Для меня наступили времена, когда душа моя искала уединения и покоя. Риелтор в Мадриде предложил мне несколько вариантов аренды недорогого дома в провинции, так судьба забросила меня в Сан-Себастьян.

Дом, судя по фото, стоял в долине, апельсиновые и оливковые рощи, недалеко старинный город с традиционными боями быков и древними замками.

Провинция Андалусия, самая испанская провинция, душа которой родила фламенко и корриду.

Я остановился в небольшом тапас-баре, выпить знаменитой малаги, отведать местных фруктов. Народу было немного, от жаркого солнца спасали плотные шторы из бамбука, и работающий вентилятор.

Малага была превосходна: цвета темного янтаря, впитавшая в себя зной солнца, с ярко выраженным вкусом шоколада. Поданные к вину шарики крем-брюле навевали романтические мысли, но, увы, в зале сидели одни мужчины. Я был немного раздосадован, увидеть хорошенькое личико молодой испанки мне хотелось бы больше, чем суровые лица андалусских виноградарей.

Видя мое разочарование, бармен, с длинными кучерявыми волосами и ухоженной бородкой, чью черноту оттеняла белоснежная рубашка, спросил, чтобы поддержать разговор.

— Синьор хочет купить дом в долине, о да, дом давно пустует, и если молодой синьор несуеверен, то ничто не помешает ему в нем жить.

— А что, там произошло? Скажите правду, я вас отблагодарю, — и я положил на столик щедрые чаевые.

История, услышанная мною в баре в час сиесты, навеяла на меня грусть и ужас одновременно.

Все, кто были в тапас-баре, потянулись к стойке, и слушали историю, несомненно, им знакомую, с не меньшим интересом.

В Сан-Себастьяне все знали семью знаменитых матадоров Ромирес.

Славный род пришел в упадок, последние годы несчастья обрушились одно за другим, сначала сын Фредерик погиб на корриде, сноха была на сносях, но родила не долгожданного внука, а внучку - Кармелиту. Потом пожар уничтожил апельсиновый сад и виноградники, остался только платан, высокий и крепкий, словно сам синьор Хуан.

Хуан Мигель де Ромирес уже хотел предать внучке дело всей своей жизни и жизни многих поколений его предков, но девочка была очень болезненна, и совсем не желала брать в руки шпагу.

Она была стройна, очень пластичная и сноха отдала ее в школу танцев, старому матадору пришлось смириться, уповая на правнуков.

Конечно живя в Андалусии Кармелита, училась танцевать фламенко: страстный, как бой быков, и жаркий, как андалусское солнце, терпкий как херес, и нежный, как оливковое масло.

Семью Риккардо де Нуньеса, никто не знал в городе кроме соседей.

В цыганской семье мал мала детей, вечная забота о хлебе насущном, небогатый стол, и Риккардо, будучи самым младшим, вечно донашивал обноски старших братьев.

Цыганское счастье занесло их в Сан — Себастьян из Португалии, дальний родственник оставил им небольшой дом в наследство, сад, и пару осликов.

Из всех детей музыкальный слух и усердие оказалось только у Риккардо, он играл днями и ночами на гитаре, изводя соседей и родственников.

Мальчика прогоняли со двора, он шел за город, в поместье дона Ромиреса, где он и встретился с сеньоритой Кармелитой.

Часто теперь старинный платан был свидетелем их свиданий, когда буйные кудри Риккардо касались гладких иссиня-черных волос подружки.

Мальчик скоро выучился играть на гитаре так, что стал зарабатывать больше отца и матери, ни одна вечеринка, а уж тем более свадьба, не обходилась без его участия.

Кармелита, обманув вечно занятую собой мать, сбегала с уроков и скоро дону Хуану донесли, что видели его внучку танцующей на площади в соседнем городке, та плясала, словно простая цыганка.

Ей было уже пятнадцать, от предков галлов она унаследовала белую прозрачную кожу, от арабов глубокие карие глаза и черные косы, а еще упрямый характер, наследство деда-матадора.

Она сбегала из-под любых замков, и скоро старому синьору пришлось смириться с этой странной дружбой и любовью.

Дон Ромирес приказал привести юношу к нему.

Обыкновенный цыганский парень, разве что глаза чересчур мечтательны, и руки в мозолях, не от мотыги или вожжей.

— Пора тебе сменить гитару на шпагу матадора, если конечно ты хочешь быть вместе с Кармелитой. Откажешься, то ее ждет учеба в Англии или Америке, время и расстояние остудят самые жаркие чувства.

— Вы сами посудите синьор, стать учеником самого Хуана Ромиреса, об этом мечтал каждый мальчишка в Сан-Себстьяне. Да что там, в Сан — Себастьяне, с самого Мадрида к нему приезжали матадоры учиться.

И наш музыкант не устоял, да и нрава он был кроткого, Кармелита крутила им, как хотела, поступил в школу, гитару спрятал в дальний угол шкафа. Долгие годы учебы принесли свои плоды, он стал матадором, он вышел на арену, под восторженные взгляды и крики «браво». Тем более, что при женитьбе взял фамилию жены.

В тех краях, где прошло мое детство, таких как я, дразнят куика — тыква — робкий, запуганный человек. Я всегда избегал драк, искал уединения, самым любимым занятием было включить плеер и слушать музыку. Самые знаменитые гитаристы открывали для меня будоражащий душу мир фламенко.

Плеер я украл, я бы и гитару украл, но в нашем деревенском магазине ее не было, а попросить отца купить такую дорогую вещь я не мог.

Я просто плакал, когда смелый Гонсалес, соседский мальчишка, стал учеником Пабло, нашего местного музыканта, так у меня впервые зашевелилась тыковка, где-то рядом с сердцем.

Казалось, протяни руку, и сорви ее, и произойдет чудо: отец доверит тебе отвезти лошадь к кузнецу, или мальчишки позовут тебя играть в футбол.

Я стеснялся собственных снов, где играл на сцене огромного зала с оркестром.

Что бы стало со мной в таком жестоком мире, не знаю, но чудеса случаются, однажды в День поминовения всех святых, бродя по кладбищу и деля между могилками букетики бумажных цветов, я нашел гитару, самую настоящую.

Я принес ее домой, а потом с ужасом ждал, что мертвец придет за ней и заберет мою душу.

Поэтому утром я побежал в церковь к падре Антонию.

— Падре, я люблю музыку больше отца с матерью, я знаю это грех, отпустите мне его.

— Иди с миром, ведь ты пришел к Богу, и он принял твое покаяние.

— А гитара?

— Оставь себе, это вдова Консуэло, оставила ее на могиле мужа, все жаловалась, что слышит, как он играет по — ночам.

Так я получил благословение от отца Антония и от матери церкви.

Потом мы уехали в Сан-Себастьян. Здесь мне стало казаться, что тыковка, моя осталась в Португалии, я стал брать уроки фламенко у лучшего музыканта города, и он меня хвалил, а потом я встретил Кармелиту.

Она всегда была своенравна и горяча, словно танец, который она исполняла. Я сидел под платаном и учил очень сложный аккорд, когда она спрыгнула с дерева, прямо передо мной.

И пусть она улыбалась снисходительно, и подшучивала надо мной, что я буду учиться еще лет двадцать, но это был ангел во плоти.

Черные гладкие волосы, черный бархатный ободок с алой розой, лукавый взгляд из-под длинных ресниц, белые шорты и золотистая кожа. Она всегда останется для меня той пятнадцатилетней девочкой.

Мы будем уезжать в близлежащие городки, я не брал от нее денег, подаренных ей дедом или матерью.

Она будет танцевать для туристов, а я играть на гитаре. Мадонна, как она будет танцевать: словно разжигая в поле костер, сначала робко, еле заметное пламя, потом все выше и ярче, и уже фейерверком искр, которые попадают в самое сердце, рождая в нем любовь.

Правда она очень быстро уставала, и когда потом мы шли с ней, к автобусной остановке, взявшись за руки, рука ее была холодна, даже в самый жаркий день.

Я собираю чемоданчик: красный жилет-чакетилья, малиновый галстук, и туфли с рубиновыми пряжками.

Рубиновый цвет — это цвет губ моей любимой жены Кармелиты. Десять лет назад мы рискнули, вернее она, своей жизнью, и на свет появилась наша дочь — Лусия. Вердикт врачей после родов звучал, как приговор: детей у нас больше не будет.

Мой свекор, даже не пришел в костел на крещение внучки, не мог простить, что род матадоров Ромиресов прервался.

Арена, она манит восторженными криками болельщиков корриды и сладостными мгновениями славы!

Надо выйти и никуда не деться, я матадор, я здесь главный, я завершаю бой.

Но я страшусь, страх, словно алая кровь на черной шкуре бычка, разливается в душе. Даже восторженные крики «Браво!», интервью в журналах и поклонники, все это не помогает. Тыковка неудачника, та самая из детства, я чувствую ее покачивание, и быки, кажется, ее видят.

Я дал страху имя Аскальдо, так звали первого побежденного мною, в жестокой схватке, андалузского быка. Он умирал долго, его налитые кровью глаза с тех пор снятся мне, и я просыпаюсь в холодном поту, даже в самую жаркую ночь. Ужас ползет в ночи кровавым туманом, мешая спать спокойно, даже моей жене и дочери.

Сегодня моего врага зовут Карлос. Вот как все это было.

Бык, могучий, прекрасный в своей ярости и праведном гневе. Я уже всадил в него две бандерильи, и еще две, мои помощники.

Пурпурные капли падают на арену, глаза быка стекленеют.

Я иду за шпагой, орудием торжества смерти. Через мгновение бык очнется и наступит кульминация боя. Бык или человек! Я не убийца, я матадор. Я являю зрителю смерть в ее парадном виде. Ведь бой — это спектакль, только смерть самая настоящая и кровь тоже.

Время для меня остановилось, я должен попасть в самое уязвимое место врага, оно не больше яблока.

Вошедшая до рукояти шпага убивает быка раньше, чем он об этом узнает. Продолжая порыв, туша его несется вперед, но это уже не крылатый порыв, а судорога трупа. Я не буду его мучить, как мучил Аскальдо, Карлос умрет мгновенно.

Последний удар в этой схватке. Бык повержен.

А мой страх плакал, он был побежден, до следующего выхода на арену, но он и смеялся, он верил, что однажды увидит, как песок жадно напьется моей ржаво-пламенной крови.

Ноги дрожат, я склоняю голову, зрители, кричащие от восторга думают, что это поклон для них.

Я кланяюсь тебе Карлос, ты помог в очередной раз выйти победителем в схватке, меня, с самим собой.

ЭТО началось после боя с Карлосом. Весь вечер было какое — то чувство недоделанных дел. Я позвонил и спросил у ветеринара: «Карлос мертв?»

— Си, синьор Риккардо.

Душная жаркая ночь, сердце гулко стучит в груди, и я просыпаюсь, лицо мое все в слезах, в глазах багровый туман, мне кажется, слезы пропитаны кровью моего сердца.

Я встаю тихо, чтобы не разбудить жену выхожу в сад.

Луна, огромная так близко к земле, что кажется, протяни руку и дотронешься до ее холодного света.

Тело невыносимо ломит, раскалывается голова, и я сжимаю ладонями виски и чувствую под руками, что-то мягкое, покрытое ворсом, словно бархат.

Спешу в комнату и в прихожей вижу свое отражение. Огромная голова быка смотрит мне прямо в душу. Я, теряя сознание, пытаюсь понять: кто из них? Аскальдо или Карлос?

Утром жена будит меня и я, очнувшись, вижу ее прекрасные глаза, в них пока еще только тревога, значит, она еще ничего не знает.

— Риккардо, что с тобой? Ты вчера выпил? Надо было разбудить меня. Я бы помогла тебе добраться до дивана в гостиной.

ЭТО будет случаться теперь в каждое полнолуние. Почти привыкаю и уже не теряю сознание от страха и боли, и уже вижу, что нет, это не мои поверженные быки. Я помню каждого их них, но у оборотня, мой седой хохолок на макушке, и слегка косящий левый глаз, последствие травмы полученной мной в бою.

Я пойду в храм и буду умолять: «Аве Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей». Но и молитвы, и отпущение грехов не помогли.

Однажды засидевшись в кафе, после концерта знаменитого музыканта фламенко, я почувствовал приближение приступа.

Успел выбежать на улицу и добежать до поворота, а потом упасть на мощенную мостовую.

Надо мной светил фонарь, и тень на камнях была чудовищно огромной, я хрипел, как раненый бык, я умирал каждый раз, словно от шпаги матадора.

Я не услышал шаги моей возлюбленной, моя Кармелита, смело приблизившись, присела на корточки рядом, ее прохладная ладонь легла на лоб оборотня, и пока луна не спряталась за тучи, моя жена, видела меня поверженным быком.

Кармелита узнала правду, и о, моя возлюбленная, готова была ради меня на все.

Мы покидаем огромный город и переезжаем в поместье ее деда.

Огромный участок земли, поля, где в полнолуние, я прячусь от моей Кармелиты и дочери Лусии.

Наша, Лусия. Наш маленький ангел, зеркальная копия моей Кармелиты.

Я помню, как в три года она примеряла шляпу матадора — мотеру. А в пять просила, отвезти ее в школу, где учат побеждать быков, и горько плакала, когда я ее обманул, сказав, что в нее принимают только мальчиков.

Но тут снова вмешался дон Ромирес, он стал учить правнучку сам. Пластику она, конечно, унаследовала от матери, отвагу от деда, а от меня ей достались лишь каштановые кудри.

К десяти годам она уже смело могла называться новильеро, и могла бы противостоять бычку — трехлетке.

Вся душа моя восставала против этих занятий, я видел, то, что для нее это перестает быть игрой, и может стать делом всей жизни.

Жена пыталась отдать ее в школу для танцев, но там Лусия в первый же день игрушечной шпагой поранила двух глупышек, пытавшихся с ней подружиться.

Иногда моя девочка пугала меня своими поступками:.

Она сидит у телевизора и смотрит бои с быками, и я слышу ее учащенное дыхание. Когда я переключаю канал, мой маленький ангел превращается в фурию, катается по ковру и рвет свои прекрасные локоны.

В поместье, я снова играю по вечерам на гитаре, Кармелита и Лусия танцуют, мы не хотим, чтобы наша дочь стала матадором. Забыть, как страшный сон арену, кровь и стоны поверженных быков.

Сегодня опять полнолуние, я заранее ухожу, как можно дальше от дома. Под наш огромный платан, и я прячусь в его тени и чувствую начало приступа.

Луна кораллового цвета, поднялась высоко, и спрятаться от нее уже невозможно.

По телу сначала проходят судороги, начинает невыносимо, до тошноты болеть голова, а потом по жилам струиться не кровь, а лава.

Я раздираю ногтями кожу, так хочется, чтобы наступило забвение, чтобы кипящая кровь или что там, в этом час течет во мне, выплеснулась наружу.

На губах привкус крови и ее запах, тот самый, что на арене, когда тебе рукоплещут, а ты вдыхаешь запах бойни, теплой крови, только что убитого тобой быка.

Я закрываю глаза и сквозь боль, и ужас слышу легкие шаги. Моя Кармелита, любимая, ты здесь!

Сквозь пелену боли я вижу не жену, а мою Лусию.

На ней мой красный плащ-капоте, в руках шпага ее деда. Его приз за сотого быка, посеребренная шпага, с длинным и узким лезвием.

Дочь убрала свои кудри под шляпу.

Я машу ей рукой — уходи, уходи отсюда!

На траве растет тень моей бычьей головы, рога причудливо извиваются.

— Ты сказал отец, что я никогда не стану матадором?

— Да, солнышко. И это правильно. Ты девочка, ты цветок нашей любви.

— Наверное, ты прав. Вы все правы! Но своего быка я все равно убью!

И она, изящно повернув кисть руки, делает выпад и пронзает мое сердце.

— Ты победила, Лусия — шепчет Риккардо. — Ты стала матадором. Я горжусь тобой.

Над долиной проноситься предсмертный рев быка.

Кармелита вздрагивает во сне, но засыпает снова.

Багряный рассвет и капли крови на траве.

Маленькая девочка целует холодные губы отца-оборотня.

— Еще вина синьор?

— Нет, спасибо. А каков финал?

— Донья Кармелита уехала с дочерью за океан. Поговаривают, что учиться балету.

Я прощаюсь с барменом и спускаюсь в долину, привратник, оповещенный о моем приезде, открывает кованые ворота, но я иду не к дому. Старый платан манит меня своей тенью.

Я сажусь под него и пытаюсь представить, что я Риккардо, бык-оборотень, и так в грезах засыпаю.

— Синьор да не верьте, вы этим сказкам, просто местные не хотят, чтобы дом покупали пришлые иностранцы, вот и придумывают ужасы, — за ужином убеждает меня управляющий.

Я иду с ним в дом, где со старинных портретов смотрят на меня поколения ушедших непобежденными матадоров. За витринами золотые и серебряные шпаги, награды на бархатных подушечках.

А вот и он, синьор Риккардо, седой хохолок, правда, глаз на портрете не косит. Красавица Кармелита, и девочка — сущий ангел.

Конечно все враки, умер человек от инфаркта, каково это, бояться каждый день годами, когда каждый бой, как последний.

Мне за умеренную плату разрешают остаться на ночлег, я засыпаю мгновенно, так утомило меня андалузское солнце.

От хамона съеденного за ужином, просыпаюсь в жуткой жажде, и бреду в полусне на кухню, и возвращаясь теряюсь в поворотах, и не нахожу дверей своей спальни.

В полумраке, в незнакомом доме, ищу выключатель и натыкаюсь на зеркало. В окно светит луна, ах да сегодня полнолуние, и, о, ужас, присмотревшись, вижу в зеркале голову быка. Пересыхает в горле, я вижу свое белеющее в зеркале тело и гордую голову черного быка, кричу диким голосом, и бегу, не понимая куда.

— Синьор, что случилось? — В доме комната за комнатой зажигается свет, управляющий находит меня забившимся под кушетку.

Утром я стою у того самого зеркала, голова быка и днем отражается, это всего лишь трофей, повешенный на стену.

Но дом я все-таки не снял в то лето.

Перед отъездом посещаю местное кладбище и кладу алую розу на могилу матадора Риккардо Ромиреса, так и не ставшего знаменитым музыкантом.