотел захватить замок Ньюбери. Но в Нефшателе он впервые непосредственно участвовал в осаде. Как и конные рейды – chevauchée, – осада была важнейшей составляющей средневековой войны. В мире Уильяма замки были везде. Правящая элита использовала крепости для стратегического, экономического и административного контроля территории, и почти каждый город был в той или иной степени укреплен. Спорные территории, такие как приграничные регионы Нормандии, имели густую сеть фортов – к середине XII века по большей части каменных. В результате территориальные войны в основном сводились к ожесточенным сражениям за контроль над крепостями, и на протяжении своей долгой жизни Уильяму Маршалу придется участвовать в бесчисленных осадах (в качестве как защитника, так и нападающего).

Летом 1173 года, когда Уильям и молодой король прибыли со своими союзниками к Нефшателю, им было доступно две стратегии. Уильям знал не понаслышке, что в городе есть прочная каменная крепость, которую будет очень трудно захватить. Можно было взять город в блокадное кольцо, устроить кордоны и отрезать его от снабжения, так что рано или поздно гарнизон будет вынужден сдаться. Это была очень эффективная стратегия, хотя и часто сводившаяся к испытанию силы воли, однако она требовала длительного времени и нередко становилась опасной для нападавших, поскольку к защитникам города могла подойти помощь.

Желая как можно быстрее подойти к Руану, молодой король решил атаковать. Изучив фортификационные сооружения Нефшателя, союзники развернули большое количество осадных машин (вероятно, обычные катапульты, бросающие камни весом 10–20 фунтов) и начали массированный обстрел города. Каменные ядра могли нанести некоторый ущерб стенам, даже пробить брешь, но такой обстрел также являлся прикрытием для атакующих, использовавших боевые тараны и осадные лестницы. Подобные атаки были очень опасны для нападающих, поскольку защитники использовали все возможные средства, чтобы не позволить им забраться на стены, – обстреливали врага из луков и арбалетов, лили им на головы кипящую смолу и т. д. Уильям и молодой король в первой атаке не пострадали, но графу Булонскому повезло меньше. Во время атаки он был ранен стрелой в ногу, рана воспалилась, и ему пришлось очень нелегко.

Атака велась не только на земле, но и под ней. Союзники отправили саперов, чтобы вести подкопы под укреплениями Нефшателя. Эти осадные специалисты копали тоннели под стенами, аккуратно подкрепляя их деревянными стойками, чтобы не засыпало. Завершив работу, саперы набивали тоннели ветками и другим горючим материалом, поджигали его и оставляли, ожидая, пока дерево сгорит, тоннели обрушатся, а с ними и соответствующие участки стен. Правда, в этом случае тоннели не поджигали. Столкнувшись с такой мощной комбинированной атакой, гарнизон Нефшателя решил, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и капитулировал. Этот важный успех был омрачен смертью графа Булонского. Это был настоящий шок для всего фламандского контингента. Филипп Фландрский был настолько убит горем, что не мог продолжать военные действия. Когда он отошел, наступление Генриха Молодого замедлилось. Заминка усугубилась отсутствием каких бы то ни было успехов короля Людовика на юге, где его армию отбросили от Вернёя и обратили в бегство. Таким образом, первый этап восстания завершился неудачей. Король Генрих II показал себя опытным и искушенным командующим. Столкнувшись с нарастающей волной беспорядков, вынужденный сражаться на нескольких фронтах, он остался спокойным и осторожным. Решив, что бароны, сохранившие верность короне, смогут удержать провинции, старый король не позволил втянуть себя в поспешные действия. Как и всякий средневековый военный лидер, Генрих опасался ввязываться в генеральные сражения, поскольку такие открытые конфронтации были в высшей степени непредсказуемыми. Большинство военачальников XII века избегали масштабных столкновений такого типа, если, конечно, не имели подавляющего численного преимущества. В результате в эту эпоху сражения были на удивление редкими. За всю свою жизнь Уильяму Маршалу довелось участвовать лишь в одном сражении, которое можно было назвать генеральным, да и то имело место в рамках осады.

В 1173 году король Генрих II вводил в дело свои силы только при наличии смертельной угрозы и, если возможно, старался находиться как можно дальше от передовой. Он использовал денежные средства, в которых не испытывал недостатка, чтобы нанять 20 тысяч брабансонов – наемников, сражавшихся от его имени. Генрих II понимал, что плен станет для него катастрофой. Причем он опасался не казни – хладнокровный акт убийства короля был попросту немыслимым, – а отстранения от власти. Семьюдесятью годами ранее двоюродный дед Генриха II Роберт Куртгёз был отстранен от власти подобным образом и провел оставшиеся дни в тюрьме. Старый король не имел намерения следовать по его стопам.

После неудачного вторжения в Нормандию обе стороны оказались в тупике. Попытки примирения успеха не имели. Примерно в это время королева Элеонора сделала попытку покинуть Аквитанию и присоединиться к своим сыновьям. Говорят, она надела мужской костюм, но это ей не помогло, и она была схвачена. Королева Маргарита тоже пребывала под надзором, так что у Генриха II теперь было два ценных заложника. Последовал перерыв в боевых действиях, возможно, даже где-то в промежутке между Рождеством и Пасхой было объявлено перемирие, но, если так, его нарушил молодой король, совершив отчаянное, но бесполезное нападение на Южную Нормандию. Весной 1174 года противостояние возобновилось.

Мятеж молодого короля «буксовал», и король Людовик оказался по большей части неэффективным союзником. Тем временем Генрих II и поддерживавшие его роялисты достигли существенного прогресса в Анжу, Мэне и Аквитании. Молодому королю необходим был решающий удар, однако план, который он обсуждал с Филиппом Фландрским, был очень рискованным. Молодой король собирался предпринять полномасштабное вторжение в Англию. Планировалось повторение 1066 года, но на этот раз высадка должна была произойти в восточной части страны. Крепости роялистов на севере уже осаждал шотландский король Вильгельм, да и в самой Англии у Генриха Молодого было немало сторонников. У фламандского побережья был собран флот, и в середине мая первые корабли подняли паруса. Передовые силы – около 300 человек – успешно захватили плацдарм на берегу и затем взяли под контроль Норидж. Теперь молодому королю нужно было только одно – благоприятный ветер. Генрих ждал на побережье Фландрии много недель, и Уильям Маршал все время был рядом, деля со своим господином тревогу и нетерпение, но весь июнь и начало июля ветер не менялся.

В это время старый король был в Нормандии, где его застали тревожные сообщения из Англии. У него не оставалось выбора – надо было выходить в море, невзирая на погоду. Генрих II взял с собой Элеонору и Маргариту и 7 июля 1174 года вышел в море из Барфлёра. Море было неспокойным. Погода ухудшалась. По словам одного из очевидцев, ветер оставался неблагоприятным. Идти приходилось прямо против ветра. Команда нервничала и сомневалась, что переправа через Канал окончится благополучно. Говорят, Генрих стоял на палубе перед всеми, обратив взор к небесам, и молился, прося Господа о благополучном переходе. Неужели ему предстоит окончить свои дни в воде, как Вильгельму Этелингу в 1120 году?

По свидетельствам современников, только утром следующего дня был замечен берег. Королевский корабль сбился с курса, но каким-то чудом все-таки прибыл в Саутгемптон. Генрих благополучно высадился на берег и сразу поспешил в Кентербери к новой святыне, возведенной в честь мученика Томаса Бекета. О мотивах неожиданного паломничества старого короля можно только догадываться. Представляется, что, по крайней мере частично, им руководило искреннее желание вознести благодарственную молитву за свое чудесное спасение и сожаление из-за убийства Бекета. Но также старый король хладнокровно и расчетливо решил отметить свое прибытие в Англию публичным актом искупления. У его подданных не должно было остаться сомнений в том, что возвратился их истинный, благочестивый и богобоязненный монарх. 12 июня старый король пришел босым в Кентерберийский собор. По его щекам струились слезы. Плача, он молил об отпущении грехов. Группа прелатов подвергла раздетого до пояса короля битью розгами. Перенеся наказание, король обещал ежегодно выделять сорок фунтов, чтобы вокруг могилы мученика постоянно горели лампады, для почитания святого Томаса.

Сразу после этого визита поступило сообщение о блестящей победе роялистских сил на севере страны. Возле Олнвика был взят в плен Вильгельм Шотландский. Его восстание провалилось. Для многих это стало актом божественного провидения. Маятник качнулся на сторону Генриха II. Воспользовавшись моментом, старый король очень быстро подавил оставшиеся очаги сопротивления в Англии. Генрих Молодой, все еще ожидавший благоприятного ветра на континенте, понял, что его шанс упущен, и отменил запланированное вторжение. Пока его отец был занят в Англии, молодой король и Уильям Маршал присоединились к графу Филиппу и королю Людовику и в конце июля начали второе вторжение в Нормандию. Они понимали, что, если им удастся захватить Руан, мятеж все же будет не напрасным. Союзники собрали все имеющиеся силы, и герцогский город был осажден большой и грозной армией. Началась сборка осадных машин. Но Руан был хорошо защищен и отлично укреплен. К тому же он стоял на берегу реки Сены, а значит, не мог быть полностью окружен. Союзники так и не смогли сомкнуть кольцо. Действуя с легендарной скоростью, Генрих II снова переправился через Канал, и 11 августа осада Руана была снята. Старый король переиграл молодого. Повстанцы сожгли свои осадные машины и палатки и начали беспорядочное отступление. Война закончилась.

Молодой король не смог преодолеть хладнокровную решительность и неистощимые ресурсы отца. Как самодовольно объявил один из роялистов, мятежники узнали, что вырвать дубинку из руки Геракла – нелегкая задача. Если бы удача не отвернулась от Генриха Молодого или если бы Людовик VII оказался более эффективным союзником, победа была бы вполне возможна. А так молодому королю пришлось заключить мир на условиях отца, что и было сделано 30 сентября 1174 года в районе Тура. Впрочем, одержавший безусловную победу Генрих II проявил некоторое великодушие. По условиям соглашения его старший сын получил годовое содержание в размере 15 тысяч анжуйских фунтов и права на два нормандских замка (когда его отец сочтет удобным их освободить). Ричарду и Джеффри также были обещаны денежные средства и земли. Большинству сторонников молодого короля было позволено сохранить свои владения, хотя «несанкционированные» замки повсеместно были уничтожены. Многие пленники тоже получили свободу. Так старый король поставил своих отпрысков на место. Никто не сомневался, что отныне и впредь он не будет спускать с них глаз. Только королева Элеонора не получила прощения. Возможно, старый король посчитал ее пауком, сплетшим обширную паутину заговора. Хотя, не исключено, он попросту разозлился из-за ее предательства. Она была заключена в тюрьму в Англии, где провела следующее десятилетие или даже больше.

Генрих Молодой не попал в тюрьму, но тем не менее следующие полтора года был вынужден жить в некоем подобии открытой клетки, постоянно пребывая под надзором отца. Последовала череда официальных мероприятий, на которых он был вынужден подтвердить свои верноподданнические чувства, а новая присяга на верность – за себя и своих людей – была дано в Байё в присутствии Ротру, архиепископа Руана. 8 мая 1175 года отец и сын вернулись в Англию и оставались в королевстве до конца года.

Для Уильяма Маршала это был период почти полной бездеятельности. В «Истории» сказано, что молодой король и его рыцари теперь жили хорошем и красивом месте, предаваясь развлечениям, по большей части охоте. Биограф Уильяма утверждает, что только по прошествии нескольких месяцев Генрих и его люди стали проявлять беспокойство. Понимая, что длительное безделье – позор для молодого человека, Генрих испросил разрешения отца отправиться через Канал, чтобы заняться спортом, иными словами, посещать рыцарские турниры, которые все еще оставались под запретом в Англии. Историки в целом принимают эту часть повествования и потому делают вывод, что после неудачного мятежа Генрих Молодой и Уильям Маршал удалились от мира высокой политики и военных конфликтов. В начале 1176 года оба якобы всерьез увлеклись турнирами, позабыв о реальном мире. В действительности это была в лучшем случае часть истории.

Подробные свидетельства позволяют нам проследить перемещения молодого короля и его челяди по Англии. Оказывается, Генрих и его рыцари вовсе не наслаждались сельской идиллией. Наоборот, в 1175 году они преодолели много сотен миль, объезжая королевство, как правило, рядом со старым королем. Они побывали в Лондоне, Оксфорде, Кентербери, Вудстоке, Йорке, Виндзоре и Винчестере, встречались с шотландцами, ирландцами и папскими легатами. Возможно, Генрих II намеренно возил за собой сына, чтобы подтвердить собственное превосходство и выставить напоказ покорность своего капризного наследника. Хотя не исключено, что он пытался определить меру лояльности сына, прикидывая, можно ли возобновить военную и политическую карьеру молодого короля. Даже в 1176 году он явно не горел желанием отпускать наследника в мир рыцарских турниров.

Молодому королю действительно надоел постоянный надзор. В начале 1176 года он заявил о своем желании совершить вместе с супругой паломничество в Сантьяго-де-Компостела, что на северо-западе Иберии. Но Генрих II расценил это предложение как уловку, придуманную молодым королем для получения свободы, и запретил поездку. Правда, после Пасхи старый король немного смягчился. Его наследник отправится на юг, но лишь для того, чтобы помочь своему брату Ричарду, ставшему графом Пуату, справиться с беспорядками в провинциях. И в 1176 году Уильям Маршал сопровождал молодого короля в Пуату, в тот регион, где произошло убийство Патрика Солсбери и он сам попал в плен. В 1176 году большое внимание уделялось подавлению беспорядков в Ангулеме, к югу от Пуату, но только в городе Пуатье снова проявилась враждебность молодого короля к старому.

Выбравшись из Англии и, таким образом, избавившись от постоянного надзора старого короля, Генрих сразу начал расширять свою свиту. Со временем он привлек на службу многих грамотных людей, в том числе родственника семейств Солсбери и Маршала – Жерваза из Тилбери и теолога Ральфа Нигера. Но первой его заботой были рыцари. Ядро его mesnie – Уильям Маршал и Робер Трегоз – оставались, как всегда, рядом с ним. Но Генриху были нужны новые воины, и он с радостью приветствовал французских и норманнских рыцарей, которые считались «врагами» старого короля, – предположительно людей, которых посчитали предателями во время восстания. Скорее всего, Генрих всего лишь желал восстановить свою независимость, но отец расценил это как намеренную непокорность.

Молодой король, вероятно, предполагал, что в Пуатье он в безопасности и надежно скрыт от зоркого ока Генриха II. Но он ошибся. Уже в августе было сделано скандальное открытие. Старый член свиты Генриха Молодого – Адам – был пойман за отправкой послания с перечислением неоднозначных действий молодого короля его отцу – старому королю. В рыцарской среде, где безусловная преданность являлась само собой разумеющейся, это было чудовищным актом предательства, запятнавшим и шпиона, и старого короля. Молодой король устроил показательный суд, на котором присутствовал и Уильям Маршал, и вынес предателю смертный приговор. Только вмешательство епископа Пуатье спасло того от виселицы. Смилостивившись, Генрих приказал раздеть предателя донага и прогнать его плетями по городским улицам, после чего отправить в Нормандию.

Представляется, что только начиная с этого периода Генрих Молодой стал отходить от династической борьбы. Он был сыт по горло постоянным вмешательством отца. Только три года спустя он снова появился в Англии. В декабре он отпраздновал Рождество в Нормандии с королевой Маргаритой. Тогда она уже ждала их первенца, что, возможно, снова воспламенило амбиции молодого короля. Но его пыл быстро угас, поскольку младенец умер при рождении летом 1177 года. Дважды в том же году Генрих Молодой неохотно выполнил требование отца и возглавил военные кампании в район Берри – к востоку от Пуатье. Но сделал это без энтузиазма. Вместе с Уильямом Маршалом он увлекся турнирами. Похоже, оба решили оставить свой след в мире рыцарства.

Уильям Маршал был втянут в мир турниров в конце 1176 года, и следующие три года и он, и молодой король с головой ушли в рыцарские соревнования. Лишившись политических амбиций, Генрих нашел другое поле деятельности, где мог добиться уважения окружающих, известности, даже славы, что помогло бы снизить степень недовольства и неудовлетворенности, которые все еще преследовали этого молодого короля без королевства. Уильяму и рыцарям турниры давали возможность забыть о разочарованиях последних лет, которые они провели на службе у короля, любимого и почитаемого всеми, но совершенно неспособного помочь им сделать карьеру. Победа на таких состязаниях не только подтверждала их доблесть, что тоже было необходимо после поражения мятежа, но и давала материальное вознаграждение. Так что вряд ли стоит удивляться тому, что и Генрих, и его рыцари вскоре оказались в самой гуще турнирных событий.

Период занятости в турнирах изменил карьеру Маршала. До этого времени он показал себя способным рыцарем и верным слугой, прошедшим через ряд военных свит и замеченным представителями Анжуйской династии. А в сущности, Уильям оставался относительно малоизвестным рыцарем, не признанный за пределами узкого круга – свиты молодого короля. Успехи на турнирах принесли ему широкую известность и богатство, не говоря уже о том, что укрепили и без того прочную связь с молодым королем. Уильям стал выдающейся фигурой в mesnie Генриха Молодого, известной и далеко за ее пределами. Ему уже исполнилось тридцать, и это был закаленный воин, находящийся на пике физической формы. Он делал успехи в турнирах, даже когда другим этого не удавалось, – ведь в подобных состязаниях можно было не только проиграть, но и оказаться перед лицом финансового краха, ранения и даже смерти. И дело было не только в удаче, хотя без нее, конечно, тоже не обошлось. Слишком много побед одержал Уильям на протяжении пяти лет, чтобы говорить об одном только везении. Он превратил турнирные бои в искусство. В зрелом возрасте Уильям утверждал, что захватил в плен в турнирах не менее 500 рыцарей. Так что же сделало его победителем и как достижения в этих соревнованиях повлияли на его характер и человеческие качества? Ответ дает «История Уильяма Маршала», но к тексту следует относиться с осторожностью.

Этому периоду жизни Уильяма биограф посвятил большую часть работы. Примерно 2300 строк «Истории» посвящены его турнирным подвигам, в то время как шести годам жизни и обучения Уильяма в Танкарвиле – всего 37. Возможно, это отражает большее внимание самого Уильяма к дням своей славы. Судя по всему, этот период врезался в память доблестного рыцаря как самое счастливое время его жизни: мало ответственности, много побед и еще больше волнующих легенд. В «Истории» Уильям изображается непобедимым героем турниров, однако подробную картину совершенствования его рыцарского мастерства восстановить невозможно. Мы видим рыцаря, искусного в обращении с оружием и верховой езде, но также жадного, хитрого, гордого и даже самодовольного.

Победа на турнирах далась небыстро и нелегко. Историки, как правило, утверждают, что молодой король появился на турнирной арене в середине 1170-х годов – Уильям Маршал был рядом с ним – и немедленно добился повсеместного успеха. Но источником такой постановки вопроса является идея, что Маршал уже был опытным турнирным бойцом, уважаемым чемпионом и посвятил молодого короля во все тонкости мастерства. На самом деле ранняя турнирная карьера Уильяма была недолгой (вероятнее всего, она завершилась девятью годами ранее – в 1167 году), а его послужной список – солидным, но вовсе не выдающимся. Скорее всего, Маршал понимал правила игры лучше, чем любой другой рыцарь из челяди Генриха Молодого, но суперзвездой он не был, во всяком случае пока.

Свита молодого короля не только не произвела мгновенной сенсации. Скорее, поначалу она была комедийной интермедией. В «Истории» сказано, что в течение восемнадцати месяцев рыцарей Генриха на всех турнирах только обижали и унижали, его воинов, как правило, брали в плен и плохо с ним обращались. Французские рыцари так привыкли разбивать команду молодого короля, что накануне турнира договаривались о разделе выкупов и добычи. У людей Генриха был возбуждающий боевой клич – Dex aïe – хорошие кони и броня. А поскольку он мог рассчитывать на денежные средства старого короля, в его команде были лучшие из бойцов. Проблема была в дисциплине, и сначала Уильям был ее главным нарушителем. Его биограф признает, что вначале Уильям покидал команду короля, пришпоривал коня, направляя его к противнику, и бросался в самую гущу сражения. Все это было хорошо, если речь шла о демонстрации личной отваги, – Уильям действительно побеждал многих врагов, нанося им мощные удары, – но при этом он покидал своего господина, и молодой король по возвращении выговаривал ему за это.

Со временем команда усовершенствовалась. Маршал научился держать в узде свой восторженный энтузиазм, и впоследствии в «Истории» постоянно отмечается, что он все время находился рядом со своим господином и защищал его ударами сильными и опасными. Рыцари Генриха отточили свое мастерство и, набравшись опыта, научились действовать в команде. По утверждению биографа, постепенно все поняли, что тот, кто нарушает строй слишком рано, является глупцом. Молодого короля и его свиту также наставлял Филипп Фландрский, к этому времени ставший общепризнанным покровителем турниров и их участником. Филипп был скорее злодеем, безжалостным, беспринципным и крайне амбициозным. Он присоединился к молодому королю, когда почувствовал выгоду для себя, но оставался ненадежным союзником. В «Истории Уильяма Маршала» он изображается в героическом свете, как достойный человек, по мудрости превосходящий всех своих современников, но вместе с тем в ней не скрывается его коварство на турнирной арене.

Турнирная тактика графа Филиппа являлась зеркальным отражением его подхода к реальной жизни. Он нарушал правила, использовал хитрости, нередко действовал исподтишка и не думал ни о чем, кроме победы и добычи. Как правило, он предпочитал следующую тактику на турнирах: прибывал к месту сбора со своей свитой и публично заявлял, что намеревается не участвовать, а посмотреть. Только после окончания первого этапа большого сражения, когда участники уже устали и дезорганизованы, он внезапно вступал в бой. Используя эту уловку, свита графа наносила огромные потери на поле боя, выбивая десятки рыцарей из седла и беря их в плен. В этой уловке есть нечто общее с использованием резервных частей в реальном сражении – высокоэффективной тактикой удерживания части войск в запасе, пока сражение не достигнет пика. После этого резервные части бросались в бой для нанесения решающего удара. В контексте турнира такая двуличность сегодня может показаться откровенным обманом, однако современники Филиппа, судя по всему, принимали его уловку как хитроумное манипулирование правилами. «История» изображает этого человека как мудрого и отважного и отмечает, что даже Уильям Маршал избрал эту тактику.

Будучи турнирным капитаном и стратегом молодого короля, Маршал посоветовал свите сымитировать методы Филиппа Фландрского. На следующий турнир рыцари Генриха прибыли, никак не показывая, что намереваются в нем участвовать, а потом неожиданно бросились в атаку, когда противник не мог за себя постоять. Тактика принесла блестящий успех. Поле оказалось буквально усыпанным вражескими знаменами, и люди молодого короля в одночасье разбогатели. Биограф Уильяма радостно заявляет: «После этого король ни разу не появлялся на турнире, не прибегнув к уловке или обману». Любопытно, что «История» подвергает суровой критике losengiers (обманщиков) в реальном мире, но на турнире, вероятно, мошенничество считалось честной игрой.

К концу 1177 года свита молодого короля – с Уильямом Маршалом во главе – блистала на турнирах. Побед становилось все больше, выкупы и добыча заполняли сундуки. Теперь Генриха, Маршала и всех его рыцарей видели в ином свете. Они больше не были легкими жертвами, завоевав репутацию квалифицированных искусных воинов. Команда молодого короля стала одной из самых уважаемых и грозных в Северной Франции.

Генрих и Уильям знали друг друга уже семь лет. Корольмальчик вырос в высокого и потрясающе красивого молодого человека. Эти двое вместе ввязались в войну и проиграли ее, и связь, образовавшаяся между ними в 1170 году, только укрепилась. Они не были (и не могли быть) равными – все же в жилах Генриха текла королевская кровь, однако они были хорошими друзьями, и эти годы совместных сражений на турнирах были для обоих счастливыми. В «Истории» всячески подчеркивается особое положение Маршала в mesnie молодого короля, и не исключено, что фразу «король горячо любил Уильяма, больше чем любого другого рыцаря» можно принимать буквально. Другие источники – в первую очередь acta Генриха – тоже подтверждают высокий статус Уильяма. В них он неизменно занимает почетное место, являясь первым из домашних рыцарей.

В «Истории» дана выразительная картина безудержной радости, которую молодой король делил с Уильямом после очередных ярких побед. Чувствуется общая бравада и чувство товарищества. Особенно отчетливо это проявилось в описании большого турнира, состоявшегося на границе Нормандии и Франции, между Ане и Сорелем. Свита Генриха выступила в высшей степени успешно, удачно выбрав время для нападения, так что противники сразу обратились в бегство. Королевская свита устремилась в погоню, и Маршал все время оставался рядом с Генрихом. Вместе они спустились по склону холма и оказались прямо в центре главной улицы Ане. Город был пустынным. Однако, завернув за угол, они наткнулись на конного французского воина Симона де Нефле, преградившего им путь вперед. С ним были пехотинцы. Согласно «Истории», король сказал: «Мы не пройдем, но вернуться не можем». На что Маршал ответил: «Тогда да поможет мне Бог, придется нападать».

И он бросился на противника. Пешие солдаты рассыпались в разные стороны, чтобы не быть растоптанными до смерти. Проход вперед открылся, но Уильям еще не был удовлетворен. Он поскакал к Симону де Нефле, схватил узду его коня и изо всех сил потянул за собой. Генрих не отставал. Это был любимый прием Маршала, позволивший ему в 1160-х годах захватить множество пленных. Волоча за собой французского воина, Маршал направился к месту сбора, желая объявить Симона своим пленником. Но у того были другие соображения. Пока они двигались по городу, Уильям не обращал внимания на то, что происходит за его спиной. Француз вскочил, ухватился за свисающий желоб и был «выдернут» из седла. Маршал ничего не заметил, но молодой король, скакавший следом, все это видел и промолчал.

Добравшись до места, Уильям приказал своему сквайру отвести рыцаря в заключение. В ответ Генрих, смеясь, спросил: «Какого рыцаря?» – и рассказал, какой акробатический трюк выполнил француз. «История» излагает этот случай как комический. Маршал и молодой король вдоволь посмеялись, и этот случай рыцари еще много недель пересказывали друг другу. Эпизод больше всего похож на изрядно приукрашенный анекдот, но суть дела – близкая дружба Уильяма с молодым королем представляется аутентичной.

«История» описывает много индивидуальных, весьма ярких деяний Уильяма. Постоянно участвуя в турнирах, он приобретал все больше мастерства. В конце 1170-х годов Маршал стал посещать турниры в одиночку, считая это более быстрым способом накопить опыт, репутацию и богатство. Первым стал турнир в Плёре, что в Шампани, к востоку от Парижа. По утверждению биографа, это место было слишком далеко, чтобы молодой король мог поехать туда со своим тяжелым обозом, но Генрих позволил своему сердечному другу Уильяму отправиться на турнир в сопровождении только одного рыцаря. На деле Уильям, вероятно, долго досаждал молодому королю, прося разрешения поехать на турнир, и получил его не так уж легко, поскольку, судя по всему, не носил при этом цветов или герба Генриха. В «Истории» говорится, что участники смотрели на него с подозрением, но не знали, кто он.

Турнир в Плёре собрал многих именитых французских рыцарей и баронов. Там был Филипп Фландрский, герцог Гуго Бургундский и граф Теобальд Блуаский. Посетили его и два лучших европейских воина Жак д’Авен и Уильям де Бар. Они были прямыми соперниками Маршала. Эти рыцари славились своим умением виртуозно владеть оружием. Уильям наслаждался поединком, сражаясь «как лев среди быков». Согласно «Истории», он проложил себе путь сквозь отряд противников, нанося удары, словно дровосек, который рубит дубы. В действительности, хотя Маршал, вероятно, на самом деле получал удовольствие от потасовки, отсутствие дисциплинированной слаженной команды сделало его незащищенным. Подвергшись бесчисленным нападениям, он был так избит, что шлем треснул, обнажив его голову. В целом Маршал счел день чудесным. Многие рыцари вокруг него показали достойную восхищения доблесть. Уильям произвел впечатление на сверстников и начал, по словам биографа, создавать свою репутацию. Хотя его фактические завоевания в тот день, скорее всего, были весьма скромными.

Турнир закончился во второй половине дня, но на поле сохранилась хаотичная ярмарочная атмосфера. Рыцари и их слуги сновали взад-вперед, делясь впечатлениями, договариваясь о выкупе, разыскивая потерянную амуницию. Последовало длительное обсуждение, кто должен получить церемониальное копье, которое, по правилам, вручается самому достойному рыцарю дня. Многие, подчеркивая свою скромность, отказались, в том числе Филипп Фландрский. В конце концов решили, что награду получит Уильям Маршал. Единственная проблема заключалась в том, что его нигде не было видно. Два рыцаря наконец обнаружили его в местной кузнице. Уильям стоял на коленях, положив голову на наковальню, а кузнец пытался снять с него разбитый шлем, используя молотки, кусачки и клещи. Сцена была забавной, и Уильям впоследствии вспоминал о ней с большим удовольствием. Ему вручили призовое копье, и хотя он тоже объявил себя недостойным, но тем не менее принял награду.

В последующие месяцы турнирная карьера Уильяма развивалась очень быстро. На Турнире в Э – городе, что на восточной границе с Пикардией, он за один только день захватил в плен десять рыцарей и двенадцать коней. Согласно «Истории», слава и репутация сделали его известным человеком. Состояние Маршала в немалой степени зависело от боевых качеств рыцарей, окружавших его в mesnie молодого короля, потому рыцари самым тщательным образом отбирались. Они получали плату из годового содержания Генриха. Но Уильям обладал и особыми качествами и высоким мастерством, которые выделили его из общей массы. Его большая физическая выносливость позволяла ему выдерживать удары, от которых менее сильный рыцарь сразу бы умер. Сила его ударов копьем или мечом, когда он нападал, также принадлежала к разряду выдающихся. Немногие могли с ним сравниться и в искусстве верховой езды. К тому же он обладал острым умом, иными словами, превосходил соперников во всем.

После череды блистательных побед Уильям стал чемпионом. Теперь его почитали не только рыцари, но и, наконец, заметили сильные мира сего. В «Истории» рассказывается, как накануне турнира в Эперноне, что в провинции Блуа, Маршала пригласил в гости местный магнат, граф Теобальд. В те дни было принято, чтобы «богатые и знаменитые» ходили друг к другу в гости, рассказывали истории, сплетничали и пили вино. К этому времени положение Уильяма уже было таково, что даже самые могущественные люди Франции были рады провести время в его компании. Но именно в тот вечер все получилось неудачно.

Уильям приехал в Эпернон на высоком и очень ценном жеребце, которого оставил на попечение местного паренька. Но пока он наслаждался вниманием гостей графа Теобальда, неожиданно с улицы послышался шум. Маршал, не медля ни минуты, вскочил, выбежал на улицу и обнаружил, что на его коне удирает вор. Негодяй, вероятно, решил, что легко скроется под покровом темноты, но не учел возможностей Уильяма. Тот бросился в погоню, ориентируясь на стук копыт. И даже когда вор свернул в лес и спрятался за повозкой, наполненной ветками, Уильям услышал, как животное сопит и переступает с ноги на ногу. Осторожно приблизившись, он схватил тяжелую палку и ударил вора так сильно, что у него вытек один глаз. И хотя граф Теобальд настаивал на повешении конокрада, Маршал проявил милосердие, заявив, что несчастный достаточно пострадал.

Биограф Уильяма Маршала постоянно упоминает о его достойном поведении и честности в рыцарских состязаниях, однако нет никаких сомнений в том, что для таких воинов притягательность турниров была связана не только с идеями рыцарства. Конечно, значение репутации было огромно. И все же турниры привлекали тем, что давали рыцарям возможность получить добычу, денежные средства в виде выкупов и, следовательно, богатство. У автора «Истории» интересное отношение к вопросу материальных приобретений. С одной стороны, он настаивает, что его герой не думал о наживе. «Ни на мгновение Маршал не имел в виду корыстные мотивы. Он был так сосредоточен на благородных деяниях, что ему и в голову не приходило зарабатывать на этом». Тем не менее биограф не мог полностью умолчать о сказочном богатстве, появившемся у Маршала, потому что эти материальные активы были важным компонентом стремительного взлета Уильяма.

Трудно сказать, что думал об этом биограф, но Маршал не видел никакой несовместимости между рыцарством и материализмом. В его мире эти два аспекта были неразделимы. Механизм средневекового турнира означал, что захват пленных и добычи служил и наглядным подтверждением доблести, и источником материальных благ. Одерживая все больше побед, Уильям начал относиться к турнирам как к деловому предприятию. В конце 1170-х годов он заключил сделку с Роджером (Роже) де Жуи, фламандским рыцарем, рекрутированным в свиту молодого короля.

Биограф Уильяма относится к Роджеру без симпатии, утверждая, что это человек храбрый и бесстрашный, известный умением владеть оружием, предприимчивый и умный, но склонный к жадности. Но Маршал, похоже, заинтересовался известной способностью Роджера получать богатейшую добычу. Два воина заключили официальное соглашение сражаться в турнирах бок о бок, чтобы получить больше добычи, после чего разделить ее пополам. Они даже использовали одного из слуг молодого короля – писаря Вигайна, чтобы тот вел учет их победам. Много лет спустя биограф увидел один из листов, составленных клерком между Великим постом и Троицей (что соответствовало двум месяцам турниров и не более того). Он был одновременно шокирован и впечатлен, узнав, что за это время Маршал и Роджер захватили 103 пленных. Компаньоны работали вместе около двух лет и, должно быть, заработали целое состояние[11].

Даже теперь, когда деньги потекли к Уильяму рекой, он вел свои дела с большой рачительностью – многие сказали бы, что он проявлял мелочность. Во время второго турнира между Ане и Сорелем у него увели двух лошадей. Сам Уильям в это время был пешим и не мог ничего сделать. Это была все же скорее предприимчивость, чем криминал. Тем же вечером Маршал потратил много часов, чтобы добиться освобождения своих лошадей, и позднее искренне радовался, что сумел выкупить одну из них всего за 7 фунтов, в то время как она стоила все 40. Также Уильям воспользовался своей репутацией, чтобы нагнать страх на «трусливого» рыцаря, совершившего этот поступок, и заставил его признаться в воровстве перед лицом своего дяди, знаменитого рыцаря Уильяма де Бара. Высокий статус Маршала означал, что в его слове никто не может усомниться, даже де Бар (который, кстати, сделал все возможное, чтобы урегулировать неприятный инцидент). По мнению биографа, Уильям всего лишь поставил молодого выскочку на место, но трудно не прийти к заключению, что Маршал использовал свое положение весьма беспринципно.

Во время этого критического этапа своей карьеры – процветания на турнирах – личность Уильяма становится немного более понятной. Он – человек, наделенный редкой физической силой, отвагой и стойкостью. Он понимает и строго придерживается рыцарского кодекса чести того времени. Некоторые его действия могут не совпадать с нашим представлением о «рыцарстве» – коварство на поле боя, самовосхваление и бесконечный материализм, – но не может быть сомнений в том, что современники Маршала искренне считали его образцом совершенства. Его поведение и достижения были именно такими, каких ожидали от chevalier.

Молодой король в конце 1170-х годов тоже стал звездой в турнирном мире. Но в отличие от его друга и соратника Уильяма Маршала мерилом славы короля было не только его собственное искусство в обращении с оружием, а богатство определялось не выкупами и добычей. Молодой король сражался в сердце своей свиты, и, естественно, рыцари должны были защищать своего господина от врагов. В отраженном свете достижений его воинов на турнирах слава короля многократно укреплялась. Помимо этого Генриха превозносили за щедрость и покровительство.

Современники сравнивали молодого короля с Александром и Артуром, великими героями прошлого, и назвали «отцом рыцарства». Так было, потому что после 1177 года Генрих собрал одну из самых впечатляющих военных свит в Европе, куда входили воины из всей Анжуйской империи. Очевидным доказательством знаменитости Генриха было количество и качество рыцарей в его mesnie. Автор «Истории Уильяма Маршала» упомянул о желании молодого короля всегда иметь на службе только достойных людей, и его бесконечная щедрость установила новые стандарты в Северной Европе. Люди, подобные Филиппу Фландрскому, следовали примеру Генриха, понимая, что «ни король, ни граф не могут повысить свое положение, не имея вокруг себя достойных людей».

Все это было прекрасно для ведущих рыцарей того времени, и именно их взгляды, точнее, взгляды Уильяма Маршала, отражены в «Истории». Эти люди много получили от необычайной щедрости Генриха. Он давал им коней, оружие и деньги – сколько они хотели – и никогда не торговался, а они в ответ его обожали. Но в других местах такая ситуация не могла не иметь тяжелых последствий. Филипп Фландрский, Гуго Бургундский и иже с ними не могли радоваться расточительной щедрости Генриха. Ведь им и другим баронам приходилось платить бешеные деньги за наем хороших рыцарей. Со временем даже финансы Генриха подошли к концу. Более того, его свита задолжала оружейникам, кузнецам и хозяевам постоялых дворов по всей Северной Франции. К 1178 году молодой король опасно пристрастился к роскоши турниров. Он путешествовал по многим землям в поисках славы и известности. Ему постоянно не хватало риска, и он был не в силах остановиться в изъявлениях щедрости. Генрих никому ни в чем не мог отказать.

Как бы то ни было, грандиозный показ щедрости, чести и статуса сотворил чудеса. В конце 1170-х годов молодой король достиг вершины известности. Для рыцарей и знати Северной Франции, все больше увлекавшейся идеями рыцарства, Генрих Молодой стал культовой фигурой. О нем говорили на каждом турнире и состязании, о нем распространялись слухи и легенды – очевидный показатель известности в те дни. По утверждению «Истории», все мужчины хотели быть похожими на него. Этот образ – икона рыцарства – дошел и до Англии, где хронист назвал Генриха вдохновителем своего класса и своего поколения, «славой всего рыцарства», «цветом молодости и щедрости».

Пламенная страсть молодого короля к миру рыцарства и турниров может показаться легкомысленной неумеренностью невзыскательного плейбоя. Но это была бы не полная картина. Да, турниры были, по сути, играми, но в них играли самые могущественные люди Запада – бароны и всевозможные магнаты, увлеченные рыцарской культурой. В конце 1170-х годов стало очевидно, что показ военной мощи и рыцарской известности оказывает влияние, не ограниченное турнирным полем. Это дало молодому королю дополнительные преимущества, поскольку, являясь «отцом рыцарства», он неизбежно пользовался большим влиянием и в реальном мире. Подростком он пытался добиться славы при посредстве восстания. Теперь он сделал себе имя и укрепил королевский статус на другой арене.

Эти несомненные достижения не ускользнули от внимания старого короля. Историки часто предполагали, что Генрих II рассматривал активность своего сына на турнирах как пустую трату времени. В 1179 году его отношение стало намного более позитивным. Это было очевидно для Ральфа Дисского, священнослужителя лондонского собора Святого Павла, который дал следующую оценку деятельности молодого короля: «Генрих провел три года в турнирах, истратив много денег. Путешествуя по всей Франции, он не занимался государственными делами и стал не королем, а рыцарем, одержав победы в разных столкновениях. Победы сделали его известным. Старый король радовался, подсчитывая и восхищаясь его победами, и впоследствии вернул собственность, которую ранее отобрал».

Генрих II, возможно, не желал терпеть турниры в Англии, но не мог игнорировать огромную популярность, которую эти состязания приобрели в остальной Европе. Его старый соперник из Капетингов, стареющий Людовик VII, не делал попыток представить себя покровителем рыцарства. Это оставило важную брешь, в которой мог развернуться молодой король, оказывая влияние и укрепляя связи, способные продвинуть анжуйские интересы. Вероятнее всего, это было очевидно с самого начала, и отношения молодого короля с Филиппом Фландрским и ему подобными всегда носили политическую подоплеку. Посещая друг друга накануне очередного турнира, богатые и знаменитые наверняка вели беседы не только о спорте. В общем, самое позднее в 1179 году Генрих II решил, что пора использовать известность старшего сына. Во время Великого поста молодой король вернулся в Англию – впервые с 1176 года – и провел Пасху вместе с отцом в Винчестере. Заблудшая овца вернулась в овчарню.

Летом 1179 года в жизни молодого короля произошли существенные перемены. Поражения и разочарования неудачного мятежа остались в прошлом, раздражающее чувство полной зависимости от отца по большей части исчезло. Турнирная карьера молодого короля, конечно, финансировалась щедрым содержанием, выделенным ему отцом, однако след, оставленный им в рыцарской культуре, был его собственным. В возрасте двадцати четырех лет он стал старшиной европейской рыцарской аристократии. Звезда Генриха взошла вместе со звездой его друга – Уильяма Маршала. За десятилетие, проведенное им на службе у анжуйцев, Уильям достиг качественно нового уровня в своей карьере. Благодаря своей славе и богатству он смог собрать собственную свиту, став баннеретом – рыцарем на службе у лорда, которому позволено нести собственное знамя. Маршалу уже перевалило за тридцать, и он с гордостью носил свои новые цвета и эмблему: красный лев, стоящий на задних лапах, на зелено-золотом фоне. Это изображение, напоминающее львов на норманнском флаге, останется с Уильямом на всю жизнь. И он, и молодой король были в самом расцвете сил, и события конца 1179 года дали им превосходную возможность продемонстрировать свои качества.

Французскому королю Людовику VII в то время было около пятидесяти девяти лет. Его власть в королевстве Капетингов ослабела. Третий брак, наконец, привел к появлению на свет в 1179 году долгожданного наследника. В 1179 году этому мальчику, Филиппу, было четырнадцать лет, и ожидалась его коронация. Тем летом юному французскому принцу предстояло испытание. Во время охоты на кабана в лесах Шартра Филипп отстал от спутников и заблудился. В конце дня он все еще блуждал по лесу – одинокий, незащищенный, испуганный. К счастью, он заметил слабый свет от костра лесоруба, пошел на него, и крестьянин отвел его в безопасное место. Но только принц тяжело заболел, и очень скоро его выживание оказалось под большим вопросом.

Опасаясь за будущее королевской династии, Людовик отправился в паломничество в Кентербери, чтобы просить об исцелении Томаса Бекета. Сам король в это время уже был пожилым человеком и не мог похвастаться богатырским здоровьем. Он сумел пережить долгое путешествие, переправился через Канал, и в Дувре его встретил сам Генрих II, чтобы лично сопроводить в Кентербери. Принимая во внимание их извечную вражду, современники были потрясены беспрецедентным мирным визитом. Через три дня Людовик вернулся домой. Французский король обещал кентерберийским монахам ежегодную поставку ста бочек лучшего французского вина, которым они могли утолять жажду. Молитвы Людовика, вероятно, были услышаны, потому что юный Филипп выздоровел. Но путешествие оказалось слишком тяжелым испытанием для самого короля. Почти сразу после возвращения в Париж он перенес удар, в результате которого одна сторона его тела оказалась парализованной и он с трудом мог говорить. В итоге Людовик был вынужден отойти от дел и в сентябре 1180 года умер.

Для того чтобы не было проблем с престолонаследием, Филипп должен быть коронован и помазан еще при жизни отца. Церемония была назначена на 1 ноября 1179 года в королевском дворце Реймса. На нее были приглашены представители главных западноевропейских династий и знатных семейств, и, в довершение всего, планировался грандиозный турнир. Той осенью стала как никогда ясна тесная взаимосвязь между практической властью и рыцарским зрелищем. С рождением нового короля на шахматной доске политики ожидалась перестановка, и, естественно, все ключевые игроки стремились получить как можно больше влияния и преимуществ. Ведущие фигуры, такие как граф Филипп Фландрский и герцог Гуго Бургундский, прибыли на коронацию с намерением занять место ментора юного Капетинга.

Король Генрих II решил, что представлять Анжуйскую монархию будет его старший сын. При спонсорстве старого короля Генрих отправится в Реймс и на турнире предстанет во всем возможном блеске. Рядом с Уильям Маршалом, прославленным чемпионом, красивый молодой король поразит мир рыцарскими качествами и сумеет приобрести влияние на юного Филиппа Французского. Не впервые Генрих II решил потратить состояние, чтобы создать ауру роскоши и величия. Двадцать один год назад, когда у старого короля еще не было разногласий с Томасом Бекетом, он отправил его во Францию на переговоры о браке юного Генриха с Маргаритой Французской. Томас, человек низкого происхождения, сын торговца текстилем из Чипсайда, был полон решимости во время этого важного посольства в Париж произвести впечатление благородного дипломата. И потребовал для себя необычную свиту. Прохожие изумленно замирали, взирая на пышную процессию. Томаса сопровождали 200 рыцарей, небольшая армия пехотинцев, писарей и слуг, восемь повозок (две из них, нагруженные бочками лучшего пива), каждую тянула пятерка лошадей, и двенадцать вьючных лошадей с пожитками самого Бекета, причем на каждой сидела маленькая обезьянка.

В 1179 году молодой король путешествовал с такой же роскошью, но это было не просто, как предполагают некоторые историки, экстравагантное излишество. Это было рыцарское действо с политическим подтекстом, продуманное, разыгранное и оплаченное Генрихом II. Нормандский хронист Роберт де Ториньи, писавший примерно в это время, отметил, что молодой король ехал на коронацию с дарами золота и серебра и в сопровождении большой рыцарской свиты. Одновременно он уточнил, что по приказу отца Генрих был полностью обеспечен всем необходимым для путешествия и ему не нужна была ничья помощь по дороге и во время торжеств.

«История Уильяма Маршала» приводит подробности окружения короля той осенью. Его сопровождали отборный отряд из восьмидесяти ведущих рыцарей, но не менее пятнадцати из них, в том числе Уильям Маршал, были баннеретами и следовали в сопровождении десятка или больше собственных воинов. Молодой Генрих платил каждому из этих дополнительных воинов двадцать шиллингов в день на протяжении всего путешествия. Даже если не считать прочих сопутствующих расходов, на оплату рыцарей уходило около 200 фунтов в день, и оплата велась почти весь месяц. Учитывая, что королевский доход от графства Вустер составлял 200 фунтов в год, ясно, сколь велика была цена королевского великолепия. В «Истории» выражено сочувственное удивление: откуда взяли такие богатства?

Да, средств на это ушло много, однако пышность выделила молодого Генриха из общей массы гостей, прибывших на коронацию Филиппа. Граф Фландрский тоже присутствовал, и даже получил привилегию нести церемониальный королевский меч, когда Филипп следовал в Реймсский собор. Однако всеобщее внимание привлек к себе именно Генрих. Он величаво лавировал в толпе, разговаривал с собравшимися баронами и заявил о предполагаемой прерогативе нормандских герцогов, неся королевскую корону, когда дядя Филиппа II, архиепископ Реймсский, выполнял церемонию коронации. В общем, все присутствующие могли наглядно убедиться в тесных связях Генриха с новым французским монархом.

После пиршества гости переместились на открытый участок, что к востоку от Парижа, в Ланьи-сюр-Марн. Сегодня там располагается французский Диснейленд. Турнир, устроенный в Ланьи в ноябре 1179 года, не имел себе равных по размаху. Во всяком случае, так сказано в «Истории». Его посетило не менее 3 тысяч рыцарей – численность вполне достаточная, чтобы совершить Крестовый поход на Святую землю. Людей было множество. «Все поле боя был заполнено воинами», и «ни клочка земли не было видно». Уильям Маршал был одним из самых известных участников, и он вполне мог получить памятный пергамент, в котором перечислялись все собравшиеся именитые воины. Его биограф использовал такой документ в своем повествовании. В «Истории» перечисляется длинный список рыцарей из Франции, Фландрии, Англии, Нормандии и Анжу.

Почти каждый рыцарь получил короткий эпитет. Так, биограф назвал великого Уильяма де Бара «мудрым и доблестным рыцарем», отметил, что норманнский воин Джон де Прео «удивительно хорош, когда надо держать удар». На самом деле Джон был одним из пяти братьев де Прео, которые служили в свите молодого короля. Неудивительно, что многие домашние рыцари Генриха Молодого удостоились отдельного упоминания. Как и Маршал, фламандский воин Балдуин де Бетюн был рыцарем-баннеретом. Он недавно стал членом свиты Генриха и очень скоро стал ближайшим доверенным лицом Уильяма. Симон Марш был назван «смелым, стойким и непреклонным рыцарем». Жерар Тальбот характеризовался как человек, «достойный быть королем», Робер Трегоз – «доблестным рыцарем и умным человеком», а Томас де Кулонс – в высшей степени достойным человеком. Это были люди, с которыми Уильям Маршал общался каждый день, – друзья, соотечественники, соперники[12].

Турнир в Ланьи был замечателен размахом и великолепием, но совершенно не обязательно спортивными достижениями. Даже наоборот, как военное состязание он мог разочаровать знатоков. Когда на поле собирается столько рыцарей, сражение не может не превратиться в хаос. Некоторые рыцари, выбитые из седла, попали под копыта и получили ранения. Во всеобщей суматохе молодой король на какое-то время оказался в одиночестве и в окружении. Уильяму Маршалу пришлось вмешаться и выручить друга и господина. С головы Генриха слетел шлем, но в остальном все было более или менее спокойно. Этот турнир изначально задумывался как уникальное зрелище, наполненное яркими красками сотен развернутых, и громовым шумом 3 тысяч наступающих рыцарей.

Ланьи стал свидетелем апогея турнирной карьеры Уильяма Маршала и приверженности молодого короля культу рыцарства. Оба стали известными людьми. Генрих существенно укрепил свое положение и снова был готов принять королевскую мантию и потребовать королевство, которое ему уже давно обещали. И в этом он мог рассчитывать на своего друга и союзника Уильяма Маршала, человека, которого уже начали считать одним из величайших европейских рыцарей.

В начале 1180 года возвышение Уильяма Маршала и его друга и господина Генриха Молодого шло полным ходом. Враждебность и подозрительность, некогда портившая отношение молодого короля к отцу, исчезли, и оба короля активно сотрудничали в укреплении анжуйского влияния при дворе Капетингов. Граф Филипп Фландрский начал отдаляться от молодого короля, стараясь усилить свое влияние на нового французского монарха Филиппа II (Филиппа Августа). В первые годы своего правления Филипп II оставался робким болезненным подростком, склонным проявлять нерешительность в выборе союзников. Сначала он отдавал предпочтение графу Фландрскому, и они вместе организовали жестокое нападение на мать Филиппа, французскую королеву. Позднее маятник качнулся в сторону анжуйцев: мирный договор с новым монархом из Капетингов был заключен в Жизоре, что в Норман-Вексене, и Генрих Молодой неожиданно для самого себя оказался втянутым в короткую, но жестокую кампанию против Филиппа Фландрского и герцога Бургундского. Но о ней ничего не сказано в «Истории», и есть только короткие упоминания в других источниках. Генрих Молодой одержал победу, и старый король впервые стал выказывать признаки уважения к старшему сыну.

Тем не менее вопрос статуса молодого короля оставался нерешенным, и к осени 1182 года его терпение истощилось. Желая предупредить об этом старого короля, Генрих нанес официальный визит в Париж и потом выдвинул претензию на герцогство Нормандское. Те же проблемы, которые положили начало мятежу десятилетием раньше, снова всплыли на поверхность. По словам одного хрониста, Генрих хотел получить территорию, где он мог бы жить с супругой. Также хронист добавляет, что молодому королю нужна была семья, с которой он мог бы платить своим рыцарям и слугам за службу. Вероятно, несмотря на успехи в турнирах, Уильям Маршал и другие члены mesnie Генриха все же требовали от своего господина награды за верность. Как обычно, старый король уклонился от прямого ответа, обещав Генриху возобновление содержания в 100 анжуйских фунтов в день (плюс жалкие 10 фунтов для королевы) и службу еще 100 рыцарей.

Сильнее всего раздражало то, что братья молодого короля, Ричард и Джеффри, процветали. Особенно прочная репутация была у Ричарда. Он получил прозвище Львиное Сердце и впоследствии сыграл важнейшую роль в жизни Уильяма Маршала. Лишившись в 1174 году влияния и помощи своей матери, королевы Элеоноры, Ричард вполне самостоятельно справлялся на юге. Внешне он напоминал старших братьев, хотя самым привлекательным из них все же был Генрих. Хронист, лично знавший Ричарда, писал, что это был высокий и элегантный мужчина. Его волосы имели цвет средний между рыжим и золотистым, а руки и ноги были стройными и сильными. Но по темпераменту Ричард существенно отличался от молодого короля. Ему передалось больше стремительной энергии отца, он был умен, образован, но был всегда готов прибегнуть к насилию, даже жестокости. И главное, не проявлял никакого интереса к рыцарской роскоши турниров. Некоторые из этих качеств, вероятно, сформировались благодаря постоянной необходимости усмирять жителей Аквитании, и Ричард вполне соответствовал стоявшим перед ним задачам. Благодаря упорным военным кампаниям, осадной войне и разрушительным набегам он систематически подавлял недовольство независимых аквитанцев, и даже нашел время обследовать северную территорию соседнего Анжу – графства, на которое имел права Генрих Молодой.

Когда братья молодого короля выросли, встал очевидный и тревожный вопрос: выживет ли Анжуйская империя после смерти Генриха II? Или Бретань и Аквитания станут самостоятельными независимыми территориями? Это всерьез беспокоило молодого короля. Уже почти три десятилетия его отец правил Анжуйским миром. Как его наследник, молодой король имел все основания ожидать, что займет столь же почетное место. В конце концов, он – старший сын своего отца и помазанный король. Значит, он должен занять более высокое место, чем его младшие братья, и требовать от них верности. Понятно, что у герцога Ричарда и графа Джеффри было иное мнение на этот счет. По их мнению, смерть старого короля означала конец империи, и они станут вольны свободно править в своих владениях, которые им стоили немало пота и крови. Спор относительно этого вопроса вернул Уильяма Маршала на арену большой политики.

По мнению Генриха Молодого, старый король оставался раздражающе уклончивым в вопросе об империи. Генриху II уже было почти пятьдесят, но его хватка по-прежнему оставалась железной. Рычаги власти он сжимал крепкой рукой и не выказывал намерения ничего менять. Во второй половине 1182 года Генрих Молодой решил, что ждал достаточно. Ему нужны были ясные ответы и определенные действия. Неизвестно, прибег ли молодой король к советам своих главных сторонников или обдумал план сам, но Генрих определенно решил поставить отца в положение, когда откладывать решение больше невозможно. Для начала он объявил о своем намерении совершить Крестовый поход на Святую землю. Крестовый поход считался актом рыцарской добродетели и христианского благочестия. Тот, кто планировал участие в такой кампании, как правило, выполнял ритуал принесения клятвы – нечто вроде официального сообщения Господу о своих намерениях – и принятия креста, иными словами, пришивания к одежде креста из ткани. Это был видимый символ статуса крестоносца и подтверждения решимости. Итак, осенью 1182 года Генрих объявил о своем намерении выполнить эти два шага и отправиться на Восток. В некоторых отношениях это решение не было удивительным. Призывы о помощи от осаждаемых врагами латинских христианских поселенцев в Леванте становились все более отчаянными. Кроме того, у Генриха были родственные связи с христианскими правителями Святой земли. Его прадед Фульк Анжуйский в 1131 году стал христианским королем Иерусалима, создав династию, которая продолжала существовать. Теперь Иерусалимом правил его слабый внук – король Балдуин IV. Это трагическая фигура. Он еще ребенком заразился проказой. А во главе мусульман в это время стоял очень сильный лидер – грозный курдский военачальник Саладин. Таким образом, выживание латинских государств на Востоке было под большим вопросом.

Кроме того, импульсивному порыву молодого короля был очевидный прецедент. Король Генрих II сам часто обещал возглавить Крестовый поход на Восток, хотя дальше обещаний дело не пошло. Стараясь удержать власти над обширной Анжуйской империей, Генрих постоянно жаловался на невозможность покинуть Европу и вместо этого посылал деньги для защиты Иерусалима. Граф Филипп Фландрский дал клятву крестоносца в 1175 году и летом 1177 года отправился в Левант во главе крупного военного контингента. Так что решение Генриха Молодого было вполне объяснимым. С другой стороны, Генрих давал понять отцу, что, если его требования останутся невыполненными, а будущее Анжуйской империи неопределенным, он может найти иное будущее на Святой земле, возможно, даже предъявит претензии на Иерусалимскую корону. Это разрушит планы Генриха II на прочную династию и изменит баланс сил в пользу Капетингов.

Пока крестоносные планы обсуждались, молодой король увидел более прямое средство, чтобы подтолкнуть отца к действию, не требующее столь дальней дороги. Поскольку старый король не желал выделять ему собственные земли или подтвердить его превосходство, Генрих решил взять власть самостоятельно и тем самым доказать, что он выше своих братьев. Аквитания казалась ему вполне подходящей целью. Крупная провинция, склонная к беспорядкам, население которой считало Ричарда жестоким тираном. Даже английские хронисты признавали, что он «угнетал своих подданных неоправданными требованиями и установил режим насилия». При этом «знать Аквитании ненавидела его за жестокость». Один современный автор даже утверждал, что Ричард силой уводил жен и дочерей своих подданных, делал их наложницами, а потом отдавал своим людям для развлечения.

Уильям Маршал давно знал регион – еще с 1168 года, и ни для кого, в том числе для молодого короля, не была тайной глубина антипатии аквитанцев. Весной и летом 1182 года Ричард провел еще ряд кампаний в Ангулеме и Перигоре (Перигё). Генрих II пришел сыну на помощь, а позднее призвал молодого короля для участия в кампании. Генрих подчинился и совершил марш через Аквитанию в сопровождении Уильяма Маршала и своих рыцарей. 1 июля он прибыл к стенам осажденного Пюи-сен-Фрона. Столкнувшись с подавляющим превосходством анжуйцев, местная знать неохотно запросила мира.

Молодой король использовал этот шанс для установления связей с местными высокопоставленными семействами. Он исподволь формировал сеть союзов и связей, прощупывая почву. Не приходилось сомневаться в том, что многие аквитанцы стремились сбросить иго правления Ричарда, и молодой король имел все основания предложить себя на роль избавителя, человека, который принесет в провинцию долгожданный мир. В конце концов, ведь именно он является легендарным героем множества рыцарских турниров, образцом рыцарства, покровителем таких известных личностей, как Уильям Маршал. Вероятно, имея целью создания образа королевского величия и достойного благочестия среди более широкой аудитории, Генрих отправился в Лимож – туда, где в 1173 году имел место его первый открытый раскол со старым королем, чтобы навестить почитаемое аббатство Святого Марциала. Там его с радостью приняли монахи, священнослужители и миряне. В знак своего искреннего благочестия и покровительства молодой король сделал аббатству подарок – чудесный плащ, сшитый из лучших материалов, украшенный вышивкой Rex Henricus – король Генрих.

Несмотря на масштабную летнюю кампанию, открытое сопротивление правлению Ричарда вновь проявилось осенью 1182 года. Молодой король почувствовал, что это его шанс. Многие представители аквитанской знати просили его вмешаться и освободить их от угнетения. Откликнувшись на их призыв, Генрих мог утверждать, что выступает за правое дело, отобрать у Ричарда герцогство, тем самым не оставив отцу выбора. Тому придется признать статус сына. Оставался лишь один вопрос: хватит ли у молодого короля духу вступить в открытую войну с братом.

Но как раз в тот момент, когда Генрих взвешивал шансы на успех, когда ему, как никогда, нужна была преданность и поддержка, до него дошла ужасная весть. Ему наставили рога. Оказывается, один из его доверенных воинов спал с королевой Маргаритой. И самым страшным было то, что в этом шокирующем отвратительном преступлении обвинили его друга, Уильяма Маршала.

Предательство Уильяма Маршала остается окутанным покровом неопределенностей и тайны. Об этом говорится только в «Истории Уильяма Маршала», но, учитывая, что автор решил включить в повествование рассказ об этих событиях и отреагировать на обвинения, представляется определенным, что раскол между друзьями действительно произошел. Согласно «Истории», некая фракция рыцарей Генриха позавидовала особому положению Маршала, его известности, богатству и постоянной близости к королю.

Пять заговорщиков решили организовать падение недруга, посеяв разлад между Уильямом и его господином. Это Адам Икебеф, как и Маршал, бывший ядром mesnie Генриха еще с начала 1170-х годов, но не сделавший такую же блистательную турнирную карьеру, и новичок – Томас де Кулонс. Оба участвовали в большом турнире в Ланьи в 1179 году. Биограф Уильяма не раскрывает имена еще трех участников заговора, поскольку их родственники еще были живы, когда «История» увидела свет – в 1220-х годах. Но впоследствии он указывает на одного из них – сенешаля молодого короля (сенешаль – чиновник, заведовавший внутренним распорядком при дворе). В 1170-х годах им был Питер Фицгай. Возможно, это и есть третий участник заговора.

Обвинения, выдвинутые против Маршала, обрели две формы. Во-первых, было высказано предположение, что Уильям нагло превышает свои полномочия и крадет славу, по праву принадлежащую молодому королю. Маршал не только собрал собственную военную свиту, но также использует собственного герольда, Генриха ‘li Norreis’ (Северянина) и боевой клич Dex aïe lei Marschal – дерзкая и опрометчивая модификация боевого клича молодого короля Dex aïe. Описание второго преступления, якобы совершенного Уильямом, было более прямым. Было сказано, что он вступил в связь с королевой (il le fait a la reïne), что в буквальном переводе означает «он сделал это с королевой».

Пятеро заговорщиков, решивших очернить имя Маршала, действовали очень осторожно. Посчитав слишком рискованным идти с обвинениями прямо к молодому королю, они стали распространять слухи, избегая открытых заявлений. Питер де Прео, один из пяти братьев Прео, служивших в mesnie, услышал эти слухи и немедленно предупредил Уильяма. Он настаивал, что Уильям должен быть настороже и предпринять упреждающие меры, объяснившись с молодым королем, пока тот его не возненавидел. Но Маршал отказался. Со временем Адам, Томас и другие заговорщики нашли посредника для выполнения своей грязной работы – молодого человека, пользовавшегося доверием короля, – Ральфа Фарси. Ральфа пригласили на собрание заговорщиков, как следует напоили и рассказали о преступлениях Маршала. Семена были брошены в благодатную почву. Тем же вечером еще не протрезвевший Ральф рассказал обо всем Генриху, и хотя король сначала не поверил, но, когда его рассказ подтвердили пятеро заговорщиков, волей-неволей задумался.

Вероятно, у молодого короля все же оставались сомнения. Он не выказал ни слепой ярости, ни насилия, а просто стал относиться к Уильяму с холодной отчужденностью. В утонченной атмосфере королевского двора, где публичная демонстрация милости являлась главной для поддержания высокого статуса придворного, эта внезапная перемена была весьма неприятной. В «Истории» говорится, что «король был очень расстроен и недружелюбен к Маршалу, отказывался говорить с ним». Вскоре всем окружающим стало очевидно, что Уильям больше не пользуется расположением короля и влиянием при дворе. Совсем наоборот: теперь Генрих всем сердцем его ненавидит.

Мог ли Маршал быть виновным в этих преступлениях? Обвинения в горделивой надменности и тщеславии представляются более чем вероятными, хотя изначальные намерения Уильяма едва ли были подлыми. Маршал был не единственным рыцарем-баннеретом в свите Генриха, но теперь он стал одной из именитых «достопримечательностей» турниров и, судя по всему, искренне наслаждался известностью и славой. Его взлет на вершину был очень быстрым, и, вероятно, многие считали его выскочкой, желающим во что бы то ни стало выйти из тени своего господина – молодого короля.

Уильям жил в аристократическом обществе, где высоко ценили рыцарскую культуру и благородные идеалы. В этом мире всегда существовало естественное напряжение между господином или королем и его рыцарем. У каждого были свои достоинства. Молодого короля почитали за щедрость, Маршала – за доблесть. Но какое качество можно считать приоритетным? Если рыцарь в действительности является лучшим воином, чем его господин, делает ли это его более достойным похвалы? Этот вопрос относился не только к Уильяму Маршалу и Генриху Молодому. Он стал одной из острейших социальных дилемм дня и неоднократно обсуждался в рыцарских «романах» – популярной художественной литературе конца XII века. Эти эпические истории о рыцарских подвигах и придворных интригах, часто происходивших в мире короля Артура, развились на основе более ранних chanson de geste и быстро захватили всю Европу. Неудивительно, что вымышленные сюжеты и характеры нередко отражали действительные реалии дня. Так, например, одним из центральных аспектов взаимоотношений Артура и Ланселота был вопрос превосходства. Обвинение в том, что Уильям конкурирует со своим господином и ведет себя с неуместной надменностью, является вполне понятным, учитывая вечное состязание между рыцарями за славу. На самом деле, вероятно, узы дружбы между Генрихом и Уильямом Маршалом были очень сильны, иначе разрыв наступил бы раньше.

А как насчет незаконной связи Маршала с королевой? Возможно ли, чтобы Уильям пошел на такое подлое предательство? К этой связи его могла склонить любовь или обычная похоть. А Маргариту вполне могла привлечь известность Маршала. В конце концов, в литературе нередко напряженность между героями вроде Артура и Ланселота завершалась адюльтером. Причем характерно, что Гвиневра предпочла своему супругу знаменитого рыцаря. Аналогичный сюжет присутствует в большом количестве романтических историй, уже популярных в этот период. Сексуальное желание может влиять на поведение человека – в Средние века это хорошо понимали. Средневековая церковь всячески стремилась «продвинуть» святость целибата и предупреждала, что секс вне супружеской постели – смертный грех. Даже в браке половое сношение считалось постыдным актом. Оно разрешалось только ради продолжения рода, а вовсе не для получения удовольствия. Оно категорически запрещалось в дни церковных праздников и постов, а их в году было более двухсот.

Несмотря на все сказанное, многие мужчины и женщины XII века имели удивительно откровенный и естественный подход к сексу. Регулярные занятия любовью считались необходимыми для хорошего здоровья, да и достижение сексуального удовольствия было важным. Тогда многие считали, что зачать может только женщина, испытавшая оргазм. Непристойные развлечения тоже были весьма популярны. При жизни Уильяма Маршала были необычайно популярны юмористические поэмы, называемые fabliaux. Обычно они рассказывали о сексуальных победах и злоключениях и писались в высшей степени откровенным языком.

Следует также помнить, что в мире Уильяма мужской адюльтер был обычным делом. Для аристократов было вполне нормальным явлением иметь любовниц, и некоторые хронисты удивлялись даже самой идее, что благородный лорд может хранить верность супруге. У Генриха II, о чем широко известно, было несколько любовниц, в том числе Розамунда Клиффорд и валлийка Нест. Ходили слухи, что его любовницей была также Алиса, сестра Филиппа II, даже несмотря на ее помолвку с сыном Генриха – Ричардом. Знать, служившая в доме короля, не виделась с женами. Для удовлетворения сексуальных нужд таких людей существовали королевские проститутки.

Но адюльтер благородной дамы – совсем другое дело, редкое и скандальное. Тем не менее вовсе не неслыханное. Королеву Элеонору подозревали в кровосмесительной любовной связи со своим дядей во время Второго крестового похода. Трактат о придворных манерах, написанный в конце XII века Дэниелом Бекклсом, проливает свет на мораль тех дней. Бекклс и не думал отрицать, что благородные дамы могут быть охвачены похотью. Как и многие современники, он верил, что женщины обладают ненасытным сексуальным аппетитом. И он считал нормальным, что они находят неотразимыми мужчин с большим «достоинством». В свете этого он сформулировал два совета рыцарям, пытающимся держать на расстоянии жену своего господина: первый – в случае чего скажись больным, второй – никогда и ни при каких обстоятельствах не жалуйся своему господину. Вальтер Мап тоже рассказывает непристойную историю о королеве, которая прониклась чувствами к молодому рыцарю. Один из его друзей попытался решить проблему, сказав королеве, что юный рыцарь на самом деле евнух. Но королева не поверила на слово и отправила одну из своих дам, приказав ей соблазнить рыцаря и лично убедиться, мужчина он или нет.

Представляется очевидным, что похоть и адюльтер были вполне возможными у аристократов, даже если речь шла о замужней женщине королевской крови. Во всяком случае, его нельзя было считать чем-то немыслимым. Но нет ни одного другого свидетельства того, что Уильям Маршал и королева Маргарита были хотя бы знакомы. Да и ни у него, ни у нее не было репутации распутников. «История Уильяма Маршала» обходит молчанием шумные празднества, которыми завершались турниры. Историк Дэвид Крауч назвал их «послетурнирными» развлечениями. На самом деле о сексуальности Уильяма Маршала в 1170–1180-х годах не известно ничего. Нигде не упоминаются его любовницы или незаконные дети. То же самое можно сказать и о Маргарите. Помимо одного ребенка, которого она зачала с Генрихом, о ее личной жизни мы не знаем ничего. Все это делает обвинение в адюльтере неправдоподобным.

Сдержанная реакция молодого короля, вероятно, является еще более показательной. В аналогичных обстоятельствах его прежний союзник, граф Филипп Фландрский, отреагировал с безжалостной яростью. В 1175 году Филипп обвинил рыцаря по имени Вальтер де Фонтень в преступной связи с его супругой Изабеллой (кузиной молодого Генриха). Вальтер отверг обвинения и предложил доказать свою невиновность, но не получил такой возможности. Филипп велел избить его до полусмерти, после чего подвесить за ноги над выгребной ямой, так чтобы его голова почти вся погрузилась в нечистоты. Несчастный умер от удушья[13].

По сравнению с этим реакция Генриха была на удивление умеренной. Хотя шок от обвинений, выдвинутых в адрес его близкого друга и доверенного лица, под присмотром которого он жил последние тринадцать лет, должно быть, был ужасным. «История» признает, что ненависть к Маршалу была сильной, и в результате Маршал отдалился от своего господина и нигде не подходил к нему. Тем не менее Маршал не был изгнан или публично наказан, в отличие от Адама, которого Генрих в 1176 году покарал смертью за предательство. Следует также отметить, что другие члены mesnie молодого короля оставались в дружеских отношениях с Уильямом, хотя это могло объясняться высоким положением Маршала и его известностью. Другая реакция относилась к королеве Маргарите. Ее впоследствии отослали в Париж к ее брату Филиппу. На первый взгляд это говорит о раздоре между супругами, но на практике все могло объясняться совершенно другими причинами. Маргарита уехала ко двору Капетингов только в феврале 1183 года по сугубо политическим соображениям. Представляется в высшей степени вероятным, что обвинение в адюльтере было сфабриковано, и молодой король это понимал, хотя обвинение в унижении достоинства Генриха осталось. Однако свидетельств тому нет, и правда об этих событиях остается скрытой.

В конце осени 1182 года Уильям Маршал и молодой король в последний раз посетили турнир вместе. Он был организован к северу от Парижа. Но ничего хорошего из этого посещения не вышло. Отчуждение между двумя бывшими друзьями было очевидно всем. Оба мужчины чувствовали неловкость, демонстрируя это окружающим. Генрих сгорал от стыда. Маршал тоже был зол и смущен. Филипп Фландрский посоветовал молодому королю не позволить Маршалу удалиться от него, но Генрих наотрез отказался делать какие-либо попытки к сближению. Недруги Уильяма достигли своей цели – теперь он попал в немилость. Когда турнир завершился, Маршал удалился из mesnie, устроив себе нечто вроде добровольной ссылки. Вскоре после этого молодой король посетил цистерцианское аббатство в Фонтевро – любимый монастырь анжуйцев. Там он издал две хартии, которые дошли до наших дней, одна – в оригинальной форме, другая – в более поздней копии. В обоих документах перечислялись ведущие рыцари Генриха. Имени Уильяма Маршала, всегда занимавшего почетное место во главе списка, там не было, а вместо него теперь значился Томас де Кулонс. Второй заговорщик, Адам Икебеф, также указан в списке вслед за Жераром Тальботом, Робером Трегозом и Джоном де Прео. Свита молодого короля была реорганизована. Уильям Маршал сделал только одну попытку очистить свое имя на большой Анжуйской ассамблее, собранной Генрихом II в Кане, что в Нормандии, в декабре. Рождество – всегда время празднований и пиршеств. Подобные собрания – прекрасная возможность публично подтвердить королевское величие и широту души, а также шанс увидеть и быть увиденными для собравшихся аристократов. Можно насладиться королевским спектаклем и выставить напоказ собственный статус. Ассамблея 1182 года была особенно претенциозной. Знать собралась со всей Анжуйской империи. Были гости из Германии и Гаскони. Присутствовали все четыре сына Генриха II, его дочь Матильда и ее муж Генрих – Саксонский Лев со свитой из тысячи рыцарей.

Рождество – это еще и время, когда аристократы могли рассказать о своих проблемах или обратиться с просьбой о королевском правосудии. Так, на этом собрании прежний господин Маршала – лорд Танкарвиль – открыто пожаловался старому королю, что его должность в Нормандии незаконно захвачена. К этому времени новости о якобы имевших место преступлениях Уильяма Маршала уже дошли до Генриха II, но Уильям обратился не к нему, а к молодому королю. Он, судя по всему, не обратил внимания на политическую напряженность, особенно ощущавшуюся в Кане. В том году двор бурлил интригами и махинациями – велись большие и малые игры, – но Уильям желал только помириться с молодым королем.

Появление Маршала в Кане было неожиданным. В «Истории» отмечено, что его с радостью приветствовали многие высокопоставленные люди, однако его враги проявили большое недовольство. Уильям наверняка чувствовал повышенное внимание к себе, поскольку обвинения, выдвинутые против него, теперь стали общеизвестными. Он предстал перед молодым королем и попросил о возможности доказать свою невиновность, пройдя испытание сражением. Уильям предложил сразиться по очереди с тремя противниками и заявил, что если окажется побежденным, то сам отправится на виселицу. Он даже объявил о готовности отрезать себе палец на правой руке – даже это не заставит его признать вину. Но молодой король остался равнодушным и отверг саму идею испытания. Таким образом, Маршал оказался в немилости. Теперь ему было запрещено появляться при дворе молодого короля. Он больше не был членом его свиты. Понимая, что он может быть арестован, брошен в тюрьму или подвергнуться нападению убийц, Маршал попросил у Генриха II охранную грамоту и с нею благополучно добрался до границ Анжуйской империи. Его ссылка началась.

В начале 1183 года Уильям Маршал впервые за пятнадцать лет остался без хозяина и mesnie. Ему уже исполнилось тридцать шесть лет, и он оказался брошенным на произвол судьбы. Новость о скандале – или, по крайней мере, о ссоре между Уильямом и его хозяином – распространилась по Северной Франции, однако слава чемпиона турниров позволяла ему рассчитывать, что аристократы, жившие за пределами Анжуйской империи, пожелают иметь его в своей свите. Поведение Маршала в этот период в «Истории» описывается весьма уклончиво. Там лишь отмечено, что за возможность нанять Уильяма на службу разгорелась настоящая война. Филипп Фландрский предложил ему 500 фунтов, герцог Бургундский тоже, а лорд Бетюна – 1000 фунтов и руку своей красавицы дочери в придачу. Уильям отверг все эти предложения, оставшись «свободным художником». Представляется, что это – удобное «затуманивание» правды, направленное на поддержание впечатления непоколебимой верности Уильяма молодому королю. На самом деле Уильям, вероятнее всего, какое-то время служил у графа Фландрского. Сохранились сведения о получении им от Филиппа четверти дохода фламандского города Сент-Омер, предположительно в качестве вознаграждения за присоединение к турнирной команде.

Нет никаких сведений о том, что Уильям Маршал в начале 1183 года не мог свести концы с концами. Напротив, в «Истории» говорится, что он вел вполне комфортное существование во Франции. Речь не шла о возвращении к пугающей неопределенности 1166 года и остракизму, которому он подвергся со стороны домочадцев Танкарвиля. Маршал подружился с другим чемпионом турниров – великим Жаком д’Авеном. Когда начался Великий пост, а с ним и сезонный перерыв в турнирах, два рыцаря совершили паломничество в Германию – в Кёльн, – где можно было поклониться раке, содержащей мощи трех волхвов, которые приходили к младенцу Иисусу. Вероятнее всего, Уильям вернулся во Францию только в середине или конце апреля 1183 года. В какой-то момент после этого Уильям встретил посланца от молодого короля – Ральфа Фицгодфри. В «Истории» говорится, что Ральф, заметив Уильяма, галопом устремился ему навстречу и приветствовал с огромной радостью, поскольку уже давно объезжал города и деревни Северной Франции, разыскивая его. Он сообщил, что все обвинения против Уильяма сняты, и молодой король предлагает ему вернуться в свиту, причем сделать это надо как можно быстрее, поскольку Генрих ведет кровавую войну в Аквитании.

Уильям, вероятно, этого не знал, но неуклонное скатывание к этому конфликту началось, как только он покинул Кан. Генрих II и его сыновья в конце декабря перебрались в Ле-Ман. Атмосфера при дворе оставалась напряженной. Генрих II понимал, что должен, наконец, принять решение и разделить власть между сыновьями. 1 января 1183 года Ричарду и Джеффри было предложено отдать дань уважения Генриху Молодому, тем самым признавая подчинение Бретани и Аквитании его господству. Джеффри с готовностью выполнил требование отца. Ричард выразил недовольство, но в итоге тоже нехотя согласился, но при условии, что молодой король сначала гарантирует его вечные права на Аквитанию. Вероятно, Генрих II считал, что успокоил старшего сына. Исключительный статус, которого он требовал, теперь был у него в руках.

На самом деле перед глазами старого короля предстала мирная идиллическая картина (правда, ненадолго). Стоя перед отцом, братьями и большой группой анжуйских придворных, Генрих Молодой, положив руку на Святое Евангелие, поклялся, что отныне он будет хранить верность старому королю. Однако он тут же сообщил, что обещал поддержать баронов Аквитании против Ричарда и что эти вельможи желают объявить его своим господином. Это было публичное объявление войны своему брату, Ричарду Львиное Сердце. Молодой король собрал в кулак все свои силы, чтобы пойти на эту конфронтацию, загоняя старого короля в угол, заставляя его выбрать, какого сына поддержать. Молодой король, должно быть, рассчитывал, что получившийся гамбит не только заставит Генриха II подтвердить его статус властелина Анжуйской империи, но и даст ему собственную землю. Или он завоюет ее силой оружия в Аквитании, или отец уступит ему ее в Нормандии. Но только Генрих Молодой ввязался в опасную игру, исход которой был непредсказуем.

Сначала расстроенный Генрих II сделал отчаянную попытку сохранить семью, заставив сыновей дождаться нового пакта, который будет принят на следующей ассамблее. Но это была лишь внешняя сторона вопроса. Положение старого короля было очень сложным. Должен ли он поддержать своего старшего первородного сына и главного наследника, известный образец рыцарства, или Ричарда, закаленного воина, прославившегося своей доблестью? Мы не можем с точностью судить о намерениях Генриха II из-за противоречивых свидетельств. Современники, похоже, и сами их не слишком хорошо понимали, потому что старый король никогда и никому не открывал свои карты. Один из самых опытных, проницательных и благоразумных политиков своего времени, Генрих II всегда соблюдал осторожность. Согласно Ральфу Дисскому, старый король молчаливо одобрил Генриха – после того как Ричард «взорвался яростью» и наотрез отказался вести дальнейшие переговоры о мире. Разозлившись, Генрих предрек Ричарду большие трудности и потребовал, чтобы Джеффри сохранил преданность своему брату и господину.

На самом деле, возможно, старый король просто смирился с фактом, что два его старших сына собираются драться, так что в каком-то смысле сражение за Аквитанию станет испытанием их сил и амбиций. Вероятно, он намеревался поддержать того, кто одержит верх. А публично Генрих объявил о созыве еще одной ассамблеи – на этот раз к северу от Пуатье, где аквитанская знать сможет выразить свое недовольство Ричардом. Только ни один из его сыновей не проявил интереса к продолжению разговоров. Джеффри отправился в Лимузен якобы чтобы согласовать перемирие, но сразу объявил о своей безоговорочной поддержке аквитанского дела и встал на сторону местного барона, виконта Эймара из Лиможа.

Молодой король последовал туда же в феврале 1183 года. Примерно в это время его супруга Маргарита была отослана в Париж. Восемью месяцами ранее молодой король посетил Лимож и предложил покровительство знаменитому аббатству Святого Марциала. Теперь город стал местом сбора его сил. Сегодня мало что сохранилось от средневекового Лиможа (за исключением недавно раскопанных остатков крипта святого Марциала), но в 1183 году там было крупное аббатство и крепость по соседству. Крепость была в основном уничтожена по приказу Ричарда в 1181 году, и начались работы по восстановлению ее стен с использованием дерева, земли и демонтированной каменной кладки.

По мере прибытия сил местные аристократы тоже начали предлагать молодому королю свою поддержку, в том числе Жоффруа де Лузиньян, человек, напавший в 1168 году на свиту Патрика Солсбери. Виконт Эймар также вызвал наемников из Гаскони. Трудно сказать, кто пользовался расположением молодого короля в этот период, когда шла активная подготовка к противостоянию. Старого проверенного друга и советника – Уильяма Маршала – рядом с ним не было. Вероятно, Генрих Молодой в это время активно общался с другими членами свиты и со своим младшим братом, графом Джеффри. Если так, он находился в большой опасности избрать неверный курс.

Джеффри было чуть больше двадцати лет. Это был хитрый и коварный подхалим. По словам одного современника, он был скользкий, как масло, и лицемер во всем. Его льстивое и весьма убедительное красноречие позволяло ему разрывать нерушимое и растворять нерастворимое. Своим языком он один мог развратить два королевства. Этот весьма неприятный персонаж 1 января в Ле-Мане выказал все признаки согласия, но определенно думал при этом о своей выгоде. Ведь, поддержав Генриха Молодого, по крайней мере временно, он мог получить преимущества в будущем. Джеффри мог опираться на военные ресурсы Бретани и приказал бретонским наемникам прибыть в Аквитанию – к Пуатье, однако ему нельзя было доверять.

В начале февраля Ричард понял, что его братья планируют наступление. Разозлившись из-за бездействия отца, Ричард уехал в Пуатье, чтобы подготовиться к прямому военному столкновению. Ричард не был человеком, относившимся к войне как к игре. Это был опытный, эффективный и жесткий командир, уже проверенный в многочисленных военных кампаниях. Он без особого труда сокрушил бретонских наемников, казнив всех пленных, и 10 февраля вывел своих людей из Пуатье для форсированного марша на юго-восток. Переход продолжался два дня и две ночи. Пройдя семьдесят пять миль, воины прибыли в Гор, что в двенадцати милях от Лиможа. Там Ричард расправился с гасконскими наемниками – большинство было убито, остальные взяты в плен. Нанеся удар, Ричард отошел на короткое расстояние к крепости Экс. Там пленников утопили, зарубили мечами или ослепили. Послание было вполне понятным. Именно так Ричард Львиное Сердце намеревался действовать, если братья окажутся достаточно глупыми, чтобы пойти на него войной.

В середине февраля король Генрих II наконец прибыл на юг, чтобы вмешаться. Он, наверное, уже начал собирать силы в Анжу и Нормандии, но пока его сопровождал только небольшой отряд рыцарей. Старый король приехал в Лимож, чтобы поговорить с Генрихом, вероятно еще не решив, кого поддержит. Но когда его отряд приблизился к крепости, неожиданно в пришельцев полетели стрелы. Одна ранила рыцаря, находившегося рядом с королем, вторая была нацелена прямо в грудь самого Генриха II, но в последний момент его конь попятился, и стрела ударила животное в голову. Старый король оказался на волосок от тяжелого ранения, возможно, даже смерти. В последовавшем хаосе рыцари спешно препроводили короля в безопасное место, и тот отправился прямиком в замок Ричарда в Экс. Он сделал выбор, решив поддержать Львиное Сердце. Сейчас уже невозможно сказать, была ли это намеренная попытка убийства, и если да, был ли в этом как-то замешан молодой король. Смерть Генриха II, естественно, освободила бы место для его старшего сына, но такое прямое нападение все же было в высшей степени рискованным. Впоследствии было заявлено об ошибке. Защитники крепости якобы перепутали и приняли отряд короля за нападающих. Но поскольку король скакал под своим знаменем, которое было очень ярким и видным издалека, в такую ошибку поверить трудно. Вечером молодой король сам приехал в Экс, чтобы принести извинения. Ему отнюдь не помог тот факт, что лучники, ответственные за «ошибку», не понесли наказания. Генрих II был очень зол, встретил старшего сына с подозрительностью, и было очевидно, что теперь он на стороне Ричарда.

На две недели воцарилось затишье. Старый король и герцог Ричард собирали силы перед атакой на Лимож. Неожиданно молодой король осознал, насколько серьезно его положение, и заколебался. Он сам затеял эту войну, но только теперь понял, что после отчуждения отца у него почти нет шансов на успех. Заоблачная плата, потребованная наемниками, которых нанял Эймар, тоже начала ощущаться. У молодого короля заканчивались деньги. Он быстро шел ко дну. Вскоре ему пришлось прибегнуть к постыдному средству – ограблению монастыря Святого Марциала ради денег. Последние две недели февраля велись беспорядочные переговоры между старым королем и его старшим сыном. Одни велись лично, другие – через посланников. Молодой король проявлял нерешительность: были сделаны мирные предложения, которые потом были отозваны. Генрих снова объявил о своем намерении совершить Крестовый поход на Святую землю, но, когда Генрих II согласился финансировать экспедицию, он пошел на попятный.

До 1 марта никаких решений так и не было принято. Обе армии были на местах. Генрих II и Ричард осадили крепость Лиможа, используя смешанную тактику окружения и нападения. У окруженного и оказавшегося в меньшинстве Генриха не было другого выхода – только организовать оборону. Осада оказалась тяжелым испытанием для обеих сторон. В конце зимы погода стояла холодная. Ледяные дожди заливали палатки в лагере осаждающих. Через две недели некоторые наемники старого короля отказались продолжать осаду. Тем не менее перспективы у молодого Генриха были отнюдь не радужными. Вероятно, именно в этот момент, в марте 1183 года, один из людей молодого короля, обвинивший в предательстве Уильяма Маршала, сам оказался предателем. Посчитав дело молодого короля безнадежным, он покинул своего господина и mesnie и переметнулся к старому королю. Согласно «Истории», этот акт измены заставил молодого короля понять, что все обвинения против Уильяма Маршала были злобной ложью. Не исключено, что был раскрыт и весь заговор. Хотя может статься, что загнанный в угол молодой король решил на время позабыть о злости и подозрениях. Какой бы ни была правда, Генриху нужен был человек, обладавший отвагой Уильяма, и Ральф Фицгодфри был послан на его поиски со всей мыслимой поспешностью.

Представляется, что Ральф был отправлен на поиски Уильяма в то же самое время, когда сам Генрих ускользнул из Лиможа, или прорвавшись через блокаду Генриха II, или, что более вероятно, используя короткое перемирие, чтобы тайно скрыться. Джеффри Бретонский, виконт Эймар и Лузиньян остались удерживать крепость. Молодой король в это время отчаянно метался по Ангулему и Лимузену в поисках припасов и добычи. Он снова грабил монастыри: он разорил Гранмон, что к северу от Лиможа, и аббатство Ла-Курон, но взятая добыча позволила ему продолжать войну. Крепость Лиможа держалась весь апрель, и в начале мая старый король снял блокаду. Создавалось впечатление, что подул ветер перемен. Поддержка молодого короля в Аквитании оставалась сильной, даже несмотря на нападения на местные религиозные учреждения. Соседи – герцог Бургундский и граф Тулузский – тоже выказали свою симпатию молодому королю, предпочитая его правление безудержной жестокости режима Ричарда.

Ориентировочно в мае Уильям Маршал вернулся к молодому королю. Используя политические связи, установленные на турнирах, Маршал заручился охранными грамотами от короля Филиппа II Французского, архиепископа Реймсского и графа Блуаского, чтобы без помех пересечь зону конфликта. Даже Генрих II дал Уильяму разрешение присоединиться к свите молодого короля, вероятно рассчитывая, что он наставит его заблудшего сына на путь истинный. В действительности же прибытие в Лимож Маршала вполне могло подтолкнуть молодого короля к наступлению. 23 мая он прошел вдоль Вьена, занял Экс, в котором теперь не было гарнизона, и последовал дальше на юг. После безрадостной неопределенности конца зимы его перспективы волшебным образом изменились. Генрих Молодой все еще был в долгу перед своими наемниками, однако Ричард и старый король теперь перешли к обороне. 26 мая молодой король заболел. Он находился в Юзерше, что в 35 милях от Лиможа. Сначала он еще мог держаться в седле. Его армия прошла двумя днями позже небольшой замок в Мартеле и направилась к любимой святыне старого короля – Рокамадуру. В начале июня Генрих вернулся в Мартель и уже был так слаб, что слег в постель. В дополнение к лихорадке его мучила дизентерия. Жизнь молодого короля оказалась в опасности. Так было с самим Генрихом II в 1170 году и с молодым Филиппом Французским в 1179 году.

Понимая, что он больше не может вести военные действия, молодой король послал гонца к отцу, прося его приехать в Мартель для примирения. Опасаясь за здоровье сына, Генрих II собрался в путешествие, но его советники, памятуя о предательстве в Лиможе в феврале, предложили ему отказаться. Вместо себя старый король послал сыну кольцо «прощения и мира». Шли дни. Здоровье Генриха ухудшалось. Его тело было сильно обезвожено, и усилия врачей не приносили ему облегчения. Уильям Маршал и другие рыцари королевской свиты тоже оставались в Мартеле. Не было никаких сомнений в том, что молодой король серьезно болен. Но все надеялись, что в двадцать восемь лет его организм еще достаточно силен, чтобы побороть тяжелую болезнь.

Но к 7 июня стало очевидно, что Генриху Молодому не удастся встать на ноги. Он умирал. В тот день он исповедался епископу Каора и причастился. Спустя четыре дня, 11 июня, он уже был на пороге смерти. Генрих Молодой публично покаялся в грехах и получил отпущение.

В тот день человек, который должен был стать королем Генрихом III, продиктовал свою последнюю волю. Он пожелал, чтобы его похоронили рядом с предками, великими герцогами Нормандии, в соборе Руана. Затем он обратился к отцу, моля его проявить милосердие к его матери, Элеоноре Аквитанской, его супруге, Маргарите Французской, и его рыцарям, которым он дал много обещаний, но не смог их выполнить. Своего близкого друга Уильяма Маршала Генрих попросил взять его плащ, на котором пришит крест, и отнести его к Гробу Господню (в Иерусалиме), тем самым выполнив его обязанности перед Богом[14]. После этого его лицо стало «землистым и серым». Смерть молодого короля стала воплощением раскаяния. Его истощенное тело облачили во власяницу, на тонкую шею надели петлю. Его за веревку вытащили из постели и положили на посыпанный пеплом пол. Под голову и ноги подложили камни. Сжав в руке кольцо «прощения и мира», молодой король впал в беспамятство и вскоре умер.

Для Уильяма Маршала и других рыцарей, собравшихся в замке Мартеля, смерть молодого короля стала настоящим потрясением. Говорят, король Генрих II тоже горевал, услышав страшную новость. Он разрыдался и бросился на землю, оплакивая сына. Золотоволосый красавец принц умер бессмысленной, жалкой смертью. Вскоре после его ухода сопротивление в Аквитании прекратилось само по себе. Несмотря на душевную боль, которую испытывал Уильям, он был вынужден разбираться с долгами Генриха. Отвечая на выпады взбешенного командира наемников, которому не понравилась перспектива не получить платы за свою деятельность, Уильям связал себя обещанием заплатить из собственных средств, хотя позднее король Генрих II выплатил все долги.

Уильям Маршал и другие лояльные члены mesnie Генриха сделали все возможное, чтобы выполнить последние желания своего господина. Учитывая приход летней жары, необходимо было тщательно подготовить тело Генриха к перевозке. Внутренние органы королевских особ часто хоронили отдельно, поэтому глаза, мозг и внутренности Генриха были извлечены и позднее помещены в монастырь Гранмон, даже несмотря на то, что это было одно из ограбленных им религиозных учреждений. Тело заполнили солью, зашили в бычью шкуру и положили в свинцовый гроб. Теперь Уильям и рыцари были готовы начать долгую погребальную процессию в Руан, до которого от Мартеля было почти 300 миль. Гроб с телом молодого короля несли на плечах через деревни, города и замки, и со всех сторон сбегались люди, чтобы это увидеть.

Кортеж медленно следовал по землям Аквитании, Анжу, Нормандии, и на территории Анжуйской империи воцарилась атмосфера общего коллективного горя, особенно среди простых горожан и крестьян. Молодого короля называли цветом рыцарства, и многие искренне оплакивали потерю человека, который должен был править как король милосердия и справедливости. Силу этого убеждения, охватившего всю империю, частично можно было объяснить тем фактом, что Генрих Молодой никогда в жизни не имел полной королевской власти. Он имел возможность стать иконой рыцарства, поскольку не навязывал непопулярных законов и не повышал налоги. Сохранив руки не запятнанными грязной работой управления, он стал совершенным королем воображения.

Культ молодого короля распространился очень быстро и уже в июне 1183 года вышел за границы молчаливого обожания, вылившись в народные волнения, близкие к тем, что последовали за убийством Томаса Бекета в 1170 году. Стали звучать утверждения о святости покойного короля. Пока Уильям и его товарищи медленно несли гроб с его телом на север, люди утверждали, что после прохождения процессии больные исцелялись. Прокаженные специально приходили, чтобы коснуться гроба. Многие якобы видели небесный свет, лившийся на гроб короля ночью. Когда процессия дошла до Ле-Мана, толпы настолько возбудились, что епископ остановил похоронную процессию, и тело молодого короля поспешно захоронили в местном соборе рядом с его дедом по отцовской линии Жоффруа Плантагенетом. Таким образом, была сделана не слишком щепетильная попытка перевести культ молодого короля из Руана в Ле-Ман (ведь на паломниках можно заработать целое состояние). Говорят, старый король чрезвычайно разгневался, узнав о поспешных похоронах, и дал настоятелю Руанского собора специальную грамоту, позволяющую перезахоронить тело. В результате имело место еще одно заключительное действо: в середине июля тело Генриха было выкопано, перенесено в Руанский собор и «захоронено с должными почестями на северной стороне высокого алтаря». Так Уильям Маршал похоронил своего первого короля. Но не последнего.

Культ молодого короля оказался недолговечным. Генрих II все еще оставался у власти, а молодой король, по сути, был покоренным мятежником. Поэтому анжуйские аристократы и клирики довольно быстро перестали рисковать карьерами и повторять истории о его «чудесах». Более того, молодой король подвергся давлению большинства историков конца XII века. Для хронистов, писавших во время правления старого короля и его преемников, Генрих был легкой добычей. Блудный принц, умерший молодым и не оставивший придворных историков, готовых воспевать ему хвалу. Вальтер Мап, утверждавший, что дружил с Генрихом, тем не менее объявил его «плохим сыном своего отца», который «осквернил весь мир своими предательствами». Гиральд Уэльский обвинил Генриха в «чудовищной неблагодарности», хотя и признавал, что молодой король был «честным для друзей, ужасным для врагов и любимым всеми».

Лишь немногие из современников Генриха изложили более непосредственное впечатление о его достижениях и характере. Известный трубадур Бертран де Борн сложил planti (элегию) на смерть Генриха, оплакивая его широту души, любезность и рыцарские качества. Он назвал молодого короля «сувереном всех изысканных рыцарей» и «императором чемпионов». Еще более сердечным был Жерве из Тилбери. Он написал, что молодой король был «утешением для мира» при жизни, а его смерть в расцвете юности стала «ударом для всего рыцарства». Жерве заключил, что, «когда Генрих умер, небеса были бесплодными и весь мир нищенствовал».

Молодой король был трагической фигурой. Этот человек имел огромный потенциал, который так и остался нереализованным. Он был покровителем Уильяма Маршала и, несмотря на их короткое отчуждение, его ближайшим другом. Генрих изменил карьеру Маршала, помог ему стать настоящим мужчиной. И Маршал до конца своих дней чтил его память. Но для начала ему надо было выполнить последнюю волю Генриха и совершить путешествие в Святую землю.

Исполнить волю Генриха было не так просто. Надо было совершить путешествие протяженностью более 2 тысяч миль – почти до пределов известного мира, но это не остановило Уильяма. Его паломничество было вызвано прежде всего бескорыстной преданностью и подлинной религиозностью. После поражения и смерти молодого короля, бережно храня его память, Уильям ничего не получал взамен. И тем летом он снова оказался в непростом положении – лишенным господина и покровителя. Если бы основным приоритетом Уильяма было обеспечение своего будущего, он бы прежде всего сосредоточился на поиске нового места в свите или в Анжуйской империи, или по соседству – у Филиппа Фландрского или ему подобных. Именно такой путь выбрали многие его товарищи – бывшие члены mesnie молодого Генриха. В течение следующих лет такие рыцари, как Балдуин де Бетюн, Робер Трегоз и Жерар Тальбот, сумели снискать расположение старого короля. Они были приняты на королевскую службу и начали медленное восхождение по карьерной лестнице.

Маршал выбрал иной путь. После похорон молодого короля в Руане он принял твердое решение принять крест и отправиться на Ближний Восток. Во многих аспектах это был шаг в сторону от военной службы и перерыв в карьере. Ему было уже за тридцать, и приходилось делать судьбоносные выборы. Он участвовал в двух неудачных восстаниях против Генриха II. В 1182 году против него были выдвинуты скандальные обвинения. Поэтому его перспективы вовсе не были определенными, и надо было думать о карьере. Но Уильям своими глазами видел мучительную смерть молодого короля, и это оставило в его душе неизгладимый отпечаток. Рыцарь был решительно настроен исполнить последнее желание Генриха и отнести его плащ в Иерусалим. Последующие события показали, что Маршал думал и о собственной вере и душе.

Нет никаких оснований полагать, что Уильям Маршал был религиозным фанатиком, не интересующимся ничем, кроме далекой Святой земли. Да, он был готов идти на некоторые жертвы, однако все же он был реалистом. Когда молодой король был доставлен к месту своего последнего упокоения, Маршал попросил аудиенции у Генриха II. Согласно «Истории», он предстал перед королем, чтобы получить королевское разрешение на совершение паломничества. Оно было дано. Но одновременно это была возможность для Уильяма оценить отношение к нему старого короля и сделать шаг к примирению. Генрих, скорее всего, знал о последней воле сына, которую Маршал намеревался исполнить, и отнесся к этому решению с уважением. Также он признавал военную доблесть Уильяма. В результате старый король обещал сохранить место для Уильяма в королевской свите. Вероятно, такова была просьба Маршала. Генрих даже выделил Уильяму 100 анжуйских фунтов, которые должны были помочь ему в пути, хотя одновременно отобрал у него двух коней якобы в качестве гарантии его возвращения с Востока. Вместе кони стоили не меньше 200 анжуйских фунтов.

Уильям Маршал заложил фундамент процветающего будущего в Западной Европе, если он вернется из Леванта. Несмотря на гарантии короля, Уильям, судя по всему, обдумывал возможность остаться в Святой земле. В середине лета 1183 года он отправился в Англию, чтобы попрощаться с друзьями и родственниками. Он побывал у одной из сестер, Матильды, которая вышла замуж за мелкого землевладельца Робера из Пон-де-л’Арша[15]. Возможно, Уильям также навестил своего старшего брата Джона, который сохранил наследственную должность, перешедшую к нему от отца, но в целом не был в милости у Генриха II. Поездка в Англию была определенно отклонением от прямого пути для Уильяма Маршала и выглядит как деяние человека, желающего привести в порядок дела перед долгим, возможно, даже постоянным отсутствием.

Многие рыцари возраста Уильяма, имевшие аналогичный жизненный опыт и положение, сделали вполне успешные карьеры в Леванте. В XII веке государства крестоносцев, созданные после завоевания латинскими христианами (римскими католиками) Иерусалима в 1099 году, предлагали для них множество возможностей. Отправившись на защиту Святой земли, рыцари могли выполнить «волю Господа» и одновременно продвинуться и даже получить собственные земли. Яркий пример – бургундский рыцарь Рено де Шатильон. Он участвовал во Втором крестовом походе в армии Людовика VII, после чего остался на Востоке. Никому не известный рыцарь женился на княжне Констанции Антиохийской, наследнице северного государства крестоносцев, и в течение восьми лет правил Антиохией. Захваченный мусульманами, он провел пятнадцать лет в Алеппо, прежде чем был выкуплен. К моменту его возвращения Констанция уже умерла, и в Антиохии был новый правитель. Но Рено заключил новый выгодный союз с наследницей обширных земель Трансиордании (к востоку от Палестины). Одновременно в его владениях оказались две крепости – Керак (Крак) и Монреаль. Так Рено де Шатильон попал на передний край в священной войне с могущественным султаном Саладином.

Другим рыцарем, получившим состояние на Востоке, был Ги де Лузиньян, один из двух братьев, напавших из засады на графа Патрика Солсбери и Уильяма Маршала в Пуату в 1168 году. В 1170-х годах Ги отправился в Палестину – возможно, желал таким образом искупить вину за смерть лорда Патрика. Как и Рено, он быстро преуспел благодаря выгодному браку. В 1180 году он женился на Сибилле Иерусалимской, сестре Балдуина IV. Учитывая слабое здоровье короля (он был болен проказой), теперь Ги имел целью получение иерусалимской короны. Прихоти судьбы иногда необъяснимы. Всего лишь пятнадцать лет назад рыцарь, ожидавший получения короны Иерусалима, был в Аквитании объявленным вне закона бандитом, скрывающимся от гнева Генриха II. При наличии таких прецедентов было бы удивительно, если бы Маршал не вынашивал мыслей о левантийском будущем.

Уильям Маршал путешествовал в Иерусалим без собственной рыцарской свиты. Небольшой отряд, который он собрал к 1179 году, был распущен в начале его ссылки в декабре 1182 года. Вполне возможно, его сопровождали только один или два слуги и сквайр – рыцарь по имени Евстафий Бертримон, который останется с Уильямом на долгие годы. До нас не дошел подробный рассказ о путешествии Уильяма на Восток. Почти наверняка он добрался до Палестины на корабле. Да, первые крестоносцы следовали к цели по суше, но впоследствии большинство крестоносцев и паломников все же предпочитали морской транспорт. Уильям мог сесть на корабль в одном из портов Канала или, что вероятнее, юга Франции, например в Марселе. Его статус крестоносца, видный по кресту, пришитому к одежде, обеспечивал ему некоторую степень защиты и свободы передвижения по христианским территориям.

Поскольку молодой король был погребен в середине июля, после чего Уильям совершил поездку в Англию, он отправился в Левант не раньше сентября 1183 года, но не позднее начала ноября, когда средиземноморские морские пути закрываются на зимний период. В каком-то смысле путешествие Уильяма состоялось в «межсезонье». После захвата Иерусалима десятки тысяч западноевропейцев воспользовались возможностью побывать в Святой земле. Одни путешествовали, как Уильям, став крестоносцами, другие – просто как паломники. Как правило, эти мужчины и женщины отправлялись в путь ранней весной, а возвращались – осенью. При благоприятном ветре морское путешествие занимало двадцать дней, но бывало и больше – четыре– шесть недель. По большей части путешественники прибывали в Акру – шумный и многолюдный центр торговли, где терпимо относились даже к мусульманским купцам, несмотря на продолжающуюся священную войну.

Основным приоритетом Уильяма было совершение паломничества в Иерусалим и выполнение последней воли молодого короля. Поэтому он отправился через иудейские холмы прямиком в Святой город – крупный, обнесенный стеной мегаполис, эпицентр христианской веры. Целью Маршала была церковь Гроба Господня, построенная, как считалось, на месте смерти и воскресения Иисуса Христа. Для Уильяма, как и для всех латинских христиан, это было самое святое место на всей земле. Именно сюда 15 июля 1099 года пришли первые крестоносцы, только что уничтожившие мусульманское население Иерусалима, чтобы вознести Господу благодарственную молитву за победу. Пятьдесят лет спустя была завершена грандиозная программа восстановления, начатая королем Фульком (дедом Генриха II) и его супругой королевой Мелисендой. В это великолепное сооружение с потрясающим куполом, возвышающимся над предполагаемой могилой Христа, и прибыл Маршал, наконец исполнив волю молодого короля.

На Востоке Уильям познакомился и подружился с рыцарями двух известных военных орденов – тамплиеров и госпитальеров. Эти религиозные движения совмещали идеи рыцарства и монашества. Члены орденов считались священными воинами – элитой армий Иерусалимского королевства. Учитывая военную известность и черты характера Уильяма, его связь с рыцарскими орденами представляется естественной. Согласно «Истории», тамплиеры и госпитальеры «горячо любили Маршала за его многие хорошие качества», а он, вероятно, тоже был впечатлен их легендарной дисциплиной и виртуозным владением оружием. В Иерусалиме он не мог не посетить «лагерь тамплиеров» на Храмовой горе. Там он увидел и Купол Скалы, увенчанный крестом, а не полумесяцем. Вероятнее всего, Уильям посетил и иерусалимский госпиталь, где могло лечиться одновременно до 2 тысяч больных христиан.

Маршал мог видеть и самую почитаемую палестинскую реликвию – Истинный Крест – золотое распятие, по преданию содержащее частицу того самого креста, на котором умер Иисус. Этот священный предмет был «чудесным образом» обнаружен после взятия Иерусалима в 1066 году и стал считаться амулетом латинского военного могущества. Его несли в бой и тщательно охраняли. Люди верили, что Истинный Крест гарантирует победу.

Уильям Маршал провел в Святой земле два года, но чем он там занимался – неизвестно. В «Истории» сказано, что совершил много отважных дел, добившись того, что другие достигают за семь лет, причем его дела хорошо известны и о них много говорят. Но затем биограф заявляет, что не может описать эти чудесные подвиги, потому что «я не был там, и не стал их свидетелем, и не смог найти того, кто мог бы мне все рассказать». Таким образом, этот период жизни Уильяма остается неизвестным.

В результате многие историки описывают время, проведенное Уильямом на Востоке, в нескольких обтекаемых фразах, говоря, что Крестовый поход был большим приключением, в котором Уильям совершил много подвигов в борьбе против презренного Саладина. На самом деле можно предположить намного большее. Используя другие источники, есть возможность воссоздать довольно подробную историю существования Иерусалимского королевства в 1183–1186 годах. Картина получается весьма поучительной, поскольку демонстрирует, что Маршал прибыл в Латинское королевство, когда оно находилось на грани краха, и мрачная тень надвигающейся катастрофы была очевидна всем. Несмотря на тлеющий конфликт с мусульманским миром, Уильям попал в Палестину в период относительного спокойствия, незадолго до того, как началась разрушительная буря 1187 года.

Иерусалимское королевство в 1183 году находилось в боевой готовности. В июне Саладину наконец удалось справиться с соперниками – мусульманами из сирийского города Алеппо. Это дало султану контроль над обширной территорией, протянувшейся по дуге к югу от Дамаска, а затем в Египет к великому городу Каиру, то есть, по сути, окружающей Иерусалимское королевство. Однако его амбициозный план объединить мусульманский мир остался невыполненным, поскольку надо было еще покорить иракский город Мосул. Саладин намеревался собрать большую коалицию арабских сил, прежде чем пытаться занять латинскую Палестину. Это означало, что, хотя султан и провел две пробные атаки на латинскую территорию осенью 1183 и летом 1184 года, его цель пока еще была другой.

Возможно, Уильям Маршал попал «с корабля на бал» и в сентябре 1183 года видел армии Саладина, вторгшиеся в Галилею, что непосредственно к северу от королевства Иерусалим. Чтобы отразить вторжение, тогда была собрана большая латинская армия, и паломники, ожидавшие в Акре кораблей, чтобы отплыть в Европу, привлекались в нее. Представляется вероятным, что Уильям, прибывший во второй половине сентября, тоже принял в этом участие, хотя он мог и не добраться до Леванта так быстро. Тяжелая болезнь короля Балдуина означала, что командовал латинскими силами Ги де Лузиньян. Это был первый опыт Лузиньяна в командовании крупными силами в полевых условиях, и он блестяще справился, поведя свою грозную армию в боевом порядке прямо на мусульман, которые не стали ввязываться в бой. Если не считать ряда мелких засад и незначительных столкновений, военных действий не было, и Саладин благоразумно отступил. Так что, даже если Маршал участвовал в этой кампании, вступить в бой ему не удалось.

Осенью Саладин осадил замок Рено де Шатильона в Кераке, на пути из Дамаска в Аравию и Египет. Летом 1184 года султан снова вернулся и напал на замок. Оба раза латинская армия приходила, чтобы прорвать осаду, так что, вполне вероятно, Уильям участвовал в одной из этих кампаний или в обеих. Но ни одна из них не закончилась сражением, поскольку султан отступал всякий раз, когда приближались латинские рыцари. Других значимых военных кампаний во время пребывания Маршала на Востоке не было. Весной 1185 года султан больше интересовался покорением Мосула и, чтобы не допустить войны на два фронта, согласился на двенадцатимесячное перемирие с Иерусалимским королевством. Мирный промежуток разочаровал только что прибывших крестоносцев, в том числе большую группу появившихся в начале 1186 года европейских рыцарей, которые рвались в бой, но им строго запретили нападать на мусульман из опасения нарушить перемирие, что могло повлечь за собой репрессии.

Единственной военной акцией в эти годы был мелкий тайный набег, который устроил Ги де Лузиньян 6 октября 1184 года на бедуинских кочевников, живших возле крепости Дарум, что на границе Иерусалимского королевства с Синаем. Бедуины нередко снабжали латинских рыцарей ценными сведениями о передвижениях армий Саладина, и потому им была обещана защита иерусалимской короны. Поэтому несанкционированная экспедиция Ги разозлила короля Балдуина. Учитывая историю в Пуату, легко предположить, что у Маршала не было теплых чувств к Ги де Лузиньяну. Хотя единственная дополнительная подробность о пребывании Уильяма в Святой земле, которая приводится в «Истории», – то, что Маршал установил хорошие отношения с Лузиньяном. Поэтому нельзя исключить, что Маршал и сам участвовал в этом неблаговидном набеге. Понятно, что у Маршала попросту не было возможности совершить много славных дел, которые упоминаются в «Истории». Представляется, что Маршал был разочарован опытом, полученным в Крестовом походе. По возвращении ему не о чем было рассказывать. Быть может, поэтому его биограф при описании этих лет так немногословен.

Несмотря на отсутствие военных действий, Уильям мог не сомневаться, что Иерусалимское королевство двигается к катастрофе. Пока прокаженный король боролся за жизнь – в возрасте двадцати трех лет его тело было ужасно деформировано, и он почти ослеп, – шла ожесточенная борьба за престол и должность регента, которой Маршал был свидетелем. В апреле 1185 года Балдуин IV умер. 16 мая его преемником стал семилетний племянник и тезка Балдуин V (сын Сибиллы от первого брака). Кризис еще более усугубился. Королевство скатывалось к политическому хаосу. Латиняне оказались парализованными раздробленностью.

Именно на фоне катастрофической раздробленности христиан и усиления мусульман имел место последний отчаянный призыв о помощи, обращенный к Европе. В начале лета 1184 года на Запад была отправлена делегация, которую возглавил патриарх Ираклий, глава латинской церкви в Палестине, и магистры орденов тамплиеров и госпитальеров. Учитывая близость Уильяма Маршала и к королю Генриху II, и к обоим орденам, он мог давать советы по подготовке к экспедиции. Патриарх Ираклий отправился сначала к папе в Рим, а потом, совершив переход через Альпы, к королю Филиппу II в Париж. В Англию миссия прибыла в начале 1185 года и была принята Генрихом II со всеми возможными почестями. 10 февраля Ираклий освятил новую церковь тамплиеров в Лондоне, в архитектуре которой прослеживаются общие черты с церковью Гроба Господня. А 18 марта Генрих II созвал совет в Клеркенуэлле, чтобы обсудить анжуйский ответ на просьбы Ираклия о помощи. После недельного обсуждения Генрих II все же отказался от идеи нового Крестового похода. Он считал, что не может оставить королевство, опасаясь козней французских Капетингов.

К этому времени в Иерусалимском королевстве уже было ясно всем, что катастрофа неизбежна. Незадолго до своей смерти в 1185 года архиепископ Тирский написал, что, по его мнению, «пальма первенства, которая так часто заслуженно принадлежала христианам, вскоре перейдет мусульманским врагам». И еще он высказал страх, что спасти Иерусалим не удастся. В общем, если Уильям Маршал в 1183 году и обдумывал возможность построить для себя новую жизнь в Леванте, он, скорее всего, отказался от этих планов, видя свидетельства неминуемого краха.

Однако, несмотря на все разочарования, сопровождавшие путешествие Маршала на Восток, паломничество оказало на него сильное духовное влияние. Сохранившиеся источники, описывающие жизнь Уильяма, почти не дают нам шансов заглянуть в его внутренний мир, так что о глубине и силе его веры судить трудно. Он жил во времена, когда христианская вера в Европе была всеобщей. Люди даже не задумывались, верят ли они в Бога, поскольку его существование считалось несомненной реальностью, и все могли в этом убедиться, благодаря его чудесным вмешательствам в земные дела. Это вовсе не означает, что средневековое европейское христианство было невежественным до слепоты и не умеющим думать. Просто для большинства людей религиозность была естественной, присущей от рождения чертой. Возникали основательные вопросы относительно определений и выражений христианской веры и силы воздействия церкви – и священнослужители, особенно папство, постоянно подвергались нападкам из-за неправильного понимания отдельных моментов и материализма.

Многие рыцари – и Уильям вряд ли являлся исключением – были охвачены сомнениями относительно греховности, присущей их земной профессии, поскольку христианство осуждало кровопролитие и насилие. Представляется, что Уильям, по большей части, отвергал подобные дурные предчувствия. Судя по всему, он непоколебимо верил, что, пока его поведение соответствует основным заповедям рыцарства, его военная карьера не является препятствием для религиозной чистоты. Маршал не проявлял глубокого интереса к теологии и не стремился к святости. Он просто старался жить, как, по его мнению, должен жить честный христианин, и надеялся, что это обеспечит ему после смерти место в раю. Он прибыл в Иерусалим, чтобы выполнить последнюю волю Генриха, став свидетелем его мучительной смерти. Неудивительно, что на Святой земле он задумался и о том, что сам тоже смертен. Многие паломники и крестоносцы, посетившие Святую землю, вернулись обратно с каким-то символом своего путешествия. Первые крестоносцы везли с собой пальмовые ветви. Уильям приобрел два отреза драгоценной шелковой ткани, которые должны были стать его похоронным саваном. Они были тщательно упакованы и втайне доставлены на Запад. Маршал также принял обязательство закончить свои дни в ордене тамплиеров, но сделал это тоже тайно. Пока он никому ничего об этом не говорил, даже близким друзьям. Это была его личная подготовка к собственному Судному дню.

После двухлетнего отсутствия Уильям Маршал вернулся в Европу. Это произошло в период между осенью 1185 и весной 1186 года. Годом позже разразилась катастрофа. Малолетний король Балдуин V умер, и его преемником стал Ги де Лузиньян, женившийся на Сибилле Иерусалимской. К 1187 году Саладин заключил союз с Мосулом и теперь был готов осуществить полномасштабное нападение на Палестину. Летом султан снова вторгся в Галилею. Он привел 40-тысячное войско. Ги вышел навстречу, чтобы встретиться с мусульманами в открытом сражении. Уже 4 июля султан одержал большую победу. Тысячи латинских христиан остались на поле боя, многие были уведены в плен. Король Ги оказался в плену. Мусульмане также захватили священную реликвию – Истинный Крест. Рено де Шатильон был казнен лично Саладином. Более двухсот рыцарей военных орденов тоже были преданы смерти. В том же году мусульмане захватили Иерусалим. Султан приказал сбросить крест с Купола Скалы и разбить его. Когда вести об этой катастрофе достигли ушей папы, он умер от горя. Известия о захвате мусульманами Иерусалима прокатились по всей Европе, положив начало подготовке к Третьему крестовому погоду, который анжуйцы не могли игнорировать.

Уильям Маршал вернулся со Святой земли в конце 1185 – начале 1186 года и явился к Генриху II в Нормандии. Старый король выполнил обещание и взял его в свою свиту. Проведя много лет в свите короля, не имевшего королевства, Уильям накануне своего сорокалетия оказался в самом сердце анжуйского мира. Миновали дни, когда Уильям Маршал демонстрировал свою военную доблесть на рыцарских турнирах. Теперь его обязанностью было служение королю, командование его войсками, участие в сражениях, если необходимо, военные советы и поддержка. Уильям занял в высшей степени привилегированное положение – рядом с самым могущественным человеком в Европе, давшее ему огромное влияние и благосклонность короны.

Назначение быстро принесло ему земли и титул, после чего Уильям начал формировать собственное окружение и рыцарскую свиту. Статус Маршала означал, что он должен практически постоянно находиться при дворе. Прежний господин Уильяма, молодой король, предпочитал экстравагантный стиль жизни, но также постоянно ощущал тяжесть долгов. Королевская роскошь оставила излишества его покойного сына в тени. Генрих II жил в величии, окруженный сотнями угодливых придворных, каждый из которых жаждал милостей и продвижения по карьерной лестнице. Будучи закаленным воином, Уильям Маршал поднялся на вершину рыцарской «турнирной таблицы». Теперь вопрос заключался в том, сможет ли он приспособиться к новому окружению, найти свое место в анжуйском королевском дворе.

Двор Генриха II оказался большим передвижным цирком. Столкнувшись со сложнейшей задачей управления обширной Анжуйской империей, расположенной по обе стороны Канала, старый король решил не объявлять какой-то один город своей столицей. Вместо этого он стал «странствующим» монархом, постоянно объезжающим свои владения. Он управлял своим двором и демонстрировал королевское могущество в провинциях. Не имея стабильного центра власти, правительство – вся громоздкая машина управления – обычно следовала за монархом. Двор «раздулся» от армии чиновников, клерков, слуг, сопровождающих лиц, вассалов и баронов. Это был самый крупный институт такого рода в Европе. Для перевозки двора через Канал требовалось пятьдесят кораблей. Один придворный сравнил его со «сторуким великаном», заявив, что «о таком дворе никто не слышал в прошлом, и ничего подобного не может появиться в будущем».

Уильям имел некоторый опыт пребывания при дворе – все же он много лет провел рядом с молодым королем, но новые масштабы и постоянная хаотичная суматоха не могли не сбивать с толку. Маршал также был потрясен великолепием королевских резиденций, где он мог наслаждаться удобствами, немыслимыми для обычных людей. Древней резиденцией королевской власти в Англии был Винчестер, и в его дворце находились личные покои короля. Там он возлежал на королевской кровати и принимал избранных посетителей. Говорят, на одной стене этой комнаты была фреска с изображением орла, разрываемого четырьмя отпрысками, – намек на блудных сыновей Генриха.

Более новым был королевский дворец в Вестминстере. Его центром являлся Большой зал, построенный в конце XI века, – его длина составляла 240 футов (73,2 метра). Это был самый большой зал в Северо-Западной Европе. Большинство королевских построек в Вестминстере сгорело при пожаре 1834 года, но Большой зал сохранился до сегодняшнего дня, и его размеры не могут не впечатлять. Генрих II использовал и другие дворцы, коих было немало в его владениях. Его любимой резиденцией в Нормандии было поместье в Кевийи – на противоположном от Руана берегу Сены. В нем даже имелись свои охотничьи угодья. Еще был дворец в Кларендоне (Уилтшир), крыша которого поддерживалась колоннами из пурбекского мрамора, а стены были выкрашены в синий цвет измельченным лазуритом, привезенным из Афганистана.

В XII веке в Европе имел место переход от деревянного строительства к каменному. Это принесло многочисленные новые возможности, в том числе появились камины и дымовые трубы, что было намного эффективнее, чем центральные очаги и бесчердачные крыши. Но только каменные постройки обходились во много раз дороже своих деревянных предшественников. Только король и самые богатые люди королевства могли себе их позволить. Сохранившиеся записи показывают, что, к примеру, в конце XII века охотничий домик в Кинвере, что в центральной части Англии, стоил чуть больше 24 фунтов. А каменная башня Генриха II в Оксфорде, в которой была личная королевская спальня с индивидуальной уборной, обошлась в 1000 фунтов. Великая Башня в замке Дувра, в которой была проведена трубопроводная система и пресная вода подавалась в помещение по свинцовым трубам из колодца, выкопанного до глубины больше 100 футов (ее строительство как раз завершилось, когда Уильям поступил на службу к старому королю), обошлась в 6500 фунтов.

В таких роскошных жилищах Маршал вкушал лучшую еду и напитки, предавался изысканным развлечениям. Не обходилось и без экзотики – журавлей, лебедей и павлинов. Уровень потребления был чрезвычайно высоким. Согласно королевским счетам, в 1180 году двор в Лондоне потребил 1000 фунтов одного только миндаля. Уильям и его «коллеги»-придворные пили большое количество пива и вина, причем последнее доставлялось в гигантских деревянных бочках, вмещавших 252 галлона (1144 литра). Современник отметил, что английское вино можно пить, только закрыв глаза и стиснув зубы, так что придворным Генриха II повезло: аквитанские поместья короля давали ему доступ к знаменитым виноградникам Бордо и Пуату.

Странствующий анжуйский двор привлекал менестрелей, музыкантов и рассказчиков, с удовольствием услаждавших слух толпы повествованиями о подвигах короля Артура и его рыцарей. Менее достойные развлечения тоже были всегда доступны. Один придворный отметил, что за двором Генриха всегда следовали всевозможные прихлебатели – от проституток, игроков в кости и фокусников до цирюльников и клоунов. Знаменитый шут Роланд Пердун прославился тем, что мог высоко подпрыгивать, свистеть и пускать ветры одновременно. По крайней мере, в Англии и Нормандии за придворными проститутками тщательно следили. Ранульф де Брок и Балдрик Фицгилберт занимали должность «смотрителя шлюх» в этих двух местах.

Жизнь Уильяма Маршала при дворе была также необычна тем, что, как правило, продолжалась ночью, в темное время суток. В XII веке большинству людей приходилось ограничивать активную деятельность дневными часами, поскольку восковые или сальные свечи были слишком дороги, чтобы жечь их каждый день. Анжуйский двор расходовал необычайно большое количество свечей, и каждый придворный получал фиксированное содержание. Об этом упоминал Вальтер Мап, утверждая, что придворные Генриха II – «ночные создания». Он ссылался на их самые мерзкие привычки и обличал их как людей, которые ничего не оставляют нетронутым и неиспробованным.

Анжуйский двор предложил Уильяму много роскоши, восторгов и искушений, но одновременно это было место далеко не безопасное, ведьмин котел сплетен, интриг и двуличности, где ошибочный шаг или неверно подобранное слово могли грозить крахом. Один придворный даже сравнил его с адом, кишащим червями, змеями и всякого рода ползучими тварями. Предметом всеобщего вожделения был доступ к королю, его милости, поскольку королевское покровительство могло в одночасье изменить жизнь человека. Прецедент Томаса Бекета показал, что Генрих II умеет превращать никому не известного человека, причем низкого происхождения, в богатейшую и влиятельнейшую личность. Теоретически, по крайней мере, двор был разделен на отдельные слои, из которых только элитный внутренний слой, на краю которого теперь находился Маршал, имел регулярные контакты с королем. Но тревожной чертой анжуйского двора была его непредсказуемость. Его размер, постоянное движение и непрерывная смена персонала делали двор, по словам Вальтера Мапа, «гибельным водоворотом… волнующимся и изменчивым». В нем было невозможно запомнить имена и должности каждого.

Главной задачей Уильяма в 1186 году было выделение самых важных игроков – больших вельмож и священнослужителей, значимых клерков и чиновников. И двигаться он должен был с большой осторожностью. На рыцарских турнирах от него ждали соответствия кодексу рыцарства. Теперь успех зависел от его способности интерпретировать и впитывать неписаные правила двора, в точности исполнять правила courtesie (этикета, или, если дословно, «как вести себя при дворе»). Представители высших эшелонов анжуйского двора, как правило, имели или рыцарское, или церковное прошлое. Будучи представителем класса воинов, Уильям обладал некоторыми естественными преимуществами. Его признанный статус preudhomme – человека благородного, достойного уважения – склонял чашу весов в его сторону. К тому же во времена военных конфликтов он мог храбро и решительно сражаться, тем самым подтвердив свой статус. Это будет особенно важно в сумятице последних лет правления Генриха II. Но даже если так, главные придворные ценились прежде всего не за физическую силу или храбрость, а за взвешенные дельные советы, касающиеся управления государством. Чтобы обеспечить уважение Генриха, Маршал должен был доказать свою полезность в качестве советника и доверенного лица. Идеалы движения courtesie в 1180-х годах означали, что для достижения этой цели Уильяму следует быть невозмутимым и всегда держать в узде свои чувства. Излишние проявления эмоций, особенно гнева, на людях считались признаком неуравновешенности и нетерпеливости. Поэтому любой совет, данный таким человеком, его недруги всегда могли назвать неразумным или поспешным. В борьбе за благосклонность короля соперники часто старались провоцировать неосмотрительность оскорблениями, завуалированными или прямыми, в надежде вызвать вспышку гнева. Неудивительно, что рыцари – горячие головы, рожденные для войны, – далеко не всегда могли себя контролировать. У Маршала был опыт общения с властями предержащими. Все же он был чемпионом турниров и еще с 1170-х годов поддерживал знакомство с такими значительными людьми, как Филипп Фландрский и Теобальд Блуаский. А скандал 1182 года познакомил его с придворными махинациями. Но ничто не могло подготовить его к масштабам и сложности вызовов, с которыми он сейчас столкнулся. Тем не менее со временем он научился передвигаться по зыбкой трясине придворных обычаев, политики и интриг и в конце концов оказался довольно успешным придворным. Оказалось, что он обладает редкой способностью процветать и в военное время, и в мирное. Судя по всему, постепенно он приобрел нечто вроде эмоциональной брони, позволявшей ему всегда сохранять невозмутимость на людях. Умение постоянно демонстрировать ледяное спокойствие впоследствии ему здорово помогло.

Уильяму даже нередко удавалось снизить общую напряженность придворных отношений рассказами обезоруживающих анекдотов о своем прошлом. Именно в это время часто повторяемые истории о малыше-заложнике и впечатляющих турнирных победах показали свои истинные возможности. Каждая тщательно продуманная история подтверждала достойные качества Маршала – и о его способности в 1152 году очаровать короля Стефана, и о получении триумфального копья на турнире в Плёре в 1177 году. Причем все признаки горделивого хвастовства сглаживались нотками юмора и самоуничижения – будь то рассказ о маленьком мальчике, отвергнутом отцом, или о чемпионе турнира, найденном в кузнице положившим голову на наковальню. Все истории были очень простыми, но в высшей степени действенными, хотя их вряд ли посчитали бы шедеврами мастера завуалированных намеков и искусных уловок, такие как Вальтер Мап, которые все подразумевают и ничего не говорят открыто.

Было бы наивным предполагать, что Уильям-придворный был безупречным во всех отношениях. Вероятнее всего, он бы не смог подняться по карьерной лестнице так высоко и быстро, не обладай он подобострастным двуличием и коварным честолюбием. Чтобы процветать в кишащем крокодилами болоте анжуйского двора, следовало уметь заключать выгодные союзы, проявлять хитрость и изворотливость, обладать даром в нужное время польстить или обвинить. Уильям всячески старался не заводить могущественных врагов и не портить отношения с теми, кто мог способствовать его карьере в будущем. Впоследствии прямой и откровенный Уильям Лонгчамп обвинил Уильяма в коварстве и изворотливости. Тем не менее в моменты кризисов, когда следовало принимать трудные решения, Уильям неизменно был преданным сторонником и слугой короны. Возможно, именно репутация непоколебимой верности господину привлекала к Уильяму внимание череды монархов.

Уильям жил в постоянном психологическом напряжении, вынужденный беспрерывно сохранять бесстрастное «придворное» хладнокровие и одновременно тщательно оценивать действия и намерения противников. Вероятно, он испытывал некоторое облегчение, встречаясь при дворе с бывшими сослуживцами, раньше служившими в свите молодого короля, – Балдуином де Бетюном, Робером Трегозом и Жераром Тальботом. Наверняка у Уильяма были близкие отношения с немногими доверенными лицами, такими как Балдуин. Он также заключил важный союз с другой восходящей звездой анжуйского двора – Джеффри Фицпитером. Как и Уильям, Джеффри был младшим сыном мелкого чиновника из западной части Англии, но выбрал канцелярскую, а не военную карьеру и быстро выдвинулся. Возможно, только в кругу друзей Маршал мог сбросить маску и не следить за каждым своим словом, и со временем его отношения с этими людьми стали более тесными и глубокими, появилась зависимость друг от друга.

Когда Маршал нашел свое место и линию поведения при анжуйском дворе, свидетельства благосклонности Генриха II не заставили себя долго ждать. Проведя тринадцать лет на службе у молодого короля, Уильям так и не сумел воплотить в жизнь мечты о титуле и земле. Состоянием и славой он был обязан своим успехам на рыцарских турнирах, но эти состязания были опасными и непредсказуемыми. Это были игры юношей, а не зрелых мужчин.

К счастью для Уильяма, старый король был монархом не только по названию. Он обладал реальной властью и мог засыпать своих фаворитов дарами. Тем не менее даже августейший правитель, коим, безусловно, являлся Генрих II, не мог раздавать имения и почести, повинуясь одному только капризу. В 1066 году, когда норманны Вильгельма Завоевателя разграбили Англию и убили большое количество англосаксонской аристократии, по сути, все королевство перешло к короне. В первой волне норманнской колонизации эти только что захваченные территории могли раздаваться так, как было угодно королю Вильгельму. Так же обстояли дела с титулами и должностями. Когда добыча столь велика, нетрудно удовлетворить самые честолюбивые амбиции. Вильгельм сохранил огромные территории для себя, но их все равно осталось достаточно, чтобы превратить его главных сторонников в богатейших вельмож.

С тех пор прошло больше века. Сложилась и укоренилась структура землевладений, господства и прав. Владения короля медленно, но верно уменьшались. Появились законы и правила, защищающие права знати, хотя это не убавило напряжение между интересами короны и ожиданиями аристократии. В конце XII века в большинстве случаев землю и титул нельзя было отобрать и передать без веской причины. Можно было продолжать завоевания в Уэльсе и Ирландии, такие возможности оставались, но короли, желавшие вознаградить своих людей за преданную службу, предпочитали действовать по закону или отдавать части собственных земель.

В 1186 году Генрих расстался именно со своими землями, пожаловав Уильяму Маршалу его первое поместье в Картмеле, что на северо-западе Англии, – красивый участок ланкаширской земли, расположенный между волшебными берегами озера Уиндермир и продуваемым всеми ветрами берегом Моркамб-Бей. Это было скромное начало, но все же поместье принесло Уильяму 32 фунта годового дохода и явилось прочным фундаментом для дальнейшего расширения своего благосостояния. Кроме того, старый Генрих воспользовался другой важной королевской прерогативой, чтобы вознаградить Маршала. В те времена существовала традиция перехода молодых юношей и девушек благородного рождения, наследников земель, под опеку короны. Генрих II мог передавать опекунство, кому сочтет нужным, и теперь отдал под опеку Уильяма двух молодых людей.

Так подопечной Маршала стала Хелоиз из Ланкастера. После смерти своего отца в 1184 году она стала наследницей Кендала, одного из главных феодальных поместий Северной Англии, земли которого раскинулись по всему Уэстморленду, а также части Ланкашира и Йоркшира. На них располагалось несколько крупных замков. Учитывая, что от Кендала до Картмела было не более 15 миль, это было сделано с дальним прицелом. В качестве опекуна Уильям должен был защищать интересы Хелоиз и заботиться о ее благополучии. Эти задачи были выполнены. На практике опекунство было весьма ценным даром. Пока Хелоиз оставалась незамужней, Уильям имел право использовать ее земли ради собственной выгоды. В его обязанности также входило устройство ее брака, и это значило, что он мог или жениться на ней сам, или обещать кому-то ее руку для получения других преимуществ.

Мероприятие было сомнительным и меркантильным, однако оно устраивало все стороны. Хелоиз, очевидно, не имела права голоса в решении вопроса о своем будущем, а под опекой она оставалась в безопасности и могла со временем сохранить земли своей семьи, а Генрих мог отказаться от своей ответственности лорда Кендала и передать ее новому рыцарю. Конечно, главным выгодоприобретателем был Уильям. Теперь он зависел не только от обещаний хозяина, но мог и сам влиять на свое будущее. Маршал мог ухватиться за возможность жениться на Хелоиз и объединить поместья, сразу став влиятельным северным бароном. Судя по всему, именно такого развития событий ожидал Генрих II. Но Уильям тянул время. Разумеется, пока леди Ланкастера была жива и здорова, возможность брака сохранялась, и Уильям решил пока оставить двери открытыми для других возможностей.

Вторым подопечным Маршала был пятнадцатилетний юноша по имени Джон д’Эрли. Судьба Джона чем-то напоминала Уильяму его собственную. Он был осиротевшим сыном мелкого аристократа из западной части страны и отдан под опеку Маршала, чтобы получить военное образование. Также он должен был служить его щитоносцем. С годами они подружились. Личные воспоминания и свидетельства Джона стали ценнейшим источником информации при написании «Истории Уильяма Маршала». Начиная с 1186 года Джон д’Эрли практически постоянно присутствовал в жизни Уильяма.

Юноша стал также одним из краеугольных камней mesnie Уильяма. В этот период в нее вошли еще два известных рыцаря – Уильям Валеран и Джеффри Фицроберт. Оба рыцаря были родом из Уилтшира, где прошло детство Уильяма, и оба сделали рядом с Уильямом хорошие карьеры. А сам Уильям начал меняться. Всю жизнь он был рыцарем, а теперь стал землевладельцем и господином собственной mesnie, рыцарей которой он должен был защищать и продвигать. Груз ответственности был велик.

К счастью для Уильяма и его новых рыцарей, его карьера была на взлете. Он поднимался по социальной лестнице, хотя пока еще не добрался до вершины. В «Истории» сказано, что с 1186 года и далее Генрих II проявлял явную благосклонность к Маршалу и даже назначил его главным советником, однако это было очевидное преувеличение значимости Маршала. Будучи одним из ведущих рыцарей, Уильям был членом ближайшего окружения короля, видным полевым командиром и советником по вопросам военной стратегии и военного планирования. Но в текущих делах управления и политики участие Уильяма было минимальным. Документальные свидетельства подтверждают, что в анжуйском дворе Уильям занимал положение намного более скромное, чем Ранульф де Гранвиль, юстициарий Англии (человек, управляющий Англией в отсутствие Генриха), или крупный вельможа Уильям Мандевиль – граф Эссекс.

К концу 1180-х годов Уильям Маршал, несомненно, рассчитывал достичь уровня этих людей. Он решил не жениться на Хелоиз из Ланкастера, но вел себя как учтивый опекун, и она оставалась, по словам «Истории», его «дорогим другом». Это предполагает, что Уильям был одновременно и уверен в своих способностях добиться от короля больших милостей, и в высшей степени амбициозен. Небольшой фрагмент неизвестного королевского письма, написанного в 1188 году, обнаруженный только в конце XX века, показывает, насколько неутолимым было стремление Уильяма подняться еще выше и какие методы он был готов для этого использовать. В этот период непрекращающийся конфликт Генриха II с французскими Капетингами снова вошел в острую фазу, и старый король стал готовить масштабную военную кампанию на континенте. Он отправил Уильяму послание с просьбой прибыть в полном снаряжении, как можно скорее и «в сопровождении максимального количества рыцарей, которых ты сможешь собрать, чтобы поддержать меня в войне». Далее Генрих с необычной для него искренностью признавал: «Ты всегда жаловался, что я дал тебе только маленькое вознаграждение», и обещал Маршалу в порядке компенсации большой замок Шатору в Берри.

Текст показывает, что Уильям не чурался открытых требований награды за службу. Вполне вероятно, он постоянно ворчал, льстил и даже ныл, чтобы получить желаемое. Учитывая яростную конкуренцию при дворе, такое поведение, судя по всему, было обычным для придворных. Это свидетельство еще раз подтверждает впечатление, что поведение Маршала не всегда соответствовало современным представлениям о благородном рыцарстве.

В каком-то смысле Уильяму Маршалу повезло. Он прибыл ко двору Генриха II во время развивающейся конфронтации, когда больше всего ценился военный опыт. Генриху II уже было за пятьдесят, и у него появились первые признаки изнурительной болезни, которая, в конце концов, сведет его в могилу. Однако он был исполнен упрямой решимости сохранить господство над Анжуйской империей и легко манипулировал своими детьми, если считал, что это отвечает интересам династии. За время пребывания Уильяма Маршала на Святой земле баланс сил в королевской семье изменился. После смерти молодого Генриха в 1183 году старшим живым сыном старого короля и его главным наследником стал Ричард Львиное Сердце, граф Пуату и герцог Аквитании. Королева Элеонора оставалась в заключении в Англии, хотя условия ее содержания в 1184–1185 годах стали намного комфортнее, и ей даже позволили отпраздновать Рождество при дворе в Виндзоре, а потом совершить короткий визит в Нормандию.

Главным соперником Ричарда был Джеффри, граф Бретани. Но в августе 1186 года во время турнира он упал с коня и попал под копыта лошадей своих же рыцарей. Тяжелораненый Джеффри через некоторое время умер в Париже, оставив супругу на втором месяце беременности. Она в свое время дала жизнь единственному наследнику Джеффри мужского пола – Артуру. В результате младший сын Генриха и Элеоноры Иоанн, которому в это время было около двадцати лет, стал единственным взрослым конкурентом в борьбе за власть.

Таким образом, судьба поставила Ричарда в такое же затруднительное положение, в каком много лет пребывал его старший брат Генрих. Он тоже стал беспокойным наследником, вынужденным ждать, которому мешал развернуться отец и угрожал брат. К концу 1180-х годов главным приоритетом Ричарда было получение однозначного подтверждения того, что он унаследует корону Англии. Но одновременно он намеревался сохранить при себе Аквитанию. Слишком много сил он вложил, чтобы подчинить непокорное герцогство. К сожалению, старый король слишком хорошо помнил два восстания Генриха Молодого и не имел ни малейшего желания осуществить при жизни помазание другого наследника. Он продолжал твердой рукой удерживать власть и с большой уклончивостью говорил о престолонаследии, рассчитывая, что смесь алчности и тревоги обеспечит лояльность. В точности так же, как с Генрихом, старый король считал, что Ричард будет покорно и терпеливо ждать, и периодически намекал, что Иоанн может получить Аквитанию или даже английскую корону, тем самым держа Ричарда в узде.

Однако, вернувшись к своей прежней семейной стратегии, старый король просчитался. Мир не стоял на месте, как бы того ни хотелось Генриху II. Он больше не был молодым и полным сил монархом, готовым подавить любой мятеж. Да и Ричард был более опытным и безжалостным противником, чем его старший брат. А главное, старый король недооценил Филиппа-Августа, короля Франции из Капетингов. Слабый капризный подросток 1180-х годов вырос, возмужал и стал смертельно опасным соперником. Как и Генрих II, Филипп отлично понимал, что эффективное управление может наполнить королевские сундуки и дать ему средства, необходимые, чтобы бросить вызов анжуйскому господству во Франции. К тому же у него, как и у Генриха II, был дар к политическим махинациям. Не зря один из современников назвал его «хитрым и коварным, как лиса». Для Филиппа власть анжуйских принцев во Франции была бессовестным оскорблением древнего королевского могущества дома Капетингов. Особенно унизительным было их владение Нормандским Вексеном и влияние на спорный регион Берри. Филипп страстно желал восстановить могущество французской монархии и был готов для этой цели нарушать обещания, предавать друзей и вести кровопролитные войны.

Король Филипп понимал, что недовольство Ричарда Львиное Сердце можно обратить себе на пользу. К тому же ему надо было решить вопрос со статусом своей младшей сестры Алисы. В 1169 году она была обручена с Ричардом и увезена к анжуйскому двору, но брак так и не был заключен, и ходили слухи, что французская принцесса стала любовницей Генриха II. Вероятнее всего, тревога Генриха о ее судьбе была вызвана не братской любовью, а суровыми реалиями династической политики. Брак Алисы и Ричарда может облегчить доступ Филиппа к Вексену. Кроме того, союз даст наследников, тем самым дав Капетингам долю в Анжуйской империи.

Король Филипп сделал первую серьезную попытку проверить решимость Генриха II в 1187 году, вторгшись в Берри – полунезависимую провинцию, расположенную между Аквитанией и Южной Францией. Первым успехом кампании стало взятие крепости Иссудун и ее подчинение французской королевской власти. Но самой вожделенной целью в этом регионе было лордство Шатору. Его молодая наследница Дениза после смерти отца в 1176 году была под опекой Генриха II. Замок Шатору и все его вассалы оставались в руках анжуйцев.

В начале лета 1187 года Филипп осадил замок, но атака была отбита гарнизоном. В июне старый король и Ричард поспешно объединили силы для контратаки. Анжуйцы и Капетинги вышли на позиции, и стало очевидно, что большого сражения не избежать. О действиях Уильяма Маршала в это время ничего не известно, но, вероятнее всего, он был вместе со свитой старого короля. Послы сновали между лагерями, и Ричард, судя по всему, сыграл важную роль в заключении мирного договора с Филиппом. 23 июня был подписан двухлетний мирный договор, и армии разошлись. Однако вскоре после этого Ричард шокировал отца, переметнувшись к противнику. Он вернулся в Париж к Филиппу, всячески демонстрируя дружеское расположение к нему. Представляется, что они задумали временное сближение, обнаружив, что это отвечает их общим интересам, поскольку лишит присутствия духа старого короля. Сообщение, которое желал передать отцу Ричард, открыто проявляя дружеские чувства к французскому монарху, было очевидным. Лишившись Аквитании или другого наследства, Ричард последует примеру своего старшего брата в 1172 году – порвет с отцом и присоединится к Капетингу. Похоже, Генрих II был не готов к такому предательству и тут же стал посылать к сыну гонцов – одного за другим, – прося его вернуться. В конце концов Ричард вернулся, но стало ясно: в будущем его верность можно только купить.

Именно в этот момент, когда баланс сил между Генрихом II, Ричардом Львиное Сердце и королем Филиппом был таким хрупким, латинское христианство постигла катастрофа. Ровно через две недели после завершения конфронтации в Шатору Ги де Лузиньян, король Иерусалима, был втянут в сражение в Палестине. Его армия была уничтожена Саладином 4 июля 1187 года в битве при Хаттине, и спустя три месяца Иерусалим перешел в руки мусульман. Это несчастье вызвало настоящий шок в Западной Европе. Последовал призыв к новому Крестовому походу, и, движимые желанием отмстить, рыцари взялись за оружие. Согласно «Истории», число тех, кто принял крест, было велико. Не было ни одного достойного мужчины, который бы не решил оставить жен и детей, чтобы стать крестоносцем. В условиях всеобщего подъема крестоносного энтузиазма западные короли не могли проигнорировать призыв к священной войне. В ноябре 1187 года Ричард принял крест, а Филипп-Август и Генрих II последовали его примеру в январе 1188 года после страстной проповеди, произнесенной новым архиепископом Тирским, недавно прибывшим из Палестины. Падение Иерусалима и начало Третьего крестового похода усложнило взаимосвязи между анжуйцами и Капетингами. Открытый энтузиазм Ричарда, рвавшегося в экспедицию, встревожил и старого короля, и Филиппа, поскольку стремительный отъезд Ричарда мог расстроить планы Генриха II относительно престолонаследия и оставить незамужней Алису. А Ричард, в свою очередь, был огорчен тем, что его брат Иоанн и не собирался принимать крест. Такую позицию младшего брата Ричард расценивал как надежду захватить власть в Анжуйской империи в его, Ричарда, отсутствие. Папство строго запрещало нападения на земли крестоносца, пока он сражается на Востоке, но ни Генрих II, ни Филипп-Август не надеялись, что противник будет уважать этот закон. Их взаимная подозрительность была настолько велика, что был разработан план одновременного отъезда, поскольку ни один король не желал надолго покидать свое королевство, не имея перед глазами соперника. В результате множества задержек основные контингенты крестоносцев – анжуйцев и Капетингов – прибыли в Левант только спустя три года. Другие крестоносцы проявили больше оперативности. Жоффруа де Лузиньян из Пуату покинул Францию осенью 1188 года и покрыл себя славой при осаде Акры. Германский император Фридрих Барбаросса отправился на Восток сухопутным путем во главе крупной армии в мае 1189 года, и многие ожидали, что он станет главным лидером кампании.

Все надежды на то, что анжуйцы и Капетинги оставят свои разногласия ради общих интересов священной войны, развеялись в июне 1188 года, когда король Филипп нарушил двухлетнее перемирие, начав второе вторжение в Берри, на этот раз завершившееся подчинением Шатору. Примерно в это же время Капетинги провели целый ряд разрушительных набегов на нормандскую территорию. «История Уильяма Маршала» описывает эти действия как широкомасштабную войну, порицая тот факт, что земля была разорена и понесла немалый урон. Ричард отправился на защиту главных крепостей соседней Турени и одновременно произвел несколько карательных набегов в Берри, однако большая часть провинции перешла в руки французов. Узнав о «французской агрессии», Генрих II собрал огромную армию, куда вошли тысячи валлийских наемников. В это время Уильям Маршал и получил призыв к оружию и обещание Шатору – как только замок будет снова взят. Вместе с королем он 11 июля переправился в Нормандию, и армия заняла оборонительные позиции в северном герцогстве, вынудив Филиппа-Августа отойти обратно в центр Французского королевства.

Старый король, судя по всему, был захвачен врасплох решительностью Капетинга, поскольку не ответил уверенной контратакой, а вместо этого отправил ко двору французского короля дипломатическую миссию. Ее возглавил архиепископ Руана Уолтер Кутанский. Членом миссии стал Уильям Маршал. Представляется, что на самом деле отправленная депутация была частью тактики проволочек, с помощью которой Генрих II хотел выиграть время и собрать армию. Представ перед Капетингом, архиепископ Уолтер дерзко потребовал репараций за ущерб, нанесенный анжуйской территории. Филипп, естественно, возразил, объявив о своем намерении удержать Берри и вернуть Франции весь Нормандский Вексен. Таким образом, миссия оказалась неудачной, но для Уильяма Маршала она стала первой, где он являлся настоящим дипломатическим посланником, что говорило о повышении его статуса.

Тем летом Уильям сыграл ведущую роль в разработке анжуйской военной стратегии. Обе стороны конфликта уже использовали тактику конных набегов – chevauchées, с которой Маршал впервые познакомился еще в 1168 году в Пуату. Несмотря на многоречивую критику таких разрушительных действий со стороны Капетинга, содержащуюся в «Истории», биограф с гордостью отмечает, что Уильям посоветовал английскому королю устроить такое внезапное вторжение на французскую территорию, объяснив, что, если рейд будет внезапным, он нанесет большой ущерб. Согласно «Истории», Генрих отреагировал с большим энтузиазмом. «Видит Бог, – воскликнул Генрих, – ты превосходный человек и всегда давал мне отличные советы. Все будет сделано так, как ты сказал». 30 августа анжуйские силы вторглись на французскую территорию в районе Паси-сюр-Эр и направились на юго-восток. Биограф отмечает, что люди были настроены причинить максимальный ущерб и сжечь все вплоть до Манта. Старый король добрался до Бреваля, где жег и уничтожал все, что было возможно, ни перед чем не останавливаясь и захватывая хорошую добычу. Говорят, что, услышав о набеге, Филипп-Август был вне себя от горя.

Тактика выжженной земли, направленная против вражеских ресурсов, была обычной в XII веке. Она уродовала сельский пейзаж и являлась тяжелым испытанием для населения. Самым страшным было то, что эти набеги не были случайными актами хаотического неистовства. Уильям и его коллеги превратили chevauchée в планомерную кампанию разрушения, уничтожения и намеренной жестокости. Говорят, граф Филипп Фландрский дал следующий совет: «Уничтожай своих врагов и опустошай их страну, пусть все сгорит в огне, и ничего им не достанется, ни леса, ни луга, где они могли бы утром добыть для себя еду». Современные источники описывают используемые методы, отмечая применение разведчиков и мародеров, которые грабили поселение, захватывали «деньги, скот, мулов и овец», а специальные команды поджигателей предавали деревни огню. Их обитатели или сгорали, или уводились в плен. Такие набеги способствовали распространению паники по огромным территориям.

Далее Маршал провел вторую опустошительную кампанию на восточной границе Турени, у крепости Монмирай. В «Истории» сказано, что старый король приказал Уильяму «уничтожить весь регион, ничего не щадя». Биограф с радостью повествует, как Маршал и его люди «шли по сельской местности, сжигая, грабя и разрушая все на своем пути». При этом почти не делалось попыток оправдать подобные зверства. В «Истории» даже выдвинуто предположение, что набег можно считать «великим рыцарским актом», поскольку, поставив врага на колени, можно восстановить мир. Уильям и его современники явно не чувствовали никаких угрызений совести относительно такой жестокой черты средневековой войны.

Несмотря на немилосердную тактику, используемую обеими сторонами, кампании лета и начала осени ничего не решили. Генрих II отошел в Ле-Ман. Его здоровье продолжало ухудшаться. Зимой сражения сошли на нет, и старый король, Ричард и Филипп-Август сделали попытку урегулировать разногласия путем дипломатических переговоров. Капетинг использовал это время, чтобы сблизиться с Ричардом и поддержать в нем недовольство отцом. Положение еще можно было исправить, сделай Генрих решающий шаг и объяви он Ричарда своим наследником в Англии. Но старый король все еще был охвачен сомнениями и склонялся к мысли, что его единственный преданный сын – Иоанн.

Разлад в королевской семье имел далеко идущие последствия. Если бы Генрих II и его непокорный отпрыск стояли плечом к плечу, мечтам Филиппа-Августа о восстановлении власти Капетингов, скорее всего, не суждено было сбыться. А так «язвы» в Анжуйской династии дали французскому королю уникальное преимущество, которое принесло вред, по словам «Истории», «всем наследникам Английского королевства». Решающий разрыв произошел 18 ноября 1188 года на ассамблее в Бонмулэне (Южная Нормандия). Уильям Маршал прибыл на эту мирную конференцию вместе с Генрихом II и стал свидетелем недовольства старого короля, увидевшего, что Ричард и Филипп приехали вместе. Публичная демонстрация их дружеских чувств подтвердила худшие опасения старого короля. Он убедился, что был предан. В тот день Ричард опустился на колени перед Филиппом-Августом и принес ему ленную присягу за свои владения в Нормандии, Аквитании, Анжу, Мэне и Берри. Лишенный власти отцом, Ричард желал объединиться с врагом и взять анжуйские земли силой.

Старого короля «обошли на повороте». Он был сущим наказанием для международной политики в течение тридцати лет – умным и коварным организатором, способным предугадать намерения противников и ускорить их падение. Теперь, ослабленный болезнью и старостью, он казался парализованным шоком и яростью, загнанным в угол, откуда не видел выхода. Резкий отказ Генриха подтвердить права Ричарда на английский престол после Бонмулэна сделал прямую конфронтацию практически неизбежной. В зловещие дни той зимы старый король обратился к своим ближайшим советникам. Он призвал «Маршала и других, кого он любил и кому больше всех доверял, и попросил у них совета». В результате Уильям был отправлен за Ричардом, чтобы призвать его к отцу и урегулировать наконец их разногласия. Ричард покорился летом 1187 года, так что оставалась надежда, что открытого конфликта все-таки удастся избежать. Уильям нашел Ричарда в Амбуазе (к востоку от Тура), но обнаружил, что Львиное Сердце всю предыдущую ночь готовил письма (всего около двухсот) и рассылал их по Анжуйской империи, призывая своих сторонников к оружию. Таким образом, колеса войны уже начали вращаться, и Маршалу оставалось лишь сообщить королю об этом грубом акте предательства.

Старый король зимой удалился в сердце Анжуйской империи, Мэн и Анжу. Он кипел от ярости, но, к сожалению, был парализован болезнью. Почувствовав слабость Генриха, его сторонники начали разбегаться. Многие знатные бароны не появились на рождественских торжествах в Сомюре в декабре 1188 года, а на Новый год Генрих сделал попытку вернуть ренегатов, послав вызов всей знати. Он потребовал, чтобы все прибыли к нему без промедления, и отказы не принимались. Ранульф де Гранвиль, юстициарий Англии, сохранил верность королю, но боялся покидать королевство без защиты и отправил вместо себя Хьюберта Уолтера. Остальные попросту проигнорировали призыв.

С каждой неделей список друзей и сторонников старого короля становился все короче. Только его младший сын Иоанн проявлял твердость и еще военная свита. Маршал оставался рядом с Генрихом и на протяжении всего Великого поста наблюдал за угасанием старого короля, который, не желая сдаваться, продолжал перемещаться по империи. Вместе с жалкими остатками двора он переехал из Шинона в Ле-Ман. В один из моментов Уильям был отправлен с миссией в Париж. На этот раз ему было поручено выяснить, можно ли вбить клин между Ричардом и Филиппом-Августом, заключив сепаратный мир с Капетингом. Но когда Уильям прибыл в город, оказалось, что представители Ричарда уже договорилось с Филиппом, и ему пришлось вернуться несолоно хлебавши.

С приближением весны Генрих начал готовиться к вторжению, крепя оборону и вооружая оставшиеся ему верными войска. В то время приближенные, сохранившие непоколебимую верность старому королю, быстро поднялись в его глазах. Уильям, все это время остававшийся «на задворках» внутреннего круга Генриха, переместился в самый центр и теперь стоял рядом с такими людьми, как Уильям Мандевиль, граф Эссекс. Король решил вознаградить преданность. Накануне летом Уильяму был обещан Шатору, но замок оставался у французов. Поэтому Генрих предложил Уильяму другую богатую наследницу под опеку, причем она была настолько богатой, что оставляла далеко позади Хелоиз. Речь шла об Изабелле де Клэр, девушке «достойной и красивой», дочери покойного графа Ричарда Стронгбоу из Стригуила. Ее рука в браке давала Маршалу могущественное лордство и обширные землевладения.

Старый король дал понять, что высоко ценит службу Уильяма. Нет никаких сомнений в том, что звезда Уильяма Маршала за три года после его возвращения со Святой земли взошла намного выше. Разумеется, частично тому причиной стали его личные заслуги, но, кроме того, следует помнить, что на фоне всеобщей неразберихи, беспорядков и предательства сиять легче. Правда, остается вопрос: был ли этот царский дар добровольным актом благодарности слабеющего короля или его платой наемнику, которую Маршал определил за свою службу? Судя по письму Генриха, датированному 1188 годом, Уильям не гнушался просить и даже требовать, и, кроме того, он, несомненно, стремился попасть в высшие круги английской аристократии. Тем не менее в начале 1189 года даже Уильям Маршал не мог не понимать, что власть старого короля уменьшается, и его правлению скоро наступит конец. Уильям наверняка понимал, что сражается на слабой стороне, и обещание богатых земель Изабеллы де Клэр вполне может оказаться пустым звуком, когда к власти придет новый монарх, который пожелает отдать руку наследницы кому-нибудь другому. Возможно, Маршал решил поставить на упрямство старого короля, рассчитывая, что оно поможет тому продержаться достаточно долго и он успеет сыграть свадьбу. Но если так, надежда была очень слабой. Руководствуясь личными интересами, Маршалу следовало покинуть Генриха, что многие уже сделали, и присоединиться к Ричарду или Филиппу-Августу и добиваться милостей уже от них. Маршал остался с Генрихом.

К началу лета старый король немного восстановил силы и стал обдумывать посещение еще одной мирной конференции. Вот-вот должен был начаться Третий крестовый поход, и папство не приветствовало продолжение военных действий во Франции, когда все внимание должно быть обращено на Святую землю. В начале июня 1189 года папский легат организовал встречу между Генрихом, Ричардом и Филиппом в Ла-Ферте-Бернар (в 21 миле к северо-востоку от Ле-Мана), в надежде договориться о мирном урегулировании. Как и можно было ожидать, ничего хорошего из встречи не вышло. Согласно «Истории», обе стороны прибыли верхом в полном боевом облачении. Хронист Ральф Дисский признал, что после многих часов бессмысленных споров они разошлись врагами.

Представляется, что Филипп и Ричард даже не собирались договариваться. Они согласились на встречу, только чтобы выманить старого короля на открытое пространство. Вместо того чтобы мирно отойти на восток, как это было предусмотрено правилами, они начали немедленное наступление на анжуйскую территорию силами многих тысяч воинов. Очень скоро Ла-Ферте-Бернар пал, а за ним и другие крепости, многие из которых сдались добровольно. Говорят, что Генрих II был в ярости из-за потери территории, но теперь у него не оставалось выбора – пришлось поспешно пробиваться к Ле-Ману.

Сегодня Ле-Ман известен автомобильными гонками, а в сердце этого современного активного города располагается хорошо сохранившийся средневековый квартал – Сите Плантагенет. Большая часть этого живописного хитросплетения мощенных булыжниками улиц и нагромождения отделанных деревом домов относится к позднему Средневековью. Но там сохранились и некоторые черты того Ле-Мана, в который в 1189 году отступали Генрих II и Уильям, и они помогают объяснить, почему Генрих выбрал именно этот город для своего последнего убежища.

Первая черта – высокий собор Сен-Жюльен. Его строительство началось в XI веке, и освятил его сам Генрих. Это место захоронения Жоффруа Плантагенета, отца Генриха, и оно было олицетворением неразрывной связи между Ле-Маном и Анжуйской династией. В этом городе старый король родился, здесь прошло его детство, он являлся своеобразным оплотом семейной гордости династии. Также это была могущественная, возможно, даже неприступная крепость, окруженная прочными римскими стенами. Большой отрезок этого мощного фортификационного сооружения из красного камня стоит до сих пор, снабженный башнями, хорошо защищенными воротами и глубоким рвом. Стоя у подножия стены, легко понять, почему Генрих в 1189 году искал убежище именно здесь. В дополнение всего город Ле-Ман имеет хорошую естественную защиту, располагаясь в «вилке» между двумя реками – Сартом и его притоком Уином, который тек с востока. Только через Уин можно было переправиться без особых сложностей через мост. А с юго-востока городские стены охранял заболоченный овраг.

Старый король принял меры к дополнительному укреплению Ле-Мана – выкопал рвы вдоль внешнего периметра, поместив острые колья в дно реки Уин в местах переправы вброд, и даже снеся несколько домов, тем самым создав дополнительную преграду между городскими стенами и реками. Все это помогло вселить в сердца жителей уверенность в своей безопасности, когда туда прибыл король со свитой. Согласно утверждению одного из современников, Генрих обещал горожанам, что никогда не покинет город.

Устроившись в Ле-Мане, Генрих II вызвал Уильяма Маршала и приказал ему на следующее утро объехать городские укрепления с внешней стороны. На рассвете следующего дня Маршал с небольшой свитой рыцарей отправился выполнять приказ. Холмистая местность к югу от города была покрыта густым туманом, и вдали почти ничего нельзя было разглядеть. Однако довольно скоро они обнаружили французских разведчиков, которые двигались в северном направлении. Один из спутников Уильяма потребовал, чтобы они немедленно вернулись в город и подняли тревогу, но Уильям не хотел спешить. Желая получить лучшее представление об обстановке в целом, он въехал на гребень ближайшего холма. В это время туман стал рассеиваться, и перед его глазами предстали армия короля Франции и силы Ричарда Львиное Сердце. Все они находились на расстоянии не более полумили и направлялись прямо к Ле-Ману.

Уильям вернулся к королю, и было принято решение разрушить мост через Уин. Филипп и Ричард Львиное Сердце разбили лагерь к югу от реки, то есть за пределами дальности полета стрелы, и обе стороны стали готовиться к сражению. Судя по всему, в этот момент Генрих был убежден, что воды Уина станут непреодолимой преградой для противника, но все равно было решено поджечь постройки к югу и западу от городских стен, если воинам все же удастся переправиться через реку. Маршал был не так уверен в безопасности. На рассвете 12 июня он с самого утра облачился в доспехи, хотя многие другие рыцари, в том числе и Генрих II, остались без брони.

Маршал был направлен для защиты главных южных ворот, а Генрих совершил первое патрулирование вместе со своим младшим сыном Иоанном, Балдуином де Бетюном, Робером Трегозом и Жераром Тальботом. Приблизившись к берегу Уина, они заметили на другом берегу французский патруль, исследующий обломки моста и занятый поиском переправы. Согласно «Истории», никто и не предполагал, что здесь есть брод, но французы промерили реку копьями и обнаружили лучший на свете брод. Десять конных рыцарей немедленно бросились в реку и благополучно перебрались на противоположный берег. Застигнутые врасплох воины королевской свиты устремились на врага, чтобы остановить их продвижение, но французы продолжали переправляться, и в конце концов королевская свита была вынуждена отступить, чтобы увести Генриха в безопасное место.

Воины Капетингов двигались по внешним окраинам Ле-Мана, и теперь Маршалу предстояло не дать им проникнуть через южные ворота. Начался бой, очень похожий на тот, что имел место в Нефшателе двадцатью годами ранее. Маршал собрал анжуйских рыцарей, которых смог найти, и попытался удержаться. Но сражение перемещалось то вперед, то назад. Один из рыцарей старого короля – Гуго де Меланной – был вытеснен к оврагу, расположенному к югу от города. А Уильям встретился в открытой схватке с рыцарем Ричарда – Андрэ де Шовиньи, человеком, известным своей доблестью. Маршал хотел использовать свой старый турнирный трюк – схватить узду коня противника и затащить его в город – в плен, но Шовиньи сумел освободиться, хотя сломал руку.

К этому времени дома уже были подожжены, пламя быстро распространялось по постройкам, и возникла паника. В какой-то момент прозвучал сигнал к общему отступлению, и Уильям Маршал вернулся через южные ворота в город, но в других местах воинам Филиппа и Ричарда тоже удалось проникнуть в город, прежде чем вход был прегражден. Хуже того, сильный ветер раздувал огонь, полыхавший на окраинах, и, в конце концов, пожар перекинулся на город. По улицам струился едкий дым, враги были в городе – теперь в нем правило безумство.

Генрих II, Маршал и Уильям Мандевиль перегруппировали свои силы на северной стороне города, возможно в районе собора Сен-Жюльен. Идея об отступлении в главную башню замка была отвергнута. Несмотря на уверенное заявление короля, сделанное двумя днями ранее, он решил покинуть город и двигаться в северном направлении. «История» приукрашивает подробности этого поспешного бегства, отметив только, что оставшиеся анжуйцы действовали «как единое целое», но другие хронисты, в частности Роджер Хоуден, утверждают, что в ходе него Генрих бросил многих слуг и рыцарей, которых отловили по одному и убили.

Уцелевшие члены королевской свиты теперь стали телохранителями короля, образовав последнюю линию обороны против пленения или смерти. Они были исполнены решимости доставить своего монарха и его младшего сына в безопасное место. Они проехали две или три мили, когда выяснилось, что их буквально по пятам преследует другая группа рыцарей, которая быстро приближается. Маршал и еще один рыцарь королевской свиты – Уильям де Рош – остались, чтобы преградить им дорогу, и обнаружили перед собой самого Ричарда Львиное Сердце. Прославленному чемпиону турниров предстояло вступить в бой с ним.

Только «История Уильяма Маршала» описывает эту встречу подробно, хотя общие аспекты подтверждаются другими современными источниками. Одно представляется определенным: предстояла несправедливая битва. Ричард так спешил в погоню за отцом, что на нем был только легкий шлем и дублет. Это позволило ему двигаться быстрее, но делало уязвимым. Хуже того, Ричард был вооружен только мечом, а у Маршала был щит и копье. Биограф описал, как «Уильям бросился вперед, навстречу приближающемуся Ричарду. Увидев противника, Ричард крикнул изо всех сил: «Проклятье, Маршал! Не убивай меня! Это будет несправедливо! Ты же встретил меня почти безоружным!»

В этот момент Маршал мог убить Ричарда, пронзив его тело таким же смертельным ударом, который в 1168 году отправил в мир иной Патрика Солсбери. Будь у него чуть больше времени, чем ничтожная доля секунды, на размышление, он, возможно, поступил бы иначе. А так верх взял инстинкт. Маршал не мог заставить себя убить противника без доспехов, не говоря уж о том, что этим противником был наследник анжуйской короны, старший живой сын короля Генриха II. Говорят, Уильям выкрикнул в ответ: «Конечно, я тебя не убью. Пусть это сделает дьявол!» В последний момент он чуть опустил копье, и оно вонзилось в коня Ричарда. Конь пал на месте – он не сделал больше ни шага. Ричард упал на землю, и преследование старого короля закончилось.

В тот день старому королю удалось спастись, однако его власть покачнулась. Удалившись на безопасное расстояние, Генрих выехал на вершину холма и, охваченный стыдом, долго смотрел на горящий город Ле-Ман. В последующие дни Маршал был отправлен с группой рыцарей (50 человек) на север – в Нормандию, чтобы заручиться поддержкой для короля. Иоанн, судя по всему, остался в Мэне, а Генрих отошел назад в безопасность замка Шинон. Безнадежность положения старого короля подтвердилась, когда Тур – место, где находилась сокровищница анжуйцев, – оказался в руках Ричарда и Филиппа. Старый король был сломлен. Охваченный нерешительностью и сильно страдающий от боли, с каждым днем становившейся все сильнее, Генрих удалился в Шинон и приказал Уильяму вернуться к нему.

Настал момент, когда Маршалу надо было принять решение. Больше не было надежды на выздоровление старого короля, его авторитет рухнул, Анжуйская империя разваливалась. Многие из тех, кто до сих пор хранил ему преданность, теперь покинули Генриха. Одни направились прямо к Ричарду, другие предпочли выждать. Положение Уильяма было идеальным для того, чтобы сделать то же самое. Его место было довольно далеко от Генриха. В 1183 году смерть молодого короля была быстрой, неожиданной и многими осталась незамеченной. У Маршала и других рыцарей свиты просто не было времени, чтобы обдумать свое положение. В те мрачные тяжелые дни никто не думал о переходе к другому хозяину. Зато имелись все основания сделать это теперь. Старый король медленно, но верно угасал. Если бы Маршал бросился к ногам Ричарда Львиное Сердце и попросил прощения за их последнюю встречу, он мог бы даже рассчитывать на некоторое вознаграждение. Но сделать это – значило отказаться от своей репутации честного и преданного человека. Во время бегства из Ле-Мана он был вынужден действовать импульсивно. Теперь, когда старый король был в Шиноне, у Маршала оказалось достаточно времени, чтобы подумать.

И Уильям отправился в Шинон, чтобы остаться со своим королем до конца. Он прибыл ко двору в начале июля 1189 года. Не имея выбора, старый король признал поражение и согласился на последнюю встречу с Ричардом и Филиппом, которая была назначена на 4 июля в Туре. Старый король уже едва мог сидеть в седле, но Маршал все время был рядом и заботился о своем господине, пока они ожидали встречи в ближайшем командорстве тамплиеров. Монарх испытывал сильнейшую боль и чувствовал, что даже собственное тело его предало. Маршалу оставалось только молча наблюдать, как Генрих становился то багровым, то синевато-серым.

Когда они наконец прибыли на место встречи, скрыть нездоровье короля уже было невозможно. Ричард сохранял бесстрастное спокойствие – он подозревал какую-то уловку, но Филипп-Август был искренне потрясен состоянием своего заклятого врага. Капетинг предложил плащ, чтобы старый король мог сесть на землю, но тот предпочел стоять и смотрел на своих противников сверху вниз, даже соглашаясь на их условия. Ричард был официально признан преемником Генриха II на троне Анжуйской империи, а французскому королю было обещано 20 тысяч серебряных марок в знак мира. Старый король потребовал только одного – чтобы ему передали список всех тех, кто покинул его и перешел на сторону Филиппа и Ричарда. Когда встреча подошла к концу, говорят, Генрих все же позволил себе одну последнюю колкость. Наклонившись к сыну для «поцелуя мира», как того требовал ритуал, он прошептал: «Бог даст, я не умру раньше, чем отомщу тебе»[16].

Короля Генриха II отнесли в Шинон на носилках. Он слег. Однако мира в его душе не было. Теперь старый король был одержим желанием пересчитать своих сторонников. Хранитель королевской печати был послан в Тур, чтобы потребовать список перебежчиков, обещанный ему Филиппом. Вернувшись, тот проследовал в опочивальню короля, но долго не мог заставить себя выговорить неприглядную правду: «Мой господин, да поможет мне Бог, но первым в этом списке значится ваш сын, граф Иоанн». Услышав, что человек, которому он больше всех доверял и которого горячо любил, тоже предал его, старый король вздохнул: «Ты сказал достаточно».

Последнее предательство сломило дух старого короля. Очень скоро он впал в беспамятство. Его кровь кипела, лицо стало синим. Охваченный страшной болью, он уже ничего не видел и не слышал, и, хотя что-то бормотал, никто не мог понять ни слова. Ночью 6 июля 1189 года, в окружении лишь горстки слуг, Генрих II скончался. По словам «Истории», «смерть своими руками разорвала его сердце», из носа и рта хлынула густая кровь.

Его ожидало еще одно, последнее оскорбление. Слуги, которые должны были присматривать за умирающим королем, ограбили его. Они украли одежду, драгоценности и деньги – все, что смогли унести. Они оставили тело монарха наполовину свалившимся с кровати, одетым лишь в рубашку и бриджи. Когда тело Генриха было обнаружено, весь замок оказался в смятении. Маршал и его рыцари вбежали в опочивальню и поспешно накрыли тело плащом. Нельзя было не сожалеть о жалком конце некогда самого могущественного монарха Европы. Возле тела поставили охрану, вскоре прибыли священнослужители, отпели усопшего и обернули его в саван.

В последующие дни Уильям помог отнести тело Генриха II в соседнее аббатство Фонтевро, где оно должно было дожидаться прибытия Ричарда. Сын должен был отдать последние почести отцу, которого отверг. Маршал бодрствовал у тела усопшего, чувствуя горе и нешуточную тревогу. Теперь будет провозглашен новый король, и им станет человек, которого он лично совсем недавно выбил из седла. Можно было не сомневаться, что Ричард отомстит, лишит Маршала всего имущества и отправит в ссылку. Или прикажет казнить. В общем, Уильяму предстояло в самом ближайшем будущем узнать цену верности.

Ричард Львиное Сердце прибыл в Фонтевро 10 июля 1189 года. Говорят, что, когда он вошел в церковь аббатства и увидел тело отца, его лицо осталось бесстрастной маской, и никто не мог сказать, чувствует ли он боль потери. Он долго стоял и смотрел на человека, бывшего его наставником, союзником, монархом и врагом. По сути, он своими руками затравил старого короля, приблизил его смерть. Желая во что бы то ни стало получить власть, Ричард Львиное Сердце предал семью, перешел на сторону заклятых врагов и извечных соперников анжуйцев, развязал войну со своей родней. Теперь все его самые честолюбивые желания оказались исполненными, и тело отца, не допускавшего его к власти, лежало перед ним, холодное и недвижимое. В этот момент он не мог не почувствовать, сколько неблаговидных дел совершил, какая ноша легла на его плечи и какие испытания ждут впереди.

Наконец он отвернулся от тела Генриха и приказал немедленно прислать к нему Маршала. В сопровождении Мориса де Краона они выехали из аббатства. «История» подробно рассказывает об этой встрече. После долгой паузы Ричард нарушил молчание и сказал: «Маршал, на днях ты собирался убить меня и, безусловно, сделал бы это, не отклони я твое копье рукой». Момент был чрезвычайно опасным. Если Маршал примет такое объяснение, это поможет Ричарду сохранить лицо, но одновременно в этой фразе заключалось признание, что он желал смерти нового короля. Согласно «Истории», Уильям не искал легких путей. Он сказал: «Я никогда не хотел убить тебя. Я еще достаточно силен, чтобы направлять копье именно туда, куда я хочу. И я мог пронзить твое тело, так же как пронзил тело твоего коня». Такое заявление Ричард мог посчитать смертельным оскорблением. Вместо этого, он объявил: «Маршал, ты прощен. И я никогда не буду на тебя за это сердиться».

Трудно сказать, что это было: Ричард мог испытывать Маршала или играть с ним. Но представляется вероятным, что он принял решение, как поступить с Маршалом, еще до прибытия в Фонтевро. Ричарду предстояло в ближайшем будущем стать полноправным королем. Он должен защищать свое непрочное королевство и сразиться в Третьем крестовом походе за Святую землю. Вряд ли он мог позволить себе отказаться от воина, обладающего такими качествами, как Уильям Маршал. Он неоднократно доказывал свою безусловную преданность господину и военную доблесть. Именно такие люди нужны были Ричарду как воздух. Он был достаточно проницательным, чтобы это понять. Если Ричард Львиное Сердце хотел стать сильным королем, о мелочных обидах следовало забыть.

Желая привлечь Уильяма в свой круг, Ричард подтвердил обещание Генриха II отдать ему в жены богатую наследницу – Изабеллу де Клэр. При этом он не преминул подчеркнуть, что Генрих только обещал, а Ричард все сделает. Современный биограф Ричарда Львиное Сердце, профессор Джон Каннингэм, отметил, что тем самым Ричард, по сути, сделал Маршала миллионером за ночь. После этого Уильяму было дано срочное поручение. Он должен был отправиться в Англию, «чтобы позаботиться о моих землях и других интересах», и отвезти тайное послание королеве Элеоноре. По возвращении в Фонтевро Уильям получил ряд королевских предписаний, в том числе подтверждение его назначения опекуном Изабеллы, и немедленно отправился на север.

Аналогичным образом Ричард «разобрался» со многими баронами его покойного отца. Те, кто сохранил верность до последнего, были вознаграждены. Балдуин де Бетюн, к примеру, получил значимое лордство в Омале, что в Нормандии. Уильям де Рош, вместе с Маршалом прикрывавший отступление Генриха из Ле-Мана, был принят в свиту Ричарда, а Хуберт Уолтер был назначен епископом Солсбери. Меньше благосклонности Ричард проявил к тем, кто отвернулся от старого короля в последние месяцы его жизни, хотя своего младшего брата Иоанна он оставил безнаказанным. Ричард также позаботился о награде своих людей. Андрэ де Шовиньи получил, к примеру, Шатору. Ричард встретился с Филиппом-Августом у замка Жизор, что в Нормандском Вексене. Оба короля расстались как союзники, но в ближайшем будущем им предстояло стать соперниками. А пока условия мира были согласованы. Французский король возвращал все захваченные территории, включая Берри, а Ричард выплачивал 40 тысяч серебряных марок в качестве компенсации за их недавнюю кампанию.

Уильям Маршал торопился на север через Анжу и Мэн, но остановился по пути в Нормандии, чтобы осмотреть земли Изабеллы де Клэр возле Дьеппа – очевидный признак того, что был намерен воспользоваться всеми выгодами от покровительства Ричарда, пока есть такая возможность. Оказавшись в Англии, Уильям поехал прямо в Винчестер, где Элеонора уже была освобождена после пятнадцати лет заточения. Должно быть, это была странная встреча. Когда они виделись в последний раз, Маршал был ничем не примечательным рыцарем, чуть больше двадцати лет от роду. Теперь Уильяму было сорок два, и он готовился стать большим человеком. А Элеонора была пожилая женщина, хотя и очень энергичная. Ей было около семидесяти. Об их взаимоотношениях, оказавших большое влияние на раннюю карьеру Маршала, можно только догадываться. Нам неизвестно содержание сообщения, отправленного Ричардом матери. И биограф Уильяма, к сожалению, упоминает лишь сам факт его доставки.

Затем Маршал направился в Лондон за невестой. Будучи под опекой короны, Изабелла жила в Белой башне под присмотром Ранульфа де Гранвиля. Сначала Гранвиль не желал отдавать наследницу Уильяму под предлогом того, что Ричарда еще не короновали и он пока не имеет права передавать опекунство, но Маршал настаивал, и юстициарий в конце концов сдался. Так Уильям, наконец, встретился со своей будущей женой, Изабеллой де Клэр, леди Стригуил. Девушке было всего шестнадцать – Маршал был ее старше более чем в два раза, зато по рождению она занимала более высокое место. Ее знаменитый отец Ричард Стронгбоу в свое время помог Генриху II завоевать территории в Уэльсе и Ирландии и сам женился на ирландской принцессе – матери Изабеллы. С 1185 года девушка находилась под опекой короны, так что, хотя Маршала ей, безусловно, навязали, перспектива замужества после четырех лет полной неопределенности и неизвестности вряд ли была ей особенно неприятна[17].

Изабелла была обладательницей одного из самых высоких титулов в Англии. Ее владения включали огромные территории, сердцем которых были земли на границе с Уэльсом, где стоял замок Стригуил. Также Изабелла имела права на поместья в Кавершеме – недалеко от Рединга, Лонг-Крендоне – к востоку от Оксфорда, Лонгвиль – в Нормандии, а также земли в Уэльсе и Ирландии. Ее рука в браке была воистину бесценным призом, получив который Уильям автоматически становился одним из самых значительных людей королевства. «История» сообщает о его радости, отмечая, что теперь, «получив ее, он не имел желания ее потерять». И началась подготовка к свадьбе.

Учитывая блестящие перспективы Маршала, появилось много людей, желающих заручиться его дружеским расположением. Таким был Ричард Фицрейнер, городской шериф, обеспечивший молодоженов жильем, вероятно, в окрестностях собора Святого Павла, и даже предложивший оплатить свадебную церемонию. Теперь Уильяму некогда было даже дух перевести. К 1189 году город Лондон стал одним из крупнейших в Европе городских центров и готовился превратиться в столицу королевства. Его население составляло около 40 тысяч человек – только Париж был больше. Его быстрый рост символизировал общую тенденцию к урбанизации. При жизни Маршала в Англии появилось несколько новых городов, в том числе Ньюкасл-ано-Тайн, Ливерпуль и Портсмут. Последующий подъем буржуазии – городского купеческого класса – в будущем трансформировал баланс сил в средневековом обществе.

Лондон, расположившийся на обоих берегах Темзы, имел идеальное географическое положение для развития торговли. Тем летом Уильям оказался в энергичном и многонациональном городе, где можно было купить все: от египетских драгоценных камней до китайских шелков и арабского золота. Как и Ле-Ман, Лондон изначально был римским поселением, и древние стены, построенные в тот период, до сих пор стояли на северных берегах Темзы, хотя и немного разрушились от воздействия воды. Впервые за тысячелетие через широкую реку был построен массивный каменный мост. Его строительство начал Генрих II в 1176 году. Оно продолжалось тридцать лет. Зато мост простоял до 1831 года. Лондон мог считаться и центром христианской веры, поскольку к 1189 году имел более ста церквей, так что Уильям мог выбирать, где жениться. Правда, были и те, кто называл город скопищем пороков. Один из современников жаловался, что, если где-то в мире есть какая-либо вредоносная вещь, она найдется и в Лондоне, и сам город наполнен актерами, шутами, безбородыми юношами, маврами, знахарями, танцовщицами и колдунами.

Уильям и Изабелла обвенчались в конце июля. Вероятнее всего, была проведена обычная церемония на ступенях церкви – возможно, собора Святого Павла, – во время которой Маршал передал супруге некий знак, символизировавший вдовью долю, вероятно, кольцо или даже нож. После этого пара вошла в здание и пала ниц перед алтарем. После мессы и причастия Уильям обменялся поцелуем мира со священнослужителем и только затем смог обнять новобрачную.

До того как Ричард Львиное Сердце прибыл в Англию и снова началась придворная жизнь, новобрачные провели несколько недель в расположенном неподалеку поместье д’Обернон, где было тихо и очень красиво. Для начала, по крайней мере, брак Уильяма и Изабеллы являлся чисто политическим союзом, но представляется, что со временем их отношения изменились. Они привязались друг к другу, может быть, даже полюбили. По крайней мере, у них родилось не меньше десяти детей, в том числе пять сыновей, и самый старший появился на свет через год после свадьбы. Также отметим, что даже в том веке, когда мужская неверность была обычной, нет никаких указаний на то, что у Маршала были любовницы. Наоборот, все указывает на то, что их союз был крепким во всех отношениях. Правда, королевская служба требовала от Уильяма частых и долгих отлучек, и уже в середине августа он снова был втянут в круговорот силовой политики.

Ричард высадился в Англии 13 августа 1189 года, уже подтвердив в Руане свой титул герцога Нормандского. Его коронация прошла 3 сентября в Вестминстерском аббатстве. Впервые церемония коронации английского монарха была подробно описана средневековыми хронистами. Странно, но в «Истории» об этом ничего не сказано, хотя точно известно, что Уильям в ней участвовал и играл важную роль. Также в аббатстве он встретился со своим братом Джоном и кузеном – Уильямом Фицпатриком из Солсбери. Джон, судя по всему, немало выиграл от возвышения своего младшего брата. Он не сумел продвинуться при Генрихе II и в последние годы стал сторонником брата Ричарда – графа Иоанна, хотя эта связь тоже не помогла ему продвинуться. Неизвестно, лоббировал ли Уильям преференции для своего старшего брата, но после 1189 года Джон определенно получил повышение[18].

Коронационная церемония началась с торжественной процессии, сопровождающейся громогласными хвалебными песнопениями, которая доставила Ричарда сначала от королевского дворца к дверям аббатства, а потом к алтарю. Впереди шли епископы, аббаты и другие священнослужители, несшие «святую воду, крест, свечи и кадильницы». За ними следовали главные чиновники короны и великие бароны королевства, причем каждый нес часть королевских регалий и парадные одежды. Джон Маршал, к примеру, нес «большую пару золотых шпор», Уильям Маршал нес королевский скипетр (один из ключевых символов власти), а Уильям из Солсбери – золотой королевский жезл с голубкой на верхушке. Брат Ричарда, Иоанн, нес золотой меч, который извлекли из королевской сокровищницы, а Уильям Мандевиль – «массивную корону, украшенную со всех сторон драгоценными камнями». Под пристальными взглядами толпы Ричард опустился на колени перед алтарем и произнес священную клятву – защищать церковь и править справедливо. Центральное действо ритуала выполнил архиепископ Кентерберийский Балдуин. Ричарда раздели до нижней рубашки и бриджей, обнажили грудь. Прелат полил священным маслом голову Ричарда, грудь и руки – каждое место представляло знание, отвагу и славу. Затем его облачили в царские одежды, дали в руки символы власти и, наконец, водрузили на голову корону.

Теперь в глазах всех собравшихся гостей – как и вообще всех христиан – Ричард стал не обычным человеком, а определенным Богом королем. Он отправился во всем парадном королевском облачении из аббатства во дворец, чтобы начать новую жизнь в качестве монарха, ровно за пять дней до своего тридцать второго дня рождения. Весь остаток дня и вечер были посвящены пышным празднествам. Ричард переоделся – парадные одежды и корона были слишком тяжелыми – и посетил долгий и роскошный пир. Судя по сохранившимся записям, для этого застолья было куплено не менее 1770 кувшинов и 5050 тарелок[19].

Теперь перед королем Ричардом I стояла одна приоритетная задача. В рамках Третьего крестового похода он должен был отплыть в Святую землю и вступить в войну с Саладином. Как и тысячи воинов по всей Европе, Ричард Львиное Сердце принял крест в ответ на страстный призыв папы к оружию. Конфликт с Капетингами и затянувшаяся борьба за власть с отцом вызвали длительную задержку, но теперь Ричард сконцентрировал всю свою энергию, равно как и ресурсы Анжуйской империи, на будущем Крестовом походе. Прошло еще довольно много времени, прежде чем армии все же выступили в поход, но теперь подготовка велась активно.

В экспедиции участвовали многие рыцари Ричарда, в том числе Балдуин де Бетюн и Андрэ де Шовиньи, однако Уильям Маршал, величайший воин своего поколения, – нет. Точного объяснения этой явной аномалии у нас не имеется. Да, Уильям уже совершил один Крестовый поход в Святую землю, но то же самое можно сказать и о таких людях, как Филипп Фландрский и Гуго Бургундский, однако это им не помешало отправиться в Третий крестовый поход. Вероятно, король Ричард имел в виду для Уильяма другую роль, но вполне может статься, что его решение оставить Уильяма в Англии было спровоцировано гордостью и ревностью. Ричард Львиное Сердце был прославленным воином и очень заботился о своей военной репутации. Битва за Иерусалим обещала стать его звездным часом, там могла родиться и окрепнуть легенда, так что присутствие Уильяма Маршала в качестве потенциального конкурента вполне могло показаться ему непривлекательным. Известно, что Ричард не выносил другого участника Третьего крестового похода и чемпиона рыцарских турниров – Уильяма де Бара. Эта пара уже столкнулась во время войны между анжуйцами и Капетингами в 1188 году – де Бар был в свите Филиппа-Августа. В начале 1191 года, когда флот крестоносцев стоял в Сицилии, они снова встретились во время рыцарского турнира. Ричард не сумел выбить Уильяма из седла, из-за чего пришел в ярость, стал выкрикивать угрозы и запретил де Бару попадаться ему на глаза. Несмотря на свой королевский статус, Ричард был мужчиной, не любившим проигрывать. «История» намекает на то, что неучастие Маршала в Крестовом походе стало источником нелицеприятных слухов, даже стыда. Биограф особенно подчеркивает, что Уильям не принял крест потому, что уже совершил путешествие в Святую землю в поисках милости Господа, иными словами, выполнил свою миссию, и добавляет: «Что бы вам ни сказали другое, дело было именно так». Над другими мужчинами, не участвовавшими в Крестовых походах, смеялись, обвиняли в трусости и нежелании сражаться. В некоторых кругах стало обычным унижать некрестоносцев, вручая им шерсть и прялку, намекая, что они способны выполнять только женскую работу, – это были далекие предшественники белых перьев.

Итак, Уильям Маршал остался в Англии, в то время как многие его современники отправились на Восток в поисках славы и отличий. Но он не собирался сидеть без дела. Участие Ричарда в священной войне означало, что новый король будет отсутствовать в королевстве много месяцев, возможно, даже лет. Потратив так много сил на то, чтобы стать королем, Ричард Львиное Сердце едва ли собирался сразу бросить его на произвол судьбы. Он отчетливо видел две крупные угрозы. Временное сближение закончилось, и теперь французский король Филипп определенно воспользуется первой же представившейся возможностью, чтобы захватить анжуйские территории. По этой причине два короля собирались отправиться в Палестину вместе.

Ничуть не меньше Ричарда тревожила перспектива оставить в Европе своего младшего брата. Иоанну было уже двадцать, и пока вся его жизнь проходила в тени великих родственников: властного отца, амбициозного старшего брата Генриха и самого Ричарда Львиное Сердце. Иоанн жаждал власти, но ему не хватало военного мастерства, шарма и благоразумия старших братьев. С согласия старого короля он уже однажды сделал попытку захватить земли Ричарда, вторгнувшись в 1184 году в Аквитанию, – Уильям Маршал в это время был в Святой земле. Известный своим современникам как Безземельный, поскольку ему не было выделено Генрихом II никаких территорий в 1169 году, Иоанн, в конце концов, получил в 1177 году Ирландию, регион, частично подчиненный старым королем после убийства Томаса Бекета. Иоанн возглавил кампанию в Ирландию в 1185 году, но не добился ощутимых результатов. И он, как и многие, предал своего умирающего отца.

Перед Ричардом встала трудная дилемма. Пока он оставался неженатым и бездетным, это делало Иоанна его очевидным преемником. Сын их покойного брата Жоффруа, герцога Бретани, Артур, мог претендовать на корону по праву рождения, но ему было только два года. Пусть Иоанн был неэффективен и ненадежен, но он все же оставался единственным человеком, который сможет удержать или, по крайней мере, попытаться сохранить Анжуйскую империю в целости, если Ричард не вернется из Леванта. Львиное Сердце отправлялся на величайшую войну столетия и вполне мог встретить там свою смерть. Опасность экспедиции также означала, что он не может рисковать и взять с собой Иоанна. Если говорить о династических интересах, вести Иоанна за собой было бы очевидной ошибкой. Тем не менее оставить брата дома, позволив ему беспрепятственно плести сети заговоров в свое отсутствие, тревожила Ричарда безмерно.

Новый король нашел самое лучшее решение, какое только мог. Он не последовал примеру отца и не стал препятствовать естественному желанию Иоанна получить землю, чтобы не вызвать его враждебность. Наоборот, Ричард выделил ему обширную территорию. Он подтвердил права Иоанна на графство Мортен, что в Юго-Западной Нормандии. Иоанн также получил земли на западе и юго-западе Англии. Кое-что из этого перешло к нему благодаря женитьбе на богатой наследнице – Изабелле Глостерской. Иоанн также получил контроль над королевскими крепостями в Мальборо и Ладжершолле, а позже – графства Девон, Корнуолл, Дорсет и Сомерсет. Только в Англии он получал 4 тысячи фунтов в год. Несмотря на столь явную щедрость, Ричард потребовал от Иоанна клятвы, что он не ступит на землю Англии в течение трех лет (это обещание было вскоре нарушено).

Король Ричард надеялся удовлетворить аппетиты Иоанна, но одновременно старался держать его в узде. Английское королевство оставалось в руках самых доверенных и надежных сторонников Ричарда, одним из которых был Уильям Маршал. Королеве Элеоноре предстояло следить за соблюдением интересов Англии и Анжуйской империи в целом. Внутри королевства править должен был, как обычно, юстициарий, но прежнего сменил Уильям Лонгчамп. Лонгчампа наделили большими полномочиями и целым рядом должностей. Помимо всего прочего, он стал епископом или хранителем королевской печати и стражем лондонского Тауэра. Его позиции укрепились и уравновесились благодаря созданию института четырех помощников – соправителей. Таким образом, не вся власть в королевстве сосредотачивалась в руках одного человека. Ею должны были заниматься несколько избранных. Уильям Маршал стал одним из соправителей. Это была нелегкая ноша, учитывая, что у него отсутствовал опыт управления. Также были выбраны Джеффри Фицпитер и Уильям Брюер, а позднее и Гуго Бардолф – все бывшие чиновники старого короля. Джеффри всегда был клерком и не имел военного опыта, однако к бюрократии у него были очевидные способности. Около 1185 года он женился на богатой наследнице Мандевиля, Беатрис, чем существенно поправил свое материальное положение, которое еще более улучшилось после смерти старого барона, Уильяма Мандевиля, графа Эссекса, в декабре 1189 года. Благодаря супруге Фицпитер получил земли в Восточной и Юго-Восточной Англии, в таких графствах, как Эссекс, Суффолк и Кембриджшир, – как и его друг Уильям Маршал, Джеффри стал очень большим человеком в королевстве.

В первой половине 1190 года Маршал и остальные юстициарии помогали королю Ричарду, поспешно готовившемуся к Третьему крестовому походу. Экспедиция должна была стать самой эффективно организованной из всех походов в Святую землю. Ей помогали масштабные и довольно сложные логистические операции, а финансировалась она за счет налога, вошедшего в историю под названием «десятина Саладина». К лету Ричард Львиное Сердце и его «заклятый друг» Филипп-Август завершили подготовку. Маршал переправился на континент, чтобы увидеть огромные армии, собравшиеся в районе Везле (Бургундия). 4 июля он попрощался со своим королем. Ричард отплыл в Палестину из Марселя, поклявшись отобрать Святой город Иерусалим у могущественного мусульманского султана. А Уильям Маршал должен был позаботиться, чтобы по возвращении у Ричарда было королевство, которым тот мог бы управлять.

В 1190 году Уильям Маршал начал новую жизнь в роли лорда Стригуила – могущественного барона Английского королевства. Чемпион турниров и рыцарь свиты стал богатым землевладельцем с большими перспективами. В том году его супруга дала жизнь их первому сыну – Уильяму-младшему. Маршалу были понятны устремления рыцарского класса XII века. Он сам был младшим сыном, которому не на что было рассчитывать, и только умение обращаться с оружием, упорство, честолюбие и непоколебимая преданность позволили ему выделиться из общей массы воинов. Теперь он занимал высокое и очень прочное положение и мог вместе с Изабеллой основать жизнеспособную династию, которая оставит след в средневековом мире.

Хотя современники временами называли его графом, Уильям пока еще не имел права так именоваться. В действительности графство Пембрук, на которое сохраняла притязания Изабелла, с 1150-х годов находилось во власти короны. Тем не менее Маршал был одним из лордов Валлийской марки[20] и имел все основания гордиться своей собственностью. Наряду с другими, более древними родами Валлийской марки – Честерами на севере и Браозами в Херфордшире – Уильям стал влиятельнейшей фигурой региона. Центральной частью его владений были плодородные земли нижнего Гвента, к западу от эстуария Северна. Маршал владел каменными замками Стригуил и Уск и получал доход от торговли шерстью. Король Ричард также продал Маршалу права на прибыльную должность шерифа Глостера. Так Уильям получил временный контроль и над замком Глостер, и над лесом Дина, что еще более усилило его влияние в регионе.

Это был – и есть – самый живописный уголок Британских островов – земля пологих холмов и открытого неба. По земле Уильяма спокойно текла величавая река Уай, впадающая в Северн. А в пяти милях вверх по течению, на западном берегу реки, располагался уединенный монастырь Тинтерн, основанный одним из предков Изабеллы в 1131 году. Тинтерн был первым монастырем, основанным в Уэльсе великим монашеским орденом цистерцианцев. Аскетизм этих святых братьев был таков, что им даже не позволялось красить шерсть своих ряс, и потому современники называли их «белыми братьями». Уильям и Изабелла стали покровителями Тинтерна, установив тесную связь с аббатством.

Все это время Маршал жил в великолепном каменном замке Стригуил, стоявшем на скалистом берегу реки Уай, примерно в миле от места ее впадения в Северн. Эта крепость стоит и сегодня, хотя она была значительно расширена и усовершенствована в более поздние века. Это одно из немногих мест, где до сих пор можно прикоснуться к миру Уильяма Маршала. Когда туда прибыл Уильям, крепость состояла из прямоугольной каменной башни – Большой башни, вероятно окруженной деревянным забором. Работы по укреплению и расширению замка начались немедленно в конце 1189 или в начале 1190 года. Первым делом была сооружена массивная каменная надвратная постройка с двумя башнями – в 110 ярдах вниз по склону от Большой башни. Этот технологически продвинутый вход имел две опускные решетки и прочные обшитые железом дубовые ворота, отнесенные благодаря дендрохронологии к 1189 году. Удивительно, но эти средневековые ворота оставались на месте до 1964 года, когда их заменили копией, но оригинал все еще хранится в замке. Впоследствии Уильям добавил внутреннюю стену с парой трехэтажных башен и, возможно, создал каменную куртинную стену – воистину впечатляющее фортификационное сооружение[21].

После 1189 года Маршал смог наконец создать собственное баронское домашнее хозяйство. Всю жизнь он провел на службе у других и теперь сам мог стать «отцом рыцарей». Прибегая к «Истории Уильяма Маршала» и ряду других документов, можно нарисовать подробную картину: какие воины вошли в состав свиты Маршала, какие клерки помогали ему управлять обширными владениями. Мы можем воссоздать структуру аристократического хозяйства того времени, понять, какие люди окружали Уильяма, помогали пережить бедствия войны и не запутаться в интригах придворной политики. Почти три десятилетия Уильям знал только жизнь наемного рыцаря, служил не менее чем пяти хозяевам, играл роль воина, советника, доверенного лица. Став господином, Маршал искал поддержки и надежности, которую могут дать только верные члены mesnie. Некоторые рыцари, вступившие в свиту Уильяма, остались с ним до конца его дней, другие приходили и уходили. Были и те, кто предал его доверие.

Маршалу также приходилось нести финансовую ношу покровительства – кормить, одевать и вооружать своих рыцарей. Одновременно он тщательно культивировал узы доверия и взаимозависимости среди своей челяди при посредстве социальных условностей, таких как общие праздники и дарование своим людям ритуального поцелуя мира. Как отметил историк Дэвид Крауч, человек, занимавший такое положение, как Уильям, должен был единым в двух лицах. С одной стороны, он должен стать «могучим дубом для своих людей, раскинув над ними свои густые ветви для защиты». Но совсем другое лицо он должен показывать внешнему миру. Его репутация должна вызывать у врагов страх, и тогда люди, находящиеся под его защитой, будут чувствовать себя в еще большей безопасности. Весь остаток жизни Маршал старался неукоснительно исполнять все сказанное выше.

С Уильямом в Стригуил приехало четыре человека. Джон д’Эрли, его подопечный и щитоносец, уже достиг возраста двадцати лет и готовился к посвящению в рыцари – предположительно, рукой самого Маршала. Еще Уильяма сопровождал его верный слуга Евстафий Бертримон и молодые уилтширские рыцари – Уильям Валеран и Джеффри Фицроберт. Причем Джеффри женился на сводной сестре Изабеллы де Клэр, незаконнорожденной Басилии, которая уже была дважды вдовой, и ей перевалило за тридцать.

Некоторые рыцари, вошедшие в свиту Уильяма Маршала, были местными жителями, имевшими родственные связи с семейством де Клэр. Самым известным из них был Ральф Блоет, брат которого женился на тете Изабеллы, до 1189 года бывший хранителем замка Стригуил. Когда Уильям вступил в права владения, Ральф утратил контроль над крепостью, хотя сохранил свои английские владения в Уилтшире и Гэмпшире. Он пользовался большим влиянием в марке, благодаря женитьбе на благородной валлийке Нест Блоет (бывшей любовнице Генриха II). Ральф, вероятно, был моложе Уильяма, но принадлежал к тому же поколению, и в 1171 году он сражался в Ирландии вместе с Стронгбоу. Его знание местных условий и связи были весьма ценным приобретением, так что Уильям с удовольствием взял его на службу. К Маршалу также присоединился Филипп Прендергаст, рыцарь, в жилах которого текла кровь древних ирландцев и валлийцев, десятью годами ранее женившийся на дочери Басилии Мод.

Другие рыцари Уильяма не имели прямых связей со Стригуилом или западными графствами, но они неоднократно сталкивались с Уильямом на протяжении его карьеры и установили с ним хорошие отношения. Роджер д’Обернон был сыном того самого д’Обернона, владельца тихого поместья в Суррее, где Уильям и Изабелла провели свой медовый месяц. Алан де Сент-Джордж был родом из Суссекса и мог попасть на глаза Уильяма благодаря связи семьи Маршалов с Суссексом и деревней Бошем. Всего в свите Уильяма было пятнадцать – двадцать рыцарей. Восемь – десять человек сопровождали его в любой момент, остальные занимали разные посты и управляли землями от имени Маршала. К примеру, рыцарь Николас Авен занимал должность помощника шерифа в Глостере и представлял там Уильяма.

У Маршала были также клерки и капелланы. Вероятно, его постоянно сопровождал личный капеллан. Этот священнослужитель, заботившийся о духовном здоровье Уильяма, возил с собой переносной алтарь, облачение и священные сосуды, мог выслушать исповедь и провести в походных условиях все необходимые ритуалы. В 1190-х годах на службе Уильяма Маршала был капеллан по имени Роджер, позднее к нему присоединился Евстафий де Сент-Джордж (возможно, родственник рыцаря Алана). Клерки же выполняли разные административные функции. Эти хорошо образованные люди занимались счетами и корреспонденцией Уильяма, и ограниченная грамотность самого Маршала лишь усиливала их важность. Первым управляющим Маршала, к примеру, был человек по имени Уолтер Кат. По сути, он был хранителем кошелька Уильяма.

Маршал, вероятно, обращался к своим клеркам за советами, особенно по вопросам управления и политики. Он особенно привязался к Майклу из Лондона, которого, вероятно, нанял во время своего пребывания в городе в июле 1189 года. Майкл имел звание магистра. Это означало, что он провел девять лет, изучая грамматику, риторику и логику, а также такие «продвинутые» предметы, как астрономию, в школе при соборе, возможно, при соборе Святого Павла. Как и рыцарь Джон д’Эрли, Майкл был одним из ближайших доверенных лиц Маршала. В течение четверти века он практически постоянно находился при нем.

Другие клерки представляли интересы Маршала «удаленно». Примерно с середины 1190-х годов в Лондоне жил мастер Джослин, занимавшийся делами Маршала в Вестминстере и в городе. Он жил в маленьком поместье, принадлежавшем Маршалу. Оно располагалось в районе, тогда носившем название Чаринг (между королевским дворцом и городскими стенами). Мастер Джослин должен был обеспечивать жильем Уильяма и его рыцарей во время их пребывания в городе. Со временем он стал выполнять функции агента по клирингу. Мастер Джослин мог использовать свой доступ на лондонские рынки, чтобы приобретать необходимые Уильяму товары, и складировать их в поместье Чаринг в ожидании отправки. А ценная шерсть, произведенная в Валлийской марке, отправлялась в город – в поместье – и продавалась с немалым доходом. Этот процесс в некоторой степени облегчался связями Уильяма с фламандским городом Сент-Омер – ведь Фландрия теперь была европейским центром обработки шерсти. Маршал уже давно понял, что рыцарь не может разбогатеть благодаря одной только храбрости. В конце 1170-х годов он старался получить максимальный финансовый результат от своих турнирных побед, а теперь его целью было получение прибыли от поместий. Прошло немного времени, и Уильям собрал значительное состояние.

Став хозяином Стригуила, Уильям также создал собственное религиозное учреждение – августинский монастырь Картмел. Маршал выделил монастырю землю и собственностью из своего поместья в Ланкашире, дав понять, что это очень личный благочестивый акт. Текст хартии, подтверждавший передачу, сохранился до наших дней. В Средние века подобные документы обычно содержали перечень свидетелей, которые удостоверяли точность и законность деяния. Поэтому они также дают представление о родственниках дарителя, его внутреннем круге и контактах. Картмелская хартия была засвидетельствована одиннадцатью представителями челяди Уильяма, его союзником Джеффри Фицпитером, братом Джоном Маршалом и кузеном Уильямом Фицпатриком, графом Солсбери.

В тексте хартии Уильям сделал попытку объяснить, почему он создает этот монастырь, первое религиозное учреждение, образованное благодаря его покровительству. Организации такого рода в течение предшествующего столетия были чрезвычайно популярны в аристократических кругах, так что сам акт вполне обычен для человека его статуса. Создание монастыря стало публичным подтверждением богоугодного настроя Маршала, его личным способом вознести благодарность Всевышнему и заработать духовные «очки», которые впоследствии должны были обеспечить ему путь на небеса. Уильям хотел во что бы то ни стало подчеркнуть искупительные мотивы в своей хартии, отметив, что монастырь создан «ради моей души и души моей супруги Изабеллы, а также моих предков и наследников». Маршал не преминул отдать должное своим королевским покровителям, людям, которые помогли ему подняться к славе и богатству. Он упомянул Генриха II и Ричарда I, а молодого Генриха описал с большей приязнью, назвав «моим господином», человеком, оставившим неизгладимый отпечаток в его сердце и душе.

Будучи могущественным магнатом и соправителем Англии, Уильям не мог заниматься делами только своих владений. Надо было думать и о защите королевства. К сожалению, Уильям Лонгчамп, человек, избранный королем Ричардом I для управления Англией, оказался плохим помощником. С одной стороны, он испытывал параноидальную подозрительность относительно намерений графа Иоанна, с другой – старался держать всю власть только в своих руках и умел, как никто другой, настроить против себя окружающих. В действительности Лонгчампом вполне могла руководить искренняя преданность королю, а вовсе не личные амбиции, и он просто никому не доверял, сомневаясь в способностях окружающих защитить интересы своего монарха. Но поскольку у него не было ни времени, ни, вероятно, желания проявлять утонченную любезность, как правило свойственную придворной политике, его соправители заподозрили худшее и объединились против него.

Антипатия Маршала к Лонгчампу отчетливо проявилась в «Истории», где юстициарий был назван человеком, которому недостает мудрости; он получает удовольствие, растрачивая богатство короля, и везде навязывает собственные законы. Вероятно, Маршал сыграл немалую роль, как и другие соправители, в составлении и отправке Ричарду в конце 1190-х годов жалобы на Лонгчампа. Письмо застало Ричарда Львиное Сердце на Сицилии в феврале 1191 года, где он ожидал открытия средиземноморских путей, и показалось ему весьма серьезным сигналом. Король отправил обратно в Англию доверенного прелата – Вальтера де Кутанса, архиепископа Руана, снабдив его королевскими предписаниями, позволявшими сместить Лонгчампа, если возникнет необходимость.

Архиепископ Вальтер прибыл в Англию летом 1191 года. К этому времени граф Иоанн уже переправился через Канал и добивался отстранения Лонгчампа, тем самым открывая себе путь к власти. Граф желал, чтобы его официально признали наследником Ричарда, и, вероятно, рассчитывал на роль регента в его отсутствие. Иоанн не сомневался, что юстициарий на каждом шагу будет вставлять ему палки в колеса. Но как насчет Уильяма Маршала? Как соправитель, Уильям должен был защищать Англию, в том числе и от коварных планов графа Иоанна. Не исключено, что возвышение Маршала в действительности было частью более широкой стратегии, задуманной Ричардом, чтобы сдерживать и уравновешивать власть Иоанна в Валлийской марке и западных графствах. Возможно, Уильям достиг столь высокого положения потому, что король Ричард доверил ему наблюдение за Иоанном и противодействие его опасным планам. Но Ричард неверно оценил своего человека.

Маршал прославился своей непоколебимой верностью, но он не был прямым и грубоватым Лонгчампом. Еще при анжуйском дворе он научился действовать с большой осторожностью, всегда думая о будущем и, если возможно, о преимуществах для себя. Еще он научился не настраивать против себя могущественных людей, особенно соседей, если в этом не было острой необходимости. Поэтому тот факт, что поместья Иоанна граничат со Стригуилом и их интересы в ряде мест, например в Глостере, пересекаются, настроил Маршала на исключительно мирный лад. Он не желал портить отношения с графом.

Еще больше Уильям хотел защитить свои претензии – через Изабеллу де Клэр – на Ленстер, ценную провинцию в Ирландии. Генрихом II Иоанну было даровано владение Ирландией, и это делало Маршала его подданным в Ленстере. При желании граф мог помешать попыткам Уильяма установить свою власть на ирландской территории. Осенью 1189 года Маршал сделал пробный шаг в этом направлении, направив некого Реджинальда де Кеттевиля в Ирландию, чтобы тот прощупал почву. Кеттевиль явно не добился успеха и в «Истории» назван предателем и неудачником. В последующие месяцы Уильям официально признал Иоанна своим господином в Ленстере, надеясь тем самым избежать трудностей.

Когда граф Иоанн вернулся в Англию, Уильям действовал с особой осторожностью. С Востока приходили безрадостные новости, вызывавшие обоснованные сомнения в благополучном возвращении короля Ричарда. Европейские армии терпели большие потери. Фридрих Барбаросса, могущественный германский император, в июне 1190 года утонул, даже не добравшись до Святой земли. В другом месте началась одна из самых масштабных военных кампаний Средневековья – великая осада Акры. Этот прекрасно укрепленный портовый город, некогда бывший известным центром торговли и паломничества, после битвы при Хаттине в 1187 году оказался в руках Саладина. Осенью 1189 года была предпринята отчаянная, почти самоубийственная попытка вернуть Акру. В осаде принимали участие тысячи крестоносцев. Саладин привел армию на помощь гарнизону Акры и сделал все возможное, чтобы заставить крестоносцев уйти, однако они держались насмерть.

Осада продолжалась двадцать два месяца и унесла множество человеческих жизней. Это был адский разгул насилия, невыносимой вони, голода и отчаяния. Многие крестоносцы умерли от болезней уже в первые недели после прибытия. По свидетельству очевидца, зимой 1190 года, в разгар осады, каждый день от голода и болезней умирало около 200 крестоносцев. Архиепископ Кентерберийский Балдуин, который привел анжуйский контингент к стенам Акры, умер в декабре, как и граф Теобальд Блуасский, старый товарищ Маршала по турнирам. Акра стала могилой европейской аристократии. Поскольку все это было известно, когда туда направлялся в 1191 году король Ричард, неудивительно, что многие сомневались, вернется ли он когда-нибудь домой.

Сам король Ричард о престолонаследии говорил с большой уклончивостью и неоднократно намекал, что раздумывает, не поддержать ли право на престол своего малолетнего племянника, Артура Бретонского. Тем летом Иоанн добился признания его претензий ведущими людьми королевства. Маршал ему не мешал. Он был свидетелем хаоса, последовавшего за возвышением малолетнего короля в Иерусалиме в 1185 году, и, вероятнее всего, не желал помогать Артуру. В общем, Уильям шагал по извилистой и опасной дороге. Пока граф Иоанн не предпринимал активных действий и не пытался захватить власть, Маршал имел все основания соблюдать нейтралитет, тем самым сохранив благоволение Иоанна и не совершая предательство.

На протяжении всего лета 1191 года граф Иоанн вел деятельную клеветническую кампанию против Лонгчампа, всячески очерняя его имя обвинениями в гомосексуализме и низком происхождении. Его целью было смещение юстициария. Как заметил один свидетель, Иоанн «точил зубы» на Лонгчампа. В октябре 1191 года Маршал и другие соправители наконец поддались давлению. Лонгчамп предстал перед советом магнатов и был лишен власти, согласно королевским предписаниям, доставленным архиепископом Руанским. Точную степень участия Маршала в этом деле определить трудно. Средневековому биографу Уильяма не нравился Лонгчамп, однако графа Иоанна он ненавидел еще больше, называя его надменным и нетерпеливым предателем. Поэтому в «Истории» всячески замалчиваются отношения Уильяма и графа Иоанна. Но по свидетельствам других источников, в том числе написанных Роджером Хоуденом, все лето и начало осени 1191 года Уильям соблюдал, по крайней мере, видимость нейтралитета.

Отстраненный от должности Лонгчамп был вынужден уступить контроль над лондонским Тауэром. Он решил бежать из Англии и отправился в Дувр, в надежде сесть там на какой-нибудь корабль. Согласно одной особенно непристойной истории, рассказанной сторонником Иоанна, Лонгчамп переоделся в женское платье зеленого цвета с длинными рукавами и капор такого же оттенка. Пока он ждал на берегу, на него обратил внимание рыбак, пожелавший приласкать красотку. После короткого преследования по берегу разозленный рыбак решил побить ее камнями. Спасенный слугами, Лонгчамп впоследствии уехал во Фландрию в изгнание.

В октябре графу Иоанну удалось добиться многого. Его статус официального наследника короля Ричарда был широко признан, и он был назначен «верховным правителем королевства» – по сути, регентом. Иоанн также получил право использовать все королевские замки, за исключением трех, что дало ему важное военное могущество. Но не все шло так, как ему хотелось. Архиепископ Руанский теперь занимал должность Лонгчампа, то есть был главным юстициарием, и мог сдержать самые далекоидущие амбиции Иоанна. В «Истории» сказано, что Уолтер Кутанский правил страной справедливее, чем Лонгчамп, поскольку в нем не было крайностей. Пока Маршалу удавалось защищать собственные интересы, поддерживая хорошие отношения с графом Иоанном и одновременно выполняя обязанности соправителя. В целом Уильям с ловкостью преодолел чреватый политическими махинациями 1191 год, но то, что он думал в первую очередь о себе, отрицать невозможно.

Ловкие маневры не могли продолжаться бесконечно. Рано или поздно должен был наступить кризис, которому предстояло определить истинную степень лояльности Маршала Ричарду Львиное Сердце. Он начался в декабре 1191 года. Пока король Ричард оставался на Востоке, Филипп-Август в целости и сохранности вернулся во Францию и сразу же начал хвастаться, что захватит земли английского короля. Ход Третьего крестового похода многократно усилил антипатию Капетинга к его анжуйскому сопернику. Причем первые искры полетели еще до того, как они отплыли из Европы. Филипп был решительно настроен заставить английского короля жениться на своей сестре Алисе, но Ричард, с согласия королевы Элеоноры, договорился о новом брачном союзе с иберийским королевством Наварра, в надежде тем самым защитить свои интересы в Аквитании. К большому недовольству Филиппа, в феврале 1191 года Ричард объявил о намерении жениться на наваррской принцессе Беренгарии, и в мае их обвенчали на Кипре. С точки зрения Ричарда, этот шаг был разумным, но Филипп посчитал его оскорблением династии Капетингов.

Что касается военных действий, Филиппу и Ричарду на Востоке сопутствовал успех. Ричард прибыл в Акру 8 июня 1191 года. Спустя неделю он заболел, но быстро выздоровел. Филиппу Фландрскому повезло меньше – через месяц после прибытия на Восток он умер от болезни. Появление у стен Акры двух могущественных европейских королей оживило упавших духом крестоносцев, и 12 июля Акра пала. По мнению Ричарда, его Крестовый поход только начался, однако через несколько недель Филипп-Август сделал шокирующее заявление, объявив о своем намерении вернуться на Запад. После взятия Акры он считал свою клятву крестоносца выполненной. В конце концов, он был больше королем, чем воином и, понятно, ставил интересы королевства превыше всего. Смерть графа Фландрского дала ему права на часть его земель – процветающую стратегически важную провинцию Артуа. Чтобы не упустить их, король должен был оказаться дома. А там можно будет подумать и о нападении на анжуйские земли.

29 июля Филипп поклялся не нападать на анжуйцев, пока Ричард участвует в Крестовом походе. Он также обещал выждать сорок дней после его возвращения в Европу, прежде чем предпринимать какие-либо враждебные действия. Произнося эти клятвы, он держал в одной руке Евангелие, а другой касался священных реликвий. Однако это не помешало ему нарушить клятвы. К концу года Филипп был уже во Франции. Опыт священной войны, судя по всему, оставил его надломленным духовно и физически. У него начали выпадать волосы, а навязчивая идея, что Ричард приказал его убить, заставила его нанять целую армию телохранителей.

Нервы Филиппа, должно быть, были расшатаны, но его честолюбивые стремления только увеличились. В начале 1192 года он подтвердил назначение Балдуина де Эно графом Фландрским, но Артуа оставил для себя. Это была большая победа для французской короны. Имея контроль над городами Аррас и Сент-Омер, а также преданность Булони и Лилля, Капетинги впервые в XII веке получили прямой доступ к Каналу. После этого король Филипп устремил свой взор на другую спорную территорию – Вексен. Эта пограничная зона, расположенная в сорока милях к северо-западу от Парижа, всегда была яблоком раздора между королями Франции и герцогами Нормандии. Граница была проведена вдоль реки Эпт, примерно на полпути между Парижем и Руаном, и с нормандской стороны защищалась рядом хорошо укрепленных крепостей, в том числе неприступной крепостью Жизор. Сложившийся баланс сил в Вексене создал патовую ситуацию, но означал наличие постоянной угрозы французскому королевству с северо-запада. Филипп решил захватить эту важнейшую территорию любой ценой. Филипп-Август использовал всю свою ловкость и хитрость, чтобы вбить клин между Ричардом и его отцом, старым королем, в последние годы правления Генриха II. Было очевидно, что те же неудовлетворенные амбиции, которые заставили Ричарда Львиное Сердце предать семью, теперь терзали графа Иоанна. Естественно, французский король не мог не использовать эту слабость. Иоанн был приглашен в Париж, возможно имея в виду заключение нового брачного союза – с Алисой Французской, в котором Нормандский Вексен был обещан Капетингам, как вдовья доля. Граф Иоанн ничего не имел против, но тут, почувствовав опасность, вмешалась почтенная королева Элеонора. Джон был вызван для получения ряда советов, в которых участвовал Уильям Маршал, другие соправители и юстициарий, в Виндзоре, Оксфорде, Лондоне и Винчестере. Позиция Уильяма на этих мероприятиях не ясна, хотя сам факт, что советов было четыре, говорит о длительности обсуждений. Графу Иоанну пригрозили конфискацией всех английских владений, если он примет предложение Филиппа, и он сдался.

Потерпев временную неудачу, Филипп стал готовиться к прямому военному вторжению в Нормандию. Во всем королевстве началась активная «гонка вооружений». Но французская знать не хотела вести открытую войну на территории отсутствующего крестоносца, понимая, что это грозит отлучением от церкви. Филипп все еще пытался заставить людей воевать, когда в начале 1193 года с Востока пришли шокирующие новости, изменившие историю Англии и Франции. Ричард Львиное Сердце не вернется. Он взят в плен и содержится под замком. Правда, его пленили не мусульмане, а европейские христиане.

Пока Уильям Маршал защищал королевские владения в Англии, Ричард I в конце лета 1191 года принял командование над всеми силами Третьего крестового похода. В следующем году он честно вел священную войну с мусульманским султаном Саладином, желая вернуть христианам Священный город Иерусалим, но постоянно помнил об ущербе, который мог нанести Анжуйской империи французский король, вернувшийся в Европу. Пока шли военные действия, Ричард в совершенстве овладел искусством войны. Он также показал себя необыкновенно харизматичным лидером, которого любили подчиненные, многие из которых были коллегами Уильяма Маршала. Вероятно, именно в этом году родились и окрепли легенды о короле-воине.

Ричард Львиное Сердце добился ряда удивительных военных успехов. В конце августа – начале сентября он повел 15 тысяч воинов на один из самых впечатляющих маршбросков Средневековья, продвигаясь вдоль побережья Палестины и отбивая все попытки Саладина помешать прогрессу. Вдохновленные храбростью Ричарда и его силой воли, крестоносцы выдерживали яростные атаки мусульман. Они ни разу не нарушили плотный строй, всецело доверяя свою жизнь защитным доспехам. Король Ричард выиграл единственное полномасштабное генеральное сражение в своей карьере при Арзуфе 7 сентября, поведя крестоносцев в лобовую атаку на позиции Саладина и обратив мусульман в бегство. Следующим летом он возглавил бесстрашную контратаку против мусульманской армии, осадившей порт Яффа. Несмотря на численное меньшинство, преимущество Ричарда было очевидно, и он заслужил высокую оценку и христианских, и мусульманских хронистов.

Некоторые ровесники Уильяма Маршала в этой войне погибли, другие прославились. Одним из погибших при Арзуфе был старый знакомый Уильяма Жак д’Авен. Этот прославленный рыцарь оказался отрезанным от остальных, когда убили его коня. Вступив в последний бой, Жак положил пятнадцать врагов, прежде чем пал бездыханным. Впоследствии его тело обнаружили заваленным трупами мусульман. Другой соратник Маршала, Уильям де Прео (бывший член свиты молодого короля), спас короля Ричарда во время неудачной разведывательной вылазки в сентябре 1191 года. Тогда небольшую группу христианских рыцарей во главе с Ричардом недалеко от Яффы перехватил мусульманский патруль. Уильям де Прео привлек внимание к себе, объявив, что он – король, дав Ричарду время скрыться. Сам Уильям провел следующий год в плену, после чего был выкуплен.

Несмотря на несомненный военный талант, Ричард Львиное Сердце не смог добиться полной победы в Святой земле. В ходе кампании он дважды подходил с крестоносцами на расстояние двенадцати миль от Иерусалима, но так и не сумел захватить город. Понимая, насколько уязвима в его отсутствие Анжуйская империя, Ричард решил вернуться домой. Таким образом, священная война завершилась ничем – в руках крестоносцев оказался небольшой участок прибрежной территории, но Святой город остался у Саладина. В сентябре 1192 года Львиное Сердце согласился на трехлетнее перемирие, но поклялся вернуться и завершить начатое. Крестоносцам разрешили посетить Иерусалим в качестве паломников, и Уильяму де Рошу и Питеру де Прео было поручено организовать путешествие, хотя сам Ричард отказался войти в город, который не смог отвоевать. Таким образом, король Ричард покинул Ближний Восток – владения своих мусульманских противников – невредимым. Его проблемы, как и кризис, впоследствии повлиявший и на Уильяма Маршала в Англии, начались, когда он вернулся на Запад.

Король Ричард отплыл со Святой земли 9 октября 1192 года. Он намеренно избегал знакомых портов, таких как Марсель, понимая, что Филипп-Август может помешать его возвращению в Англию. Поэтому он поплыл по Адриатике, вероятно рассчитывая добраться до земель своего родственника – Генриха Льва. Но его корабль был разбит во время шторма возле Венеции, и король был вынужден продолжать путь домой по суше, что привело его в сферу влияния Леопольда V Австрийского, ветерана последнего Крестового похода, ненавидевшего Ричарда. Когда пала Акра, Леопольд хотел заявить свои права на часть города, вывесив свой флаг на стене, но Ричард и Филипп-Август уже договорились поделить Акру между собой. Поэтому Ричард просто сорвал флаг герцога Леопольда и, согласно одному из хронистов, втоптал его в грязь. Леопольд кипел от ярости, но ничего не мог сделать. Теперь у герцога появилась возможность отомстить.

До него дошли слухи о местонахождении Ричарда, и Леопольд велел организовать поиск в своих владениях. Ричард всячески старался избежать обнаружения. Его сопровождала только горстка рыцарей, включая Балдуина де Бетюна, и они были одеты как простые паломники. Но король все же был узнан в Вене. Согласно одной из многочисленных легенд, он попросту забыл снять с пальца роскошный королевский перстень. Несмотря на папскую охранную грамоту, полученную им для Крестового похода, Ричард был заточен в австрийском замке Дюрнштайн, стоящем на высоком берегу Дуная. В начале 1193 года весть о пленении короля достигла и Англии, и Франции. Она вызвала тревогу по всей Анжуйской империи, хотя, согласно «Истории», информация не опечалила брата Ричарда – Иоанна. Неудивительно, что Филипп-Август был вне себя от радости и делал все возможное, чтобы помешать переговорам об освобождении Ричарда. Пока Львиное Сердце оставался в плену, Капетинг мог делать во Франции все, что ему вздумается.

Система управления и обороны, созданная Ричардом I, чтобы защитить анжуйские владения в его отсутствие, оказалась на удивление эффективной. Элеонора, Уильям Маршал и другие юстициарии сохранили контроль над Англией, и, несмотря на трудности, вызванные смещением Лонгчампа, махинациями графа Иоанна и двуличностью короля Филиппа, никакие территории не были утрачены. В 1192 году, после возвращения французского короля, напряжение постепенно возрастало, но, если бы Ричарду Львиное Сердце удалось избежать плена, он бы по возвращении нашел свою империю в целости.

Его плен изменил все. Как только стало ясно, что Ричард изолирован и перспективы его освобождения весьма туманны, у его противников и врагов оказались развязаны руки, и очень скоро вся степень их предательства стала очевидной. Граф Иоанн немедленно связался с Филиппом. На этот раз ни королева Элеонора, ни Уильям Маршал не смогли его остановить. Прибыв в Париж, Иоанн принес ленную присягу французской короне за все анжуйские владения (включая Нормандию и Анжу, а по слухам, также и за Англию). Иоанн также согласился жениться на Алисе и уступить Филиппу Нормандский Вексен с крепостью Жизор. В обмен на эти скандальные уступки Филипп обещал помочь графу захватить английскую корону. Имея в союзниках Булонь, Филипп теперь имел прямой доступ к Каналу и мог начать полномасштабное вторжение в Англию. В Виссане был собран флот, а французские армии приготовились к войне. Иоанн был готов приветствовать анжуйского врага в своем доме и превратить королевство в зависимое государство – и все это ради личной власти.

Вернувшись в Англию, граф Иоанн приступил к подготовке восстания, надеясь заручиться народной поддержкой. Объявив своего брата – короля Ричарда – мертвым, граф захватил основные замки – Виндзор, Ноттингем и Уоллингфорд – и принялся собирать союзников. Для Маршала настал момент истины. Летом 1191 года он в какой-то степени выказал лояльность Иоанну, охраняя свои интересы в Валлийской марке и Ирландии. Граф вполне мог надеяться на его лояльность и теперь. Другие члены семьи Уильяма определенно поддерживали Иоанна. Хотя биограф Уильяма это тщательно скрывает, Джон Маршал открыто выступил на стороне графа. Судя по свидетельствам современников, граф Иоанн сумел привлечь немало сторонников. Один хронист даже отметил, что на его сторону «перешли множества».

Надеясь добиться своего, Иоанн призвал архиепископа Уолтера, Уильяма Маршала и других юстициариев на совет в Лондон, где потребовал «королевство и верности подданных», настаивая, что король Ричард мертв. Однако к этому времени Уолтер Руанский уже получил письмо, удостоверившее, что король жив и находится в плену, и потому категорически отверг требования графа. Когда стала очевидной двуличность графа, примеру главного юстициария последовали Джеффри Фицпитер и Уильям Маршал. В 1193 году у Маршала не хватило духу на открытый бунт, и он смирился с махинациями графа. Но теперь Иоанн перешел черту и стал изменником. Когда перед Маршалом стал выбор, он предпочел остаться верным слугой короны.

Вместе с королевой Элеонорой и другими соправителями-юстициариями Уильям приступил к подавлению восстания. Он поместил гарнизоны в оставшиеся «роялистские» замки и укрепил береговую оборону. Виндзорский замок был осажден «роялистскими» силами 29 марта, и позднее Маршал привел на помощь осаждающим войска из Валлийской марки – действо, которое с радостью приветствовала королева Элеонора. Также начались попытки организовать переговоры по освобождению Ричарда. В свете всех этих событий Филипп-Август передумал вторгаться в Англию и вместо этого начал военную кампанию против Нормандии, благополучно позабыв о клятве, данной им в Акре. Сомневавшиеся в возращении Ричарда Львиное Сердце лорды Валлийской марки присягнули на верность Капетингу, и 12 апреля 1193 года сдался замок Жизор. Далее Филипп захватил небольшие пограничные крепости Паси и Иври, хотя попытка осадить герцогскую столицу Руан окончилась неудачей – слишком упорным было сопротивление.

К началу лета упорные дипломатические усилия несгибаемой Элеоноры, Уолтера Руанского и недавно назначенного епископа Кентерберийского Хуберта Уолтера принесли плоды. Была согласована астрономическая сумма выкупа – 150 тысяч серебряных марок, и, хотя прошло еще много месяцев до фактического освобождения короля Ричарда, стало очевидно, что он все-таки вернется. Говорят, что, узнав об этом, король Филипп отправил послание графу Иоанну: «Будь осторожен, дьявол на свободе». Когда два главных оплота графа Иоанна в Англии в ноябре сдались королеве, чаша весов наконец склонилась в другую сторону.

Осознав, что брат вскоре окажется на свободе, Иоанн пришел в ужас и стал предпринимать отчаянные шаги, чтобы заручиться защитой Филиппа-Августа. В январе 1194 года он отказался от всех нормандских владений к востоку от Сены, за исключением Руана, дав Капетингам права на такие города, как Нефшатель и порт Дьепп, а также поместье Маршала в Лонгвиле. К югу и юго-западу от герцогской столицы Иоанн уступил владение Вернёем, Водрёем и Эврё – бастионами нормандской оборонительной системы, а в Турени он сдал Лош и Тур. Это было отчетливое проявление преступной близорукости. Когда Нормандия, сердце Анжуйской империи, стала уязвимой, баланс сил в Северной Франции сместился в пользу Филиппа. Иоанн пожертвовал безопасностью империи в тщетной надежде, что его двуличный союзник – Капетинг – защитит его от гнева Ричарда. Похоже, даже французский король был шокирован столь явным отсутствием здравого смысла у Иоанна и считал его глупцом. Филипп не собирался делать ровным счетом ничего, чтобы спасти шкуру Иоанна, но поспешно начал укреплять свои новые приобретения до возвращения Ричарда.

В феврале 1194 года, после выплаты 100 тысяч марок и обеспечения заложников в качестве гарантии оставшейся суммы, Ричард был наконец отпущен. Это произошло в Вюрцбурге. В плену он провел почти четырнадцать месяцев. Из Нидерландов он отплыл в Сэндвич, что в графстве Кент, и 14 марта высадился на берег. После более чем четырехлетнего отсутствия король Ричард I вернулся в свое королевство и немедленно приступил к работе по его укреплению, надеясь исправить содеянное братом. Эта задача стала главным делом его жизни и заставила еще больше полагаться на помощь и советы Уильяма Маршала.

Захватив от имени короля Бристольский замок, Уильям Маршал находился в Стригуиле, где до него дошла новость о возвращении короля Ричарда. Она пришла в тяжелый для Уильяма момент, когда он узнал о смерти своего старшего брата Джона Маршала. В «Истории» говорится об эмоциональном смятении, в которое повергло это событие Уильяма. Якобы, получив известие о кончине Джона, Уильям чуть не умер от горя, но потом у него появился повод возрадоваться – ведь законный король прибыл в свое королевство. Без какого-либо намека на иронию биограф утверждает, что, даже если бы Уильяму дали 10 тысяч марок, он бы не испытал такого облегчения, как при этой новости.

На самом деле «История», судя по всему, зафиксировала только часть истории. Представляется вероятным, что Джон Маршал, перешедший на сторону графа Иоанна, был тяжело ранен во время осады роялистскими силами замка Мальборо в конце 1193 – начале 1194 года и умер от ран. В «Истории» нет предположений об участии Джона в мятеже и никак не объясняется его внезапная смерть. Если Джон действительно закончил свои дни как предатель короны, Уильям стоял перед нешуточной дилеммой: с одной стороны, социальные обычаи требовали, чтобы он продвигал брата, с другой – он не желал дать повод королю Ричарду усомниться в своей преданности.

Возможно, этим объясняется необычайная скорость, с которой Уильям организовал похороны брата. Группа рыцарей была послана в замок Мальборо за телом Джона, чтобы доставить его в фамильный склеп в аббатстве Браденстоук. Похоронный кортеж сделал крюк на север в Сиренсестере, где на мессе присутствовал Уильям. И хотя биограф подчеркивает, что Маршал был убит горем и почти лишился чувств, он не мог не отметить, что после мессы Уильям отправился не на похороны брата, а со всей возможной скоростью устремился на поиски короля. Все же его брат стал перебежчиком, и Уильям не желал «пятнать свое имя такой связью».

Уильям встретился с королем в Хантингдоне. Утверждают, что король принял его очень тепло, хотя Маршалу наверняка не понравилось, что Уильям Лонгчамп сохранил благосклонность Ричарда и тоже вернулся в Англию. Тем вечером после пиршества Уильям Маршал и другие ведущие бароны королевства были приглашены в личные апартаменты короля. Все были в хорошем расположении духа, и Уильям получил множество похвал за верность и отличную службу. И хотя он, вероятно, протестовал, утверждая, что всего лишь выполнял свой долг, ему была приятна публичная демонстрация монаршей милости. Доброе имя семьи было спасено. Тем не менее Уильям оказался в необычном положении. Более четырех лет он преданно защищал королевство для Ричарда, но до сих пор у него не было времени установить личные отношения с монархом. Даже в тот самый первый вечер стало ясно, что у Ричарда сложились близкие дружеские отношения с рыцарями, сопровождавшими его в Крестовом походе. Так король объявил, что Балдуин де Бетюн помог ему, как никакой другой человек в мире. Маршал пока оставался вне узкого круга товарищей по оружию. Но в будущей затяжной войне у него еще будут возможности доказать свою полезность и заслужить глубочайшее признание монарха. После смерти Джона Маршала Уильям унаследовал церемониальную должность главного маршала.

Опыт, полученный Ричардом на Ближнем Востоке, укрепил его военное мастерство. Он стал отважным воином и блестящим командиром. Будучи строгим логиком и хладнокровным проницательным стратегом, он мог превзойти врага хитростью и умом, но любил и лобовые атаки и обладал бесконечной уверенностью в себе. Все эти качества были приправлены некоторой долей жестокости. В целом он считался грозным противником, не имевшим себе равных среди европейских монархов, и уж точно один стоил двоих таких людей, как Филипп-Август и граф Иоанн. Уильям Маршал был старше Ричарда на десять лет и уже утратил юношеский пыл, став закаленным, проверенным в боях ветераном, опытным в искусстве войны. Он оставался главным военным советником Ричарда и его доверенным помощником. Следующие пять лет Ричард и Уильям Маршал провели в сражениях, восстанавливая Анжуйскую империю. А пока, воспользовавшись бегством графа Иоанна в Нормандию, перед ними стояла задача сокрушить последний оплот Иоанна в Англии – замок Ноттингем.

Уильям никогда не участвовал в кампаниях под командованием Ричарда, но уже 25 марта 1194 года, когда началась осада замка, его командирские качества проявились совершенно отчетливо. Замок Ноттингем был изолированным форпостом, и у его гарнизона почти не было надежд на победу, но король хотел не сдачи, а поражения, которое и спланировал со спокойным хладнокровием. Он прибыл к стенам замка во главе внушительной армии, имея в своем распоряжении осадные машины и требушеты из Лестера, двадцать два плотника из Нортгемптона и инженера Уоррика из Лондона. Гарнизон оказал упорное сопротивление, но в первый же день сражений внешние укрепления пали. Как обычно, Ричард бросился в бой, одетый только в легкий хауберг и шлем, но его защитили от стрел прочные щиты телохранителей. К вечеру многие защитники были убиты или ранены, что было, как сказано в «Истории», источником большого удовольствия для тех, кто снаружи. Кое-кто был взят в плен.

Продемонстрировав, таким образом, свои намерения, Львиное Сердце отправил гарнизону требование сдаться своему законному королю. Сначала люди отказались, вероятно не убежденные в том, что долго отсутствовавший Ричард наконец вернулся. Тогда Ричард развернул требушеты, приказал построить виселицы и повесить пленных. Вскоре после этого крепость сдалась. Согласно «Истории», солдаты гарнизона были пощажены «сострадательным» королем, незлобивым и милосердным. Из других источников следует, что как минимум два ненавистных ставленника Иоанна встретили свою смерть: один был брошен в темницу и заморен голодом, с другого живьем содрали кожу.

Подавив этот очаг сопротивления, Ричард посвятил следующий месяц более тонкому аспекту королевского управления, возрождая в королевстве власть монарха. Львиное Сердце рвался на континент, но по просьбе Элеоноры нашел время для публичной церемонии, устроенной в Винчестере 17 апреля. После долгих лет отсутствия, когда его подданные финансировали Крестовый поход короля и его выкуп, королева-мать совершенно правильно рассудила, что ритуальное подтверждение королевской власти – верный политический ход. Восстановив порядок в королевстве, Ричард назначил архиепископа Хуберта Уолтера своим новым юстициарием, а Джеффри Фицпитера – его помощником.

Дни Уильяма Маршала как соправителя окончились. Королю нужны были все его рыцари на войне с Францией, так что Уильям оставил управление своими английскими владениями Изабелле и в мае 1194 года отплыл вместе с Ричардом I в Нормандию во главе флота сотни кораблей, груженных воинами, лошадьми и оружием. За все время своего правления король-воин провел в Англии не более шести месяцев. Больше он туда не вернулся.

После неистовства Капетингов король Ричард обнаружил свои континентальные владения в беспорядке. По словам одного хрониста, «Филипп-Август украл и захватил большую и лучшую часть Нормандии». В его руках был Жизор и Нормандский Вексен, а также значительная часть герцогства, расположенная к северо-востоку от Сены. Под угрозой был Руан. Граф Иоанн командовал крепостью в Эврё (хотя нормандское графство Мортен, расположенное на юго-западе, теперь отказалось признать его власть). Тур, что в Турени, заявил о своей преданности французской короне, и крепость Лош оказалась утраченной. В Аквитании графы Ангулема и Перигё сбросили «анжуйское иго». Король Филипп был занят осадой Вернёя – крепости, что к югу от Руана, стратегически важной для Нормандии. Ее население проявило железную решимость сопротивляться. В один из моментов защитники открыли главные ворота и предложили Филиппу возглавить атаку внутрь города, но монарх не заглотнул наживку. Ветеран осады Акры, Филипп понимал основные принципы осадной войны. Он доставил к стенам крепости мощные осадные машины и требушеты и направил саперов вести подкопы под стенами. В результате всего перечисленного часть стены рухнула, и крепость оказалась на грани поражения.

Прибывшего в нормандский порт Барфлёр Ричарда встретила огромная толпа ликующего народа. Увидев своего прославленного короля-крестоносца, толпа начала кричать: «Бог пришел нам на помощь, теперь французский король уйдет!» Возможно, толпа могла заставить менее умного и проницательного человека поверить, что одно только его возвращение является залогом победы. Но только не Ричарда. Для этого он был слишком умен и отчетливо понимал масштаб стоящей перед ним задачи. Даже у Ричарда Львиное Сердце имелся свой предел возможностей. Уильям Маршал, остававшийся рядом с королем все это тревожное время, видел беспокойство короля. В «Истории» сказано, что Ричард «терзался» и «не спал спокойно уже много дней». Тем не менее король понимал, что безопасность Нормандии является приоритетной задачей, и поспешил на освобождение Вернёя. Вместе с Маршалом и остальными рыцарями он проехал через Байё и Кан, оттуда в Лизьё. Там его нашел его брат Иоанн.

Прибытие Ричарда Львиное Сердце в Нормандию потрясло Иоанна до глубины души. Он предал доверие Ричарда и нанес ущерб Анжуйской империи, стал парией, которого избегали в Нормандии и разгромили в Англии. Ему попросту некуда было идти. Его «союзник» – король Филипп – поручил ему защиту Эврё, но Иоанн был неглупым человеком и понимал, что с возвращением Ричарда сопротивление бесполезно. Он не стал дожидаться пленения, покинул свой пост и отправился в Лизьё. Дрожа от страха, он бросился к ногам Ричарда и взмолился о прощении. Согласно «Истории», «король поднял своего родного брата, поцеловал его и сказал: „Иоанн, не бойся. Ты – ребенок, и за тобой присматривали плохие люди. Те, кто давал тебе плохие советы, получат по заслугам“». В возрасте двадцати семи лет Иоанна едва ли можно было считать ребенком, но тем не менее Ричард простил неблагоразумие брата, продемонстрировав удивительную беззлобность. Графа не судили как предателя и даже не бросили в тюрьму. И хотя он лишился замков и земель, ему все же позволили служить в армии Ричарда[22].

После возвращения блудного брата Ричард повел свои войска на освобождение Вернёя. Приблизившись на расстояние удара, он легко обвел вокруг пальца своего врага – Капетинга. Решив не устраивать лобовую атаку, которая могла быть чревата большими потерями, отряд тяжело вооруженных рыцарей, пехоты и арбалетчиков был отправлен, чтобы пробиться сквозь французские линии и укрепить гарнизон Вернёя. А тем временем второй отряд двинулся на восток и перерезал пути подвоза французов. В результате у Филиппа не оставалось выбора, и 28 мая он снял осаду. Это дало повод английскому хронисту написать, что французы предпочли бегство, к их вечному стыду. Через несколько дней Ричард и Уильям вошли в Вернёй, где были встречены с большой радостью. Говорят, король по очереди поцеловал всех членов гарнизона в признание их заслуг – они организовали упорное сопротивление.

Благодаря скорости и ловкой стратегии Ричард Львиное Сердце одержал быструю и важную победу. У анжуйцев снова появилась надежда. Крупная анжуйская армия – по некоторым данным, она насчитывала 20 тысяч человек – в последующие недели собралась в Вернёе, готовая выступить под знаменами Ричарда. Война, разумеется, еще была далека от завершения, но, по крайней мере, события начали принимать иной оборот. Примерно в это время был достигнут другой успех, хотя и сомнительными средствами. Графу Иоанну было поручено вернуть Эврё анжуйцам. Бежав в Лизьё, он оставил город в руках французского гарнизона, и с тех пор ситуация не изменилась. Согласно одной версии развития событий, Иоанн вернулся в замок, впустил туда анжуйцев, и тех людей, которыми он недавно командовал, окружили и обезглавили, а их головы подняли на пиках. Это деяние было объявлено постыдным, поскольку нарушало законы войны. Бретонский хронист дал еще более неприглядное объяснение захвату Эврё. Он утверждал, что, поскольку гарнизон не знал о примирении Иоанна с Ричардом, граф спокойно вошел в крепость, ведя себя как союзник Капетингов. Он сел за стол вместе с воинами, и только тогда его солдаты начали убивать ничего не подозревавших французов. Оба варианта показывают, что граф Иоанн отчаянно стремился доказать свою военную значимость, принеся брату победу любыми средствами, рассчитывая хотя бы частично восстановить его благосклонность.

В последующие годы Иоанн медленно вернул себе доверие Ричарда – во всяком случае, в какой-то мере, хотя многие анжуйцы, равно как и французы, относились к нему с подозрительностью и сетовали на явное отсутствие у него рассудительности и прямоты. Хронисты считали Иоанна «очень плохим человеком», да и в «Истории» он подвергается критике при каждом удобном случае, поскольку «из сердца плохого человека добро не появится». Но большая часть этих обвинения сформировалась под влиянием более поздних событий. Возможно, самое ясное представление о позиции Иоанна в конце 1190-х годов дает хронист Вильгельм из Ньюбурга, который умер около 1198 года и ничего не знал о последующей карьере Иоанна. Этот хронист писал, что после 1194 года Иоанн служил Ричарду храбро и преданно в войне против короля Франции. Тем самым он загладил прежние ошибки и полностью вернул себе любовь брата.

Да, Иоанн оставался двуличным махинатором, но то же самое можно сказать об обоих его родителях и братьях. Возможно, он был более склонен к жестокости и варварству, но главной проблемой было очевидное отсутствие у него политического чутья и военного мастерства. Однако, какими бы ни были его недостатки, он был первым наследником Ричарда. Три года брака Ричарда и Беренгарии Наваррской оказались бесплодными – не в последнюю очередь потому, что молодожены почти не бывали вместе. Так что Иоанн был единственным и главным наследником Ричарда, если, конечно, не считать мальчика – Артура Бретонского.

Уильям, судя по всему, это хорошо понимал. Когда Иоанн был окончательно прощен Ричардом, Уильям снова повел себя с большой осторожностью по отношению к графу, тщательно соблюдая нейтралитет. На самом деле Маршал занял довольно-таки уклончивый подход к вопросу Ирландии еще до отпущения грехов Иоанна при Лизьё. Еще в Англии Ричард потребовал, чтобы Маршал присягнул на верность ему за ирландское владение в Ленстере. Уильям отказался, заявив, что он уже принес ленную присягу графу Иоанну за эти земли и не желает, чтобы его обвинили в предательстве, если он присягнет другому хозяину. С одной стороны, Маршал придерживался буквы традиций, но это не помешало Уильяму Лонгчампу открыто обвинить его в том, что он готовит почву для будущего вознаграждения.

Большая часть 1194 года прошла в суматохе бесконечных кампаний, проводимых Ричардом на западе Франции. Он восстанавливал древнюю территорию анжуйцев. Как и многие рыцари, служившие в армии Ричарда, Уильям Маршал никогда не участвовал в кампаниях такого размаха и напряженности, но, несмотря на свои немолодые годы, он держался достойно. Союз Ричарда с Наваррой помог ему навести порядок на юге. Брат Беренгарии – Санчо – привел большую армию, включая 150 арбалетчиков, в Аквитанию, чтобы защищать анжуйские интересы. Это развязало Ричарду руки и позволило целиком сосредоточиться на проблемах севера. Могущественная армия, собравшаяся в Вернё, была разделена на две части: одна должна была взять важную крепость Монмирай, что на восточной границе провинции Мэн, а другая – Уильям Маршал был в ней – вместе с Ричардом выступила на Турень. Там горожане Тура, недавно принявшие власть Капетинга, очень быстро пересмотрели свою позицию, поприветствовали Ричарда Львиное Сердце и предложили ему 2 тысячи серебряных марок в качестве извинения за свою неверность. Двигаясь на юго-восток, Ричард 13 июня провел стремительную атаку на Лош, захватил крепость всего за три часа и взял 220 пленных.

К этому времени Филипп-Август перегруппировал свои силы и готовился вторгнуться в Мэн, чтобы захватить пограничный город Вандом – один из тех, что были уступлены Иоанном в январе 1194 года, а оттуда у него появится возможность угрожать всей долине Луары. В ответ в начале июня Ричард и Уильям выступили на север. Сам Вандом не был укреплен, и анжуйцы быстро построили оборонительный лагерь перед городом. Две армии, более или менее равные численно, теперь были разделены несколькими милями. В Святой земле Ричард получил опыт именно такой войны и понимал реалии военных вторжений и перемещения войск лучше, чем его соперник. В последующие дни станет очевиден военный гений Ричарда и степень доверия, оказанная им Уильяму Маршалу.

Филипп-Август сначала этого не понимал, но, когда Ричард занял оборону перед Вандомом, Капетинги оказались в ловушке. Если Филипп хотел рискнуть прямой конфронтацией, ему следовало идти на юго-запад вдоль дороги на Вандом и напасть на лагерь анжуйцев – опасное мероприятие, которое оставляло его незащищенным перед таким же фланговым маневром, который Ричард использовал в Вернёе. С другой стороны, если французский монарх хотел снизить потери, отступив с передовой, его армии могли стать жертвой грабительских атак и потерпеть поражение в условиях открытой местности региона.

Король Филипп сначала хотел испугать Ричарда. 3 июля он отправил к нему посла с заявлением, что очень скоро начнется атака. Но Львиное Сердце с радостью заметил, что будет с нетерпением ожидать появления Капетингов, а если они не появятся, он сам нанесет им визит утром. Сбитый с толку дерзким ответом, Филипп заколебался. Когда на следующее утро анжуйская армия вышла в поле, французский король запаниковал и приказал немедленно отступать на северо-восток, вдоль дороги на Фретеваль (в 20 милях от Вандома). Ричард стремился нанести максимальный ущерб бегущему врагу, но вместе с тем понимал опасность безудержного преследования. Если ситуация изменится, в его войсках может нарушиться порядок, и тогда они станут легкой жертвой для контратаки. Ричарду нужен был дисциплинированный резерв, который следовал бы за ним, но не участвовал в преследовании врага непосредственно, так чтобы иметь возможность вмешаться при первой необходимости. Эту задачу Ричард поручил Уильяму Маршалу, и 4 июля началось преследование.

К наступлению темноты Ричард догнал арьергард французов и их обоз. Это произошло возле Фретевиля. Анжуйцы, не медля, атаковали, и сотни людей были убиты или взяты в плен. Отступление Филиппа превратилось в бегство. Маршал железной рукой вел свой отряд. Они в полном боевом облачении ехали вслед за войсками сомкнутым строем. Они видели, как их соратники захватывают добычу – палатки, одежду, ткани, посуду и монеты, а также лошадей и амуницию. Тем не менее отряд Маршала ни разу не нарушил строй. Обладая большим опытом турнирных сражений, Уильям понимал высочайшую ценность такой дисциплины и был благодарен воинам за уважение и подчинение.

Тем вечером Филипп-Август потерпел унизительное поражение. Большая часть его обоза была утрачена, включая его собственные пожитки, королевскую печать и часть королевского архива Капетингов. Большинство французских воинов были убиты или захвачены в плен. Ричард Львиное Сердце упорно преследовал французского короля, но, когда Филипп свернул с дороги и спрятался в расположенной неподалеку церкви, английский король проехал мимо. Филиппу чудом удалось избежать плена. Анжуйцы вернулись в Вандом около полуночи, нагруженные добычей и ведя за собой пленных, а Уильям получил особую благодарность короля.

Король Ричард многого добился в 1194 году, спася Нормандию и анжуйские владения от полномасштабного французского вторжения. Капетинги были обескровлены и посрамлены. Но Филипп-Август все еще удерживал северо-восточную Нормандию и, что еще важнее, контролировал Жизор и Нормандский Вексен, в результате чего Руан оставался уязвимым, а французы имели большое влияние. Следующие четыре года своего правления Ричард Львиное Сердце посвятил войне в Северной Франции, стараясь вернуть или компенсировать эти потери. Он хотел во что бы то ни стало изменить баланс сил в пользу анжуйцев. В 1196 году он вступил в союз с графом Тулузским (благодаря его женитьбе на младшей сестре Ричарда Джоанне), тем самым положив конец вражде на юге. Теперь Львиное Сердце мог всецело посвятить себя Нормандии и северу. Также следует отметить, что после 1194 года король, наконец, отменил давний запрет на рыцарские турниры в Англии, положив начало ряду спонсируемых короной состязаний. Это было признание значения таких турниров для подготовки к войне.

Все это время Уильям Маршал или сражался рядом с Ричардом, или был одним из его ведущих командиров. Он редко бывал в Англии – известно, что его визиты имели место осенью 1194 года, весной 1196 и осенью 1198 года. Все это время его английскими владениями управляла его супруга и надежные управляющие. Изабелла определенно навещала супруга в Нормандии, поскольку все это время продолжала исправно рожать детей. Некоторые члены его военной свиты также были с хозяином в Нормандии. Джон д’Эрли, уже ставший рыцарем, вероятно, оставался вместе с хозяином все время, другие регулярно путешествовали через Канал – Николас Авен, Уильям Валеран и т. д. «Племянник» Маршала – незаконный сын его покойного старшего брата, Джон Маршал – к этому времени тоже был членом свиты, и был в большой милости у хозяина.

Только после обороны Вандома между Уильямом Маршалом и королем Ричардом возникли тесные узы дружбы. Пусть Маршал не участвовал в Третьем крестовом походе, но в ходе военной кампании на севере Франции они стали настоящими товарищами по оружию. Уильям заслужил полное и безоговорочное доверие своего монарха. В прошлом Маршал служил послом для короля Генриха II, и летом 1197 года ему была поручена та же роль королем Ричардом I. Уильям возглавил делегацию, в которую вошли Питер де Прео, Джон Маршал и ряд других рыцарей, которая отправилась к Балдуину IX, графу Фландрскому. Уильяму было поручено уговорить нового графа отказаться от политики поддержки Филиппа-Августа, которую проводил его предшественник. Он получил более 1000 марок на покрытие расходов – знак роскоши и щедрости, призванный привлечь Балдуина. У Маршала был и свой интерес к этому делу, поскольку его право на получение доходов Сент-Омера (города, подчинявшегося графу Фландрскому), вероятнее всего, было аннулировано после того, как король Филипп в 1193 году захватил Артуа. Если Фландрия снова станет анжуйской, французов можно будет вытеснить из Сент-Омера, и источник доходов появится снова. Великолепное посольство оказалось плодотворным. Тем же летом Балдуин официально покинул короля Франции и присоединился к Ричарду в ответ на выплату 5 тысяч серебряных марок. Тем самым интересам Капетингов в Северной Франции был нанесен чувствительный удар.

Уильям был одним из немногих людей, которые имели неограниченный доступ к королю и могли себе позволить говорить с ним откровенно. Эта близость стала заметной после того, как Ричард Львиное Сердце появился, кипя от ярости, после беседы с папским легатом Питером из Капуа. Питер явился в Нормандию в надежде договориться о мире между династиями анжуйцев и Капетингов и новом Крестовом походе. Понятно, что Ричард был раздражен вмешательством Рима. Ведь папство и пальцем не шевельнуло, когда Филипп-Август в 1193 году вторгся на анжуйские территории, хотя Рим должен был защищать его владения как крестоносца. Также папа не вмешивался, пока Ричард находился в плену. «История» на редкость язвительна в отношении папской коррупции и замечает, что все послы в Рим должны привозить с собой реликвии Святого Злата и Святого Сребра – самых достойных святых мучеников в глазах Рима. Папский легат Питер из Капуа также был назван недостойным доверия, исключительно опытным в искусстве обмана и уклончивости. Избавившись от легата, Ричард был настолько зол, что «не мог произнести ни слова. Он лишь тяжело дышал и пыхтел от ярости, как дикий кабан, раненный охотником. Питер поспешно сбежал, даже не задержавшись, чтобы забрать свой крест, очевидно убежденный, что, сделав этого, лишится кое-чего более важного – своих гениталий». Возвратившись в свои комнаты, Ричард велел закрыть двери, но Уильяму было разрешено войти. Постепенно ему удалось успокоить короля и убедить его, что любой мир, согласованный в этот момент, будет более убыточным для Франции.

Маршалу к этому времени было уже около пятидесяти, тем не менее в бою он все еще оставался на передовой – командовал контингентами, а иногда и сам бросался в самую гущу сражения. Завладев частью Верхней Нормандии и большим участком границы герцогства, анжуйцы в 1197 году смогли пересечь границу и стали угрожать занятой французами территорией в регионе Бове. В мае Уильям был отправлен на захват крепости Милли-сюр-Терен (в пяти милях к северо-западу от Бове). Рассказ «Истории» об этом сражении несколько вводит в заблуждение, поскольку указывает, что Ричард I участвовал в нем. Другие источники ясно дают понять, что вместе с Уильямом сражался Иоанн. Судя по всему, и здесь биограф Уильяма постарался скрыть любые намеки на связь с графом.

Замок Милли был хорошо защищен – сухим рвом, высокими стенами и опытным гарнизоном. Тем не менее Уильям и Иоанн начали лобовую атаку, понадеявшись на быстрое развертывание осадных лестниц и свое численное большинство. Увидев первую волну анжуйских рыцарей, французы обрушили на них град стрел, а когда они приблизились и попытались подняться, на них стали бросать огромные куски дерева и использовали огромные вилы и цепы, чтобы сметать их со стен. Но атака продолжалась. Контингент Маршала добился некоторого успеха и сумел поставить пару осадных лестниц. В это время французы на парапете сумели сбросить одну тяжело нагруженную людьми лестницу со стены. Та разбилась, и многие рыцари были ранены. Посмотрев вверх, Уильям понял, что рыцарь из Фландрии Ги де Лабрюйер забрался на стену, где его сразу окружили французы, и Ги был пронзен острыми пиками.

Маршал бросился вперед в сухой ров и, как был, в доспехах и с мечом в руках, сумел выбраться на противоположной стороне. Он забрался по оставшейся лестнице, перелез через парапет и стал разить врага направо и налево. Это был смелый поступок, и вид Маршала, отчаянно сражающегося на стене, вдохновил анжуйцев и фламандцев продолжать наступление. Но сам Уильям поставил себя в весьма опасное положение. Один из ведущих воинов гарнизона крепости, Уильям Монсо, ринулся вперед. Он бежал прямо на Маршала, «ясно показывая свое намерение причинить ему вред». Следует отметить, что Маршал был уже не молод, и восхождение вверх по осадной лестнице в доспехах далось ему нелегко. Тем не менее он сумел нанести мощный удар мечом по голове Монсо. Удар оказался настолько сильным, что рассек шлем француза и надетый под ним кольчужный капюшон и поразил его плоть. Рыцарь остановился и, потрясенный, рухнул без чувств. Маршал и сам не слишком твердо держался на ногах и потому сел на поверженного рыцаря, чтобы удержать его, а анжуйские войска с новыми силами бросились в атаку.

«История» описывает эпизод в героическом ключе. Вероятно, подвиги Уильяма в тот день действительно надолго запомнились рыцарями, которыми он командовал. Вид их господина, старого ветерана, сражающегося на стене и разящего врагов, тронул их до глубины души. Хотя, строго говоря, поступок Уильяма можно назвать безрассудной авантюрой, которая вполне могла закончиться для него ранением или даже смертью. Биограф сообщает, что позднее король Ричард попенял Маршалу, сказав, что «такой известный человек» не должен лезть в гущу сражения, не позволяя молодым рыцарям приобрести известность.

К концу 1198 года, после многих лет непрерывных кампаний и искусной дипломатии, Ричард в основном восстановил былую силу Анжуйской империи. Критическим шагом к этому восстановлению стало состязание за контроль над Вексеном, пограничной территорией, захваченной Филиппом-Августом в начале 1194 года. Жизор давно считался ключом к этому региону, и проблема Ричарда заключалась в том, что эту грозную крепость невозможно было взять. Нельзя сказать, что замок был вообще неприступным, хотя его фортификационные сооружения впечатляли. В действительности ни одна средневековая крепость, независимо от ее размеров или технологической изощренности, не была по-настоящему неуязвимой. Имея достаточно времени, ресурсов и упорства, осаждающая армия всегда могла взять верх, или пробившись сквозь стены, или, как бывало чаще, заморив гарнизон голодом.

Все замки в Средние века полагались на поддержку союзнических полевых армий и строились с расчетом на то, чтобы иметь возможность выдержать осаду достаточно долго – до прибытия помощи. Имея крепкие высокие стены и надежную центральную башню, Жизор вполне мог продержаться неделю без особого труда. Согласно простой математике средневековой войны, это делало его практически неуязвимым, потому что Жизор мог рассчитывать на подход французских армий в течение нескольких дней. При попытке организовать осаду Ричард рисковал очень скоро столкнуться с войсками Филиппа, что привело бы к необходимости войны на два фронта.

Львиное Сердце в этой ситуации принял мудрое решение, состоявшее из двух шагов. Сначала он соорудил мощный новый военный комплекс на Сене – в районе Лез-Анделис, что на западном краю Вексена. Там был укрепленный остров, гавань, позволявшая принимать корабли из Англии, и впечатляющая крепость, названная Шато-Гайар – Замок Дерзости. Все это было построено в 1196–1198 годах и стоило умопомрачительные 12 тысяч, больше, чем Ричард истратил на все английские замки за весь период своего правления. Сооружение защищало подходы к Руану, но одновременно служило аванпостом для набегов в Вексен.

Ричард и Уильям Маршал создали новую стратегию, основанную на использовании Шато-Гайара, призванную нейтрализовать Жизор и вернуть контроль над Вексеном. Появление новых фортификационных сооружений означало, что впервые на краю Вексена можно разместить большое количество анжуйских войск, причем совершенно безнаказанно, и потом они смогут патрулировать регион, когда захотят. Используя Шато-Гайар в качестве базы, солдаты Ричарда господствовали над окружающей территорией, и, хотя французы сохранили контроль над рядом важных крепостей в регионе, включая Жизор, их гарнизоны не могли высунуть нос за ворота. «История Уильяма Маршала» гордо сообщает, что Капетинги были прикованы к своим замкам и не «могли даже шагу ступить за ворота». А в Жизоре французы даже перестали привозить воду из расположенного неподалеку – в Бодемоне – источника.

С помощью этих мер Ричард I восстановил господство анжуйцев на севере Франции, сместив баланс сил в свою пользу. Ему потребовались титанические усилия, но ущерб, нанесенный неразумными действиями Иоанна, все же был ликвидирован. Теперь обе стороны были готовы сделать паузу в противостоянии, а молодой и очень энергичный новый папа Иннокентий III приступил к организации нового Крестового похода. Передав должность юстициария Джеффри Фицпитеру, архиепископ Хуберт Уолтер перебрался в Нормандию, чтобы оказать помощь в переговорах. В январе 1199 года был заключен мир на пять лет, хотя его условия в точности неизвестны. Ричард, вероятно, утвердился во владении территориями, которые снова завоевал. Никто не ожидал, что мирная передышка продлится долго. Договор нужен был лишь для официального закрепления передышки в военных действиях, во время которой обе стороны могли перегруппироваться и перед началом нового военного сезона. Также она позволила Ричарду разобраться с новыми беспорядками в Аквитании.

Король Ричард оставил Уильяма Маршала в Нормандии, а сам отправился на юг и в середине марта 1199 года прибыл в Лимузен. К этому времени виконт Эймар из Лиможа – старый союзник молодого Генриха – «спелся» с Филиппом-Августом, и Ричард планировал короткую карательную кампанию, призванную подчинить Эймери. Король вторгся в регион в районе Лиможа, где шестнадцать лет назад сражался против своего старшего брата и опустошил земли виконта, действуя «огнем и мечом». В конце марта он осадил небольшой и сравнительно неважный замок Шалю.

Осада велась активно. Ричард отправил саперов вести подкопы под стены замка, а небольшой гарнизон держали в постоянном напряжении арбалетчики. Уже через три дня Шалю был близок к краху. На укреплениях оставался только один защитник – Питер Басилиус, который наугад стрелял по анжуйцам. 26 марта Ричард, закончив обед, вышел из своего шатра, чтобы обозреть ход осады. Как обычно, он был без доспехов: на нем был шлем, но кольчуга отсутствовала. Его защищал только щит, который нес один из его рыцарей. Питер Басилиус выпустил стрелу в направлении короля и попал в цель. Стрела вонзилась в левое плечо Ричарда. Позднее многие утверждали, что стрела была отравлена, а значит, смерть короля была неизбежна, но представляется, что это не так. По свидетельствам очевидцев, врач в тот же вечер извлек стрелу, но рана загноилась, началась гангрена, и это было начало конца.

Ричард немедленно отправил письмо в Нормандию, приказав Уильяму Маршалу взять Руан. Одновременно он послал за своей матерью, королевой Элеонорой, тогда жившей в Фонтевро, и она бросилась к сыну. Говорят, Львиное Сердце простил арбалетчика и объявил своим законным наследником Иоанна. 6 апреля 1199 года король Ричард Львиное Сердце скончался. После смерти его мозг и внутренности были поспешно захоронены в соседнем аббатстве, а сердце позднее было перенесено в собор Руана. А его тело отнесли на север в Фонтевро и положили у ног его отца – Генриха II. Оба противника теперь были в могиле. Нелепая смерть короля Ричарда была воспринята в то время – впрочем, как и сейчас – шокирующей и бессмысленной потерей. Напоследок он не совершил никакого подвига и никак не проявил себя. Не было даже последнего сражения с его извечным врагом – Филиппом. Один из величайших средневековых королей-воинов был сражен случайной стрелой в возрасте всего лишь сорока одного года. Три года спустя биограф Уильяма Маршала написал, что этот момент был источником горя для всех. Все горячо оплакивали смерть Ричарда. По свидетельству «Истории», Ричард Львиное Сердце завоевал бы всю мирскую славу, если бы остался жив. Другие хронисты тоже не скупились на похвалы. Один из них пафосно воскликнул: «О, смерть! Ты понимаешь, кого отобрала у нас? Гордость воинов, славу царей!»

Роджер Хоуден, человек, сопровождавший Ричарда в Крестовом походе, бывший хронистом и Ричарда, и его отца, дал самый проницательный рассказ о его сложном характере. По мнению Хоудена, королем двигала смесь отваги, алчности, беспринципной гордости и слепого желания. А его гибель доказала, что смерть могущественнее, чем Гектор. Роджер пишет: «Люди могут покорять города, но смерть забирает людей». Ричарда нередко критиковали за пренебрежение Английским королевством, забывая при этом, что под его властью находилась обширная Анжуйская империя. Во время его правления эта империя была почти поставлена на колени агрессией Капетингов и предательством графа Иоанна, но Ричард посвятил последние пять лет своей жизни ее восстановлению. Благодаря его титаническим усилиям он передал своему преемнику империю практически в том же виде, в каком получил от отца. Оставался один вопрос: кем будет этот преемник?

Письмо Ричарда с описанием его ранения и близкой смерти Маршал получил 7 апреля. Несмотря на боль и шок, Уильям понимал, насколько важно овладеть крепостью Руан, прежде чем о трагедии в Шалю узнают все. Именно там, в большой башне герцогского замка, Уильям получил известие о смерти короля. Сообщение было получено вечером 10 апреля, когда Маршал собирался ложиться спать, – он как раз снимал сапоги. Если верить «Истории», он был сломлен ужасным горем.

Той же ночью Уильям переправился через Сену и сообщил новость Хуберту Уолтеру, который находился в королевском дворце Ле-Пре. На своем веку Маршал пережил уже трех помазанных королей. Мучительную смерть одного из них, тогда еще совсем молодого человека, он видел собственными глазами. У другого власть была вырвана из ослабевших рук. Уильям мог только оплакивать их уход. Но теперь Уильям был могущественным человеком, достигшим высокого положения; он мог сыграть немалую роль в формировании собственного будущего и позаботиться о защите наследия Ричарда Львиное Сердце. Пока еще никто не знал, каковы были последние желания Ричарда относительно престолонаследия, поэтому Уильям и Хуберт стали обсуждать свои возможные следующие шаги. Было два потенциальных претендента на корону: граф Иоанн и двенадцатилетний Артур Бретонский. Архиепископ высказался за последнего. Сын Джеффри Бретонского Артур имел больше прав, руководствуясь принципом первородства, хотя этот принцип в анжуйском мире, судя по всему, соблюдался не слишком строго. В «Истории» сказано, что Уильям был против этого выбора, якобы утверждая, что у Артура коварные советники, он нелюдим и властен. Вместо этого Маршал поддержал Иоанна, утверждая, что он ближайший в очереди на анжуйский престол. Хуберт, в конце концов, согласился, но якобы предупредил Уильяма: «Тебе никогда не придется сожалеть о содеянном так сильно, как после того, что ты сделал сегодня».

Понятно, что Маршал руководствовался, по крайней мере частично, собственными интересами. Уильям был связан с графом Иоанном своими ирландскими владениями и во взаимоотношениях с ним старался, по возможности, не конфликтовать, хотя и выступил против него во время попытки переворота в 1193 году. Но помнил он и о затруднительном положении, в котором теперь оказалась Анжуйская империя. Баланс сил с Капетингами только что был восстановлен, и теперь империю, вне всяких сомнений, ждала новая волна французской агрессии, которая начнется, лишь только все узнают о смерти Ричарда. В такой ситуации вряд ли следовало выбирать между ребенком и взрослым мужчиной, имевшим опыт боевых действий.

На рассвете 11 апреля 1199 года для Уильяма Маршала началась новая эра. Он сделал свой выбор и намеревался сделать все, что в его силах, для поддержки претензии на английскую корону графа Иоанна. Тем утром самый доверенный рыцарь Маршала, Джон д’Эрли, был отправлен в Англию, чтобы сообщить о смерти Ричарда старому союзнику Маршала – Джеффри Фицпитеру, теперь юстициарию королевства. Д’Эрли также должен был проинформировать Джеффри о выборе, сделанном Маршалом и архиепископом Хубертом Уолтером в Руане. Теперь именно этой троице предстояло обеспечить переход королевства к Иоанну.

Сам Иоанн, вероятно, услышал о смерти Ричарда, находясь в Нормандии. И хотя он, скорее всего, получил в какойто форме заверения в преданности от Уильяма и архиепископа Уолтера, вряд ли они встречались лично. Первым делом граф Иоанн пожелал как можно скорее отправиться в Шинон и захватить анжуйскую сокровищницу. А Маршал и архиепископ были отправлены в Англию, чтобы подготовить почву для его прибытия. «История» описывает этот период кратко и неопределенно. Биограф явно старался как можно больше дистанцировать Маршала от графа Иоанна. Однако из других источников следует, что Маршал сыграл ведущую роль в обеспечении ему поддержки английской знати.

Некоторые аристократы вроде графа Солсбери, Уильяма Лонгсворда, были готовы поддержать Иоанна с самого начала. Лонгсворд был сводным братом Иоанна – незаконным сыном Генриха II. Уильям родился около 1167 года и был примерно на двадцать лет моложе Маршала, и в некоторых аспектах их карьеры были схожи. Лонгсворд был отличным рыцарем и сражался в Нормандии в конце 1190-х годов вместе с Ричардом Львиное Сердце. Он также достиг власти при посредстве брака. Когда в 1196 году граф Солсбери (кузен Маршала) умер, его шестилетняя дочь и наследница, Эла Солсбери, была обручена с Лонгсвордом, и он, таким образом, получил контроль над престижными Уилтширскими владениями. При Иоанне новый граф служил вместе с Уильямом Маршалом, стал выдающимся полководцем и близким другом семьи Маршала.

Другие представители знати не были готовы поддержать Иоанна, и некоторые бароны даже стали готовить свои замки к войне. Конечно, кое-кто не желал поддерживать Иоанна из-за его предательства 1193–1194 годов. Но большинство было уверено, что в смутные времена – когда идут споры за престол – можно кое-что выгадать для себя. Они хотели гарантий награды за свою поддержку. На совете, созванном в Нортгемптоне, Уильям Маршал, Джеффри Фицпитер и Хуберт Уолтер были едины и дали слово, что магнаты получат то, что им причитается. В результате некоторые величайшие магнаты Англии, включая графа Ричарда де Клэра, Ранульфа, графа Честера и Давида, брата шотландского короля Вильгельма I, принесли присягу верности Иоанну. Маршал не был «создателем королей» в полном смысле слова, но определенно облегчил путь Иоанна к власти.

В конце мая Иоанн был готов отправиться в Англию. В конце апреля в Руане он был официально назван герцогом Нормандским, получил герцогский меч и золотой венец. Но Маршал не стал ждать прибытия Иоанна. Он сам отправился в Нормандию и был рядом с ним, когда Иоанн 25 мая отплыл из Дьепа в Англию. Такая подчеркнутая забота о человеке, которому в ближайшем будущем предстояло стать королем, впечатляет. Хотя никаких записей об их взаимоотношениях в этот период до нас не дошло, представляется вероятным, что Маршал применил ту же тактику вкрадчивого, но настойчивого требования вознаграждения, что и с Генрихом II в 1188 году, заискивая перед господином и рассчитывая на предпочтение. И в первые годы правления Иоанна Уильям немало выиграл от королевского великодушия.

27 мая 1199 года Иоанн был коронован и помазан в Вестминстерском аббатстве архиепископом Хубертом. Сразу после церемонии король вознаградил трех человек, которые помогли устроить его коронацию. Хуберт был назначен королевским канцлером, а Джеффри и Уильям прошли ритуал получения символических мечей от Иоанна и стали графами. Это был высший титул, который могли получить английские аристократы, имевший исторические корни, уходящие во времена англосаксов и викингов. Джеффри Фицпитер стал графом Эссексом, а Маршал – графом Пембруком. В признание их заслуг перед короной они оба удостоились права прислуживать Иоанну во время королевского пиршества тем вечером.

Уильям и Джеффри пришли к такой известности разными путями. Маршал был профессиональным солдатом – рыцарем и командиром, который не только доказал свою значимость в бою, но и умел лавировать в лабиринте придворной политики. Фицпитер, чиновник и придворный, получил награду за свою эффективность в процессе управления, способность питать силу и богатство Анжуйской династии. Возвышение Джеффри отражало более широкую и очень важную тенденцию – возрастающий акцент на административную компетентность, ее преобладание над военной храбростью в среде английских аристократов Средневековья. Джеффри получил графский меч, но, в отличие от Уильяма, не был воином. Во времена конфликтов, когда король Иоанн призывал Фицпитера – графа Эссекса – исполнить свой древний долг перед короной, направив рыцарей на военную службу, Джеффри не возглавлял лично свой отряд, а платил определенную сумму в королевскую казну, которая использовалась для оплаты наемников. В будущем эта система платежей приобрела чрезвычайную популярность, что имело далекоидущие последствия и для Англии, и для института рыцарства.

Уильяму Маршалу было немного за пятьдесят, и он оставался выдающимся военным деятелем своего времени. Недавнее повышение поместило его в высший эшелон английский знати, а титул графа Пембрука укрепил его положение и принес дополнительные земли на западе Уэльса. Семейство Клэр (к которому принадлежала супруга Маршала Изабелла) некогда имело права на этот регион, но с 1150-х годов он оставался в руках короля. Уильям стал владельцем новых земель в 1200 году – он получил контроль над территорией в два раза большей, чем Стригуил, и теперь претендовал на соседние валлийские замки Кардиган и Сильджерран. Понятно, что Маршал гордился своим новым положением. Пембрук теперь стал центральной частью его постоянно расширяющихся владений, а Стригуил – важной резиденцией хозяина, и Уильям сразу стал использовать титул «граф Пембрук» в официальных документах.

Но при этом Маршал не принял новую печать. Многие люди, занимавшие такое же положение, создавали для себя замысловатые печати, чтобы тем самым отразить свое более высокое положение в обществе. Восковые печати, которые эти великие магнаты использовали в документах, были схожи с королевской печатью, изобиловали символами власти и даже часто имели династический «герб». Один из современников Уильяма, Роберт Фицуолтер, унаследовавший баронство в Эссексе и Лондоне в 1198 году, создал сказочно красивую серебряную печать, изображающую его в доспехах на коне с поднятым мечом, – сейчас она выставлена в Британском музее. Несмотря на очевидное честолюбие, Маршал, судя по всему, отвергал подобные излишества. На всю оставшуюся жизнь он сохранил ту же скромную маленькую печать, которой пользовался, когда был простым рыцарем. При Генрихе Молодом Уильям с гордостью объявил о своем повышении до рыцаря-баннерета, приняв собственные цвета и боевой клич. Двадцатью годами позже он действовал с большей осторожностью. Мы можем только догадываться, чем было вызвано решение Маршала использовать старую непрезентабельную печать. Возможно, причиной была его скромность или незаинтересованность во внешних атрибутах власти. Или это могло быть намеренное проявление сдержанности.

В «Истории Уильяма Маршала» прямо не сказано о его назначении графом Пембруком. В ней отмечено только, что после коронации Иоанна он получил много ценных даров. Это поразительное упущение, учитывая важность графского титула для карьеры Уильяма. Изображение Иоанна в «Истории» является в высшей степени осторожным, а при описании отношений Маршала с новым монархом текст становится крайне уклончивым. И тот факт, что высшими почестями Уильям обязан именно покровительству Иоанна, попросту исключен. Пембрук вообще убран из «Истории». Он упоминается лишь единожды и вне какой-либо связи с Маршалом.

Биограф всячески старался скрыть или хотя бы завуалировать то, что во время правления Иоанна Уильям Маршал был в полном смысле осыпан милостями. Помимо графства, Уильям был вновь назначен шерифом Глостершира, при этом он получил контроль над королевскими замками в Глостере и Бристоле. Другие члены династии Маршала тоже пользовались благосклонностью короны. «Племянник» Уильяма Джон Маршал – тезка и незаконный сын его старшего брата – получил опекунство над богатой наследницей из Норфолка Алиной де Рай. Сам Уильям, безусловно, стал одним из самых могущественных и влиятельных людей королевства. Имея в своем распоряжении Пембрук, Стригуил и давние претензии на Ленстер, новый граф мог начать планирование блестящего будущего для своей династии. Мысленно он вознес ее до невообразимых высот, тем самым до некой формы бессмертия.

Вероятно, у Маршала не было выбора, и потому он поддержал претензии Иоанна в апреле 1199 года. Это действительно был единственный преемник, которого могли принять в Англии и который в будущем мог спасти Нормандию. Но тем не менее Маршал при этом многое выиграл и для себя. Многие другие бароны тоже получили преимущества в этот период, причем некоторые из них ставили перед собой откровенно хищнические цели. Одной из главных «акул» был северный сосед Уильяма по Валлийской марке Уильям (Вильгельм) де Браоз (Бриуз), унаследовавший земли своей семьи в 1190-х годах. Он был в Шалю, когда умер Ричард I, и впоследствии подтвердил, что на смертном одре Ричард назначил Иоанна своим преемником. При новом режиме Браоз существенно расширил свои владения в Уэльсе и восстановил права своей семьи на Лимерик в Ирландии. Правда, за все эти блага пришлось платить, и Браоз оказался по уши в долгах. Как и Маршал. Браоз высоко поднялся при Иоанне, и в начале нового века оба практически постоянно находились при монархе. Но только Иоанн был не тем королем, за которым легко следовать.

В 1199 году, когда Иоанн стал королем Англии, ему был тридцать один год. В юности его считали красивым, хотя и немного худощавым, однако из-за ненасытного аппетита к хорошему вину и вкусной еде он с возрастом стал весьма корпулентным. В конце XVIII века была вскрыта его гробница и выполнены измерения. Оказалось, что он имел рост 5 футов и 6,5 дюйма (169 сантиметров) – средний рост для того времени. Трудно сказать, действительно ли его внешность была не впечатляющей в сравнении с Генрихом Молодым и Ричардом Львиное Сердце. Ведь, по сути, он все время жил в тени своих старших братьев. И лишь теперь, в самом начале нового века, пришло его время.

Иоанн был одним из самых известных и противоречивых английских королей. Осыпаемый бранью в Средние века и нередко осуждаемый современными историками, он был первым и последним королем, носившим это имя, хотя за ним следовали еще два Ричарда и семь Генрихов. Дурная слава Иоанна была так велика, что больше ни один английский монарх никогда не назывался его именем. В ходе его беспокойного правления великая Анжуйская империя, созданная его отцом, распалась, Английское королевство было поставлено на колени, а извечные соперники – Капетинги – достигли максимального господства. Эти катастрофические годы определили последующую жизнь Уильяма.

Некоторые отрицательные черты Иоанна были очевидны еще до коронации. Предательство старого короля в 1189 году и попытка переворота в 1193–1194 годах показали, что, как и все его братья, Иоанн был способен на измену, но в его случае ситуация усугубилась отсутствием политической проницательности и склонностью к жестокости. Тем не менее в последние годы XII века он выказал и некоторые положительные качества. Иоанн честно поддерживал Ричарда и приобрел некоторый опыт в искусстве войны. Хотя у него, безусловно, не было творческого гения и прозорливости Ричарда Львиное Сердце, Иоанн был способен на решительные действия. Конечно, сомнения в его способностях и компетенции были велики, но в 1199 году можно было надеяться, что королевская власть придаст ему зрелости и целеустремленности.

Иоанн оказался беспокойным и причиняющим беспокойство монархом. Возможно, он не был почти демоническим злодеем из легенд, равно как и ленивым бездельником, коим его изображали хронисты сразу после его смерти. Они утверждали, что он может спокойно заниматься любовью со своей молодой супругой, в то время как французы грабят королевство. Нет, скорее он был опасным, непредсказуемым королем, вероломным, мелочным и злобным. И этому глубоко порочному индивиду теперь был вынужден служить Уильям Маршал, стараясь указать ему нужное направление и пережить его нападки. Уже через год после коронации Иоанна проблемы стали очевидны. Хорошо информированный очевидец Ральф Дисский определил их так: действия нового короля «недостойны королевского величия».

В некоторых аспектах Иоанн не слишком отличался от своих прославленных предков. Он был отпрыском семьи властных и жестких монархов. Правление его отца, старого короля, не обошлось без тирании и угнетения. Ричард тоже проявил склонность к жестокости и насилию. В начале 1180-х годов он казнил и увечил наемников и с удовольствием насиловал женщин Аквитании (по крайней мере, так говорят). Во время Третьего крестового похода по его приказу были казнены тысячи мусульманских пленных. Но самое главное – военные и политические успехи Генриха II и Ричарда I заставляли замолчать даже самых ярых критиков, а превышения власти были по большей части направлены против отдельных групп, которые англо-норманнская и анжуйская элита считала «аутсайдерами».

В отличие от них Иоанн быстро приобрел репутацию человека, грубо обращавшегося с собственной знатью, выходящего за рамки социально приемлемого поведения и настраивающего против себя тех самых людей, на которых опиралась его власть. Впоследствии один из его подданных признал, что Иоанн – жестокий и распутный король. Уже к 1200 году западноевропейская знать стала проявлять нетерпимость к спорным или излишне жестоким наказаниям (во всяком случае, наказаниям подвергались высокопоставленные люди). Поэтому Иоанн, как правило, воздерживался от публичных казней. Его любимой карой было заключение врагов в тюрьму, где их морили голодом до смерти. Много говорили и о его сексуальной неразборчивости. Для королей считалось нормальным наличие любовниц, но не навязчивое преследование жен и дочерей собственных придворных. Ходили слухи, что он попытался уложить в постель супругу видного северного барона де Вески – Маргарет. Ее спасло лишь то, что в это время в комнату вошла проститутка, одетая как благородная дама, и внимание короля переключилось на нее. Короля также обвиняли в покушении на честь дочери Роберта Фицуолтера Матильды. Пока все это проходило мимо Уильяма Маршала и его семьи, но новоявленный граф теперь оказался вынужденным лавировать в опасных и совершенно непредсказуемых политических водах, служа монарху, которого современники называли «врагом природы».

Самыми неприятными чертами характера короля Иоанна были его неспособность внушить доверие другим и его собственная маниакальная подозрительность. В «Истории Уильяма Маршала» сказано: «Ему, который не доверяет никому, в свою очередь, не доверяет весь свет». Сохранившиеся королевские документы проливают свет на королевскую паранойю, описывая невероятно замысловатую систему шифрованной связи, которую он ввел. В этой несуразной схеме предполагалось, что отдельные королевские приказы чиновники должны намеренно игнорировать, если те не сопровождаются специальным тайным знаком. Использованию этой схемы отнюдь не помогало то, что Иоанн нередко забывал свои же тайные символы. Король имел еще одну весьма неприятную черту: сначала он возвышал сторонников, а потом начинал лишать их земель и власти, посчитав, что они стали слишком могущественными. Там, где король Генрих II держал своих придворных впроголодь, Иоанн позволял им кормиться, но затем отбирал награды без причины или предупреждения.

При столь изменчивом режиме Уильяму Маршалу пришлось утроить осторожность. В ходе беспокойного правления Иоанна отчетливо выявилась сеть взаимозависимостей, связывавшая Анжуйскую династию и аристократию империи. Средневековые короли полагались на знать, которая поддерживала королевскую власть на всей территории империи, но эта поддержка не была безусловной. Ожидалось, что монархи будут править строго, но справедливо. Также все чаще подразумевалось, что они должны придерживаться тех же рыцарских идей чести, что и сами рыцари. Королям, более склонным к тиранической эксплуатации, нужен был доступ к неограниченным резервам земель и почестей, с помощью которых они могли покупать уступки. Для Иоанна ситуация была неудачной. Его правление совпало с сокращением земель, а не с новыми завоеваниями. В этих условиях проверенной репутации Уильяма Маршала – безусловной лояльности – предстояло выдержать еще одно испытание.

Правление Иоанна изобиловало кризисами, но не за все катастрофы вину можно возложить только на него. Уже в момент своего восхождения на престол новый король встретился с вызовами, которые были бы серьезной проверкой стойкости любого правителя. С самого начала право Иоанна на власть оспаривалось, правда, только за пределами Нормандии и Англии. В других регионах Анжуйской империи, таких как Анжу, Мэн и Бретань, где господствовала система первородства, поддерживалось право на престол герцога Артура Бретонского (сына старшего брата Иоанна), даже несмотря на то, что юному герцогу было всего двенадцать лет. Естественно, король Филипп-Август с радостью подливал масла в огонь династической вражды, понимая, что юным Артуром можно будет легко манипулировать. Итак, французский монарх открыто объявил о своей поддержке Артура и получил его ленную присягу за анжуйские владения на континенте.

В то время как Иоанн после смерти Ричарда I заручился поддержкой английской и норманнской аристократии – во многом благодаря Уильяму Маршалу, – в других местах многие преданные слуги короны, такие как Андрэ де Шовиньи, перешли на сторону герцога Артура. Самым влиятельным из них был Уильям де Рош, опытный рыцарь, процветавший при короле Ричарде. После Третьего крестового похода де Рош сражался с Ричардом в его кампаниях против Капетингов и женился на Маргарите де Сабле, наследнице поместий в Анжу и Мэне. Но в 1199 году де Рош поддержал Артура Бретонского, за что был назначен сенешалем Анжу с контролем над Ле-Маном.

Такой раскол среди анжуйской аристократии был неизбежным, учитывая отсутствие ясности в вопросе престолонаследия в конце 1190-х годов. До трагедии в Шалю Ричард, вероятно, считал, что у него впереди еще много лет, и он успеет решить вопрос с наследником. Скорее всего, он все еще надеялся произвести на свет собственного сына. Тем не менее Иоанн сделал ряд шагов к примирению. Уильям де Рош усомнился в намерениях Филиппа-Августа осенью 1199 года, когда французский король вторгся на анжуйскую территорию и разрушил крепость Баллон. Де Рош заявил, что Филипп превысил свои полномочия, поскольку этот регион принадлежит герцогу Артуру, но Капетинг нисколько не раскаялся. Иоанн сумел воспользоваться возникшим отчуждением и привлек де Роша на свою сторону (одновременно подтвердив наследственные права сенешаля на должность, как часть сделки). Это был чувствительный удар. Как и Уильям Маршал, де Рош обладал большим влиянием на общественное мнение в Анжуйской империи. Он отдал Ле-Ман в руки Иоанна и стал посредником в мирных переговорах с Артуром. Мальчик и его мать, Констанция Бретонская, прибыли в Ле-Ман, чтобы обсудить условия. В этот момент Иоанн был, как никогда, близок к объединению империи. К сожалению, его подвела плохая репутация. По прибытии в Ле-Ман до Артура дошли слухи, что король намерен захватить его в плен и бросить в тюрьму. Той же ночью юный герцог и его мать поспешно бежали в сопровождении группы анжуйской знати. Шанс был упущен.

Королю Иоанну не повезло прийти к власти, когда его соперник – Филипп-Август – пребывал на вершине могущества. Он был на троне уже двадцать лет, он приобрел немалый опыт. В возрасте тридцати четырех лет он был лишь номинально старше Иоанна, однако на деле был одним из самых могущественных монархов Западной Европы. Уважаемый английский прелат Гуго, епископ Линкольна, заявил: как бык съедает всю траву до корней, так и Филипп Французский уничтожит этих людей! Благодаря Филиппу королевство Капетингов существенно увеличилось в размерах, и богатство французской короны наконец могло сравниться или даже затмить богатство анжуйцев. В начале XIII века Филипп сумел собрать на ведение войны более 850 тысяч марок. Иными словами, он обладал ресурсами, достаточными для найма большого числа наемников и развития самого передового осадного вооружения. Ричард I считал Филиппа упорным и сильным врагом, но сам Львиное Сердце был ему равным или даже превосходил в искусстве войны и дипломатии. Иоанн не шел с ним ни в какое сравнение, к тому же он пришел к власти не имея нужного опыта. Поэтому в последующие годы Филипп обыгрывал его буквально на каждом шагу. В «Истории» сказано, что Капетинг «перевернул Иоанна вверх тормашками». Теперь у Маршала был король, которому был не по зубам его соперник.

Первый важный шаг был сделан 22 мая 1200 года в Ле-Гуле, где Иоанн и Филипп подписали мирный договор. На первый взгляд это двухлетнее перемирие было выгодно анжуйцам. Иоанн признавался законным преемником Ричарда I, и Артур должен был принести ему ленную присягу за Бретань. Таким образом, вопрос о престолонаследии мог считаться урегулированным. Но французский король еще в 1194 году узнал, что Иоанн склонен делать недальновидные уступки, и теперь намеревался использовать эту слабость. Прежде всего – и это было самое важное – Филипп утвердил свои феодальные права над Анжуйской империей, когда Иоанн согласился принести ему ленную присягу за все континентальные анжуйские владения. Собственно говоря, Генрих II и Ричард I сделали то же самое, но их подчинение всегда было символическим. Филипп ловко сделал подчиненность Иоанна реальностью, потребовав уплату 20 тысяч марок за наследование этих земель. Подобное требование было бы немыслимым в прошлом, но Иоанн согласился, признав, что французский король действительно является его господином. И раз уж Иоанн обязан своим положением Капетингу, как следовало из договора, заключенного в Ле-Гуле, любое «плохое поведение» с его стороны на французской земле могло быть законно наказано.

Помимо этого Филипп добился включения трех дополнительных положений, которые подрывали позиции Иоанна. Территория в Нормандском Вексене и регион вокруг Эврё были уступлены, из-за чего Нормандия оказалась уязвимой перед возможной агрессией. Иоанн также согласился разорвать союз с Фландрией, который Уильям Маршал помог заключить в 1197 году (а позднее король таким же образом порвал с Булонью), в результате чего баланс сил в Северной Франции сместился в пользу Филиппа. Финальным положением договора было заключение нового брачного союза между сыном и будущим наследником французского короля, Людовиком, которому тогда было двенадцать лет, и одиннадцатилетней племянницей Иоанна (дочерью его сестры Элеоноры, которая вышла замуж за представителя Кастильской династии тридцать лет назад). Этот союз был призван укрепить претензии Капетинга на анжуйские территории и имел большое значение в дальнейшей карьере Уильяма Маршала.

Таким образом, король Филипп обошел противника, подготовив почву для открытой и решающей конфронтации. Представляется, что Иоанн не обращал внимания на потенциальные опасности, однако все же договор, подписанный в Ле-Гуле, являлся важным поворотным моментом. Позднее хронисты признали его значение и начали именовать Иоанна унизительным новым прозвищем. Еще молодым человеком его называли Безземельным, поскольку у него не было своей территории. Теперь, в противоположность старшему брату, его прозвали Иоанн Мягкий Меч.

После договора в Ле-Гуле установился тревожный мир, но все же были предприняты некоторые шаги, чтобы подготовить Нормандию к войне. Нормандские владения Уильяма Маршала в Лонгвиле располагались на крайнем северо-востоке графства, и в начале XIII века он взял на себя более широкую ответственность за этот регион Верхней Нормандии. Эта территория, расположенная к западу от Дьепа и долины реки Бетюн, по сути, составляла вторую линию обороны герцогства, которая находилась в двадцати милях от границы по реке Э. Маршал занимал два небольших замка в Лонгвиле и Мелере, но главная каменная крепость, защищавшая долину Бетюна, располагалась в Арке – к югу от Дьепа. В начале весны 1201 года Маршал отправил Джордана де Сокевиля, рыцаря, недавно вошедшего в его свиту, проследить за укреплением и без того грозных оборонительных сооружений Арка. В мае Уильям лично поехал в Нормандию с отрядом из 100 рыцарей, собранных королем. К этому моменту вторжение в Нормандию уже представлялось неизбежным и очень скорым, поскольку король Иоанн совершил еще один грубый дипломатический промах.

В первые годы своего правления Иоанна поддерживала его старая мать Элеонора Аквитанская. До смерти Ричарда она вела уединенную жизнь в аббатстве Фонтевро, но очередной кризис в престолонаследии вернул ее на политическую сцену, и оказалось, что, несмотря на преклонный возраст, она сохранила энергию и остроту ума. Именно Элеонора помогла укрепить авторитет Иоанна в Аквитании в 1199 году, а потом обеспечила ему поддержку семейства Лузиньян, даровав им в начале 1200 года спорное графство Ла-Марш. Она даже нашла в себе силы переправиться через Пиренеи, чтобы привезти из Испании свою внучку Бланку (Бланш) Кастильскую. Тем самым был выполнен пункт договора Ле-Гуле. Жаль только, она не смогла помешать Иоанну пойти на столь пагубные уступки. Утомленная долгой дорогой и терзаемая болезнью, Элеонора вернулась в Фонтевро, чтобы отдохнуть и поправиться.

В ее отсутствие Иоанн неожиданно решил взять новую жену. Брак с Изабеллой Глостерской был аннулирован из-за кровного родства вскоре после коронации, и Иоанн решил, что подходящей для него невестой станет дочь Одемара, графа Ангулемского. Этой девочке, Изабелле Ангулемской, было в ту пору не больше двенадцати лет (хотя, возможно, и меньше). И хотя многие считали, что Иоанн страстно влюблен, скорее всего, его ничуть не меньше интересовала перспектива привлечь на свою сторону графа и тем самым обеспечить безопасность региона между Пуатье и Бордо. Молодоженов обвенчали 24 августа 1200 года. На первый взгляд это представляется разумным политическим ходом, но была одна проблема. Изабелла уже была обручена с Гуго де Лузиньяном (племянником Жоффруа де Лузиньяна), и он устроил открытый бунт. Уильям Маршал в это время был с королем, однако неясно, давал ли он какие-то советы по вопросу брака. Правда, согласно двум хорошо информированным современникам, Иоанн решил жениться на Изабелле «по совету своего господина, Филиппа, короля Франции». Так что, возможно, Капетинг намеренно устроил ловушку для своего врага и потом лишь довольно наблюдал, как она захлопнулась.

После свадьбы Иоанна и Изабеллы Гуго де Лузиньян заявил, что ему нанесли серьезное оскорбление, и его обручение насильственно и незаконно разорвано. Он обратился с жалобой к французскому королю, и неудивительно, что Филипп-Август выслушал его с большой симпатией. То ли согласно его коварному плану, то ли благодаря простому везению, у Филиппа теперь был повод выступить против своего анжуйского противника. После подчинения Иоанна по условиям договора в Ле-Гуле французский король имел право призвать анжуйского вассала к ответу на обвинения Лузиньяна. Иоанн какое-то время увиливал и уклонялся, но в конце концов отказался явиться ко двору Капетинга. Это дало Филиппу право объявить о конфискации континентальных владений Иоанна, что он и сделал в апреле 1202 года. Позже французский монарх посвятил в рыцари Артура Бретонского (которому уже исполнилось пятнадцать лет) и принял его ленную присягу за все анжуйские земли. Единственным исключением стала Нормандия, которую Филипп теперь называл достоянием короны. У Филиппа появился законный повод вытеснить Иоанна из Франции.

Филипп-Август начал вторжение в восточную часть Нормандии с Балдуином Фландрским. Вместе они быстро продвинулись за первую линию обороны в долине реки Э, взяли крепости Э и Омаль и направились к Нефшателю. Последовала осада Гурне – крепость пала в июле. Таким образом, Верхняя Нормандия оказалась на грани краха, когда Филипп повернул на север, чтобы осадить главный королевский замок в Арке, на территории, охраняемой Уильямом Маршалом и графом Солсбери, Уильямом Лонгсвордом.

Маршал активно занимался укреплением крепостных фортификационных сооружений. Судя по сохранившимся финансовым документам, только в середине июня он истратил 1600 анжуйских фунтов (из королевской казны) на усовершенствование фортификации и укрепление гарнизона. Столь высокие расходы за такой небольшой период времени говорят о чувстве тревоги, которое теперь распространилось по всей Восточной Нормандии. Уильям Маршал, вероятнее всего, понимал, что в предстоящем конфликте он будет в меньшинстве. Когда Капетинг выступил на Арк – около 20 июля, – крепость была оставлена под командованием Уильяма Мортимера, а Маршал и Лонгсворд отошли на запад. Вместе они собрали довольно крупные мобильные силы и провели ряд стремительных атак на французские силы, осадившие Арк. Стратегия была надежной, но, учитывая многократное численное превосходство армии Филиппа, дело анжуйцев выглядело безнадежным.

В начале августа слух об удивительной победе анжуйцев достиг Верхней Нормандии. Пока король Филипп наступал на севере, герцог Артур Бретонский открыл второй фронт на юге, вторгшись в Анжу с армией бретонских рыцарей и других своих сторонников, среди которых был Андрэ де Шовиньи. Престарелая королева Элеонора пыталась удержать власть в регионе, но вскоре была осаждена в замке Мирабо. Когда король Иоанн услышал об этом нападении, он сделал решительный шаг – организовал молниеносный форсированный марш на юг из Ле-Мана. С ним были такие выдающиеся личности, как Уильям де Рош и Уильям де Браоз. Они преодолели 80 миль всего за два дня и напали на ничего не подозревающего Артура на рассвете 1 августа 1202 года. Браоз захватил в плен юного герцога и еще 252 рыцаря. Элеонора была спасена, а Мирабо – в безопасности. Это был величайший триумф за все время правления Иоанна.

Король сразу отправил посыльного на север, чтобы сообщить Уильяму Маршалу об этом успехе. Филипп-Август тоже услышал о происшедшем в Мирабо и снял осаду Арка, опасаясь, что Иоанн теперь сможет ввести крупные силы в Верхнюю Нормандию. Капетинги добились ряда важных побед вдоль восточной границы, но в целом герцогство было спасено. «История» в восторженных выражениях описывает, как Маршал и Лонгсворд отвели свои войска в Руан, где отпраздновали победу, выпив немалое количество хорошего вина.

Судя по всему, король Иоанн вернул инициативу. Его мать, старая королева Элеонора, крайне утомленная событиями в Мирабо, окончательно удалилась в аббатство Фонтевро. Но во всех остальных отношениях положение Иоанна изменилось. Он подтвердил свою военную компетентность, получил более 250 ценных заложников, каждого из которых можно было отдать за выкуп в виде денег или стратегических преимуществ. А главное, теперь у него был в плену его главный соперник – Артур Бретонский. Сделай Иоанн правильные шаги в нужном направлении, положение Анжуйской империи могло быть восстановлено. По крайней мере, в тот момент король Иоанн имел хороший шанс вернуть корабль своего правления на устойчивый курс.

Вышло так, что король упустил эту блестящую возможность и быстро прошел точку возврата. Уильям Маршал еще праздновал в Нормандии, а Иоанн уже начал грубо и жестоко обращаться с пленными, взятыми в Мирабо. При обычных обстоятельствах свобода знатных заложников была бы ограничена, но с ними обращались бы с уважением, предоставив им комфортные условия для жизни на время ведения переговоров об их освобождении. В 1202 году подавляющее большинство заложников Иоанна просто исчезли, в том числе Артур Бретонский. Некоторые были сосланы в замки Нормандии и Южной Англии, где их заморили голодом. Судьба Андрэ де Шовиньи в точности не известна, но к 1203 году он уже был мертв.

Безжалостность Иоанна вызвала большой скандал. В «Истории» сказано, что король относился к пленным с такой злобной ужасающей жестокостью, что все, кто были с ним и видели это, сгорали от стыда. Уильям де Рош был другом и родственником десятков рыцарей, захваченных в Мирабо, и бывшим сторонником герцога Артура. Сначала де Рош просил короля соблюдать обычные соглашения и сообщить о местонахождении и состоянии пленных заинтересованным сторонам, но его просьбы наталкивались на каменное молчание. Судя по всему, король решил, что может безнаказанно нарушать вековые традиции, но в этом он ошибся. Как отметил один хронист, «гордость и высокомерие… настолько затмили его зрение, что он не видел очевидного».

Уильям де Рош был настолько возмущен поведением Иоанна, что покинул его и перешел на сторону Филиппа Французского. Ведущие представители анжуйской знати вскоре последовали его примеру. В конце 1202 и начале 1203 года слабая поддержка, которой Иоанн пользовался на юге, пошатнулась, и король быстро потерял Мэн, Анжу и Турень. Даже в Нормандии аристократы начали подвергать сомнению здравомыслие короля и пересматривать свои позиции. В январе 1203 года лорд Алансона, что на южной границе с Мэном, объявил о своей поддержке Капетинга, за ним последовали многие другие. Биограф Уильяма Маршала явно ненавидел короля Иоанна, но он презирал и перебежчиков, и потому уподобил нормандских аристократов-ренегатов смердящим кускам гниющих фруктов, которые заражают все вокруг. Пока еще Маршал сохранил лояльность королю и вернулся, чтобы защитить Верхнюю Нормандию, но кризис только начался.

После пленения в Мирабо герцог Артур Бретонский – пятнадцатилетний племянник Иоанна – содержался в заключении в Нормандии. Представляется, что сначала он был помещен в замок Фалез (в центре герцогства) и, вероятно, оставался там до начала 1203 года. Судя по всему, король не знал, как поступить со своим юным плененным соперником – претендентом на английскую корону и анжуйские владения. Оглядываясь назад, можно утверждать, что самым мудрым решением было бы пожизненное заключение Артура в Англии с созданием ему комфортных условий существования или использование его в качестве козырной карты в переговорах с Филиппом-Августом о судьбе Нормандии. Но подозрительность Иоанна растоптала все разумные доводы. Он не доверял слугам и не рассчитывал, что найдутся те, кто способен держать пленника в постоянном заключении. Судя по всему, он также сомневался в возможности выторговать выгодные условия у Капетинга.

Согласно хронисту Рильфу Коггешалю, неназванные советники сначала предложили ослепить и кастрировать Артура, тем самым сделав его неспособным к правлению. Три человека были посланы в Фалез, чтобы «выполнить это отвратительное действо», но в последний момент вмешался Хуберт де Бург и спас герцога, «считаясь с честью и репутацией короля». В начале 1203 года все чаще стали звучать вопросы о судьбе Артура, появились мрачные слухи. В какой-то момент до начала апреля 1203 года он, вероятно, был переведен в Руан, возможно Уильямом Браозом, который позже утверждал, что не мог «больше отвечать за безопасность Артура».

Судьба Артура после этого времени остается тайной. Два рассказа современников, вероятно основывающиеся на устном свидетельстве Браоза, указывают, что 3 апреля Иоанн в пьяном угаре набросился на своего пленника и, «одержимый дьяволом», разбил его голову камнем. После этого тело Артура сбросили в Сену, откуда его выловил рыбак и тихо похоронил в соседнем аббатстве Нотр-Дам-де-Пре. Возможно, король действительно совершил убийство в присутствии Браоза, или Браоз сделал это сам по приказу Иоанна, а впоследствии постарался избавиться от вины. Правда так навсегда и останется покрытой мраком. Как бы то ни было, Артура Бретонского больше никто никогда не видел.

Уильям Браоз определенно был замешан в исчезновении Артура и, вероятно, получил приказ хранить молчание. В последующие годы Иоанн продолжал активно продвигать интересы Браоза, выделял ему земли и постоянно держал рядом с собой. Но Уильям Браоз был носителем опасной тайны, которая впоследствии и привела его к краху. Да и короля Иоанна до самого конца его правления преследовали слухи о смерти Артура. Его открыто обвиняли в предательстве и нечестной игре. С тех пор Филипп-Август получил возможность отвечать на любые дипломатические инициативы соперника требованием предъявить живого и здорового герцога Артура до начала переговоров. «История» замалчивает этот эпизод, но, учитывая последующее развитие событий, возможно, Уильям Маршал со временем узнал правду.

В начале лета 1203 года все больше знатных аристократов стали переходить на сторону Капетинга. Все надежды на возрождение, появившиеся после Мирабо, развеялись, и многим казалось, что битва за Нормандию проиграна до ее начала. Тем не менее была организована оборона. Лонгсворд отправился удерживать западные рубежи против бретонцев, а Уильям Маршал вместе с королем Иоанном патрулировал центральную часть герцогства. Все ждали вторжения французов.

Когда наконец оно началось, первые удары оказались шокирующе эффективными. В июне Филипп-Август предпринял массированное вторжение из региона вокруг Эврё, двинувшись к Водрёю, что в долине Сены, крепости, охраняющей западные подходы к Руану. Ее гарнизоном командовал Роберт Фицуолтер. Сопротивление французам не было оказано. В результате Филипп получил контроль территории на левом берегу Сены, и позицию ниже по течению от Лез-Анделис и крепости Шато-Гайар. Теперь Капетинги могли воспрепятствовать любым попыткам снабжения знаменитого военного комплекса короля Ричарда Львиное Сердце.

Король Филипп стал затягивать петлю в августе, осадив Шато-Гайар и Лез-Анделис, где командиром был Уильям де Бар. Здесь анжуйские войска оказали упорное сопротивление. Шато-Гайаром командовал Роджер (Роже) де Ласи. Король Иоанн и Уильям Маршал в сентябре тоже начали готовить наступление, надеясь прорвать осаду. Эта катастрофическая операция не описана в «Истории». Она подробно изложена лишь в одной бретонской хронике. План предусматривал скоординированную атаку. Уильям Маршал вел сухопутные силы (вместе с наемником Иоанна Лупескаром) на соединение со второй частью армии, которая плыла вверх по Сене. Результатом должно было стать окружение армии Филиппа. К несчастью, захват французами Водрёя сделал невозможным передвижение по реке при свете дня, поэтому наступление было назначено на ранние часы – перед рассветом. Плавание оказалось очень медленным. Моряки, перевозившие войска по реке, недооценили силу течения, и корабли в нужное время не прибыли. Оказавшись в окружении и численном меньшинстве, Уильям Маршал и его люди понесли большие потери от воинов Уильяма де Бара и были отброшены. Когда же наконец прибыли войска по реке, они были очень быстро разбиты. Это была одна из самых унизительных неудач в военной карьере Уильяма Маршала.

Неспособность освободить Лез-Анделис и Шато-Гайар нанесла сокрушительный удар по моральному духу анжуйцев. Положение короля Иоанна в Нормандии ухудшалось с катастрофической скоростью. Части Верхней Нормандии вокруг Арка и поместья Маршала в Лонгвиле еще держались, но в других местах потери были огромными. Согласно «Истории», Уильям Маршал был послан с посольством к Филиппу-Августу, чтобы обсудить условия перемирия, но ни в одном другом источнике об этом не упоминается, да и в любом случае миссия не имела успеха. Капетинг отлично понимал, что близок к полной победе, и, по его мнению, о заключении мира не могло быть и речи. Из-за прогрессирующей паранойи Иоанну везде мерещились предатели. Он начал подозревать, что его собственные нормандские вассалы возьмут его в плен и передадут французам, так что, по свидетельству одного современника, король больше не делал попыток освободить Шато-Гайар из боязни предательства.

С приближением зимы Иоанн решил вернуться в Англию. По официальной версии, он уезжал, чтобы получить советы и помощь от своих баронов, после чего планировал сразу вернуться. Но, согласно «Истории», его решение взять королеву Изабеллу из Руана с собой говорило о намерении задержаться надолго. Герцогский город был оставлен под охраной старого знакомого Уильяма Маршала – Питера де Прео. К этому времени Лез-Анделис уже был в руках французов, но Шато-Гайар еще держался. Помимо немногочисленных оставшихся аванпостов, таких как Арк в Верхней Нормандии и Вернёй на южной границе, герцогство было захвачено. 5 декабря Иоанн отплыл из Шербура. Маршал был с ним. Биограф Уильяма упоминает о путешествии лишь вкратце. Представляется, что атмосфера на борту была невеселой. Ведь отъезд короля, по сути, означал, что Нормандия потеряна.

Уильям Маршал не сумел изменить ход войны, служа королю, неспособному обеспечить лояльность своих нормандских подданных и недостаточно дальновидному и целеустремленному, чтобы встретиться лицом к лицу с Филиппом-Августом. Развязка наступила в 1204 году. Шато-Гайар, великолепный Замок Дерзости Ричарда Львиное Сердце, 6 марта сдался. Жалкие остатки его гарнизона были на грани голодной смерти. Не имея ни малейшей надежды устоять перед превосходящими силами Капетингов, Ритер де Прео открыл ворота Руана 24 июня и вернулся в Англию. Остальные части герцогства Филипп захватил без труда.

Новости с юга тоже были невеселыми. 1 апреля в Фонтевро умерла королева Элеонора. С ее кончиной последние узы, связывающие Аквитанию с Анжуйской династией, оказались разорванными. Аквитанские бароны присягнули на верность Филиппу-Августу, и в августе он занял Пуатье. В это же время отряды из иберийской Кастилии переправились через Пиренеи, чтобы предъявить претензии на Гасконь. К концу года у анжуйцев осталась лишь цепочка портов, протянувшаяся на север от Байонны до Ла-Рошели. Гарнизоны Шинона (под командованием Хуберта де Бурга) и Лоша храбро пытались отсрочить поражение, но все же были вынуждены сдаться. Осталась лишь тень от некогда могущественной империи, созданной королем Генрихом II. Его младший сын положил начало периоду ее катастрофического упадка.

Личный престиж и репутация короля Иоанна были окончательно уничтожены. События 1202–1204 годов преследовали его до конца правления. Крах Анжуйской империи и ранее невообразимая потеря Нормандии также имели далекоидущие последствия для истории Англии. А в те времена Уильяму Маршалу и другим баронам королевства пришлось столкнуться с весьма неприятной новой реальностью. Подавляющее большинство «анжуйской» английской знати было англо-норманнского происхождения. Когда герцогство оказалось в руках французов, их нормандская собственность оказалась, по сути, утраченной, что положило начало кризису идентичности и лояльности. Поскольку многие магнаты имели владения по обе стороны Канала, им предстояло решить, кому они теперь будут служить. При решении этого вопроса во главу угла ставились поместья. К примеру, в семействе де Прео старший брат Джон отказался от своих английских владений и остался в Нормандии, сохранив контроль над главным семейным владением, расположенным к северо-востоку от Руана, и стал вассалом Филиппа-Августа. Его брат Питер отказался от небольших участков земли в Нормандии и всю оставшуюся жизнь прожил в значительно более крупных поместьях на юге Англии. Король Иоанн сделал попытку смягчить удар, выделив английские земли некоторым баронам, таким как Балдуин де Бетюн, лишившимся владений в Нормандии, однако разрушение давно сложившейся системы землевладений все равно было неизбежным.

Неожиданное сокращение Анжуйской империи заставило Уильяма Маршала пересмотреть свою позицию и планы на будущее своей зарождающейся династии. Теперь было очевидно, что надежды на укрепление и расширение политической опоры Маршала следует перенаправить в сторону от континента. Но Уильям также был одним из немногих магнатов, которые стремились противостоять конфискации нормандских поместий. Как и многие его современники, Маршал чувствовал близость, влечение к Нормандии – земле его юности, региону, где он провел много лет уже в зрелые годы. В отличие от Питера де Прео и Балдуина де Бетюна Уильям не желал бросать свои владения в Лонгвиле – в Верхней Нормандии.

В мае 1204 года король Иоанн отправил Маршала вместе с графом Робертом Лестером (у которого также были крупные владения в Нормандии) к Филиппу-Августу, чтобы обсудить условия мира. Французский монарх не проявил интереса к переговорам, однако увидел возможность посеять семена раздора в рядах анжуйцев, которой не стоило пренебрегать. Уильяму и графу Роберту был дан шанс сохранить владения в Нормандии, но они должны были согласиться на жесткие условия короля Филиппа. Согласованные условия были перечислены в «Истории», но они также содержатся в копии контракта из французского королевского архива. Маршал и граф Лестер должны были сдать свою собственность силам Капетингов, и она им будет возвращена, если они принесут феодальную присягу Филиппу-Августу в течение года. За это оба должны заплатить монарху по 500 серебряных марок.

Таким образом, Уильям и Роберт официально признавали господство короля Филиппа в Нормандии и получали свои нормандские земли от него, но вместе с тем оставались слугами английского короля Иоанна. Такому урегулированию имелся прецедент. В прошлом небольшое количество аристократов, имевших владения по обе стороны границы между Францией и Нормандией, присягали и Капетингам, и анжуйцам. Но, главное, они только одного короля считали своим сеньором – монарха, рядом с которым они сражались во время войны. Это может показаться не вполне понятным в правовом отношении урегулированием, но для средневековых аристократов, таких как Маршал, традиции, сопровождающие феодальные отношения, могли иметь критическое значение. Они предлагали механизм примирения ежедневных реалий землевладения с более эфемерными идеями преданности. В мае 1204 года Маршал нашел способ сохранить поместье в Лонгвиле, и у него было двенадцать месяцев на то, чтобы убедить короля Иоанна согласиться на такую меру.

Самонадеянность, вероятно, заставила Уильяма позабыть об опасности подобных сделок. Очевидно, он верил, что сможет манипулировать «феодальными» обычаями и использовать свое видное положение для достижения того, что не удалось другим, – сохранить владения в Нормандии. Его преданность Иоанну также вызывает сомнения: представляется очевидным, что в этот период Уильям ставил во главу угла собственные интересы, а не интересы короны. Он не последовал за теми, кто пошел на открытое предательство и отрекся от своего короля, его преданность ненадежному Иоанну стала менее очевидной.

Первоначально создавалось впечатление, что план сохранения Лонгвиля пройдет без сучка без задоринки. Маршал и Роберт Лестер вернулись в Англию. В 1204 году Роберт умер, и убеждать Иоанна пришлось одному только Маршалу. Согласно «Истории», весной 1205 года он получил официальную санкцию короля. Перед этим он якобы говорил Иоанну: «Ты видишь, что время вышло и надо принимать решение относительно моих земель в Нормандии. Я не знаю, что сказать: если я не присягну королю Филиппу, то понесу очень большие потери». Иоанн предположительно ответил: «Я знаю, что ты преданный человек, и хочу, чтобы ты ему присягнул, потому что, чем больше ты будешь иметь, тем больше будет твоя служба мне». Официальных записей не сохранилось, хотя наследники Маршала впоследствии подтверждали существование официального королевского разрешения. Маловероятно, что Уильям стал бы предпринимать следующие шаги без позволения короля, однако он все же недооценил изменчивую натуру Иоанна и коварство Филиппа-Августа.

В апреле Уильям Маршал отправился во Францию с намерением присягнуть Капетингу. Но когда они встретились в Ане (месте, где Маршал одержал свои самые впечатляющие турнирные победы), Филипп стал настаивать на более обязывающей клятве, выходящей за рамки признания власти. Уильям должен был признать французского монарха своим сеньором «на этой стороне моря» (во Франции). Это было равносильно признанию Маршала, что у него два хозяина: один – король Филипп, которому он служит на континенте, другой – король Иоанн, его сеньор в Англии. Иными словами, невозможно уйти от того факта, что это, по сути, раздел верности. К тому же нельзя забывать, что Капетинги были и остались извечными врагами анжуйцев. Тем не менее, загнанный в угол, Уильям согласился. Тем самым Маршал сохранил владение Лонгвилем, поместьем, которое теперь мог передать своим наследникам. Он защитил права своей династии, но одновременно совершил серьезный просчет.

По пути обратно в Англию Уильям, вероятно, убедил себя, что все трудности с королем Иоанном преодолимы, не в последнюю очередь потому, что у него было официальное письмо с разрешением. Однако по прибытии он узнал, что один из представителей архиепископа Кентерберийского опередил его и уже проинформировал короля о специфических условиях клятвы Уильяма. Тот, естественно, пришел в ярость и обвинил Уильяма в действиях против короля и его интересов. Неудивительно, что «История» защищает репутацию Уильяма, утверждая, что все его враги – «льстецы и предатели», а Маршал не совершил «ни малейшего преступления».

Представ перед разгневанным королем, Маршал, разумеется, выразил протест: «Милорд, я могу прямо сказать, что не совершил ничего против тебя, а то, что сделал, на то было твое разрешение». В одном отношении Маршал был прав: Иоанн согласился на акт принесения присяги. Но он не желал мириться с более серьезной клятвой, которую потребовал хитрый Филипп-Август. Уильям зря считал, что человек столь непредсказуемый и подозрительный, как Иоанн, легко образумится. Английский монарх заявил, что никогда не давал подобного разрешения, и, как сказано в «Истории», Маршал надолго испортил отношения с королем.

Уильям Маршал окончательно лишился милости короля в июне 1205 года. К этому времени король Иоанн задумал крупную военную операцию, надеясь восстановить часть анжуйских владений. Он намеревался отплыть во главе большого флота в Пуату, а оттуда начать масштабное вторжение в глубь территории. Это был смелый план, и король тщательно готовился к его выполнению, собирая корабли, припасы и оружие. Но одновременно план был в высшей степени непопулярен у анжуйских баронов. Согласно хронисту Ральфу Коггешалю, предлагаемую кампанию считали недомыслием, в результате которого Англия останется открытой для вторжения, а Иоанн потеряет то, что имеет, пытаясь получить то, чего лишился. Многие также сомневались, что король сможет одержать верх над Филиппом-Августом.

Пока обсуждалась экспедиция, король схлестнулся с Маршалом. Согласно «Истории», он приказал Уильяму следовать за ним в Аквитанию и присоединиться к сражению против французского короля. Граф скромно отказался, заявив, что это было бы «коварство» и «преступление». Последовал затяжной спор, в процессе которого обе стороны отстаивали свои позиции перед собранием знати. Иоанн обвинил Маршала в том, что он является «человеком французского короля», а Уильям предложил отстоять свою честь в поединке. В «Истории» сказано, что Маршал одержал верх: его старый друг и союзник Балдуин де Бетюн высказался в его пользу, да и никто не пожелал принять вызов Уильяма. Однако биограф не скрыл уклончивости собравшихся рыцарей и магнатов. Большинство из них не желали плыть в Пуату, но также они имели основания подвергать сомнению мотивы Уильяма и его утверждение, что он никогда не проявлял неверности короне. «История» описывает, как бароны «переглянулись и отступили», храня молчание, шокированные разыгравшимся перед ними спектаклем. Никто, казалось, не знал, как реагировать на открытое противостояние короля и одного из величайших магнатов Англии – человека, всю свою жизнь считавшегося образцом верности.

Конфронтация завершилась следующим образом: Маршал отстоял свою невиновность, а Иоанн затаил холодную ярость. Говорят, Уильям предупредил своих сторонников: «Будьте наготове и наблюдайте за королем. То, что он хочет сделать со мной, он сделает с каждым из вас». Архиепископ Кентерберийский Хуберт впоследствии убедил короля отказаться от экспедиции, «чтобы все королевство не погрузилось в хаос из-за его отсутствия». Не имея поддержки знати, Иоанн неохотно согласился отменить экспедицию, к большой тревоге тысяч моряков, уже собравшихся в Портсмуте.

В противостоянии с королем Маршал смог заслониться щитом своей безупречной репутации, но, в сущности, равновесия сил, естественно, не было, преимущество осталось за королем. И в «Истории» сказано, что король всячески стремился отомстить. Его первым шагом в этом направлении стало требование, чтобы Уильям передал своего старшего сына, молодого Уильяма Маршала, короне. Мальчику в это время было около пятнадцати лет, так что речь могла идти об опеке короны, но не приходилось сомневаться, что мальчик станет заложником, и причиной тому – изменившееся поведение графа Уильяма. Возможно, это требование вызвало болезненные воспоминания у Уильяма, который сам в детстве был королевским заложником и едва не погиб, однако отказаться он не мог. Отказаться – все равно что открыто объявить себя изменником, а это позволит королю конфисковать его земли и бросить его самого, а возможно, даже и всю его семью в тюрьму. Биограф отмечает, что Уильям «с готовностью» отдал сына королю, сообщив, что делает это потому, что не совершил ничего плохого и помыслы его чисты – явное указание на обвинения, которые были бы выдвинуты против него в случае отказа. Тем не менее мрачные слухи об плохом обращении Иоанна с герцогом Артуром и другими пленниками, захваченными при Мирабо, упорно циркулировавшие в это время, вероятно, заставляли Уильяма испытывать тревогу относительно безопасности сына.

В последующие месяцы король Иоанн старательно выживал Уильяма Маршала из анжуйского двора. Судя по всему, острого конфликта не было. Просто Уильям медленно, но верно лишался благосклонности и поддержки короля. Прекратилось выделение земли и должностей, сменившись открытым пренебрежением. Впервые за двадцать лет Уильяму довелось испытать последствия такого отчуждения. Он процветал при Генрихе II и Ричарде I, получал многочисленные вознаграждения в начале правления Иоанна. Теперь он оказался в опале. В 1206 году Маршал полностью исчез из королевских документов. Он удалился в Стригуил. После краха Анжуйской империи на континенте и разлада с королем у него не было перспектив роста ни в Англии, ни во Франции. Чтобы укрепить свои позиции и обеспечить будущее династии, Уильяму пришлось обратить свой взор на запад.

После 1206 года Маршал переориентировался. До этого времени он действовал по большей части в Англии и Франции. Но теперь его жизнь сместилась в сторону от оси север – юг, проходящей из Английского королевства через Нормандию и анжуйские земли в Аквитанию. Из резиденции в Стригуиле, в Валлийской марке, Маршал направил свою энергию на запад в Уэльс и дальше в Ирландию. Эти регионы на краю Анжуйской империи были сродни средневековому Дикому Западу. Они предлагали перспективу новых завоеваний и возможность создать полуавтономное графство. Уильяму уже было около шестидесяти, и он во что бы то ни стало стремился обеспечить прочное будущее для своей династии, расширив и укрепив владения, которые впоследствии передаст наследникам. Он также намеревался вознаградить своих вассалов и преданных сторонников землями и почестями. Всех этих целей можно было достичь в Уэльсе и Ирландии.

После двух десятилетий почти постоянного пребывания при анжуйском дворе – на королевской службе – Уильям удалился с передовой – политической и военной. Это был прямой ответ на отчуждение с королем Иоанном. Но, судя по всему, граф ничего не имел против отхода от короны и разрыва тесных связей с опасно непредсказуемым монархом. Возможно, Маршал принял осознанное решение держаться в стороне от придворных водоворотов и омутов, чтобы в безопасности пережить правление своенравного короля. Причем Уильям был не единственным магнатом, избравшим такую тактику. К примеру, северный сосед Маршала, Ранульф III, граф Честер, правил обширными территориями Валлийской марки. Ему было немного за тридцать, и он всегда верно служил Анжуйской династии. Он сражался за Нормандию вместе с Ричардом Львиное Сердце и в первые годы XIII века поддерживал действия Иоанна на континенте. Но после падения Нормандии Ранульф стал уделять все больше и больше времени собственным делам, укрепил статус Честера как главного порта на северо-западе Англии, а также центра торговли и ремесел.

В ходе своей длительной карьеры Уильям Маршал заработал состояние, будучи рыцарем и слугой короля, и, хотя после 1180-х годов он стал владеть землей, никогда по-настоящему не занимался вопросами местного управления и территориальной консолидации своих владений. Он служил в первую очередь королю, а уж потом себе. Однако после 1206 года Маршал решил стать полноправным крепким бароном Валлийской марки. В результате он оказался перед новыми вызовами прямого правления и был вынужден еще больше, чем раньше, полагаться на поддержку домашней челяди и супруги – графини Изабеллы. Отныне ему предстояло справляться с вопросами военной конфронтации и завоеваний, как лидеру определенной группы людей, а не приверженцу короны. Это была важнейшая трансформация. В начале XIII века на первый план выступил граф Уильям, господин и хозяин. Ему далеко не всегда сопутствовал успех, и, хотя он всячески старался держаться в стороне от двора, его интересы в Ирландии снова стали причиной прямого смертельного конфликта с королем.

До 1066 года и прихода норманнов Уэльс был жилищем одних из самых первых поселенцев Британских островов – бриттов или кельтов, которые, по общему мнению, мигрировали туда из континентальной Европы за три века до рождения Христа. Англосаксы, начиная с V века, теснили эти сообщества из Англии на запад. Они стали называться Wallenses, буквально – жители приграничья. Ранний средневековый Уэльс – это сложный набор независимых враждующих провинций и три главных княжества – Гуинет, Поуис и Дехейбарт. По мнению «культурных» англо-норманнов, обитатели Уэльса и их кельтские соседи в Ирландии не соблюдали нормы человеческого общежития. Они считались «варварами»: людьми, не останавливающимися перед адюльтером и инцестом, обладающими склонностью к насилию и крайней жестокости. Согласно одному нормандскому хронисту середины XII века, они «дрались друг с другом, словно звери», убивали пленных, ослепляли и кастрировали врагов. Короче говоря, валлийцам и ирландцам нельзя было доверять. Ирония заключалась в том, что англо-норманны и анжуйцы использовали в обращении с кельтами намного более изощренную и безжалостную тактику, чем с другими народами, утверждая, что зверства вроде массовых казней и пыток или необходимы, или оправданны против столь ужасного врага.

Известный теолог, придворный и историк Гиральд Уэльский, родившийся от смешанного брака англо-норманна и валлийки и выросший на юго-западе Уэльса, дал более подробную оценку коренных обитателей этих мест. Он признал, что они вспыльчивы, задиристы и могут быть жестокими, но одновременно отметил, что «валлийцы проницательны и умны». Их земля – страна «великодушия и гостеприимства», где никто не просит милостыню, она богата культурными традициями, наполнена мелодичными песнями, музыкой арфы, свирели и кроты (старинный кельтский шестиструнный смычковый инструмент). Гиральд также отметил, что валлийцы отличаются внешне: и мужчины, и женщины коротко стригут волосы, придавая им форму – вокруг ушей и глаз, мужчины бреют бороды, но оставляют усы, и представители обоих полов заботятся о зубах больше, чем в любой другой стране. Они постоянно чистят их зелеными побегами орешника, а потом полируют шерстяной тряпочкой, после чего зубы сверкают.

Уэльс (Валлийская марка), Ирландия и владения семьи Маршал.

Очень немногие англо-норманны разделяли интерес Гиральда и уважали валлийские традиции. Многие видели в Уэльсе ценный приз, регион, богатый природными ресурсами. Это земля «леса и пастбищ, где много оленей и рыбы, молока и стад», а значит, она являлась целью многих завоевателей. Под надуманным предлогом привнесения мира и закона якобы диким валлийцам территория вдоль Валлийской приграничной области, куда входит и Стригуил, была насильственно заселена после 1066 года. Жителей труднодоступных внутренних участков, особенно на гористом севере, оказалось невозможно подавить, поэтому большинство англо-норманнских поселений за предполагаемой границей (по реке Уай на юге и вдоль реки Ди на севере) располагались или на побережье – в Пембруке и Кардифе, или были доступны благодаря судоходным рекам – в Бреконе. Многие из них являлись, по сути, изолированными аванпостами «иностранного» правления, связанными только по воде. При этом окружающая территория оставалась под контролем коренного населения.

В двенадцатом веке на этих приграничных территориях зародилось несколько сильных и независимых династий, в том числе семья Клэр, к которой принадлежала супруга Уильяма. Также началось социальное и культурное общение, и смешанные браки между англо-норманнскими поселенцами и местным населением. Во втором-третьем поколении многие великие династии англо-норманнских «колонизаторов» в этом регионе уже имели среди предков коренных валлийцев и потому считали себя особенными. Гиральд Уэльский тоже, как уже отмечалось, имел смешанное происхождение.

Процесс смешения был усложнен норманнским/анжуйским завоеванием Ирландии. Одним из первых колонизаторов был отец графини Изабеллы Ричард Стронгбоу, член династии Клэр, искавший новые территории за Ирландским морем и в начале 1170-х годов присоединившийся к королю Генриху II, когда анжуйский монарх двинулся на Ирландию во главе флота из 400 судов. В то время, когда молодой Уильям Маршал служил недавно коронованному королю Генриху Молодому в Англии, Стронгбоу был занят покорением Восточной Ирландии.

«Колонизаторы» пренебрежительно относились к якобы диким и примитивным ирландцам, народу, не проявлявшему интереса к строительству городов или занятию торговлей (хотя в действительности в некоторых частях Ирландии существовали давние и крепкие связи с такими регионами, как Бретань). Гиральд Уэльский посетил Ирландию и написал подробный рассказ о ее топографии, естественной истории и завоевании, но он не выказал симпатии к коренным жителям страны, назвав их «коварными» и «самыми завистливыми людьми на земле». Что касается военной технологии, одетые в доспехи конные рыцари Генриха II на много десятилетий, если не веков, опередили ирландцев, которые до сих пор ездили верхом без седла и не пользовались защитными доспехами. В результате захватчики сравнительно легко установили господство над обширной территорией. Генрих II объявил себя правителем Ирландии, приписав основные порты – Уэксфорд, Уолтерфорд и Дублин – короне. Его младший сын Иоанн был назван «повелителем Ирландии» в 1177 году, а в 1185 году будущий король возглавил собственную, по большей части неэффективную экспедицию в этот район.

Другие территории были или захвачены, или отданы баронам приграничных территорий. Стронгбоу заявил права на регион Ленстер, что на юго-востоке Ирландии, и женился на матери Изабеллы – Аойфе. Женитьба являлась частью процесса приобретения земель. Другие бароны, такие как Гуго де Ласи, лорд Мита, последовали его примеру.

Они заявляли права на землю, женились на ирландских наследницах и создавали запутанные сети брачных связей. Позже семейство де Ласи также завладело Ольстером, что на северо-востоке, а Браозы получили права на Лимерик, что на юго-западе. В последние десятилетия XII века англо-норманнские завоеватели оттеснили большую часть ирландской элиты к краям страны и стали развивать новые города, строить дороги, мосты и замки. Находясь в удалении от прямого контроля анжуйской короны, эти практичные приграничные поселенцы добились высокой степени автономии.

Эти волны англо-норманнских завоеваний дали возможность Уильяму Маршалу, благодаря его женитьбе на дочери и наследнице Ричарда Стронгбоу, получить Пембрук и Ленстер. Это были ценные территории, изобилующие плодородными землями и имеющие большой потенциал развития торговли. Но господствовать в них было трудно. Западному Уэльсу угрожала быстро крепнущая власть коренных валлийцев, в первую очередь династия Лливелина ап Иорвета (позднее его называли Лливелин Великий), правителя Гуинеда (Гуинета) с севера, а в Ленстере имелось множество колонистов первого и второго поколения, большинство из которых во главу угла ставили независимость и вовсе не собирались подчиняться анжуйскому придворному. Маршала могли считать великим чемпионом турниров, воином и образцом рыцарства в Англии и во Франции, но его легендарная репутация ничего не значила на Диком Западе.

Первые шаги Маршала на западе

Уильям Маршал сделал несколько попыток добиться признания своих прав на западе Уэльса и в Ирландии в начале правления короля Иоанна. Короткий тур по этим территориям был сделан в какой-то период между осенью 1200 и весной 1201 года, и, вероятно, не случайно графиня Изабелла сопровождала мужа в этом путешествии. Она была наследницей, через которую Маршал получил права на Пембрук и Ленстер, и имела кровную связь с кельтским миром. Уильям и его супруга, вероятно, отплыли из Стригуила и направились вдоль береговой линии Южного Уэльса к полуострову Пембрукшир.

Здесь пересеченная прибрежная местность защищает ровную зеленую внутреннюю территорию. Гиральд Уэльский нарисовал яркую картину этого региона, его родного дома. Он считал ее особенно привлекательной из-за «обширных равнин и длинного побережья». Он утверждал, что из всех частей Уэльса эта является самой красивой и самой плодородной. Здесь много пшеницы и морской рыбы. Столица – город Пембрук, «построенный высоко на продолговатом горном плато». Над «узким морским заливом, который тянется от эстуария Милфорд-Хейвена», предлагая, таким образом, хорошо защищенную естественную гавань. Благодаря своей связи с семейством Клэр и дару короля Иоанна Маршал мог предъявить права на большую часть полуострова, и только северная половина оставалась в руках коренных валлийцев. Уильям владел Пембруком и, вероятно, начал работы по строительству нового каменного фортификационного сооружения – большой круглой башни, которая сейчас находится в центре замка, построенного в Пембруке позже. Это необычайно впечатляющая четырехэтажная конструкция, имеющая высоту почти 80 футов, со стенами толщиной 20 футов в основании. Она увенчана купольной каменной крышей. Она была построена, чтобы доминировать над окружающей местностью, и всем потенциальным врагам издалека посылала сигнал о могуществе графа Пембрука.

Учитывая высокую вероятность нападения коренных валлийцев и вторжения извне, Пембрукшир также защищался сетью королевских замков, таких как Хаверфорд и Манорбьер. В первые годы XIII века Уильям Маршал сумел значительно укрепить свои позиции в регионе, получив в свое распоряжение в 1202 году королевскую крепость в Кардигане, а двумя годами позднее взяв соседний замок Сильджерран (с разрешения и при военной поддержке Иоанна). Пембрукшир, несомненно, был очень ценной территорией, но он также находился под контролем короны и был уязвим перед агрессией со стороны валлийцев. В целом граф Уильям, вероятно, рассматривал Пембрук как промежуточный этап на пути в Ирландию к самой многообещающей ирландской территории – Ленстеру.

Пембрукшир был местом, откуда корабли отправлялись через Ирландское море. Гиральд Уэльский писал, что, глядя с южного берега полуострова, можно увидеть поток проходящего мимо транспорта – лодки, плывущие в Ирландию из всех частей Британии. Он также утверждал (и совершенно правильно), что в ясную погоду горы Ирландии можно увидеть из Сент-Дэвидса, что на северо-западе Пембрукшира. Из самого Пембрука переправиться в Ирландию можно было в течение «одного короткого дня», но воды всегда были бурными из-за течений.

Хотя в «Истории» путешествие не описано, из других источников следует, что Уильям и Изабелла отплыли из Пембрука в Ирландию, вероятнее всего, в первые месяцы 1201 года. Маршал сделал не слишком активную попытку утвердить свои права на Ленстер еще в 1189 году, то есть вскоре после женитьбы, но лишь в начале XIII века он стал проявлять более активный интерес к Ирландии. Его первое путешествие через Ирландское море оказалось крайне неприятным. Их корабль попал в жестокий шторм, и какое-то время Уильям всерьез опасался за свою жизнь. Но они все-таки благополучно высадились на берег, вероятно в королевском порту Уэксфорд. Провинция Ленстер располагалась к югу от Дублина (которым владела английская корона) и выгибалась дугой в глубь территории на глубину 70 миль (в верхней точке дуги), окружая провинции Оссори и Оффали, крепости Килдэр и Карлоу и замок в Киленни. В сравнении с окружающими территориями, такими как Мит, провинция была гористой. За береговыми низинами поднимались горы Блэкстейрс, а на севере высились горы Уиклоу.

Гиральд Уэльский назвал Ирландию «самой умеренной из стран», где редко бывает снег и зимой в полях зеленая трава, совсем как летом. Он писал, что эта земля плодовита и богата плодородными почвами и обильными урожаями. На полях растут зерновые, в горах пасутся стада, в лесах много диких зверей. Еще он утверждал, что в провинции полно сочных пастбищ и лугов, меда и молока. Особенно он восхищался здоровым и ароматным воздухом, который дает жителям отличное здоровье. Куда меньше ему нравились постоянно висящие над головой облака, туман, частые штормовые ветра и дождь. Он жаловался, что даже летом в Ирландии очень редко бывает три дня подряд по-настоящему хорошей погоды.

Представляется, что в 1201 году Уильяму Маршалу был оказан весьма прохладный прием. Англо-норманнские и ирландские аристократы Ленстера – гордые и строптивые военачальники – уже давно привыкли к самоуправлению. Так что успехи Уильяма в укреплении своей власти оказались весьма ограниченными. Ее признал местный землевладелец – Адам из Херфорда; дружеские отношения также сложились с англо-норманнским епископом Оссори. Возможно, в это время были сделаны первые шаги к созданию нового поселения на реке Барроу – главной внутренней водной артерии Ленстера, – которое было названо Ньютаун (почти наверняка на месте современного города Нью-Росс). Это было важное мероприятие, призванное дать Ленстеру собственный центр связи и торговли, независимый от королевских портов Уэксфорд и Уотерфорд.

Маршал также начал осуществлять план по созданию двух новых цистерцианских монастырей в Ленстере. Один из них – Тинтерн-Парва – был основан как благодарение Богу за недавнее благополучное завершение плавания из Уэльса. Второй был заложен в районе Двиска (Duiske). В целом первое появление Уильяма на ирландской земле нельзя было назвать катастрофическим, но в основном оно не приветствовалось. Весной 1201 года основная часть свиты Маршала вернулась на материк. В Ленстере остался рыцарь Уильяма по имени Джеффри Фицроберт. Его задачей была защита интересов своего господина в этой провинции. Женитьба Джеффри на незаконной дочери Стронгбоу Басилии укрепила его позиции в глазах старых колонистов. В 1204 году Уильям отправил в Ирландию для укрепления управления своего племянника Джона Маршала, вероятно сроком на один год.

В действительности все эти меры представляли собой периодические несколько беспорядочные попытки заняться делами на западе, пока основные центры приложения энергии Маршала были в Англии и Франции. Но даже если так, эти вылазки открыли Уильяму глаза на богатейший потенциал региона. Он также не мог не понять, что ему потребуется много времени и сил, чтобы подчинить провинцию себе. После падения Нормандии и его отдаления от королевского двора Уильям наконец решил сделать решающий шаг.

ЛОРД ЛЕНСТЕРА

Конец 1206 года Маршал посвятил составлению плана крупномасштабной экспедиции в Ирландию. Его снова сопровождала графиня Изабелла, а также большая свита. Джеффри Фицроберт оставался в Ленстере, но Уильям теперь решил взять с собой на запад большое количество своих рыцарей и преданных вассалов. В их число входил его родственник Джон Маршал, верный Джон д’Эрли и Джордан де Сокевиль, рыцарь, помогавший защищать Верхнюю Нормандию. Все эти люди были землевладельцами, получив имения от короля Иоанна, но предпочли остаться на службе у Маршала.

Некоторые видные члены свиты Уильяма к этому времени сами заняли видное положение. Уильям Валеран женился и обзавелся землями в Глостершире. Алан де СентДжордж вернулся в Суссекс, чтобы вступить в права наследства. В свите его заменил Генри Хоуз, происходивший из деревушки Хартинг, что у подножия Саут-Даунс. Другим видным «рекрутом» был Стефан д’Эврё, испытанный рыцарь из династии Ласи, семья которого владела землями в Херфордшире. Он был известен своими хладнокровными взвешенными решениями. Оба сыграли важную роль в Ленстерской кампании. В ней участвовали еще два старых преданных соратника Уильяма – мастер Майкл из Лондона и Филипп Прендергаст. Последний имел давние связи с Ирландией. Его отец сражался в Ленстере в 1170-х годах вместе с Ричардом Стронгбоу, да и сам Филипп имел смешанное норманно-ирландское происхождение.

Уильям Маршал вовсе не собирался после 1206 года отказываться от Стригуила. А решение использовать так много своих ведущих сторонников в будущей экспедиции предполагает ясное понимание масштаба вызовов, с которыми ему предстоит столкнуться, и решимость их преодолеть. Как обычно, Уильям испросил официальное разрешение короля Иоанна на путешествие в Ленстер и получил его 10 февраля 1207 года. После этого были сделаны последние приготовления к отъезду с юга Валлийской марки. Однако меньше чем через десять дней в Стригуил прибыл королевский посланник с тревожными новостями. Изменчивый монарх передумал и теперь не желал, чтобы Маршал отправлялся в Ирландию.

Возможно, первоначально король Иоанн как следует не продумал все аспекты просьбы Уильяма. Или же это было очередное проявление его знаменитого непостоянства. В любом случае теперь король желал ограничить передвижения Маршала. С одной стороны, Иоанна тревожил рост влияния и независимости Уильяма, но у монарха также были более прямые и эгоистичные причины вмешаться в Ленстерскую кампанию. Будучи «повелителем Ирландии», Иоанн имел свои большие планы на эту территорию. Он считал, что регион, который воспротивился его воле в 1185 году, теперь, в новом веке, будет усмирен его королевской мощью. Начиная с 1200 года король активно спонсировал насильственное установление его власти в Ирландии, не обращая внимания на права других лордов (в том числе и Уильяма Маршала в Ленстере). Одновременно Иоанн желал дестабилизировать потенциальных оппонентов, провоцируя столкновения между коренными ирландцами и англо-норманнскими колонистами, а также борьбу за власть между баронами. Представители короны уже достигли больших успехов, и потому Иоанна отнюдь не привлекала перспектива решительного вторжения графа Уильяма в ирландский мир.

Теперь Маршал оказался перед трудным выбором. Он имел формальное королевское разрешение на экспедицию, которое было отозвано. Согласно «Истории», королевский посланник дал понять, что единственное желание Иоанна – чтобы Маршал не ездил в Ирландию[23]. Разумеется, путешествие в Ленстер не могло считаться незаконным, но не приходилось сомневаться, что, если Уильям не отступится, последует наказание. Уильям довольно долго думал, советовался с графиней и близкими друзьями. Тщательно взвесив перспективы, ожидавшие его в Ирландии, учтя время и ресурсы, потраченные на подготовку к экспедиции, а также возможную реакцию короны, Уильям принял смелое решение. Королевскому послу было сказано, что граф Уильям намерен все равно отплыть в Ирландию. Уже 9 апреля были аннулированы права Маршала на крепости Кармартен и Кардиган в Западном Уэльсе, а четырьмя днями позже он лишился прав на замок Глостер, лес Дина и замок Сент-Бриавелс. Но к этому времени граф Уильям и графиня Изабелла уже прибыли в Ирландию.

Возвращение Уильяма Маршала в Ленстер

Аристократы Ленстера в марте 1207 года оказали несколько более теплый прием графу Уильяму. Среди них был уже известный нам Адам из Херфорда и еще один местный землевладелец Дэвид де ла Рош. Они считали, что Маршал может оказать противодействие чрезмерному влиянию короля Иоанна. Монарший представитель и юстициарий Ирландии с 1199 года Мейлер Фицгенри стал в высшей степени непопулярной фигурой, поскольку его подход к управлению был хищническим и стяжательским. Мейлер был грозной фигурой – закаленный ветеран первой волны англо-норманнского завоевания Ирландии, почти такого же возраста, как Маршал. Гиральд Уэльский описал его так: широкие плечи, ниже среднего роста, сильные мускулистые конечности, смуглое лицо, черные глаза, жесткий пронзительный взгляд. По его мнению, Мейлер был опытный воин, находивший удовольствие в сражении, но славу любивший куда больше. Да, Мейлер, безусловно, был практичным, честолюбивым и нещепетильным. Он имел богатый опыт военных действий. Это опасный враг. К тому же он мог похвастать внушительным семейным наследством – его отец был одним из многих незаконнорожденных сыновей английского короля Генриха I, а мать – валлийской принцессой легендарной красоты. Поэтому он едва ли проникся почтением к статусу и родословной графа Уильяма Маршала. Мейлер, естественно, был против плана Маршала утвердить свою власть в Ленстере на разных уровнях. Как юстициарий Ирландии, Мейлер считал себя правой рукой короля и первым лицом провинции и, как и Иоанн, не был настроен приветствовать сильного англо-норманнского соперника, особенно находящегося в опале у короля. У Мейлера были владения и в Ленстере – впечатляющий замок Динамейс. Он также претендовал на главную роль в провинции Оффали, которая, по его утверждению, была конфискована и принадлежала короне. Все это гарантировало препятствия Уильяму со стороны юстициария на каждом шагу.

Тем не менее первоначально сложилось впечатление, что Мейлер переоценил свои возможности. Сразу после прибытия в Ирландию Уильям сумел создать коалицию недовольных местных лордов в Ленстере и соседнем Мите (на севере), где бразды правления держал Уолтер де Ласи. В мае 1207 года «бароны Ленстера и Мита» послали официальную жалобу королю Иоанну, требуя, чтобы Мейлер Фицгенри отказался от своих претензий на Оффали и вернул территорию законному владельцу. Имя Уильяма Маршала в письме не называлось, однако смысл был ясен. Маршал, вероятно, рассчитывал, что массовость англо-ирландской поддержки его дела заставит Иоанна приструнить юстициария, но он ошибся. Ответное послание короля было наполнено яростью из-за неслыханного посягательства на его величие. В нем заявлялось, что требование баронов неправомерно и не имеет прецедентов. Таким образом, Уильям переступил черту, и теперь ему предстояло за это заплатить.

В последующие месяцы Мейлер состоял в постоянной переписке с Иоанном – планировалось падение Маршала. Возможно, по подсказке юстициария, король велел в конце лета 1207 года всем недовольным прибыть в Лондон. Маршал получил строгий приказ явиться на аудиенцию – причем ни одна причина отказа не могла считаться уважительной. Также были вызваны Мейлер и ленстерские лорды, пожаловавшиеся относительно Оффали. Это Адам из Херфорда, Дэвид де ла Рош и вассал Маршала Филипп Прендергаст, которому тот выделил землю в графстве Уэксфорд. На этой встрече Иоанн обещал вынести справедливое решение относительно спорной территории.

На первый взгляд это могло показаться актом примирения, но, согласно «Истории», когда Уильям, Изабелла и их вассалы собрались для обсуждения дальнейшего плана действий, все выразили опасение, что вызов короля – ловушка, имеющая только одну цель – навредить ему. А графиня выразила обоснованные сомнения, можно ли доверять словам короля. Граф Уильям снова оказался перед трудным выбором. Отказ подчиниться такому приказу повлечет за собой обвинение в предательстве. Вдобавок Маршал не сомневался, что, как только он уедет, в Ленстере начнутся беспорядки, столкновения между людьми, которых он оставит, и силами Мейлера. Отсутствие Маршала даст возможность людям юстициария осуществить захват ключевых крепостей, таких как Килкенни, и вытеснить династию Маршала из Ленстера. Не исключено, что в этот момент Маршал рассматривал целесообразность полного ухода из Ирландии, по сути отказавшись от претензий на Ленстер. Однако это стало бы серьезным ударом по его престижу и собственности. Графиня Изабелла опять была беременна и недостаточно хорошо себя чувствовала, чтобы переносить тяготы непредсказуемого морского путешествия. В общем, Маршал решил отстаивать свои права и посетить аудиенцию у короля вместе с двумя самыми доверенными рыцарями – племянником Джоном Маршалом и вассалом Генри Хоузом, одновременно подготовившись к обороне Ленстера. Как и Ричарду Львиное Сердце перед началом Третьего крестового похода, графу Уильяму требовалось разработать систему управления и обороны, которая могла бы функционировать в его отсутствие. В преддверии надвигающегося кризиса Уильям обратился к самым надежным людям своей свиты. Джордан де Сокевиль был назначен стражем северо-восточной части Ленстера – Карлоу, Уиклоу и Килдэра, а Джон д’Эрли – защитником Оссори на юго-западе. Ему предстояло удерживать Килкенни, Уэксфорд и т. д. Его советником стал Стефан д’Эврё.

Приближалась осень. Уильям Маршал собрал рыцарей и баронов Ленстера на совет в крепости Килкенни. Граф прибыл на встречу вместе с супругой, графиней Изабеллой, и, если верить «Истории», произнес страстную речь перед своими англо-ирландскими вассалами, призвав их проявить преданность в его отсутствие. Приведенный текст речи не может считаться абсолютно точным, но основные положения, вполне вероятно, были именно такими, как утверждает «История». Судя по всему, он много говорил об Изабелле, англо-ирландской наследнице. Он назвал ее «вашей госпожой по праву рождения, дочерью графа, человека, который дал им землю, и теперь она вправе рассчитывать на их защиту». Уильям искусно обыграл свои претензии на Ленстер, заявив, что «все, что у меня есть, – принадлежит ей». Он поведал о беременности Изабеллы. Подчеркнув законность прав семей Клэр/Маршала и уязвимость своей супруги, Уильям рассчитывал сохранить верность подданных до возвращения. Маршал доверял силе своих слов и отверг предложение д’Эрли потребовать у англо-ирландских баронов заложников. Это оказалось ужасным просчетом.

Ловушка расставлена

После встречи в Килкенни граф покинул своих людей и быстро переправился через Ирландское море. В Уэльс он прибыл 27 сентября 1207 года. Мейлер Фицгенри ехал отдельно, но прибыл в Вудсток на аудиенцию точно в назначенный день – в ноябре. Здесь и был предан граф Уильям. Иоанн якобы вынес решение относительно Оффали, но стал обращаться с Уильямом крайне враждебно, решив преподать своему некогда верному подданному урок, касающийся масштаба королевской власти и слабости человеческих сердец.

«История» излагает унизительные детали этого сборища, но некоторые его аспекты уцелели и в официальных королевских записях. Король Иоанн и Мейлер устроили ловушку для Маршала. Графа выманили из Ирландии, где его земли остались уязвимыми. Он прибыл в Вудсток вместе со своими ленстерскими подданными – баронами, выразившими протест против незаконной конфискации Оффали. Теперь Уильям был вынужден наблюдать, как монарх перекупил этих людей, выделив им земли. И они не стали возражать против претензий Мейлера. Дальше – хуже. Два члена свиты Уильяма обратились против него: Филипп Прендергаст получил территорию в районе Корка (южнее Ленстера), а Джон Маршал, родственник Уильяма, был назначен маршалом Ирландии. Являясь графом Пембруком, лордом Стригуила и Ленстера, Маршал мог проявить великодушие к своим людям, но его возможности не шли ни в какое сравнение с возможностями короля. Так Уильям потерпел поражение на всех фронтах. Его людям предложили более выгодные условия, и они его покинули. С графом остался только Генри Хоуз.

После того как Уильям лишился поддержки, Мейлер перешел в наступление. Король Иоанн позволил юстициарию вернуться в Ирландию, и в начале января 1208 года он уехал. Мейлер также получил три письма, требующие, чтобы Джон д’Эрли, Джордан де Сокевиль и Стефан д’Эвре покинули свои посты в Ирландии и в течение пятнадцати дней предстали перед своим монархом, иначе они лишатся собственных поместий. Неудивительно, что просьба Уильяма Маршала о возвращении в Ленстер была отклонена. Мейлер и предатель Филипп Прендергаст благополучно вернулись в Ирландию – немногим это удается зимой, а Маршал был вынужден оставаться при дворе и путешествовал с ним по Англии. Все это время Иоанн обращался с ним с такой холодностью, что все удивлялись. С графом вообще почти никто не разговаривал.

В начале 1208 года Уильям пребывал в отчаянии. Он абсолютно ничего не знал о событиях по ту сторону Ирландского моря. Тем не менее сохранял внешнее спокойствие, уверенный, что любое публичное проявление страха или тревоги будет воспринято как признак слабости и использовано против него. Он не сомневался, что любая попытка покинуть двор без разрешения короля будет очень дорого стоить в первую очередь потому, что его старший сын оставался заложником. И граф заставил себя терпеть и с внешним спокойствием ожидать новостей из Ленстера. 25 января, когда королевская свита выехала из Гилдфорда (Гилфорда), король подъехал к Уильяму и спросил: «Маршал, скажи, ты слышал новости из Ирландии?» Когда Уильям дал отрицательный ответ, король рассмеялся и сообщил, что может его просветить. Мейлер напал на земли Маршала, графиню Изабеллу осадили в Килкенни, и у стен замка произошло кровавое сражение, в котором Стефан д’Эврё был убит, а Джон д’Эрли умер от полученных в сражении ран. Уильям продолжал хранить спокойствие, хотя в «Истории» сказано, что он сильно переживал глубоко в сердце.

Уильям Маршал был прав, опасаясь, что во время его отсутствия в Ирландии его земли подвергнутся нападению. Согласно «Истории», Мейлер Фицгенри приказал своим людям «напасть на земли Маршала, как только станет известно, что сам он прибыл в Англию». Необходимо нанести как можно больше вреда его собственности. В начале лета 1207 года силы Мейлера атаковали новое поселение в Нью-Россе, «подожгли амбары графа и сровняли их с землей». Двадцать подданных Уильяма были при этом убиты. Это было начало периода «беспорядков и крупномасштабной войны по всей земле».

Графиня Изабелла и преданные графу рыцари продержались всю зиму 1207 года. Отрезанные от внешнего мира закрытием морских путей, они были вынуждены сами заботиться о себе и неплохо с этой задачей справились, защитив Ленстер. Они не допустили крупных потерь территории и даже захватили пленных, в том числе рыцарей и помощников юстициария. До начала 1208 года принятые графом Уильямом меры оказались эффективными. И когда Мейлер и Филипп Прендергаст переправились через Ирландское море, оказалось, что «земля не настолько свободна от людей Маршала, как им бы хотелось».

Тем не менее в арсенале Мейлера было одно смертельное оружие – королевские письма, вызывающие Джона д’Эрли, Джордана де Сокевиля и Стефана д’Эврё ко двору в течение пятнадцати дней. Они были доставлены адресатам вскоре после прибытия юстициария в Ирландию. Удар был сильным и грозил подорвать позиции династии Маршала в Ленстере. Согласно «Истории», три рыцаря встретились втайне, чтобы обсудить свою реакцию на требование короля Иоанна и перспективу лишиться земель, если они это требование проигнорируют. Намерения короны были совершенно ясными. Даже если немедленное путешествие в Англию невозможно из-за штормового моря, рыцари могут избежать наказания, только немедленно представ перед Мейлером, представителем короля в Ирландии. Джону, Джордану и Стефану предстояло испытание верности. К этому времени они, вероятно, уже знали, что граф Уильям был предан в Вудстоке, и Филипп Прендергаст и Джон Маршал выступили против него. Возникал вопрос: последуют ли они этому примеру и спасут ли свои состояния ценой предательства?

Их реакция на эту дилемму показала глубину преданности Уильяму Маршалу и выявила крепкие узы верности, объединявшие военные свиты в тот период. Джон д’Эрли сказал своим товарищам, что не хочет утратить любовь своего господина, человека, который доверил им свою собственность. Джордан и Стефан тоже отказались покинуть на произвол судьбы земли графа. Подобные узы искренней привязанности и непоколебимой преданности связывали самого Маршала и Генриха Молодого, а также его отца Генриха II. Но события 1208 года также показали, что идеал рыцарства, в особенности взаимосвязанные понятия чести и позора, оказывали необычайно сильное влияние на поведение рыцарей.

Как сказано в «Истории», д’Эрли произнес на этой встрече великолепную и очень мудрую речь. Его слова должны были стать достохвальным примером истинно рыцарской аргументации. Его заявление представляется особенно волнующим, потому что оно содержало не просто абстрактные понятия рыцарства или предательства. Джон прямо сказал, что он и его сподвижники должны руководствоваться личными интересами. На чаши весов положены два вида потерь и вознаграждений: земля и репутация. Если рыцари выполнят приказ короля, они сохранят свое материальное благосостояние, но покроют себя позором. Д’Эрли заявил, что бросить земли графа – значит совершить позорный поступок и запятнать свою честь. Он утверждал, что рыцари должны в первую очередь заботиться о своей чести, чтобы их никогда не могли упрекнуть в дурном деянии. В заключение д’Эрли сказал, что утрата территории для него предпочтительнее, поскольку позор длится дольше, чем нужда.

Разумеется, это описание является идеализированным, и недавние действия Филиппа Прендергаста и Джона Маршала убедительно доказывают, что не все члены класса воинов считали приоритетной честь, для многих главным являлись власть и богатство. Но даже если так, Джон, Джордан и Стефан в начале 1208 года приняли решение не подчиниться приказу короля и организовать защиту Ленстера, и такой выбор они сделали отнюдь не под влиянием бескорыстного альтруизма. Это была форма рыцарского самосохранения.

Сделав главный выбор, рыцари перешли к обсуждению стратегии. Было принято ключевое решение заключить союз с влиятельной династией де Ласи, занимавшей прочные позиции на севере Ленстера. Джордан де Сокевиль отправился в Ольстер, надеясь договориться с Гуго де Ласи. Никаких записей об их переговорах не сохранилось, поэтому неясно, какие аргументы приводил Джордан, однако точно известно, что его миссия оказалась успешной. Гуго выдвинулся в Ленстер, чтобы поддержать семейство Маршала. С ним было 65 рыцарей, хорошо вооруженных, на боевых конях, 200 тяжеловооруженных всадников и около 100 легковооруженных пехотинцев. Это важное подкрепление изменило баланс сил в конфликте, позволив людям графа Уильяма и графини Изабеллы перейти в наступление.

В начале 1208 года произошло решающее сражение между людьми Маршала и Мейлера, но оно развивалось совсем не так, как поведал Уильяму король Иоанн. Утверждение монарха, что Стефан д’Эврё и Джон д’Эрли мертвы, являлось откровенной злобной ложью. Иоанн отчаянно хотел причинить Маршалу боль и вывести его из равновесия. На самом деле объединенные силы Маршала и де Ласи одержали верх в этой войне, и, по словам биографа, «ущерб, который Мейлер хотел причинить землям графа, был причинен ему самому; его собственность была разорена». Юстициарий был захвачен в плен вместе с изменником Филиппом Прендергастом, собственность которого тоже сильно пострадала. Оба злодея были вынуждены заключить мир с графиней Изабеллой и отдать своих сыновей в заложники. Некоторые другие оппоненты также были вынуждены отдать в заложники своих родственников. Люди графа других обещаний и клятв не принимали.

Новости о действительном развитии и исходе конфликта в конце февраля – начале марта наконец достигли Англии. Неудивительно, что короля они не порадовали, зато Уильям Маршал в душе ликовал. 5 марта король Иоанн вызвал графа на аудиенцию в Бристоль. Маршалу приходилось проявлять большую осторожность. Любая попытка упрекнуть короля в отвратительной лжи или порадоваться победе своих людей могла ввергнуть Иоанна в ярость. После длительных раздумий Уильям решил притвориться, что ничего не знает о событиях в Ирландии. При встрече Иоанн не выказал ни намека на сожаление из-за прежнего отношения к Маршалу. Он зявил: «Я сообщу тебе хорошие новости – твои люди прекрасно себя чувствуют. Графиня тоже». Согласно «Истории», Маршал внимательно выслушал его слова, будто ничего не знал об этом деле, и ответил мудро и сдержанно: «Сир, благодарение Всевышнему, но, покидая свою землю, я ни минуты не думал, что имею врага, который пойдет на меня войной».

Выдержка графа позволила королю Иоанну сохранить лицо и покончить с затянувшейся конфронтацией. Официальные записи подтверждают, что в том же месяце было достигнуто примирение. В ответ на королевское признание его прав в Ленстере Маршал подтвердил свой статус королевского подданного в Ирландии и уступил некоторые полномочия, касающиеся правовой юрисдикции и назначения епископов. Этот компромисс слегка ограничил независимость графа Уильяма в Ленстере, но у него все же осталось намного больше автономии, чем у большинства баронов в Англии. Также король написал послание Мейлеру, в котором приказал без споров и задержек вернуть Оффали Маршалу.

Так Уильям пережил бурю. В апреле 1208 года он получил разрешение вернуться в Ирландию, но в его отношениях с королем Иоанном все-таки сохранялась напряженность. Возможно, именно в это время Иоанн потребовал второго заложника – Ричарда, младшего сына Маршала. Биограф сообщает о тревоге графини Изабеллы, однако, как всегда, угроза мести заставила Уильяма согласиться. Мудрость этого решения вскоре стала совершенно ясной.

Весной Уильям Маршал вернулся в Ирландию. По прибытии его встретили Джон д’Эрли и Джордан де Сокевиль, причем последний был еще облачен в кольчугу – явный признак того, что в регионе не все спокойно. На следующий день Уильям встретился в Килкенни с супругой, которая к этому времени, вероятнее всего, уже разрешилась от бремени. Биограф утверждает, что графиня требовала сурового возмездия для баронов и рыцарей, поддержавших Мейлера, но Маршал предпочел более взвешенную позицию. Возможно, подражая великодушию, проявленному королем Генрихом II после подавления мятежей его старшего сына в 1174 и 1183 годах, Уильям справился с искушением жестоко наказать отступников, рассчитывая, что одно только его присутствие и репутация позволят установить порядок.

Он вроде бы понимал, что из тех, кто приветствовали его возвращение, многие таили злобу в сердцах, но все равно большинство заложников, взятых у этих лордов, были возвращены. Нет никаких записей о его отношении к Джону Маршалу после этих событий, но, вероятнее всего, он был быстро прощен, возможно, потому, что активных действий против графа Уильяма не вел. Некоторые из тех, кто предали его в Вудстоке, или вели военные действия против его людей в Ленстере, подверглись более суровому обращению. Говорят, что они предстали перед Маршалом, дрожа от страха и со слезами на глазах, моля о прощении. Дэвид де ла Рош и Филипп Прендергаст пытались заявить о своей непоколебимой преданности, но Джон д’Эрли открыто удостоверил их предательство. Хотя Уильям согласился даровать им «поцелуй мира», оба были опозорены. Сын Прендергаста оставался заложником на протяжении следующих семи лет или даже больше, а де ла Рош стал социальным парией. Рыцари отказывались находиться рядом с ним на общественных мероприятиях.

Самое строгое наказание постигло Мейлера Фицгенри, но даже в отношении его Маршал проявил сдержанность. Мейлеру пришлось отказаться от контроля над своим главным каменным замком в Данамейсе и согласиться с тем, что все его земли после его смерти перейдут к Маршалу. Взятых у него заложников также удерживали много лет. Неудачный заговор 1208 года стал причиной лишения юстициария благосклонности короны. Теперь его называли «жестоким и диким человеком» и «корнем всех зол». В начале 1209 года Мейлер был заменен новым королевским юстициарием. Им стал Джон де Грей, епископ Норриджа. А опозоренный барон дожил до конца своих дней и умер 1220 году в Ирландии, полностью лишенный какого-либо влияния.

Восстановив мир, Уильям Маршал продолжил работу по укреплению своей власти в Ленстере. Его преданные сторонники получили заслуженные награды. Джону д’Эрли были выделены земли в Килкенни, где было основано поселение, по сей день носящее его имя – Эрлитаун. Джордан Сокевиль, Стефан д’Эврё и Генри Хоуз тоже получили земли. Следующие четыре года Уильям посвятил в основном своим ленстерским поместьям, создав надежный оплот своей власти в Ирландии. Об этом периоде сохранилось мало свидетельств, но, судя по всему, Уильям был правителем твердым, но справедливым в отношении своих вассалов и грозой соседствующих с ним коренных ирландцев и их церковников[24]. Маршал также занялся устройством выгодных браков для своих детей. Старший сын уже был обручен с Алисой, дочерью Балдуина де Бетюна – давнего и надежного союзника Уильяма. Также была достигнута договоренность о союзе между старшей дочерью Уильяма Матильдой и Гуго Биго из Норфолка. Процесс построения династии и территориальной консолидации ненадолго прерывался в 1210 году, когда король Иоанн снова пожелал навязать свою волю Ирландии, но на сей раз монарх преследовал другую дичь.

Печальная судьба Уильяма Браоза и его семьи – пример опасности противостояния такому монарху, как Иоанн. Она также проливает дополнительный свет на сочетание сообразительности, расторопности и везения, которые помогли Уильяму уцелеть даже в период этого беспокойного правления. Браоз был социальной ровней Маршала, его соседом в Ирландии и приграничном Уэльсе и близким другом. Королевский фаворит с самого начала правления Иоанна и преданный сторонник короля, Браоз сыграл какую-то роль в исчезновении и, вероятнее всего, убийстве в апреле 1203 года герцога Артура Бретонского, племянника Иоанна. Со временем Браоз накопил много долгов короне – не выплачивал денежные сборы за землю и почести, которые получал. К 1208 году только в Ирландии он был должен 5000 марок за земли в Манстере и 2865 – за Лимерик. Все эти финансовые обязательства поддавались контролю, пока Браоз находился в милости у короля. Но если бы Иоанн потребовал немедленного возврата средств, Браоз оказался бы в трудном положении.

Весной 1208 года Уильям де Браоз неожиданно лишился доверия и поддержки монарха. Одна из причин этого отчуждения могла быть косвенно связана с Уильямом Маршалом. В марте этого года был решен ленстерский спор, но Иоанн не избавился от подозрений и, вероятно, потому потребовал еще одного заложника. Примерно в это же время король предложил Браозу передать короне своего старшего сына. Вероятно, это была простая мера предосторожности, ввиду его известной связи с Маршалом. Последуй Браоз примеру Маршала и выполни он это требование, инцидент мог остаться без последствий. Но, если верить хронисту Роджеру Вендоверскому, когда люди короля прибыли в поместье Браоза, его супруга Матильда объявила, что не отдаст своих детей человеку, убившему собственного племянника. Когда это неосторожное высказывание стало известно Иоанну, между ними разверзлась пропасть.

Уильям де Браоз попытался восстановить положение, согласившись в качестве компенсации вернуть короне замки Хей, Брекон и Раднор. Но впоследствии его обвинили в нападении на эти самые крепости и сожжении половины Леоминстера наперекор королю. Обвинения вполне могли быть сфабрикованы, чтобы оправдать последующие действия Иоанна. Поместья Браоза были конфискованы, был отдан приказ об аресте. Чувствуя, что земля уходит у него из-под ног, Уильям бежал в Ирландию, взяв с собой только супругу и двоих сыновей. Он надеялся на помощь и поддержку зятя – Уолтера де Ласи, женатого на дочери Браоза.

В ходе этого бегства Браоз в начале 1209 года приплыл в Ленстер, едва избежав кораблекрушения. Он и его семья оставались на территории Маршала в течение двадцати дней. В «Истории» сказано, что король воспылал такой ненавистью к Браозу, что о примирении не могло быть и речи. Точную причину враждебности биограф не называет. Он честно говорит: «Я не знаю причины этого изгнания, впрочем, даже если бы знал, вряд ли было бы мудрым поступком с моей стороны говорить об этом». Вероятно, автор «Истории» знал, по крайней мере, то, что в основе отчуждения между королем и Браозом лежит какой-то темный скандал. Скорее всего, Браоз дал какое-то объяснение своего появления на землях Уильяма Маршала их хозяину, хотя не факт, что он признался в причастности к исчезновению герцога Артура.

Посланцы короля довольно скоро выследили Браоза в Ирландии и передали новому юстициарию приказ о его аресте. Уильяму Маршалу было предложено выдать опального барона и его семью, более того, его обвинили в укрывательстве предателя короля. Граф Уильям решил запутать следы. Он заявил, что ничего не знал об обвинениях против Браоза, но, поскольку его семья находится в его доме под его защитой, примет меры к безопасному препровождению их за границы своих владений. Маршал, конечно, рисковал, отказываясь выполнить требования юстициария, но граф оказался в весьма компрометирующей ситуации и вряд ли мог предугадать последствия. Браозов с вежливой поспешностью выпроводили из Ленстера, и они укрылись у Уолтера де Ласи в Мите. Вероятно, таким образом граф Уильям надеялся выйти сухим из воды.

Король Иоанн был настроен преследовать семейство Браоза до конца, а заодно и продемонстрировать жителям Ирландии свое королевское могущество. Весь следующий год Иоанн готовился к масштабной военной кампании и в конце весны 1210 года собрал на западе Уэльса армаду из 700 кораблей, готовых перевезти в Ирландию не менее 800 рыцарей, и армию фламандских наемников. Понимая, что эта экспедиция являет собой нешуточную угрозу, Уильям Маршал поспешил в Пембрукшир, чтобы подтвердить свою преданность королю, тем самым давая понять, что он не намерен поддерживать Браоза или его союзников. В этом решении присутствует неприятный намек на предательство. Маршал отвернулся от бывшего товарища и союзника, чтобы защитить собственные интересы. Вероятно пережив довольно длительный период конфликта с королем, он слишком хорошо понял, что именно в этом случае ставится на карту, лучше, чем его ирландские вассалы. Уильям Маршал был не настолько предан Браозу, чтобы ради него совершить династическое самоубийство.

Королевская армада пристала к берегу в районе Уотерфорда 20 июня 1210 года и двинулась по Ленстеру. Уильяму Маршалу пришлось кормить и развлекать Иоанна и его армию, тем самым неся колоссальные расходы. Наконец армия выступила дальше к королевскому городу Дублину. Уолтер де Ласи быстро понял, что с этой мощью ему не совладать, и сдался на милость короля, но был лишен всех своих владений в Мите (и их ему не вернули в течение пяти лет). Его брат Гуго де Ласи, граф Ольстера, совершил ошибку, попытавшись противостоять короне, но силы Иоанна были много больше. В конце концов Гуго вместе с семейством Браоза удалился в крепость Каррикфергус, а оттуда бежал в Шотландию, оставив королю Ольстер.

Уильям де Браоз бежал во Францию и в 1211 году умер в изгнании (но, судя по всему, не раньше, чем поведал историю об убийстве герцога Артура). Его супруге Матильде и старшему сыну повезло меньше. Они оказались пленниками Иоанна, были брошены в подземелье в Виндзорском замке и умерли от голода. Хронисты впоследствии писали, что их тела были найдены в жутких позах: Матильда стояла на коленях перед трупом сына, и невыносимый голод заставил ее грызть плоть его щек.

Безжалостное преследование и жестокое обращение с семьей Браоза, а также связанное с этим разорение де Ласи вызвало недовольство по всей стране. Одно только это деяние мстительного короля настроило против него многих английских баронов, вызвав глубокое недовольство и без того непопулярным монархом. Уильям Маршал избежал худшего, но и ему предстояло заплатить за то, что он укрыл предателей – Браозов – в начале 1209 года. В августе 1210 года он был вызван к Иоанну в Дублин, чтобы ответить за такой неблагоразумный поступок. Как и в 1205 году, когда стоял вопрос о Нормандии, Маршал предложил доказать свою невиновность поединком. Но хотя ему было уже за шестьдесят, не нашлось ни одного придворного, пожелавшего принять вызов. Уильям также повторил то, что ранее говорил юстициарию: он ничего не знал о ссоре, и, когда уезжал из Англии в апреле 1208 года, между Браозом и королем были хорошие отношения.

Позиция оказалась лишь частично успешной. Король Иоанн заставил графа Уильяма отказаться от замка Данамейс и потребовал в заложники самых ценных рыцарей. Джон д’Эрли был послан в замок Ноттингем, где перенес множество лишений, а Джордан де Сокевиль был заключен в Глостере. Они вышли оттуда через год, но Джеффри Фицроберт, отправленный в Херфорд, заболел и умер в конце своего заключения. Таким образом, Уильям Маршал сумел избежать прямой конфронтации с королем и спас свою династию, хотя его старшие сыновья все еще оставались в заложниках. Граф Уильям был уже пожилым человеком – старым, по стандартам того времени. Многие его сверстники уже полностью отошли от дел или и вовсе умерли. После весьма тревожного периода 1207–1210 годов Уильям, вероятнее всего, принял осознанное решение уйти с «передовой». Пора было и на покой. Он все еще стремился устроить освобождение своих детей, но все время проводил в Ленстере, занимался поместьями и обеспечением будущего своей династии. Дни графа Уильяма в роли великого магната королевства подходили к концу.

У Уильяма Маршала не было причин любить короля Иоанна. Если узы симпатии когда-либо и связывали этих людей, их уничтожили последние события в Ирландии и за ее пределами. И все же, хотя Уильям не доверял монарху, не любил его и даже, пожалуй, боялся, по иронии судьбы он оставался самым надежным другом Иоанна среди английской знати. В начале второго десятилетия правления Иоанна, когда королевство уверенно двигалось по спирали вниз к глубокому кризису, Маршал снова оказался в центре событий.

К 1212 году Иоанн приобрел множество серьезных врагов. Жестокое и непредсказуемое обращение короля с аристократами вызвало стойкую неприязнь большинства английской знати, особенно северян. После падения Нормандии и других анжуйских территорий на континенте Иоанн продвинул некоторых своих «французских» сторонников из этих регионов на выгодные места в Англии. Большинство этих «пришельцев» имели сомнительную репутацию. Питер де Рош из Турени был весьма способным администратором и преданным слугой короны. Но его назначение новым епископом Винчестерским вызвало откровенное изумление, не в последнюю очередь потому, что новоявленный прелат был фанатом сражений. Несмотря на официальный запрет церкви на кровопролитие клириками, Питера часто видели одетым в кольчугу во главе военного отряда, и современники насмешливо прозвали его «винчестерским воином», отмечая, что он был умен в финансах, но слаб в Священном Писании[25].

Один из ведущих военачальников Иоанна, Фокс де Бреоте, тоже стал ненавистной фигурой. Его происхождение неизвестно. Вероятно, он был незаконным сыном нормандского рыцаря, и говорят, что необычное имя он заслужил, поскольку в молодости использовал серп (по-французски – faux) для убийства. Покровительство короля возвысило этого «иностранца» низкого происхождения. Фокс показал себя грозным воином и стал главным головорезом короны. Но его безжалостность в войне и склонность к систематическим грабежам земель противника навесили на него еще и ярлыки «бич земли» и «самый злобный разбойник».

После 1206 года спекулятивный и даже хищнический подход Иоанна к управлению королевством также все чаще вызывал недовольство. Король стремился любой ценой наполнить казну, надеясь финансировать большую военную кампанию на континенте. Победа во Франции наконец заставит замолчать его критиков, и его перестанут называть «мягким мечом». Сосредоточившись на этой цели, Иоанн был готов использовать все доступные средства и «выжать» Англию досуха. Были повышены налоги, деньги изымались у еврейских ростовщиков, что, естественно, ударило по их должникам, а знать была вынуждена платить заоблачные суммы за все: права наследства, женитьбу, должность. Королю удалось собрать немалую сумму – 200 тысяч марок, но за это ему пришлось заплатить остатками своей репутации. Монарх, которого уже и так считали жестоким и недостойным доверия, теперь превратился в тирана. После 1210 года все больше аристократов демонстрировали свое глубочайшее недовольство, отказываясь участвовать в королевских военных кампаниях или платить «щитовой сбор» за освобождение от военной службы.

Король Иоанн также вступил в ожесточенный спор с Римской церковью. Как и все средневековые монархи, он желал влиять, а лучше – напрямую контролировать назначение на ключевые церковные посты в своем королевстве. В конце концов, прелаты – не только духовные лица, они обладают политической и военной властью. Но сложилось так, что папа Иннокентий III был рьяным реформатором, исполненным решимости отстоять права Рима. После смерти в 1205 году Хуберта Уолтера начался длительный спор касательно назначения нового епископа Кентерберийского. Кандидатом Иннокентия был Стефан Лэнгтон, известный богослов и рьяный сторонник папской власти. Но Иоанн относился к Лэнгтону с подозрением, отчасти потому, что тот много лет учился в столице Капетингов – Париже (в заведении, впоследствии ставшем одним из первых европейских университетов). Это вызвало понятные сомнения относительно лояльности Лэнгтона и его потенциальных симпатий делу французской короны.

Отношения короля Иоанна с Римом испортились настолько, что в марте 1208 года, как раз когда Уильям Маршал возвращался в Ирландию после спора из-за Ленстера, на Англию был наложен папский интердикт. Санкция оставалась в силе шесть лет. По всему королевству замолчали церковные колокола, не проводились похороны на освященной земле, не было и воскресных месс. В ноябре 1209 года Иоанн был отлучен от церкви. После изгнания своего короля из церковного сообщества англичане могли, по крайней мере теоретически, избрать нового правителя, поскольку обязательства верности были с них сняты. Но действительное влияние интердикта и отлучения короля не стоит переоценивать. В 1208 году христианство в Англии не прекратило свое существование, да и всеобщего восстания против королевской власти не последовало. Все дело в том, что в течение предшествующих полутора веков Римская церковь слишком часто использовала эти наказания, и потому их эффект изрядно сгладился. Тем не менее остракизм Иоанна дал дополнительное оружие его противникам.

За пределами Англии король столкнулся со вспышками агрессии со стороны коренных валлийцев, в основном подстрекаемых Лливелином ап Иорветом, но его самым главным противником был и оставался Филипп-Август. В 1202–1205 годах Капетинг добился впечатляющих успехов на континенте, однако его честолюбие ни в коей мере не было удовлетворено. К 1212 году Филипп всерьез нацелился на Англию. Он отлично знал о недовольстве в королевстве и был рад использовать раскол Иоанна с Римом. Французскому королю были остро необходимы новые завоевания, поскольку его старшему сыну, принцу Людовику, уже было около двадцати лет, и он рвался к власти. Женитьба Людовика на Бланке Кастильской – внучке короля Генриха II и племяннице Иоанна – давала принцу право претендовать на английский престол. Антипатия к Иоанну в королевстве была настолько велика, что некогда немыслимая идея теперь обрела поддержку и даже стала популярной. Быть может, свержение Капетингом ненавистного анжуйского режима – приемлемый выход из создавшегося положения.

Волны недовольства и многочисленные угрозы, накапливавшиеся во время длительного отсутствия Уильяма Маршала при дворе, в августе 1212 года вызвали очередной кризис. Король Иоанн собрал крупную армию для нападения на Францию, но волнения в Уэльсе заставили его перенаправить свои ресурсы. В отместку он приказал повесить двадцать восемь валлийских заложников в Ноттингеме и начал подготовку к полномасштабному вторжению на север Уэльса. В середине августа до него дошли тревожные слухи о заговоре, имеющем целью свергнуть его режим. Согласно одному хронисту, ему поведали о плане «выдворить его самого и его семью из королевства и выбрать другого короля на его место». Если верить другому источнику, планировалось его убийство. Якобы в ходе предстоящей экспедиции он либо падет от рук собственной знати, либо будет выдан врагу. Именно перед таким развитием событий Иоанн уже давно испытывал параноидальный страх и потому отнесся к слухам со всей серьезностью. Вторжение в Уэльс было отменено. Старший сын и наследник короля был помещен под охрану, и себя тоже Иоанн окружил внушительной армией телохранителей.

Сейчас уже невозможно узнать, насколько реальным был якобы существовавший заговор. Определенно известно, что два влиятельных аристократа после его раскрытия покинули страну, что может считаться признанием вины. Северный барон де Вески перешел границу Шотландии, а Роберт Фицуолтер бежал во Францию, и король Иоанн приказал уничтожить два его замка, в том числе Бейнард-Касл в Лондоне. Король арестовал и бросил в тюрьму трех королевских чиновников высокого ранга и потребовал заложников у многих магнатов. Изолированный и перепуганный Иоанн теперь, по словам одного хрониста, имел столько врагов, сколько баронов.

Ясно, король подозревал Уильяма Маршала в причастности к заговору – один из королевских командиров был предупрежден о необходимости наблюдать за возможной атакой из Ленстера. Но на самом деле Маршал предпочел в этот время протянуть руку дружбы монарху. Каким-то образом ему удалось убедить двадцать шесть англо-ирландских баронов подтвердить свою верность короне, и он сам написал письмо Иоанну, предложив срочно приехать в Лондон и оказать ему всю необходимую помощь. В нем же он посоветовал королю немедленно согласовать условия мира с папой. Текст ответного письма Иоанна демонстрирует правильное понимание королем значения потепления их отношений с графом Уильямом. Его примирительный тон означает, что король отчаянно желал обеспечить лояльность Маршала. Иоанн писал о «вечной признательности» графу, признавал, что только советы Уильяма побудили ирландцев подтвердить свою преданность короне. Он также благодарил Уильяма за готовность приехать в Англию, но просил пока остаться в Ирландии и помогать юстициарию Джону де Грею.

Еще более удивительной представляется попытка Иоанна выказать чувство теплой фамильярности и дружбы с Уильямом, человеком, которого он совсем недавно безжалостно преследовал. В письме короля есть неоднократные ссылки на его разумное, почти отеческое руководство сыном Маршала, молодым Уильямом, которого Иоанн все еще называет «мальчиком», хотя это был уже двадцатилетний юноша, рыцарь. Иоанн отметил, что «мальчику» нужны лошади и доспехи, но он сам их обеспечит для него, мимоходом добавив, что Маршал может отплатить ему за это позже. В письме также, словно между прочим, сказано, что король «рад передать юного Уильяма одному из твоих рыцарей, возможно, Джону д’Эрли или его людям». В заключение добавлено: «Если тебя это не устраивает, уведоми меня письмом, и он останется при дворе». По всем внешним признакам это письмо одного близкого друга другому, а не выдержанная в тщательно отобранных выражениях оливковая ветвь, протянутая бывшему оппоненту. Мотивы умиротворяющего подхода Иоанна совершенно очевидны. Содействие человека такого положения и известности, как Уильям Маршал, – хорошая поддержка для короля, трон которого все сильнее шатался, так что у короля были все основания его задобрить. Соображения Уильяма понять сложнее. Вполне вероятно, его главным желанием было освобождение сыновей, чего он и добился, причем довольно быстро. Молодой Уильям Маршал был передан на попечение Джона д’Эрли. Ричард тоже вскоре был освобожден. Наконец Уильяму удалось вырвать своих наследников из когтей Иоанна. Но если бы освобождение сыновей было единственной целью Уильяма, вероятно, он сразу бы отступил и в дальнейшем поддерживал осторожный нейтралитет. Вместо этого он позволил себе снова втянуться в мир политики и войны. Пожалуй, даже он снова очутился на передовой. Не исключено, что Уильям надеялся на возвращение вместе с милостью короля также утраченных земель и почестей. Так и вышло. В последующие годы Маршал возместил многие свои потери. Особенно король старался укрепить его положение в Уэльсе, чтобы тот мог при случае оказать помощь в подавлении коренных жителей. Уильям снова получил контроль над Кардиганом, а также главным Пембрукширским портом и крепостью Хаверфорд, а также крепостью Кармартен и полуостровом Гоуэр. Другие приближенные Маршала тоже оказались в выгоде. Джон Маршал получил хорошую должность в Шропшире, а Джон д’Эрли – наследственную должность королевского управляющего в графстве Девон.

Представляется вероятным, что Маршалом руководило чувство долга перед короной, независимо от того, кто был королем, и преданность Анжуйской династии, которой он служил, по сути, всю свою сознательную жизнь. Как и Джон д’Эрли в 1208 году, он, возможно, хотел избежать позора неверности. Маршал определенно демонстрировал удивительную способность прощать королю все его проступки, в том числе недавнюю попытку захвата Ленстера. Как сказано в «Истории», Уильям вроде бы забыл «жестокость короля по отношению к нему». По мнению биографа, граф «поддерживал идею преданности». На самом деле Маршал оказался одним из самых важных союзников и непоколебимых сторонников и оставался таковым, даже когда все остальные отвернулись от него.

В начале апреля 1213 года положение короля Иоанна стало настолько опасным, что он посчитал необходимым вызвать Уильяма Маршала из Ленстера. К этому моменту папа Иннокентий III уполномочил французского короля пересечь Канал, сместить Иоанна и взять управление королевством на себя. Филипп-Август договорился с сыном, что принц Людовик будет править Англией, оставаясь подданным отца. В апреле крупные силы французов были собраны в Брюгге и Фландрии. Вторжение должно было вот-вот начаться.

Граф Уильям привел большие силы из Ирландии в Кент на соединение с армией, еще преданной королю Иоанну. Там же присутствовал Уильям Лонгсворд, граф Солсбери, и граф Эссекса, Джеффри Фицпитер. Короля убедили, что единственный способ отвратить угрозу – договориться с Римом. Иоанн 15 мая в районе Дувра встретился с Пандульфом, папским легатом. Вероятно, Маршал сыграл определенную роль в организации этой встречи, поскольку она состоялась в резиденции тамплиеров. Он установил связи с орденом во время визита в Святую землю в 1180-х годах, после чего в начале правления Иоанна подружился с магистром тамплиеров в Англии Эймери де Сент-Мором. Также в этот период Уильям назначил тамплиера по имени Джеффри своим личным альмонарием.

В ходе встречи король Иоанн сделал необходимый шаг – подчинил Английское королевство власти папы. Иоанн формально признал Иннокентия III своим сеньором и присягнул на верность папе и его преемникам. Он также согласился на ежегодную выплату Риму 1000 марок в знак покорности. Эти условия были закреплены в хартии и засвидетельствованы рядом аристократов, в том числе Уильямом Маршалом. В тот день король превратил свое королевство в эквивалент папского государства[26]. Это была весьма прискорбная уступка суверенитета, но одновременно произошла трансформация отношения папы Иннокентия. Король Иоанн одномоментно превратился из заклятого врага Рима в его возлюбленного сына. 20 июля Стефан Лэнгтон отменил отлучение. Но что еще важнее – папа отозвал свою поддержку французского вторжения. Обозленный Филипп-Август был вынужден отступить, жалуясь, что на подготовку к войне он зря потратил 60 тысяч марок.

За этим дипломатическим успехом последовала военная победа. По совету Маршала и Лонгсворда Иоанн приказал нанести быстрый удар по французскому флоту, собравшемуся в Дамме. Лонгсворд возглавил атаку 30 мая и сумел сжечь много кораблей Капетингов. По словам одного современника, «французскому королю было очень горько видеть, как горят его корабли – словно все море было в огне». Так с помощью Уильяма Маршала королевство отодвинулось от грани катастрофы.

Тем не менее всем было ясно, что это лишь отсрочка неизбежного конца. Угроза со стороны Франции была предотвращена, но не устранена. В качестве знака повиновения папе король Иоанн был вынужден принять назначение архиепископом Кентерберийским Стефана Лэнгтона. За его прибытием в Англию последовало возвращение «заговорщиков» Роберта Фицуолтера и Евстафия де Вески, что вселило уверенность в сердца многих баронов, ненавидевших короля. Позиция Иоанна была также ослаблена смертью старого союзника Маршала Джеффри Фицпитера в октябре 1213 года. На месте юстициария Англии его сменил непопулярный Питер де Рош, что еще более отвратило от короля англо-норманнскую аристократию.

У короля Иоанна был еще один шанс на успех. Опираясь на собранные финансовые ресурсы и военную поддержку, он снова хотел организовать крупную кампанию на континенте, надеясь восстановить Анжуйскую империю. Иоанн смог использовать недовольство крупных землевладельцев Северо-Западной Европы безудержным стремлением к власти и величию Филиппа-Августа. Был заключен союз с Оттоном IV, императором Германии, и графами Булони и Фландрии – давними торговыми партнерами Англии. Стратегия коалиции предусматривала атаку на двух направлениях. Иоанн должен был плыть в Аквитанию и вести армию из Пуату. Одновременно Уильям Лонгсворд, граф Солсбери, вторгнется в Нормандию вместе с северными союзниками. Тем временем Уильям Маршал должен был остаться в Англии, защищая марку от валлийских контратак.

Основная идея растягивания ресурсов Капетинга, устроив войну на двух фронтах, была грамотной, но требовала строгой координации. К несчастью для Иоанна и его союзников, долгие сборы и медленное продвижение германских сил Оттона IV нарушило планы. Английский король добился некоторых первоначальных успехов на юге – после высадки в середине февраля 1214 года в Ла-Рошели – в Аквитании и частях Анжу. К началу лета Иоанн вошел в город Анжер, но его продвижение вперед сдерживалось необходимостью захвата соседнего замка Ла-Рош-о-Муан, недавно построенного Уильямом де Рошем. Осада началась 19 июня, но французский гарнизон отказался сдаться, а когда подошли силы Капетингов под командованием принца Людовика, Иоанн ошибочно предположил, что перед ним главные силы французской армии, и 2 июля поспешно отступил.

Пока английский король «тормозил» на юге, Филипп-Август смог сосредоточить внимание на Нормандии, где задержавшееся вторжение северной коалиции не начиналось еще четыре недели. В воскресенье 27 июля две стороны сошлись в сражении при Бувине, к югу от Лилля. Обе армии были примерно равны численно, но войска Капетинга, судя по всему, были более дисциплинированными и действовали эффективнее. Их моральный дух поднимало присутствие в их рядах таких прославленных воинов, как Уильям де Бар и Уильям де Рош.

Три часа длилось ожесточенное сражение, и постепенно верх одержали французы. Лонгсворд попал в плен, так же как графы Булони и Фландрии, и император Оттон был изгнан с поля боя группой рыцарей под командованием де Бара. Филипп-Август одержал впечатляющую победу, ставшую венцом его правления и укрепившую позиции Капетингов в Европе. Сражение при Бувине было предвестником конца правления императора Оттона в Германии и стало настоящей катастрофой для короля Иоанна. Он был вынужден согласиться на унизительные условия пятилетнего мира (включавшие выплату ущерба французам, по слухам достигавшую 60 тысяч марок) и вернулся в Англию в октябре полностью сломленным человеком. Его казна опустела, ни одной впечатляющей победы так и не было одержано, и ему нечем было успокоить недовольство подданных. После Бувина события в Англии были неизбежными, и их ход изменил карьеру Уильяма Маршала.

После сражения при Бувине по Английскому королевству прокатилась волна беспорядков. Крупная партия недовольных баронов начала требовать уступок от короны. Осенью 1214 года их требования стали более упорядоченными, а количество значительно увеличилось. Теперь среди недовольных были не только северные бароны, но и землевладельцы с юга страны. Движение возглавляли такие люди, как Роберт Фицуолтер, который с 1215 года начал именовать себя «Маршал армии Бога», Евстафий де Вески и им подобные. Завуалированную поддержку ему оказывал архиепископ Кентерберийский Стефан Лэнгтон.

Королевская казна была практически пуста, королевская репутация – погублена, и король Иоанн был слишком слаб, чтобы игнорировать или подавить недовольство. Ряды его сторонников быстро уменьшались, и восстание набирало силу. Уильям Маршал оставался лояльным, так же как сводный брат Иоанна Уильям Лонгсворд (после того, как его выкупили у французов) и Ранульф, граф Честер. Но баланс сил был явно не в пользу короны. Обе стороны готовились к гражданской войне. В январе 1215 года начались робкие попытки достичь урегулирования. Уильям Маршал оказался в самом центре этих запутанных переговоров между королем и его знатью, и после пяти месяцев переменных успехов они завершились мирным договором, содержавшим шестьдесят три пункта. Этот документ вошел в историю под названием Великая хартия вольностей.

Великая хартия вольностей считается одним из самых важных документов в мировой истории, приобретя почти мифический статус. Ее часто называют краеугольным камнем западной демократии, «первой записанной конституцией в мировой истории», «хартией свобод» и даже «биллем о правах». Именно она ограничила королевскую власть, открыла дорогу для английской парламентской системы управления и стала основой для конституции Соединенных Штатов. Великая хартия вольностей изменила баланс сил и характер королевской власти в Англии. Она также повлияла на ожидания и практику рыцарей и знати на много десятилетий вперед – пожалуй, даже на века. Поэтому на первый взгляд кажется, что участие Уильяма Маршала в составлении Великой хартии вольностей 1215 года занимает самое почетное место в перечне его многочисленных достижений.

Соглашение, вероятно, было главным выражением трансформации, изменившей средневековую Англию, тектоническим сдвигом от века завоеваний к веку урегулирования и обживания. Постепенный процесс эволюции был медленным, почти невидимым. Он шел при жизни Уильяма Маршала и продолжился после его смерти. Он был отмечен возрастанием акцента на главенство права в обществе и разрывом взаимных уз служения и обязанностей, соединявших лордов, рыцарей и их вассалов. Но только можно ли считать графа Уильяма одним из творцов Великой хартии вольностей и действительно ли этот документ имеет столь большое значение?

В первой половине 1215 года, когда обсуждалась Великая хартия вольностей, Уильям Маршал был главным светским переговорщиком короля Иоанна. Уильяму было шестьдесят семь лет или около того, он был значимым представителем английской аристократии, пользовавшимся доверием короля и уважаемым баронами. Бароны с откровенной неприязнью относились к другим сторонникам Иоанна, таким как Питер де Рош и Фокс де Бреоте, но они хорошо знали, что у Маршала тоже были большие трудности с королем, а значит, он не может не относиться с симпатией к их общему делу. Это и сделало графа Уильяма идеальным посредником. Его связь с тамплиерами тоже была весьма полезной, поскольку орден сыграл в этих событиях немалую роль.

Маршал много времени работал в тандеме со Стефаном Лэнгтоном. Возможно, архиепископ изначально както воздействовал на баронов, вероятно, посоветовал им изучить принятые ранее документы, такие как Коронационная хартия Генриха I, датированная 1100 годом, – текст, предлагавший исторический костяк прецедентов, на основе которого они могли бы оформить свои довольно-таки расплывчатые требования королевских реформ. Но большую часть года Лэнгтон старался представить себя нейтральным посредником и слугой королевства.

Первая важная встреча Иоанна с баронами имела место в январе 1215 года в Новом Тампле – лондонском доме тамплиеров. Встреча получилась неудачной. Магнаты прибыли на нее в доспехах, намеренные требовать, чтобы были восстановлены условия, перечисленные в Коронационной хартии Генриха I. Король Иоанн держался уклончиво и попросил время для размышлений до апреля, одновременно заверив баронов, что так или иначе удовлетворит их требования. Уильям Маршал и Стефан Лэнгтон подтвердили, что король сдержит слово и встретится с баронами в согласованный день. В результате было заключено перемирие до Пасхи, которая в том году выпадала на 19 апреля.

На самом деле Иоанн всего лишь старался выиграть время, заручиться поддержкой и, возможно, собрать военные силы для разгрома баронов. К концу апреля терпение Роберта Фицуолтера, Евстафия де Вески и их союзников иссякло. Он собрались в Брэкли, что в Нортгемптоншире, чтобы договориться о вооруженном восстании. Баронская партия существенно выросла. К ней присоединились два видных аристократа – Сейр де Квинси, граф Винчестерский (близкий друг Фицуолтера), и новый граф Эссекса, сын и наследник Джеффри Фицпитера, Джеффри де Мандевиль, выступивший против короля после того, как тот потребовал 20 тысяч марок за разрешение на брак.

Маршал и Лэнгтон были отправлены в Брэкли, чтобы утихомирить баронов. На встрече 27 апреля баронская партия выдвинула дополнительные требования. Они были должным образом переданы Иоанну и немедленно отвергнуты. В качестве ответной меры бароны осадили замок Нортгемптон, и положение Иоанна начало стремительно ухудшаться. 17 мая повстанцы установили контроль над Лондоном, теперь считавшимся «столицей короны и королевства», и город стал центром инакомыслия. Это вызвало приток новых членов в баронскую партию, и король был вынужден вернуться к процессу переговоров. Хотя это была очередная уловка, ему нужно было время, чтобы использовать позаимствованные у тамплиеров деньги для привлечения наемников.

Переговоры начались. Согласно одной версии событий, Маршал был послан в Лондон, чтобы проинформировать баронов о готовности Иоанна к согласованию условий. В действительности, судя по всему, процесс был более запутанным и сложным (было много встреч, обменов требованиями и эмиссаров). Поскольку король теперь жил в Виндзоре, в 18 милях от Лондона, место встречи было выбрано на полпути – в местечке Раннимед. Именно здесь 15 июля 1215 года была достигнута договоренность об условиях мира, которые были изложены в длинном и подробном документе – Великой хартии вольностей. В оригинальном варианте подписей не было. Он был создан как королевская хартия и скреплялся королевской печатью. Впоследствии канцелярией было сделано не менее тринадцати копий. В тексте Уильям Маршал удостоен выдающегося положения. Его имя названо первым из английских магнатов, которые, как сказано, давали советы королю, оставаясь его преданными подданными. Далее следует список из пятнадцати имен, среди них – Уильям Лонгсворд, Уильям де Варен, граф Суррея, Хуберт де Бург и Джон Маршал.

В прошлом историки предполагали, что Уильям Маршал был одним из главных авторов Великой хартии вольностей. В 1933 году американский ученый Сидней Пейнтер заявил, что Маршал вполне мог являться вдохновителем хартии, поскольку обладал «необходимым административным опытом, мудростью и политической прозорливостью», а значит, достоин почестей за то, что обеспечил для Англии такой важный для нее документ. На самом деле представляется, что граф Уильям в лучшем случае мог поддерживать долгие дискуссии и служить посредником между сторонами, но сверх этого точную степень его участия определить невозможно. Некоторые ученые уверены, что вдохновителем и автором Великой хартии вольностей является Стефан Лэнгтон – высокообразованный человек. Но хотя он, вероятнее всего, действительно явился автором ряда пунктов, имеющих отношение к церкви, в других вопросах его влияние представляется весьма ограниченным. Короче говоря, никто точно не знает, кто именно составил проект Великой хартии вольностей, принятой 15 июня, и, поскольку итоговый документ был результатом ожесточенных дебатов, его содержание нельзя приписать одному человеку.

Некоторые северные бароны были недовольны соглашением с самого начала, считая, что оно заведомо не решит всех проблем, однако большинство повстанцев 19 июня сложили оружие. После установления некоего подобия мира Уильям Маршал был послан в Валлийскую марку. Хотя договор был результатом длительных и напряженных переговоров, вскоре на него перестали обращать внимание, и рожденный им мир оказался недолговечным. Это может объяснить тот факт, что якобы историческое участие Уильяма в составлении Великой хартии вольностей полностью игнорируется в «Истории». Ход событий показал, что версия Великой хартии вольностей 1215 года была почти забыта в 1220-х годах, когда биограф писал свой труд. Также нельзя исключить, что «История» намеренно обошла молчанием участие Уильяма в составлении Великой хартии вольностей, чтобы избежать потенциальной неловкости. Из других источников следует, что старший сын и наследник графа Уильяма, молодой Уильям Маршал, в мае 1215 года присоединился к баронской партии. Поскольку именно молодой Уильям впоследствии выпустил «Историю Уильяма Маршала», неудивительно, что автор посчитал нужным обойти молчанием участие своего работодателя в восстании, к которому всегда было в лучшем случае двойственное отношение.

Великая хартия вольностей – один из самых известных, высоко ценимых и представляемых в ложном свете документов Средневековья. Известны четыре копии этой версии хартии, дошедшие до наших дней: две находятся в Британской библиотеке в Лондоне, одна – в архивах собора Солсбери и еще одна – в архивах собора Линкольна. Они считаются бесценным наследием английской нации. И все же, несмотря на широкую известность, Великая хартия вольностей имела на удивление ограниченный эффект на события 1215 года. Как политический инструмент она прекратила действие уже через три месяца, и к концу года ее условия стали считаться ничтожными и были проигнорированы всеми сторонами. Это вовсе не означает, что текст следует сбросить со счетов. Просто его не нужно оценивать в соответствующем контексте.

Великая хартия вольностей 1215 года не должна была служить универсальным биллем о правах. В первую очередь она была мирным договором и потому содержала ряд условий – уступок короны требованиям баронов, которые должны были привести к лучшему упорядочиванию в королевстве. Роберт Фицуолтер и его союзники не считали свои требования революционными или даже новаторскими. В течение многих поколений их семьи испытывали на себе гнет Анжуйской династии, и всевозможные злоупотребления, так же как вульгарные спекуляции, связанные с отклонениями от феодального права, стали нетерпимыми. Бароны хотели восстановить «древние свободы», существовавшие до прихода анжуйцев, вернуть «золотой век» справедливости, закрепленный в Коронационной хартии Генриха I, когда установленные традиции выполнялись.

На самом деле они пытались воссоздать фантазию. Коронационная хартия, содержавшая преувеличенные обещания справедливого правления, была издана, когда Генрих I пришел к власти и стремился любыми путями обеспечить себе поддержку против своего брата и претендента на корону герцога Роберта Нормандского. Когда его положение укрепилось, Генрих стал игнорировать большую часть обещаний, так что значимого периода, в течение которого бароны и землевладельцы были довольны действиями короны, никогда не существовало. В то время они этого не знали, но в 1215 году бароны требовали большего, чем любой английский монарх после Норманнского завоевания был готов дать.

Главными заботами баронов были личные. Они хотели сохранить свое благосостояние и получить лучшее отношение короля. В результате многие положения Великой хартии вольностей касались проблем наследования, землевладения и военной службы и были направлены на ограничение плат и сборов, взимаемых королем, и снижение щитового сбора. Пункт 49 был посвящен излюбленному приему Иоанна – захвату заложников – и требовал немедленного освобождения всех пленных, удерживаемых в этом качестве в настоящее время. В сущности, аристократы, обсуждавшие положения Великой хартии, не были одержимы эгалитарными идеями и не стремились в первую очередь обеспечить главные человеческие свободы и равенство для всех.

Тем не менее мятежные бароны и король Иоанн в 1215 году соперничали за сторонников. Для этой цели баронская партия внесла ряд положений в Великую хартию вольностей, отвечавших интересам рыцарского класса и более широких слоев населения. Пункт 29, к примеру, гарантировал рыцарям справедливые условия службы и приличное обращение, а пункт 8 давал право вдовам не выходить повторно замуж против их воли. Отдельные аспекты документа относились к «сообществу всей земли». Самые известные его положения – 39 и 40, согласно которым «ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо [иным] способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе как по законному приговору равных его [прав] и по закону страны». А также «никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их». Именно эти положения, вставленные в середину документа, породили идею, что Великая хартия вольностей утверждает основные и всеобщие права на правосудие и свободу, а позже обеспечили основу для появления такого явления, как суд жюри.

К сожалению, документ долго не продержался, и причиной тому стали принятые в нем формулировки и выражения. К примеру, пункт 1 вроде бы делал договор нерушимым – ведь Иоанн объявил, что «пожаловали мы также всем свободным людям королевства нашего за нас и за наследников наших на вечные времена все нижеписанные вольности, чтобы имели их и владели ими они и их наследники от нас и от наследников наших». Но бароны в пункте 61 навязали жесткий контроль над действиями короля. Король согласился, «чтобы бароны избрали двадцать пять баронов из королевства, кого пожелают, которые должны всеми силами блюсти и охранять и заставлять блюсти мир и вольности, какие мы им пожаловали и этой настоящей хартией нашей подтвердили, таким именно образом, чтобы, если мы или… кто-либо из слуг наших в чем-либо против кого-либо погрешим или какую-либо из статей мира или гарантии нарушим… двадцать пять баронов совместно с общиною всей земли будут принуждать и теснить нас всеми способами, какими только могут, то есть путем захвата замков, земель, владений и всеми другими способами, какими могут, пока не будет исправлено нарушение согласно их решению». Это было существенное ограничение королевской власти, и Иоанн был готов 15 июня на это пойти, но только чтобы временно прекратить противостояние и суметь укрепить свое положение. Такого ущемления власти монарха не потерпел бы ни один король XIII века. Только один этот пункт гарантировал, что Иоанн откажется от Великой хартии вольностей при первой же подходящей возможности. Уже в середине июля Иоанн втайне связался с папой, потребовав, чтобы Рим осудил документ.

Договор, согласованный 15 июня, стал черновиком для более долгосрочных и важных документов будущего, и Уильяму Маршалу в этом процессе была отведена немаловажная роль. Но сила Великой хартии вольностей 1215 года была подорвана уже в начале сентября, когда в Англию прибыло письмо от папы, гневно ее осуждающее. Иннокентий предложил неограниченную поддержку королю Иоанну, новому вассалу Рима, и осудил соглашение в Ранимеде как «позорное и низкое, а также незаконное и несправедливое». Иннокентий заявил, что хартия «бесчестит Апостольский престол [Рим], ущемляет права короля и позорит английскую нацию», и в заключение объявил ее не имеющей законной силы. Теперь у Иоанна появился официальный мандат игнорировать условия Великой хартии вольностей, но в других местах лишь немногие представители баронской партии обратили внимание на уничижительную риторику папы. Даже представитель латинской церкви в Англии архиепископ Стефан Лэнгтон наотрез отказался отвергнуть хартию. В результате он официально лишился своей должности. В общем, обе стороны заняли укрепленные позиции, и полномасштабная гражданская война казалась неизбежной.

Уильям Маршал провел большую часть лета 1215 года, наблюдая за обороной Уэльса, но не смог предотвратить существенные потери от натиска коренных валлийцев в Северном Пембрукшире, Кармартене и Гоуэре. Он оставался не у дел и осенью, пока король Иоанн пытался подавить повстанцев, укрепив свою армию фламандскими наемниками. На юге бароны были окружены в Лондоне, и Иоанн даже сумел захватить замок Рочестер после тяжелой девятинедельной осады.

В декабре король начал жестокую карательную кампанию в Англии, грабя территории мятежных баронов. Один хронист описал, как люди Иоанна рыскали с обнаженными мечами и ножами, грабя «города, дома, кладбища и церкви, не щадя ни женщин, ни детей». Параллельно этому насилию без разбора Иоанн пытал захваченных пленных, якобы для устрашения противников. В результате роялистские армии стали называть «отродьями дьявола» и саранчой, покрывшей землю. Такой дикости в королевстве не видели после смутных дней анархии во время правления короля Стефана семьдесят лет назад.

Некоторые бароны, подвергшись такому сильному давлению, предпочли отступить, но большинство лишь укрепились в решимости противостоять ненавистному режиму. Загнанные в угол мятежные бароны сделали решительный шаг – послали Сейра де Квинси во Францию с предложением английской короны принцу Людовику. Законность притязаний Капетинга – через брак с внучкой короля Генриха II – представлялась сомнительной, но, учитывая омерзительные выходки Иоанна, о мудрости или законности такого выбора никто не думал. Многие ведущие члены баронской партии ожидали, что Людовик в обмен на поддержку выделит им дополнительные земли. Французский принц объявил, что отправится в Англию во главе своих армий весной 1216 года, но заранее выслал передовой отряд, который прибыл в Лондон в январе.

Некоторые современники приветствовали перспективу вмешательства Капетингов. Гиральд Уэльский, к примеру, назвал Людовика Французского «новым светом», который разгонит мрачные тучи анжуйской тирании. В «Истории» эта идея не была поддержана, и приглашение французского принца названо «в высшей степени глупым деянием». Там также сказано, что французские силы, расквартированные в Лондоне, по большей части пили вино и больше ничего не делали. Король Иоанн понял, что прибытие Людовика изменит баланс сил, и потому отправил Уильяма Маршала и Питера де Роша, винчестерского епископа, с миссией во Францию в надежде, что им как-то удастся убедить Филиппа-Августа отказаться от вторжения. Но Капетинг остался непреклонным.

Прибытие нового папского легата – итальянского церковника Гуалы Биккьери – вызвало паузу. Гуала высказал глубокий скептицизм в отношении якобы имеющихся у Людовика прав на английский престол, после чего переправился через Канал, чтобы оказать поддержку королю Иоанну. Получалось, что теперь французы вступали в войну, в которой им предстояло выступить в роли врагов церкви. Тем не менее принц Людовик приступил к выполнению плана вторжения и 22 мая 1216 года высадился в районе Сэнвича, в Кенте. Король Иоанн решил встретить его прямо на берегу и навязать решающее сражение, но в последний момент передумал, возможно руководствуясь предостережением Уильяма Маршала, который, вероятнее всего, посоветовал королю не ставить на карту судьбу королевства. Правда, точно это сказать нельзя. Точные передвижения графа Уильяма в этот период неизвестны. Также вероятно, Иоанн сомневался в продолжительной верности наемников, многие из которых давно ожидали оплаты и имели семейные связи с Францией.

Король Иоанн приказал поместить своего старшего сына и наследника Генриха под охрану в замок Девайз, в Уилтшире, а сам удалился в замок Корф в Дорсете, не зная, как защитить свое королевство. Это развязало руки Людовику Французскому. Он начал наступать через Кент, захватил Кентербери и Винчестер. Могущественная крепость в Дувре устояла – ею командовал Хуберт де Бург. Не сдались также замки в Виндзоре и Линкольне. Оборону Линкольнского замка организовала леди Никола де ла Хайе, удивительная женщина, взявшая на себя все обязанности по замку после смерти мужа и сына. Но приближение Капетинга вызвало новую волну дезертирств из лагеря роялистов. Среди них были графы Арундела, Йорка и Суррея и, увы, сводный брат короля Уильям Лонгсворд. Один хронист предположил, что на предательство его подвигло открытие, что король во время его недолгого плена при Бувине соблазнил его жену, Элу Солсбери. Но более вероятно, что Лонгсвордом руководил элементарный прагматизм – он решил двигаться по течению, а не против него, понимая, что дни Иоанна сочтены.

К лету 1216 года уже многие жители Северной и Восточной Англии поддерживали французского принца. Как сказано в «Истории», у короля закончились ресурсы и с ним осталось совсем мало людей. Две трети английской аристократии отвернулись от короля, и даже внушительная часть его рыцарей, среди которых был Роберт Роппеслей, в Великой хартии вольностей названный в числе главных советников Иоанна. Крах анжуйского правления представлялся неизбежным.

Уильям Маршал большую часть этого периода оставался на юге Валлийской марки, защищая границу и удерживая запад Англии для роялистов вместе с графом Честером. Несмотря на укоренившуюся антипатию к королю Иоанну, биограф Уильяма рисует яркую и привлекательную картину непоколебимой верности своего героя опальному монарху. Он пишет, что человек, имеющий верное и благородное сердце, остался с королем даже в трудных обстоятельствах. «История» упорно приуменьшает близость Уильяма к королю Иоанну, но на этой стадии биограф не мог одобрить непоколебимость Маршала и преданность, которую он продемонстрировал своему королю и господину.

Даже если так, у Маршала было время обдумать свою позицию весной 1216 года. Согласно королевским записям, была выдана охранная грамота, чтобы Эймери де Сент-Мор, магистр тамплиеров, мог сопроводить молодого Уильяма Маршала на встречу с отцом. Не сохранилось никаких записей, которые могли бы указать на темы их бесед, так же как на деятельность молодого Уильяма в этот период. Не исключено, что граф Уильям пытался убедить старшего сына вернуться на сторону роялистов или, наоборот, поддержал его тесные контакты с французами. Трудно сказать. Молодой Уильям определенно стремился вверх при Капетинге, объявил о своей преданности Людовику и получил подтверждение своих прав действовать как маршал двора принца в Англии. Но попытки молодого Уильяма утвердить права на замок Мальборо были заблокированы.

Если у графа Уильяма и были мысли о дезертирстве, они никак не повлияли на его действия. Было очевидно, что дело короля Иоанна безнадежно проиграно, тем не менее, как и в ситуации с королем Генрихом в 1189 году, Маршал отказался покинуть своего хозяина. Это тем более примечательно, поскольку в 1216 году он был в совершенно другом положении, если сравнивать с 1189 годом. Граф Уильям больше не был рыцарем королевской свиты. Он был великим магнатом королевства, человеком, имевшим огромное влияние и ответственность. У него были обширные владения и большая семья, которую следовало защитить. Его отношения с Иоанном были, мягко говоря, неоднозначными. Маршал имел все основания не любить монарха, даже ненавидеть его, тем не менее, по замечанию биографа, «что бы король ему ни сделал, Маршал не покинул его». Даже автор «Истории», судя по всему, был несколько сбит с толку такой непоколебимой преданностью, но худшее еще было впереди.

Правление короля Иоанна завершилось осенью 1216 года. Он выступил на север в надежде провести еще одну последнюю кампанию и помочь Никола де ла Хайе в Линкольне, но в начале октября сильно простудился. Его организм был ослаблен, и сам король якобы усугубил ситуацию, поглощая персики и свежий сидр. В результате к проблемам добавилась дизентерия. Почувствовав себя хуже, Иоанн, судя по всему, исполнился чувством вины и раскаянием. 10 октября он сделал дар одной из дочерей Браоза – Маргарет – для «спасения душ» ее родителей и брата. Король добрался до Ньюарка, что к югу от Линкольна, но там его состояние ухудшилось. Утверждают, что 18 октября он покаялся в своих многочисленных грехах и выразил надежду, что Уильям Маршал простит ему несправедливо причиненный вред. Ночью он умер. Королю Иоанну было сорок восемь лет. Он «руководил» развалом Анжуйской империи и поставил Английское королевство на колени. Некоторые хронисты уверенно предсказывали, что король Иоанн попадет в ад. А один из них даже добавил, что ад, и без того нечестивое место, станет еще более нечестивым из-за присутствия в нем Иоанна.

Согласно последней воле короля, его тело было отправлено в Вустерский собор, посвященный его любимому святому – Вульфстану. Уильям Маршал услышал весть о смерти короля и прибыл из Глостера вместе с папским легатом Гуалой, чтобы похоронить еще одного монарха. Таким образом, граф служил четырем коронованным и помазанным монархам и пережил их всех. Казалось, что дни анжуйцев подошли к концу и наступает новая эра, когда английскую корону будет носить французский принц.

Несмотря на бесславный конец, Иоанн был удостоен королевского погребения. Его тело было облачено в королевские одежды, а Уильям Маршал и Гуала проследили, чтобы были выполнены все церемонии, приличествующие монарху. Граф даже отправил Джона Маршала, чтобы привезти драгоценные шелка, которыми покрыли могилу Иоанна. Но после завершения церемоний немногочисленные оставшиеся члены роялистской партии оказались перед лицом суровой реальности. Их перспективы были безрадостными. Больше половины королевства было в руках мятежных баронов и их французских союзников, а королевская казна была практически пуста. А наследником этих жалких остатков королевства был девятилетний мальчик, сын Иоанна – Генрих, фигура, которую никто не принимал всерьез.

После похорон короля Иоанна Уильяму Маршалу предстояло сделать выбор. Он должен был принять решение, вероятно, самое судьбоносное во всей своей карьере, которое определит его дальнейшую жизнь и судьбу Англии. Будучи молодым рыцарем, Уильям сражался вместе с Генрихом Молодым. Теперь другой представитель Анжуйской династии, носящий то же имя, отчаянно нуждался в его помощи. Но поддержит ли граф Уильям притязания Генриха или отвернется и предоставит ему пасть жертвой стремления к власти Людовика Французского? Если говорить о политическом расчете, выбор был очевидным: граф Уильям должен покинуть лагерь роялистов и оставить Генриха. Графу было уже около шестидесяти девяти лет. Самое время отойти от дел, удалиться с передовой и надеяться пережить династическую революцию в Валлийской марке или Ирландии. Граф Уильям установил связь с династией Капетингов, присягнув им за свое нормандское поместье в Лонгвиле, а значит, его подчинение принцу Людовику было бы естественным шагом. Уильям Лонгсворд понял, как и многие другие, что подул ветер перемен. Было ясно, что граф Уильям последует этому разумному примеру.

Ставки не могли быть выше. На карту было поставлено дело всей его жизни. Он с юности стремился к власти, богатству и должностям, прошел долгий путь от никому не известного рыцаря до графа, стал одной из самых влиятельных фигур королевства. Если он споткнется, будущее его жены и детей, созданной им династии окажется под угрозой. А Уильям вовсе не был святым и не имел склонности к самопожертвованию. Не имея честолюбия, не умея интриговать, строить козни и манипулировать, он не смог бы достичь столь высокого положения в условиях жесткой конкуренции анжуйского двора. И уж тем более не сумел бы он уцелеть во время правления непостоянного и мстительного Иоанна. Осторожное маневрирование Маршала в 1190-х годах и его хитрость в вопросе норманнских владений показали, что он истинный политик.

Но Уильям Маршал был не только политик. Он был еще воин и рыцарь, человек, проживший жизнь в соответствии с идеалами рыцарства, ставивший во главу угла соображения чести. Граф имел заслуженную репутацию непоколебимой преданности. Было ясно, что роялисты ожидают от Уильяма защиты наследника покойного короля. На самом деле Иоанн, вероятнее всего, перед смертью поручил сына заботам графа Уильяма. Согласно «Истории», Иоанн попросил рыцарей «проследить, чтобы [граф Уильям] позаботился о моем сыне и всегда оберегал его, потому что мой сын никогда не будет править этими землями без помощи Маршала». Это завещание подтверждается и в другом современном источнике. Уильям никогда не отворачивался от своего господина или короля. Сможет ли он сделать это теперь, покрыв себя позором в глазах своих же сторонников? Откажется ли выполнить последнюю волю усопшего короля, запятнав свое честное имя? Сможет ли он после этого уважать самого себя? В 1208 году подобная дилемма стояла перед Джоном д’Эрли, и тот предпочел лишиться всего, но сохранить честь. Возможно, Уильям уже сделал выбор, когда направлялся на похороны Иоанна. Во всяком случае, он понимал, что решение нельзя откладывать надолго.

Сразу после погребения короля Иоанна Маршал вернулся в Глостер, и в Девайз был немедленно отправлен вооруженный отряд, получивший строгий приказ взять под охрану юного наследника и «не позволить никому помешать вернуться [на север] вместе с ним». Затем граф Уильям выехал навстречу мальчику в Малмсбери (Уилтшир). Их встреча «в чистом поле» была в высшей степени эмоциональной. Согласно «Истории», Генрих был так мал, что одному из рыцарей пришлось нести его на руках. Представ перед Уильямом Маршалом, мальчик сказал: «Я вверяю себя Господу и тебе, так что, во имя Господа, прими на себя заботу обо мне». Говорят, что граф ответил: «Я буду честно служить тебе, и нет ничего, что я не сделаю для тебя, пока у меня есть силы». После этого юный Генрих якобы расплакался – Маршал и все собравшиеся тоже.

Таким образом, Уильям Маршал принял решение поддержать юного Генриха. Он столкнулся с самым главным в своей жизни вызовом – ему предстояло возродить величие Анжуйской династии, разгромить мятежных баронов и французов и спасти мальчика-короля, вверившего себя его заботам. Другие историки предположили, что граф Уильям с готовностью ухватился за возможность поддержать юного наследника короля Иоанна, считая, что таким образом он сумеет добиться еще большего влияния и могущества. Но представляется, что эта позиция обусловлена ретроспективным взглядом и неверно трактует реалии момента. В октябре 1216 года почти все считали дело юного Генриха безнадежным. Победа и награды, которые она могла принести, были для всех участников событий не более чем далекой мечтой – для почти семидесятилетнего Уильяма Маршала тоже. Уильям мог рассчитывать на ведущее положение в роялистской фракции, но, учитывая предстоящую ожесточенную борьбу, это было плохим утешением. Мотивы, заставившие его принять столь судьбоносное решение, остаются открытыми для обсуждения. Возможно, он не мог упустить шанс возглавить еще одну, последнюю военную кампанию или хотел сохранить свою репутации. Нельзя исключить, что он действовал исходя из чистой бескорыстной преданности династии, которой служил на протяжении пяти десятилетий.

Решение Уильяма Маршала поддержать притязания юного Генриха на английскую корону оказалось критическим для судьбы роялистского движения. Возможно, выйди граф Уильям из игры или перейди он в лагерь мятежных баронов, мальчика-наследника все равно поддержала бы горстка магнатов, но ни у кого из них не было ни опыта Маршала, ни его репутации. Связав себя с Генрихом на дороге возле Малмсбери и сопроводив его в Глостер, графу Уильяму пришлось действовать очень быстро, чтобы обеспечить защиту его интересов. В первые дни именно быстрота действий была важной. Генриху было всего девять лет, но его права на английский престол следовало подтвердить немедленно, поскольку принц Людовик Французский тоже наверняка пожелал бы объявить себя королем. К тому же мятежные бароны и их союзники контролировали подходы к Винчестерскому аббатству, традиционному месту королевских коронаций.

У роялистов было одно важное преимущество: стабильная поддержка папского легата Гуалы Биккьери и винчестерского епископа Питера де Роша – человека, обладавшего сомнительной репутацией, но тем не менее грозного. При поддержке церкви 28 октября была устроена поспешная коронация. Королевские одежды обрезали и ушили, чтобы облачить в них маленького мальчика. По обычаю, королем мог стать только прошедший посвящение рыцарь, и Маршал выполнил процедуру. Затем мальчик был коронован и помазан как король Генрих III епископом Питером, а Гуала, присутствовавший на церемонии, подтвердил статус юного монарха как вассала и воспитанника папы.

С появлением нового короля все внимание сосредоточилось на надвигающейся гражданской войне. Встал вопрос, кто возглавит роялистов. Гуала, являясь священнослужителем, не мог возглавить армию. Питер де Рош был бы рад отправиться на войну, но он оставался спорной фигурой. Осталось всего два очевидных кандидата – Уильям Маршал и Ранульф, граф Честер, который еще должен был прибыть в Глостер. Маршал даже не пытался сразу взять власть в свои руки, хотя его и призывали сразу после коронации выступить вперед и «защитить короля и королевство», как всеобщий лидер. Маршал отлично понимал, что в предстоящей борьбе всеобщее согласие будет иметь решающее значение, и не мог себе позволить настроить против себя ключевого союзника, занимавшего такое видное положение, как Ранульф. Не был он уверен и в своем положении. Поэтому он попросил время на обдумывание своего следующего шага, и в ожидании прибытия графа Честера Уильям удалился в свои покои.

В тот вечер Уильям советовался со своими приближенными, вероятно действительно неуверенный в дальнейших действиях. Опираясь, судя по всему, на свидетельство Джона д’Эрли, «История» упоминает о развернувшейся горячей дискуссии. Джон д’Эрли, судя по всему, указал на великие почести, которые могут быть получены тем, кто возглавит армию нового короля. Также было высказано предположение, что в качестве лидера Маршал сможет сделать всех своих людей богатыми, если пожелает. Этот аргумент может показаться торгашеским, но он всего лишь отражает установившуюся традицию: лорд должен вознаграждать своих подчиненных. Представляется, что Уильям Маршал и сам выдвигал тот же самый аргумент сорока годами ранее, являясь членом свиты молодого короля Генриха.

В ходе дискуссии возражал только Джон д’Эрли, обеспокоенный тем, что его любимый хозяин, человек, которому он служил больше тридцати лет, может стать жертвой надвигающегося пожара. Маршалу уже было почти семьдесят лет – почтенный возраст по стандартам времени, когда люди считали себя счастливчиками, если им перевалило за сорок. Д’Эрли утверждал, что Маршал должен поберечь себя, поскольку силы у него уже не те, что в молодости, да и у короля нет никаких ресурсов. В заключение он предостерег: «Боюсь, боль и тревоги, без которых не обойтись, будут для тебя слишком сильными».

Сцену, изображенную в «Истории», совершенно не обязательно понимать и принимать буквально. Эрли был свидетелем и участником, но он также всячески старался подчеркнуть свою роль. Возможно, у Уильяма Маршала ночью 28 октября действительно были серьезные опасения относительно обременительной ноши, которую он готовился взвалить на плечи. Или после тщательного обдумывания ситуации у него возникли дурные предчувствия. Не исключено, что в «Истории» приведен рассказ о более широких обсуждениях, которые велись повсеместно, после того, как стало известно о смерти короля Иоанна. Также представляется вероятным, что биограф придумал сцену, чтобы исключить предположение о стремлении Маршала к власти из личных интересов. Для этого он и обыграл тему преклонного возраста и великого человека, не желавшего больше должностей и почестей.

На следующий день в Глостер прибыл Ранульф, граф Честер. Некоторые члены его свиты заявляли, что коронацию следовало отложить до прибытия их господина, но сам Ранульф, похоже, игнорировал эти разговоры и сам предложил Маршалу занять пост регента. Вероятно, Ранульф испытывал понятные опасения, имея перспективу стать главой столь потрепанной партии, хотя позже сделал неудачную попытку убедить Гуалу, чтобы тот разделил ответственность лидерства между ним и графом Уильямом. 29 октября 1216 года было решено, что, «по общему согласию», Маршал будет назначен светским лидером роялистов. В качестве папского легата Гуала предложил Уильяму в высшей степени привлекательное вознаграждение за службу – полное отпущение грехов. В результате граф согласился и объявил, что готов принять на себя роль регента, чего бы это ему ни стоило.

Так граф Уильям стал «стражем королевства». Теперь он вместе с папским легатом нес полную ответственность за дело роялистов и защиту прав короля Генриха III. Ежедневный уход и забота о юном монархе была поручена Питеру де Рошу, поскольку Уильям – регент – должен был обладать свободой для поездок по королевству. Готовность Маршала принять на себя эту заботу позднее заслужила высочайшую оценку в королевском письме, которое инициировал Гуала. Его «преданность и постоянство» приветствовались, и он был назван выше всех прочих магнатов королевства, потому что он показал себя во время нужды.

Позднее в тот же день Маршал еще раз встретился с Джоном д’Эрли и Джоном Маршалом. Согласно «Истории», граф признался, что его пугает задача, теперь стоящая перед ним. Он сказал: «Я вышел в открытое море, как моряк, у которого нет надежды найти дно или берег, и будет чудом, если он достигнет безопасного порта или гавани». Джон д’Эрли успокоил своего господина, и вместе они решили сохранять стойкость. Эрли также утверждал, что, если Англия отойдет Людовику Французскому, они смогут скрыться в Ирландии, получив высшие почести за свою верность. Уильям объявил: «Если все бросят мальчика, кроме меня, знаете, что я сделаю? Я понесу его на спине, и, пока смогу держать, я буду перемещаться с острова на остров, из страны в страну, даже если мне придется просить кусок хлеба».

Уильям Маршал поднялся на немыслимую высоту. Безземельный младший сын теперь стал фактическим правителем Англии. Это был беспрецедентный взлет, апогей карьеры. Но это также означало, что теперь судьба Уильяма, его династии и рыцарей неразрывно связана с судьбой юного короля Генриха III.

Уильям Маршал, Гуала и другие ведущие члены партии роялистов в начале ноября 1216 года отправились на юг в Бристоль на общий сбор сторонников молодого короля и Анжуйской династии. Чтобы иметь хоть какую-то надежду на победу, Маршалу пришлось опираться на многие навыки, полученные им ранее. Теперь пригодилось его знание военного дела и искусства командования, которое он усовершенствовал, находясь рядом с Ричардом Львиное Сердце: политическая проницательность, дипломатическое чутье и взвешенность суждений, приобретенные при королевском дворе и проверенные на международной арене.

Уильям хорошо понимал склад ума и настрой баронов, а также влияние рыцарских идеалов. Он понимал систему покровительства, мощную привлекательность земли и должностей, важность почестей и рыцарской службы. А значит, он предполагал, как можно обуздать противника, укрепить позиции короля и, если повезет, рассчитывал увести часть сторонников баронской партии. В этом отношении почти легендарный статус Уильяма – прославленного воина и воплощения добродетели – добавил притягивающей, тотемной привлекательности его лидерству. Он был живой реликвией ушедшего века анжуйской славы, человеком, пользовавшимся непререкаемым авторитетом и внушавшим глубокое уважение.

В ходе обсуждений в Бристоле ведущее положение Маршала в роялистской партии было подтверждено, равно как и его официальный титул. Юридического прецедента его должности не было. Как правило, регенты имели наследственные или семейные связи с короной, но у Уильяма их не было. В результате он получил более эфемерный титул «стража» (попечителя), и потому в документах, выпущенных от имени Генриха III, назван rector nostril et regno nostril (наш страж и страж нашего королевства). После урегулирования этой формальности собравшиеся перешли к более насущному вопросу – королевским перспективам в гражданской войне. Баронская партия за последние месяцы понесла некоторые потери. Джеффри Мандевиль, граф Эссекс, был убит во время спортивного поединка с французом, а де Вески умер от раны в голову, полученной при нападении на Дарем, что на севере Англии. Тем не менее баланс силы и ресурсов пока был в пользу мятежников. Они продолжали господствовать на востоке и северо-востоке Англии, в том числе в Лондоне, и опирались на поддержку шотландцев. Еще важнее то, что союз мятежных баронов с принцем Людовиком Французским сделал внутренний конфликт международным, и теперь в Англии ощущалось могущество династии Капетингов.

Сторонники Генриха III сохранили контроль над некоторыми замками, расположенными на захваченных врагом территориях, в том числе Дувр, Виндзор и Линкольн, и сравнительно твердо держались на западе и юго-западе Англии, сделав своим административным центром Бристоль. Они также сумели призвать на службу известных военных командиров – Хуберта де Бурга и Фокса де Бреоте. Но в других отношениях позиции Уильяма Маршала и его союзников были слабыми. У них не было ни средств, ни живой силы, ни союзников. Граф Уильям и Гуала делали все от них зависящее, чтобы справиться с нехватками, и предприняли ряд тщательно обдуманных шагов для увеличения популярности своего движения.

Для того чтобы утвердить законность правления Генриха III, они всячески старались отделить короля-мальчика от ненавистного режима его отца. Было распространено королевское письмо, в котором Генрих упоминал «ссоры» прошлого, и давал понять, что хочет устранить их навсегда. Важным было и то, что Маршал и Гуала 12 ноября 1216 года от имени Генриха издали пересмотренный вариант Великой хартии вольностей. Этот документ стал эквивалентом политического манифеста, заявлением о намерениях нового короля править твердой и справедливой рукой на общее благо. Новая хартия вольностей повторила многие ключевые положения хартии 1215 года – в части обещаний поддерживать справедливость и древние традиции и изменить отношения между королем и его подданными, но она была короче и более предметной. Вместо прежних 63 пунктов в ней было только 40. Некоторые наиболее противоречивые пункты, согласованные в Раннимеде, были исключены, в том числе те, что касались двадцати пяти баронов. Из текста также было ясно, что положения открыты для дальнейших обсуждений.

Великая хартия 1216 года отличалась еще в двух аспектах. Это был не просто мирный договор, «вырванный» под давлением у измученного монарха, а свободно данное заверение о правах. И главное, документ был издан при полной и безусловной поддержке папского легата Гуалы. На нем были печати легата и Уильяма Маршала, стража королевства. Иными словами, этот документ давал ощущение постоянства. Он уже не мог быть в любой момент аннулирован Римом. Великая хартия вольностей, скрепленная печатями Гуалы и Маршала, отменила пакт 1215 года. Это событие являло собой критический шаг в английской истории, поскольку без этого переиздания, равно как и прочих, сделанных в последующие годы, Великая хартия вольностей была бы забыта.

Великая хартия вольностей 1216 года была издана в расчете на расширение политической базы Генриха III и привлечение на сторону короля мятежных баронов. При стремлении к этой цели Маршал использовал тот же подход к примирению, как и в Ленстере в 1208 году. Мятежникам, вернувшимся к королю, было обещано снисхождение, а не наказание. Им были даны гарантии безопасности при обсуждении условий, и возвращение утраченных земель. Эта политика определенно была разумной и надежной, но почти не вызвала отклика. Большинство сторонников мятежных баронов продолжали поддерживать принца Людовика Французского и верили, что в ближайшем будущем он станет их законным королем. За свою верность они ожидали получения от нового монарха изобилия наград в виде земельных наделов и выгодных должностей. Эти желания были естественными, и было ясно, что изобилия перебежчиков из баронской фракции в роялистскую ждать не следует.

Уильям Маршал предпринял шаги к решению финансовых проблем нового короля. Большие долги наемникам короля Иоанна следовало выплатить, и нужны были ресурсы для финансирования обороны аванпостов роялистов. Первым делом Уильям ликвидировал королевские сокровища Иоанна, тогда находившиеся в замках Корф и Девайз. Только в крепости Девайз было обнаружено удивительное количество колец с драгоценными и полудрагоценными камнями – 15 колец с бриллиантами, 28 – с рубинами, и не меньше 218 – с изумрудами или сапфирами. Большая часть добычи отправилась в Дуврский замок к Хуберту де Бургу, который был центром роялистского сопротивления на юго-востоке. Также Маршал приказал собрать налоги и изыскать другие источники для пополнения королевской казны, но система королевской администрации была разрушена, так что эти меры оказались по большей части неэффективными. Крайне важным был вопрос скорости. Граф Уильям понимал, что роялисты не могут себе позволить втянуться в затяжную военную кампанию – у юного короля на это просто нет средств. Значит, единственный выход – быстрая и решающая конфронтация.

Весь декабрь роялисты находились в отчаянном положении, но ближе к Новому году их перспективы начали едва заметно улучшаться. Принц Людовик прочно укрепился в Восточной Англии и сохранял контроль над Лондоном, но считал, что необходимо развить преимущества и захватить всю Англию, а для этого понадобится подкрепление и свежие ресурсы из Франции. В результате Капетинг в январе 1217 года заключил перемирие с роялистами и отплыл во Францию за подкреплением. Во время последовавшего перерыва в противостоянии некоторые мятежные бароны наконец откликнулись на призыв Маршала и объявили о своей верности королю Генриху III.

Представляется, что многие разочаровались дурными манерами французских союзников. Англичанам также не нравились очевидные намерения Людовика Французского раздать львиную долю будущих завоеваний своим соотечественникам, лишив английскую знать ожидаемых наград. При таких обстоятельствах получалось, что в лагере роялистов продвинуться легче. Reversi, или возвращенцы, как их называли в королевских документах, не подвергались никаким наказаниям. Самый главный возвращенец – Уильям Лонгсворд, граф Солсбери, – перешел на сторону роялистов 5 марта. Вместе с ним был его друг и союзник – молодой Уильям Маршал.

В тот же период Гуала де Биккьери сделал необычный шаг – объявил войну в поддержку Генриха III эквивалентом Крестового похода. Папа провозгласил в несколько смутных обтекаемых выражениях, что эта борьба «даст славу в глазах людей и заслуги в глазах Бога», но легат пошел дальше. Гуала разрешил роялистам носить на одеждах крест и обещал им отпущение грехов. Теперь Уильяму Маршалу предстояло вести священную войну, санкционированную папством, в.

Англии. Произошла удивительная трансформация. Как отметил один из современников, «те, кто когда-то называли себя армией Бога и утверждали, что сражаются за свободы церкви и королевства, затем стали считаться сынами дьявола и сравниваться с язычниками». Но даже при этом, когда Людовик Французский в конце апреля вернулся в Англию с подкреплением и гражданская война подошла к высшей точке, создавалось впечатление, что Уильяму Маршалу и его союзникам необходимо чудо, чтобы победить.

В конце весны 1217 года Уильяму Маршалу – теперь уже семидесятилетнему – довелось сражаться за право Генриха III править Англией. Граф сознавал, что только безусловная победа над французами утвердит права юного монарха и положит конец баронскому восстанию. Уильям стянул свои силы к Нортгемптону, в самый центр страны, и ожидал возможности нанести удар. В начале мая неожиданно появился благоприятный шанс. Принц Людовик был исполнен решимости подавить оставшиеся очаги сопротивления роялистов в Восточной Англии, прежде чем двигаться на запад. Имея в виду эту цель, он разделил свою армию на две и сам возглавил отряд, 12 мая осадивший Дувр, а второй контингент был отправлен на север.

В англо-французской армии было много выдающихся личностей, в том числе Роберт Фицуолтер и Сейр де Квинси, а также более 500 английских рыцарей, 70 французских рыцарей и крупный отряд пехоты под командованием французского графа Томаса де Перша. Они вместе направились на север к обнесенному стеной городу Линкольну – оплоту роялистов, который уже выдержал осаду северных мятежников и внушительной части войска Капетинга[27]. Внешние укрепления Линкольна уже были разрушены, но леди Никола де ла Хайе сохранила контроль над хорошо укрепленным замком. Теперь англо-французская армия намеревалась заставить гарнизон замка сдаться.

Новая атака на Линкольн была опасной, но Уильям также увидел в ней возможность нанести удар и надеялся разгромить противника, когда его силы разделены. Местом сбора сил роялистов Уильям назначил Ньюарк, место, где умер король Иоанн, – в 25 милях к юго-западу от Линкольна. Войска начали прибывать 17 мая, и некоторые современные источники дают довольно точную оценку их численности. Биограф утверждает, что имел доступ к целому ряду письменных источников. Представляется возможным, что он работал с официальными списками. Роялистская армия состояла из 406 рыцарей, 317 арбалетчиков и большого отряда «приверженцев», часть которых (слуги) не участвовала в боевых действиях. Граф Уильям осуществлял общее командование, но в сражении участвовали и другие выдающиеся личности – одетый в броню епископ Питер де Рош, Ранульф, граф Честер, Уильям Лонгсворд, Фокс де Бреоте, Джон Маршал и молодой Уильям Маршал.

Граф Уильям, вероятно, догадывался, что в предстоящем сражении будет в меньшинстве. Когда англо-французская армия соединится с осаждавшими, у Томаса де Перша и Роберта Фицуолтера будет более 600 рыцарей и несколько тысяч пехотинцев. Маршал понимал, как велика опасность прямого военного столкновения, но пришел к выводу, что придется пойти на риск, поскольку, если противнику удастся нанести поражение, это изменит ход всей гражданской войны. Таким образом, приняв решение о сражении при Линкольне, Уильям Маршал поставил на карту будущее Анжуйской династии, собственную карьеру и жизнь. По словам «Истории», он был готов сыграть с самыми высокими ставками.

Роялисты тщательно готовились к предстоящей битве. Гуала объявил об отлучении от церкви французской армии и ее союзников и провел обряд евхаристии для сторонников Генриха III. Роялисты получили отпущение всех грехов. Войска Маршала вели священную войну – на их сюрко были белые кресты. Согласно «Истории», граф Уильям произнес ряд вдохновляющих речей, и, хотя их нельзя считать стенограммами, все же использованные термины и образы являются весьма показательными.

Маршал призвал своих людей к сражению, «чтобы защитить наше имя, за себя и за тех, кого мы любим, за наших жен и детей». Также он говорил о необходимости «защиты нашей земли и завоевании для себя высших почестей». Он сыграл на идеях рыцарства, долга перед монархом и своей семьей. Также Уильям предупредил, что французы хотят «забрать наши земли» и желают «нашего уничтожения», тем самым подчеркнув угрозу личной собственности и жестокость противника.

Граф Уильям попытался укрепить решимость роялистов. «Давайте удостоверимся, что среди нас нет трусов, – якобы сказал он и добавил: – Бог желает, чтобы мы себя защитили». Последнее – явная ссылка на священный статус армии. И в конце он указал войскам на необходимость готовиться к кровавой схватке. «Дорога, что лежит впереди, должна быть очищена клинками из железа и стали, – утверждал он. – Никто не должен медлить, поскольку человек должен мстить за причиненный ему ущерб и позор». Речь, как ее привел биограф, является образцом вдохновляющей боевой риторики, ведущей слушателей от оправдания конфликта к убедительным призывам к непреклонной отваге и безжалостной жестокости.

Средневековый Линкольн в 1219 году

К 19 мая роялисты были готовы к выступлению на Линкольн. Умная стратегия, использованная графом Уильямом при планировании наступления, определялась характером местной топографии – отличными знаниями которой, вероятно, обладал Питер де Рош, ранее служивший в Линкольнском соборе, – и богатым военным опытом Маршала. Линкольн был построен на северном берегу реки Уитем. Его окружали римские стены, построенные вытянутым прямоугольником от нижнего города вверх по крутому склону, поднимающемуся на 175 футов за менее чем четверть мили – к длинному хребту. Здесь стоит впечатляющий норманнский замок XII века – на западе и высокий собор – на востоке. Внешнее кольцо укреплений имело не менее пяти главных ворот. Французы и мятежные бароны расположились внутри городских стен и пытались пробиться через внутренние укрепления замка, используя осадные машины и камнеметы. Уильям Маршал признавал, что любая попытка двинуться из Ньюарка прямо на Линкольн будет чревата опасностями. Если роялисты приблизятся с юга, они будут вынуждены столкнуться с противником на мосту через реку Уитем, а потом преодолеть утомительный подъем из Нижнего города, отражая по пути удары врага. Поэтому граф решил устранить эти препятствия, обойдя город по широкой дуге с запада, подняться на главный хребет и наступать на Линкольн с северо-запада. Это позволит его людям атаковать с севера, и у них появится ощутимое преимущество: пробиваясь через Верхний город, они будут спускаться вниз по склону, а не подниматься вверх. Также это позволит роялистам соединиться с гарнизоном замка раньше, чем англо-французские союзники успеют организовать контратаку. Учитывая, что главной целью графа Уильяма было нанесение сокрушительного удара, у этой стратегии был один потенциальный недостаток: у англо-французских союзников оставался открытым путь отхода на юг, если, конечно, они предпочтут отступить, а не сражаться.

После первого дня перехода роялисты разбили лагерь на ночь в восьми милях к юго-западу от Линкольна. Затем, поднявшись еще до рассвета, они достигли хребта и двинулись на город семью группами: впереди двигались арбалетчики, замыкал шествие обоз. Роялисты подошли к Линкольну в субботу 20 мая 1217 года около шести часов утра. Если верить песне, сочиненной после сражения, утреннее солнце отражалось от шлемов и доспехов. Маршал снова обратился к войскам, призвав их воспользоваться шансом освободить свою землю и получить вечную славу. Он сказал, что никто не должен испытывать страха, поскольку все павшие в бою очень скоро попадут в рай. По утверждению Уильяма, «Бог знает своих преданных слуг, в этом можно не сомневаться». Он вознаградит преданных и отправит французов в ад.

Начало сражения – 20 мая 1217 года

Несмотря на свой почтенный возраст, Уильям Маршал не намеревался командовать войсками издалека. Он хотел сам устремиться в бой, показывая своим людям личный пример. Но сначала Маршалу надо было спровоцировать конфронтацию. Роялисты были готовы встретить врага на хребте, протянувшемся на север от Линкольна, хотя сражение на этой открытой местности могло позволить англо-французским силам использовать свое численное преимущество. Как выяснилось, оппоненты Уильяма не спешили атаковать. После получения предупреждения о подходе роялистов командиры союзников выехали из города, чтобы изучить местность. Роберт Фицуолтер и Сейр де Квинси настаивали на немедленной лобовой атаке, но Томас де Перш (вполне разумно) не видел причин рисковать и отвел все свои силы внутрь городских стен, развернув войска для защиты укреплений и северных ворот.

Теперь графу Уильяму предстояло найти способ проникнуть в Линкольн. У роялистов не было тяжелых осадных машин, да и они не могли себе позволить длительную осаду, поскольку любая задержка давала принцу Людовику время, чтобы прийти на север и укрепить силы англо-французских союзников. В замок, который удерживала леди Никола де ла Хайе, можно было войти через ворота с запада, где его валы примыкали к городской стене, но идея ввести все роялистские силы внутрь замка была отвергнута, возможно, потому, что восточные ворота замка, ведущие в верхний город, охраняли силы союзников.

Поэтому Маршал отправил разведывательные группы на поиск других точек доступа. Одну из них возглавил Джон Маршал. Но важное открытие сделала не она, а группа Питера де Роша, обнаружившая внушительные ворота в северо-западной части, заложенные каменной кладкой и щебнем. Вероятно, англо-французские союзники посчитали этот вход надежно заблокированным. Де Рош доложил графу Уильяму, что, если привлечь достаточно людей, путь в Линкольн можно расчистить. Это позволит роялистам напасть неожиданно и нанести решающий удар прямо по сердцу Верхнего города. Уильям Маршал приступил к разработке отвлекающего маневра, чтобы работы по расчистке ворот можно было начать незаметно. Ранульф, граф Честер, горел желанием возглавить первую атаку, и был послан на штурм северных ворот. Одновременно Фокс де Бреоте повел большой контингент арбалетчиков в замок, разместил их на стенах со стороны города и начал обстрел англо-французских войск, нанеся им серьезный ущерб. Задача по расчистке северо-западных ворот оказалась весьма трудоемкой, но она осталась незамеченной в городе, поскольку сражение шло перед замком и северными воротами и к полудню было завершено.

Теперь у роялистов был доступ в Линкольн, чем они не преминули воспользоваться. Крупные силы рыцарей уже были готовы к атаке. Все были охвачены волнением, и в первую очередь граф Уильям. Согласно «Истории», он выехал перед строем, крикнул: «Вперед!» – и пришпорил своего коня. Но в горячке престарелый граф забыл надеть шлем – эта ошибка могла стать роковой. Юный щитоносец выбежал вперед, остановил графа и вежливо указал ему на этот опасный недосмотр. Как только Уильям Маршал и его товарищи были готовы к бою, атака началась.

Ее возглавил граф Уильям. Рядом с ним был его сын, молодой Уильям Маршал, Лонгсворд и Питер де Рош. Они поскакали по Уэстгейт-стрит, повернули направо (на юг) и оказались перед замком. Здесь арбалетчики Фокса де Бреоте продолжали вести огонь по врагу. Один хронист отметил, что кони мятежных баронов падали как подкошенные – их убивали, будто свиней. Маршал и его товарищи появились на сцене неожиданно и с ходу врезались в ряды англо-французских сил. Утверждают, что Уильям оказался в самой гуще сражения, а де Рош якобы закричал: «Сюда! Господь с Уильямом!», и в драку ввязались остальные.

Неожиданное появление контингента роялистов шокировало союзников, расположившихся перед замком. Они даже не подозревали, что путь в город открыт. Один из инженеров, управлявший камнеметом, перепутал людей графа Уильяма со своими людьми и не предпринял ничего. Он как раз готовился выпустить очередной каменный снаряд по замку, когда мимо проскакали роялисты и отрубили ему голову. После первых минут растерянности на улицах Линкольна началась ожесточенная драка. В молодости Маршалу доводилось участвовать в таких мероприятиях в Нефшателе и Ле-Мане, но теперь он был стар, и ему было тяжело держаться, не говоря уже о том, чтобы драться.

Согласно «Истории», престарелый граф Уильям все же осуществил одно мощное нападение. Роберт Роппесли, бывший рыцарь короля Иоанна, присоединившийся к баронской партии, выехал вперед и нанес сильный удар копьем по туловищу Уильяму Лонгсворду (хотя доспехи спасли графа Солсбери от серьезного ранения). Но когда Роппесли проскакал мимо и стал разворачивать коня, подъехал граф Уильям и нанес ему такой могучий удар, что тот кубарем покатился с коня. После этого мятежный барон якобы заполз в ближайший дом и спрятался там на верхнем этаже.

Пока на площади между замком и собором шла битва, и ее исход оставался неясным. Французский командир Томас де Перш собрал своих людей во внутреннем дворе перед собором и организовал упорное сопротивление. Битва, судя по всему, достигла высшей точки. Было много раненых. Граф Томас оказал отчаянное сопротивление и постепенно начал возвращать утраченные позиции. По утверждению биографа, граф Уильям все это время оставался в гуще событий и получил три удара в голову лично от Перша, в результате чего его шлем был сильно поврежден. Но эта деталь не упоминается в других источниках, поэтому она вполне может быть вымышленной – для усиления эффекта.

Известно, что здесь, в тени великого собора, граф Томас встретил свой конец. Его атаковал один из рыцарей Фокса де Бреоте, бывший наемник по имени Реджинальд Крок. Крок нанес сильный удар, в результате которого острие меча прошло через визор шлема, пронзило глаз и вошло в мозг графа. Смертельно раненный, Томас де Перш упал с лошади. Реджинальд Крок тоже был ранен и вечером того же дня умер.

Гибель графа Томаса произвела сильное впечатление на обе стороны. Англо-французские союзники впали в уныние и обратились в паническое бегство вниз по крутому склону – в Нижний город. Сначала роялисты не поняли, что случилось. Ведь вполне могло статься, что Томас де Перш рухнул на землю, потеряв сознание. Уильям Маршал приказал, чтобы с графа осторожно сняли шлем, и только тогда стало очевидно, что он мертв. Гибель столь выдающейся фигуры даже в ожесточенном сражении была явлением необычным, что является свидетельством высокой эффективности средневековой брони, а также полезностью распространенной практики захвата высокопоставленных пленных для получения выкупа. Даже биограф признал: «Очень жаль, что граф Томас умер таким образом».

На этом сражение при Линкольне не окончилось, но теперь удача оказалась на стороне роялистов. Силы графа Уильяма преследовали англо-французских союзников в Нижний город, и граф Честер, прорвавшийся через северные ворота, присоединился к погоне. Ситуация изменилась в пользу роялистов, и они без особого труда отбили неуверенную попытку союзников контратаковать. Началось всеобщее бегство. Многие бегущие бароны «застряли» в бутылочном горлышке южных ворот и моста через Уитем. Других преследовали много миль к югу от Линкольна. Некоторые, в первую очередь пехотинцы, были убиты, но большинство оказались в плену. Около 200 рыцарей сумели скрыться, и «История» уподобила их крысам, удиравшим всю дорогу до самого Лондона.

Так Уильям Маршал привел роялистов к потрясающей победе. Роберт Фицуолтер, Сейр де Куинси и многие другие главные мятежные бароны были взяты в плен, а с ними и большая часть сил принца Людовика. Граф Уильям пошел на огромный, хотя и в некоторой степени сомнительный, риск и выиграл. Он пережил это сражение – оставшись немного потрепанным, но невредимым, а сердце англо-французской армии было уничтожено. Английский историк Дэвид Карпентер по праву назвал Линкольнское сражение 1217 года одним из самых решающих в английской истории. Его исход означал, что Англией будут править анжуйцы, а не Капетинги. Имея такие грандиозные новости, граф Уильям не стал мешкать и отправился в Нортгемптон в тот же день, даже не успев поесть. По крайней мере, так утверждает Роджер Вендоверский. Ему не терпелось сообщить Генриху III и Гуале, что ситуация в гражданской войне переломлена.

КОНЕЦ ВОЙНЫ

Людовик Французский узнал о катастрофическом поражении при Линкольне 25 мая. Он немедленно снял осаду Дувра и отошел в Лондон. Возможно, Уильям Маршал хотел бы окружить великий город и захватить принца в плен, но понимал, что ресурсы роялистов, несмотря на недавний триумф, остаются мизерными. Теперь было необходимо как можно быстрее положить конец войне, и ключевым шагом к этому было выдворение Людовика из Англии.

Переговоры об урегулировании начались почти сразу, и 13 июня были согласованы первоначальные условия. Требования Маршала были далеки от карательных. В ответ на немедленный отъезд принца будет снято отлучение от церкви, наложенное на французов и мятежных баронов, причем англичане получат свои английские владения. Также будут освобождены пленные обеих сторон, и основные свободы, предусмотренные в Великой хартии вольностей (редакции 1216 года), будут действовать во всем королевстве. Заминка вышла, когда папский легат Гуала настоял, чтобы церковнослужители, игнорировавшие ясные приказы Рима и продолжавшие поддерживать Людовика Французского, остались отлученными от церкви. Принц отказался покинуть своих преданных союзников, заявив, что не может на таких условиях заключить мир, и 15 июня переговоры прервались.

Баронская партия начала быстро разваливаться. За следующие восемь дней более шестидесяти представителей знати вернулись в лагерь короля. За лето их примеру последовало еще более ста человек. Как и прежде, с reverse обошлись справедливо. Капетинг сделал еще одну, последнюю попытку вырвать победу. Это произошло в конце августа, когда из Кале отплыли крупные силы французов. Флотом кораблей, перевозивших армию через Канал, командовал имевший дурную славу наемник – морской капитан Эсташ (Евстафий) Монах – человек, отказавшийся от святого сана, чтобы стать пиратом, и потому особенно рьяно высмеиваемый церковными хронистами.

24 августа 1217 года сборный английский флот отплыл из Сэндвича, чтобы отбросить силы вторжения. На этот раз Уильям Маршал согласился удалиться с передовой и позволил заменить себя Гуго де Бургу. Граф Уильям вместе с королем Генрихом наблюдал с берега, и они, судя по всему, хорошо видели все происходящее в море. Биограф отметил, что был ясный день и отличная видимость. Битва при Сэндвиче была упорной – в результате около 4 тысяч человек были убиты или утонули. Несколько тяжело нагруженных французских кораблей, в том числе «флагманский» корабль Эсташа Монаха, были протаранены и взяты на абордаж. Люди Гуго де Бурга бросали сосуды с порошковой известью на палубы вражеских кораблей, едкий воздух слепил французов, и в результате англичанам удалось преодолеть их сопротивление с относительной легкостью. В тот день англичане снова одержали историческую победу, а остатки флота Капетинга устремились в бегство. Уильям де Бар, известный сторонник Капетингов, попал в плен, так же как граф Блуаский. Эсташ Монах был обнаружен прячущимся под палубой и обезглавлен.

После этой неудачи положение принца Людовика в Англии стало невыносимым. По словам одного хрониста, у него не было помощи в настоящем и надежд на будущее. Уильям Маршал двинул своих людей на Лондон, намереваясь окружить его, и 28 августа снова начались мирные переговоры. Спустя две недели, чтобы согласовать условия, наконец в Кингстоне был принят мирный договор, очень похожий на тот, что согласовали 13 июня. В конце сентября граф Уильям проводил Людовика в Дувр и с чувством глубокого удовлетворения проследил, как захватчик поднял паруса и взял курс на Францию.

Маршала нередко критиковали за то, что он не навязал противнику более тяжелые и унизительные условия. Такие немилосердные и мстительные хронисты, как Матвей Парижский, даже предположили, что граф Уильям в 1217 году предал Англию, не наказав принца Людовика с достаточной злобой. Представляется, что Маршал на самом деле слишком доверял принцу. Тот обещал уговорить своего отца, Филиппа-Августа, вернуть континентальные анжуйские земли, захваченные у короля Иоанна, Генриху III. Граф Уильям поверил Людовику на слово, не потребовав никакого обеспечения, и Людовик, естественно, сразу отказался от своего слова. Но критики вроде Матвея Парижского забывали о слабости и нестабильности позиций роялистов летом 1217 года. Королевство было разорено гражданской войной, его финансовая система и система управления лежали в руинах, а королю едва исполнилось десять лет. Так же как и после Линкольна, граф Уильям в сентябре 1217 года в первую очередь старался обеспечить мир и выдворить французов из Англии, раньше, чем рухнет все королевство.

В этом Уильям Маршал преуспел. Несмотря на все трудности, «страж королевства» сумел подавить баронское восстание и помешать самому опасному после 1066 года вторжению в Англию. Для современников быстрая победа над французами показалась настоящим чудом. После смерти Иоанна Маршал сделал тяжелейший выбор и поддержал маленького мальчика-короля Генриха III, тем самым подвергнув опасности судьбу своей династии и всех своих сторонников. Приведя роялистов в 1217 году к победе, граф Уильям утвердил его права и спас королевство.