— Господин Президент, когда была ваша первая встреча?

— Это могло произойти еще на Селигере, я выступал там, а Варя прилететь должна была к вечеру. Но тогда я этого не знал, и когда я садился в машину, чтобы уезжать, она только приехала.

Я заинтересовался не женщиной моей жизни, а комаром, что нацелился на мою руку. Так наша встреча и не состоялась.

Она уже была звездой. Но не принять приглашение от форума молодежи России она не могла.

Тема была «Самый успешный дебют года». И хотя ей хотелось бы поправить организаторов, что первым ее фильмом была «Русалочка» Кончаловского, она приехала на встречу в хорошем, приподнятом настроении. Вся эта обстановка: озеро, лес, костры и песни под гитару, это ее несбывшаяся советская молодость.

Она узнала его сразу, по статусу машины, по многочисленной охране и характерной, только для него, военной осанке.

Но встреча не состоялась. Они по-прежнему были знакомы заочно. Он по фильму «Родео со смертью», она по официальной хронике ТВ.

А потом был сценарий Энга Ли. Про русско-японскую войну. Она прочла сценарий на одном дыхании. Фильм о любви, о вере и верности. Уже прошли первые съемки в Нагасаки, где она не участвовала, интернете и ТВ выдал первую информацию, скупую и от этого интригующую. Ей не хотелось думать, что фильм этот чей-то политический заказ. Все таки Ли уже достаточно известен и знаменит, чтобы снимать то, что не только приносит деньги, а просто для души.

Звонок из Росси был неожиданным и очень приятным: «Президент, просит Вас, Варвара Николаевна, на время съемок Санкт-Петербурге, остановится у него в Стрельне, в его резиденции. В случае положительного ответа, Вас будут ждать в Аэропорту Пулково, охрана и машина».

— Благодарю, — совершенно не волнуясь, она приняла это предложение, считая это простым актом вежливости. И ничего более.

Она никогда не умела спать в самолете. Еще с детства, любила садиться у иллюминатора и смотреть на огромное небо. Правда, двенадцать часов полета были конечно утомительно-скучны. Она читала роман Акунина про «Алмазную колесницу», и живо представляла себя, Варю Малышеву японской гейшей. Это было реальнее, чем Варя — гость президента.

Поэтому в Пулково она сразу нашла такси, не торгуясь поехала в самый дорогой отель, где остановился режиссер.

Энг, был на съемке, выбирал натуру. Номер оказался по-купечески роскошным и безвкусным. Она попыталась заснуть, но по этажу гуляли пьяные финны, какие то болельщики, как она поняла. Только она почти уплыла по реке Морфея, в дверь грубо постучали, и когда она, по своей глупой вежливости открыла, на нее обрушился русский мат, сальные взгляды, и вся пьяная компания ввалилась к ней в номер.

— О русский Матрешка.

С чего они, признали в ней русскую, было абсолютно непонятно, возмущалась она, на чистейшем английском, и когда ее попытались напоить водкой, она поняла, что надо бежать. Никто ее не защитит в этой России.

Она взяла стакан и мило улыбаясь, плеснула его в красную физиономию финна. И побежала к дверям. Лифт был занят, и второй тоже, бежать по лестнице было безумием, ведь там вообще никто не ходит, и не спасет. Она жала и жала на кнопку лифта, а озверевшие финны уже приближались к площадке, где она стояла.

Лифт остановился и и него вышел шкафоподобный парень, за ним еще один. И из другого лифта тоже вышли два «громилы», почти теряя сознание от страха, она подумала, что в Питере конгресс секьюрити, но тут самый невысокий из приехавших вынул из кармана удостоверение и сказал: «Варя Малышева? Охрана президента. У вас проблемы?»

«Финская проблема» уже бежала прочь, даже для высокорослых финнов стала понятно, что надо смываться пока не поздно.

Ей помогли собрать вещи, проводили к потрясающе огромной машине, и посоветовали поспать, путь займет минут пятьдесят, и даже извинились за такое «неудобство».

Сон прервал вкрадчивый голос охранника: «Варвара Николаевна, приехали».

Варя вышла из машины и огляделась вокруг. Такая русская красота могла только присниться. Огромный парк, фонтаны, уютный дом в стиле 17 века. На пороге стояла… актриса, Ольга Волкова. Варя была поражена, причем неприятно. Конечно профессия актера, очень зависима, но не до такой же степени, чтобы известную актрису, заставить пигалицу американскую встречать. Она ускорила шаги и почти подбежав, пыталась взять Ольгу Владимировну за руку, и извиниться.

— Добро пожаловать в Константиновский дворец, — голос не принадлежал Волковой. И еще при более внимательном взгляде Варя поняла, что да похожа, но не она.

И Варя засмеялась. У встречающей ее женщины удивленно поползли вверх выщипанные брови.

— Меня зовут Зинаида Павловна, по всем вопросам Вы может обращаться ко мне. А теперь я покажу вам ваши апартаменты.

Варя, продолжая хихикать, последовала за строгой дамой.

Гостевой дом стоял несколько поодаль от президентского.

Варя открыла окно в гостиной и с удивлением услышала призывное ржание.

— Зинаида Павловна, здесь есть конюшни?

— Да, будете отдыхать или предложить вам ужин?

— Ах, нет, я переоденусь. Можно мне на конюшню?

— Отчего же, здесь принято для гостей свободное передвижение.

Варя распаковала вещи, приняла прохладный душ, и, вышла из комнаты. Зинаида Павловна казалось так, и стояла все это время по стойке смирно.

— Позвольте вас сопровождать?

— Конечно.

Трава была идеально пострижена, но все равно казалось, что это где-то там, в 19 веке она, Варя идет из барского дома, в «свою конюшню».

На конном дворе было чисто, девушка ветеринар и По-совместительству тренер по выездке, позволила гостье самой выбрать лошадь. Варя выбрала, гнедой масти жеребца, молодого и явно, недавно объезженного коня.

Уверив тренера, что в седле, она уже с двенадцати лет, Варя сама надела упряжь и уверенно вывела выбранного коня на двор. Тренер, звали ее Рита, подала Варе поднос с подсоленным хлебом, она протянула хлеб на ладони, жеребец, по кличке Буран, спокойно поведя ушами, принял угощение. И когда девушка вспрыгнула в седло, сначала нетерпеливо ждал приказа всадницы. Но вот поводья вздрогнули, ноги в сапожках осторожно придали лошади ускорение, и всадница и лошадь, через мгновение стали одним целым.

Осенний ветер в лицо, запах прелой листвы, пар изо рта коня, Варя, не сдерживая себя, закричала от восторга. Буран понял и принял ее восторг, и уже мчался как молния.

А на борту президентского самолета Президент решал, куда полетит домой, или еще в один регион нагрянет. И когда уже самолет развернули на Москву, помощник президента увидел в ленте сообщений «Варя Малышева прибыла в Константиновский дворец». Он сделал, то чего делать был не должен, он принял решение: решение было не говорить Александру Александровичу о приезде кинодивы. Ну, приехала, и приехала, и пусть радуется.

Так они в тот день и не встретились, Варя и Александр Александрович.

В гостевом домике, от пронесшегося ночью торнадо, сорвало крышу, Варю переселили в комнаты президента. Видимо это были комнаты для жены или дочерей. Не такая официальна обстановка.

Все мило по-домашнему. Спокойных тонов шелковые обои, полог кровати, нежно-абрикосового цвета. В гостиной рояль, а больше всего Варе понравился дамский столик, инкрустированное перламутром, совершенство, с японскими гравюрами.

Она всегда была жаворонком, вставала рано, вчера после съемок в промозглом ноябрьском городе, уснула рано. И теперь вот ходила по незнакомому дому, совершенно потерявшись в этих пустынных коридорах. Ей слышались какие-то шорохи, он почти бегом поворачивала за очередной поворот, но так никого и, не встретив, она увидела прозрачные двери спортзала. Из-за двери слышался лязг железа, чьи-то шаги и громкое дыхание. Она открыла дверь.

В огромном зале она сразу и не увидела человека, который тренировался. Он заявил о себе сам.

— Охрана, в чем дело? — громко и раздраженно сказал невидимый мужчина.

По коридору затопали шаги и Варю оттеснили в коридор, большие бритые ребята. Потом видимо узнав, извиняясь, но в зал так и не пустили. А она и не рвалась. Уже понимая, кто именно не хочет ее видеть, она попросила одного из секьюрити провести ее на свою половину дома.

— Степаныч, в чем дело, почему обслуга у тебя шляется без присмотра.

— Это не совсем прислуга, Александр Александрович.

— Ага, а кто?

— Варя Малышева, вы ее официально пригласили. У нее в гостевом домике крышу снесло. Вот и поселили в вашем, не везти же в город.

— Варвара Николаевна приехала? Почему, я узнаю это последним? Извинись, и пригласи завтракать.

Но Варю уже вез лимузин на набережную. Предстояла съемка проводов, русского крейсера в последний поход 1905 года.

Ли нервничал, переводчица была бестолковая, какая-то родственница мэра. Она безбожно путала время, произношение тоже было ужасным. Варе приходилось растрачивать себя на комментарии для режиссера. Ведь, он здесь главный, а не она.

За восемь часов съемок, она устала, как не уставала на палящем солнце в Оклахоме.

Президент завтракал один, все было безвкусно и вообще настроение с утра было испорченно. Он не так представлял их первую встречу, вернее, он предчувствовал что-то невероятное, а тут конфуз, не встретил, накричал. Самое обидное, что остался он в Стрельне абсолютно случайно, из-за торнадо Москва не принимала, и они приземлились в Питере.

По пути в город он досмотрел любимые кадры.

«Сали, это я. — признавалась героиня Вари своему врагу, из враждующего клана, отобравшему у нее мужа, сына и дом, и ранчо.

Кольт в руке не дрогнул, кровь врага окрасила выжженную траву.

У актрисы на лице не торжественная улыбка, а спокойная скробь, за весь этот гребанный мир. И глаза, словно, с русской иконы».

Он в этот момент забывал, что фильм американский, эта девушка — женщина, с выжженными солнцем скулами, и шелушащимся носом, была ему близка, хотелось взять ее на руки, и никогда не отпускать, а еще очень хотелось увидеть улыбку в этих бездонных глазах.

Ужин тоже прошел в одиночестве.

Утром, еще не было шести, позвонил агент и озвучил последние предложения о работе. Самым дорогим было предложении от русского миллиардера и главное, здесь в России: Подмосковье, день рождения олигарха.

В условия входила охрана, лимузин и полная конфиденциальность самого мероприятия.

Она открывала вечер, пока гости были трезвы и приличны.

Девушка гример с удивлением и даже с осуждением смотрела на скромный наряд кинодивы: черные, узкие брюки и белоснежную блузку. Из всех украшений на «звезде» была брошка, с крупным аквамарином. Брошка была сделана в виде капли, заключенная в розовое золото, она словно слеза блестела на груди актрисы.

Зал сиял бриллиантами. Плечи, груди, спины, все обнажено и на показ. Сам виновник торжества подарил Варе корзину прекрасных роз, Эден роуз.

Она спустилась в зал, под громкие аплодисменты. С большим удовольствием она бы уехала отдыхать, на завтра были запланированы натурные съемки, под холодным ветром и дождем.

Но хозяин сам проводил ее до своего столика, и разговор его касался проката ее будущего фильма. Как оказывается, этот высокий, некрасивый мужчина прекрасно говорил по-английски, и разбирался в киноиндустрии лучше даже Вариного агента.

Разговор их прервали дружные аплодисменты, хозяин вечера встал и пошел навстречу вновь прибывшему гостю. Весь зал встал, даже дамы, но Варя продолжала сидеть. Даже когда она увидела человека, вызвавшего такой ажиотаж.

Знакомая отмашка руки при ходьбе, к столику шел Александр Александрович.

Именинник представлял ее, а она смотрела прямо в глаза, первого человека в стране.

Глаза были все-таки голубыми. Взгляд был ироничен, видимо это относилось к восторженному приему, но постепенно выражение глаз менялось. Ирония уступила место сначала удивлению, потом восхищению.

Так они и встретились. Варя вдруг стало легко и свободно, она пила шампанское, и смеялась, несколько грубоватым мужским шуткам.

— Думаю, вы не откажитесь, Варвара Николаевна поехать домой на моей машине. Варвара Николаевна у меня в гостях уже неделю, а вот встретиться не получалось.

Она была благодарна, что он увез ее. От вина кружилась голова, хотелось укутаться в теплое, легкое одеяло и проспать до утра.

Александр Александрович предложил ей руку, и они у всех на виду, покинули зал.

Расставались у гостевой половины дома. Президент поцеловал ей руку, извинился за свое не многословие, якобы был так очарован и нем, как мальчишка, от восхищения.

Может это были не просто слова, взгляд серьезен, и нервно подрагивали уголки губ.

Варя совершенно искренне поблагодарила, за то что увез ее с вечера.

— Спокойной ночи, Варвара Николаевна.

— И вам.

— Да нет, у меня в приемной еще министры сидят, я работать.

День закончился. Впервые она уснула, словно у себя дома.

Над Питером повисли свинцовые тучи. «Небо прохудилось» — так говаривала бабушка.

Варя загрустила, не хватало солнца, того, обжигающего, ташкентского.

Съемки переместились в павильон, актриса, даже согласна была бы мокнуть под дождем, там по крайней мере запах моря и прелой листвы. А тут в «закулисье», спетый воздух, пот и грязь.

Грязь в прямом и переносном смысле царила на киностудии повсюду.

Меньше всего ей хотелось замечать то, что творилось вокруг.

Но именно сегодня, когда, першит в горле от начинающейся ангины, щеки горят от поднимающейся температуры. Варя, пытаясь хоть немного отдохнуть, зашла в свою гримерку, и наткнулась на отвратительную сцену.

Главный исполнитель, как истинный «герой-любовник», спустив штаны, удовлетворял свои мужские потребности, прямо на Варином туалетном столике.

Был он женат, и избранница его замужем. Самое противное было то, что они заметили ее, но это видимо их возбудило еще больше. Варя выскочила из костюмерной, под чмоканье и стоны.

Ее стошнило прямо на пороге.

А вслед ей, еще долго, звучал смех.

С режиссером она оставила объясняться костюмершу, Аду.

Машина, охрана, и скорость все это позволило ей быстро домчаться до резиденции президента. День клонился к вечеру, ее бил озноб, она не ела целый день, на душе было черным — черно.

Она не отвечала на вопросы Зинаиды Павловны, выпила аспирина, спряталась под одеяло.

Хотелось плакать, и слезы наконец-то полились из глаз.

Экономка села возле ее кровати на стульчик.

— Варенька, что случилось, да вы вся горите.

— Как люди могут жить среди грязи, совокупляться словно животные, и смеяться над теми, кто не хочет, быть такими, циничными, как они.

— Варенька, вы довольно большая девочка, чтобы так убиваться, из-за таких пустяков.

— А я не хочу, слышите не хочу становиться взрослой. Ненавижу весь ваш взрослый мир. Оставьте меня, уйдите!!

Александр Александрович приехал поздно, с огорчением узнал, что гостья не ужинала. Прошел на гостевую половину дома, и увидел смешную картину: Зинаида Пвловна сидела на креслице, под дверями Вариной спальни, в руках ее он заметил, носовой платок. Экономка подняла на президента заплаканные глаза.

— Что случилось? — удивлено спросил он.

— Варя заболела.

— Чем? — встревожился хозяин.

— Да видимо простуда, а от температуры у нее слезы и рыдания.

Он постучался и, не ожидая разрешения, уверенно зашел в комнату.

В полумраке ночника, увидел сидящую на кровати девушку. На ней была очень миленькая, сиреневая пижама.

Варя подняла голову и осипшим голосом, резко произнесла: «Уходите!»

— Доктор нужен? — спросил он, как можно мягче, и наплевав на дорогой костюм, сел на ковер перед кроватью.

— Доктор нужен всем вам, а я абсолютно нормальна.

Видимо, она продолжала какой — то диалог или спор, но о чем, ему-то, было невдомек.

— Я вот абсолютно здоров, что и вам, Варенька, желаю.

Но шутка его была встречена, новыми рыданиями.

Он посерьезнев, сел на край постели, строго спросил: «Что случилось?»

— Все вы, взрослые, вы живете, грязно, пошло, но вам этого мало, вам непременно нужно вывозить в этой грязи всех.

Ему совсем не хотелось смеяться, сначала он подумал, что она намекает на его возраст. Потом он понял, что-то там у нее на съемках произошло, но добиться внятного ответа не мог.

— Ну что мне сделать, — растерянно спросил, первый человек в России. — Если бы ты не выросла, то не стала бы знаменитой актрисой, не приехала бы в Питер, и мы бы никогда не встретились.

— Если бы Вы знали, как быстро оно закончилось, мое детство!

— Расскажи, девочка, я хочу все знать о тебе, все.

— Это было лето, первый день каникул, бабушка сшила мне платье. Оно было в красных ромашках и отчего то с матросским, красным воротником. Мне двенадцать лет, я вышла во двор и в палисаднике встретила старшеклассника. Его звали Ренат, ему было уже целых пятнадцать лет. Мы встретились с ним глазами, и он покраснел. В его глазах я увидела восхищение, что-то пушистое зашевелилось в груди. Мы стояли и смотрели друг другу в глаза.

Но тут меня позвала бабушка, она стояла у подъезда, а рядом какие — то люди в военной форме.

Я подошла, один седой военный погладил меня по голове, и сказал, что «государство непременно, не оставит, поможет».

Так я узнала, что папа и мама, убиты в Таджикистане.

Их и домой не привозили, прощание было в военкомате, закрытые гробы.

Меня заставили повзрослеть. Война проклятая, а потом и бабушка, отдала все мои игрушки, девочке Алине. Особенно жалко было фарфоровую посудку, и кота, у него были зеленые глаза и розовые ушки, лапки. На животе у него был шов. Это мы с мамой вырезали ему аппендицит.

Он гладил ее по рыжим волосам, хотелось взять на руки и так нести всю жизнь. Стать ее ангелом — хранителем.

Но девушка уже успокоилась, поцеловала его в щеку, и легла, беззащитно свернувшись калачиком.

Ему стало до боли обидно. Он не желал быть ей отцом, старшим товарищем, «мудрым старцем».

Он хотел любить и быть любимым. Но что делать? Он еще не знал ответа!

— Если я приглашу тебя в театр, это будет достаточно романтично?

— А в какой?

— В любой, драма, балет, опера, мюзикл.

— Балет.

— Ну отчего так иностранцы любят наш балет? — Засмеялся Президент.

— Я потом тебе расскажу.

— Значит, в полседьмого вечера, тебя проводят на вертолетную площадку. Какой галстук мне одеть, чтобы соответствовать?

— Серый, серебристый.

Варя попросила Зинаиду Павловну помочь с прической. Та, вся как-то сжалась, словно ее уличили чем-то постыдном.

— Что вы, Варенька, это вне моей компетенции. Надо было с утра мне сказать, я бы пригласила мастера.

— Ах, умоляю, вас, просто помогите мне подколоть волосы сзади.

Руки у помощницы тряслись. Варе было и смешно, и горько. Бедная, так и живет всю жизнь в страхе пред властью. Сначала коммунистической, теперь вот путинской.

Варю, на причудливом гольф-каре, сопровождал новый охранник. Они все так были друг на друга похожи, что Варя даже имени уже не спрашивала, не было смысла.

Он стоял в окружении пресс-секретаря, начальника охраны и еще каких-то видимо приближенных к нему людей. Они очень оживленно говорили, но как только актриса ступила на площадку из машины. Все замолчали.

Он обернулся и увидел совершенство. В платье, струящимся по идеальной фигуре серебряным водопадом, Варя была восхитительно хороша. Легкий макияж, контур губ очерчен неярким розовым карандашом. Из украшений ожерелье из зеленоватых бериллов. В цвет глаз.

Он подал ей руку, в вертолете, старался не касаться ее плечом. И без этого голова кружилась.

Давали «Кармен», не очень длинный спектакль, всего сорок пять минут.

В ложе кроме них никого не было. На столике стояла ведерко с шампанским, в розетках клубника, горкой бутерброды с икрой, красной и черной..

Сам он не притронулся, смотрел, как Варя слегка пригубила бокал, и с удовольствием ест клубнику.

Время пролетело незаметно. Когда артисты вышли на поклон, Варя обратилась к нему в недоумении: «А где цветы?»

— Вот не поверишь, забыл. Но ничего, сейчас организуем.

Конечно, он все организовал, правда, цветы вручали уже за кулисами, куда их проводил директор театра.

Варя смотрела на подтеки пота на загримированном лице «Кармен», на подрагивающие от усталости губы.

Ей было стыдно, за свое желание, вернее, за то, что она неправильно его высказала. Она просто хотела пройти за кулисы. И все. А цветы, ведь можно было их и в гримерную отнести.

Она попросила разрешения постоять в одиночестве на сцене. В обычный день, здесь бы уже сновали рабочие сцены, слышались бы их громкие разговоры. Но сейчас по воле президента, а вернее, как бы ее воле, Вари, все замерло, и подчинилось этой встрече.

Она прошла на самую середину сцены, потом подняла голову и взглянула в пустой зал, изогнутый в форме подковы, с тремя ярусами балконов.

Ей захотелось, чтобы все исчезли, и артисты балета, заслужившие отдых, и подобострастный директора и даже сам, президент.

Хотелось сделать несколько па, услышать воображаемые аплодисменты, и стать маленькой девочкой, впервые выпорхнувшим из гнезда, маленьким лебедем.

Чуда не случилось, полумрак зала был равнодушен.

Она вернулась к ожидавшим ее людям, поблагодарила еще раз артистов, вспотевшего от волнения директора, и удалилась. Наверно, по всем мировым протоколам, она должна была следовать за ним следом, но он не мог себя заставить обогнать ее.

Остановил взглядом ретивого охранника, пытавшегося ей помешать.

Она ушла переодеваться к ужину, он же в просто снял пиджак, и стал ждать. Она вернулась, на ней были очень милые брючки и свободный тонкий свитер, белоснежного цвета. Ужин прошел в молчании.

Потом Варя пошла и выключила свет.

— Давай посумерничаем, так бабушка Маша говорила.

Он пожалел, что в кухне, нет уютного диванчика, как во многих российских квартирах.

Их разделяло пространство стола, Он разлил шампанское, и Варя сначала молчала, а потом медленно, словно нехотя, преодолевая себя, заговорила.

«Балет в моей жизни появился еще в три года. Я бегала по покрытому лаком полу в шерстяных носках. И сломала ногу. Была со мной соседка, уже не помню почему. Она вызвала „Скорую помощь“, молодой доктор долго пытался меня уговорить выпрямить ножку, а потом стукнул меня по ноге кулаком. Прелом был в двух местах. Такая вот медицина. Папа и мама уже приехали ко мне в больницу. Нога срасталась не быстро, и все время неровно, ее ломали два раза. А когда на третий раз мама не дала им больше это делать, ее обозвали „кукушкой и мачехой“. Тем не менее, ногу больше не ломали, надели гипс, а так как перелом был почти у самого паха, то гипс шел через спинку, жестким поясом.

И вот лежу я, и лежу. Папа и мама снова где-то в горах ищут зараженных животных, они эпидемиологи. Бабушку пускают редко, она очень слезлива. А потом приходит доктор Васильев. Я до сих пор помню его фамилию, и я слышу такие слова, которые много лет спустя услышу в порту Лос-Анджелеса, от русских грузчиков.

Оказалось, что у меня от гипса огромный пролежень в спинке, вплоть до размягчения позвоночника. Эта травма еще напомнит о себе, а пока после выздоровления, мы с бабушкой ходим в дом офицеров на балет. Хирург Васильев, танцует в народном балете. Сам балет я не помню. И доктора тоже. И вся эта история осталась в памяти со слов бабушки. Так впервые в мою жизнь вошел балет.

Мне было семь лет, обычная девочка. Ничем особо не увлекающаяся, ни в каких талантах незамеченная.

Помню, что мечтала стать врачом, как папа и мама, всем куклам делала уколы и ставила банки.

И вдруг в классе находится девочка, которая скоро уедет в Москву поступать в балетную школу.

А надо признаться, я была довольно нехрупкой в детстве. Нет, не толстой, а такой девочка гриб — боровичок. А эта Вика, та, что в балет отдали, была раза в два толще. Непрестанно жующая плюшки и пирожки существо.

Правда имела она чудные синие глаза, при темных локонах.

И вот уехала эта Вика.

А я заболела. Худею, плачу. И никому не признаюсь, что тоже хочу в балет, в Москву.

А мама и папа тогда в командировке были, приезжают, а я с нервным срывом в больнице.

Мама смогла меня выслушать и понять. И, о чудо, берет билеты и с папой везет меня в Ленинград. Звонят каким-то своим знакомым, меня допускают до второго тура, и его я прохожу. А потом уже после прохожу медкомиссию. И тут крах всех надежд, давний перелом ноги, плохие прогнозы врачей. От нагрузки будут боли, возможны отеки.

Папа и мама, пытаются меня утешить, что не обязательно танцевать, можно например, петь или рисовать.

Спасет нас всех моя болезнь, простуда. Мы возвращаемся в теплый Ташкент, и я иду снова в свой первый класс. Оказалось, что все меня помнят: и учителя, и школьники. Все очень быстро забывается, кроме любви к балету.

И потом уже в Гамильтонской школе в Лос-Анджелесе, я стану учиться танцевать, и даже буду танцевать кордебалет в мюзиклах».

— Тебе скучно?

— Нет, я благодарен тебе за этот разговор. Ты стала мне роднее и понятнее. А теперь у меня дела. Ты прости, правда, есть еще встречи, их нельзя отложить или перенести.

— А ты так и не расскажешь мне о своем детстве?

— Непременно в следующий раз еще посумерничаем. Я обещаю.

Они не видались уже два дня, у него плотный график международных встреч, у нее, изматывающие опустошающие душу съемки. Все было не так, и не в радость.

Наконец-то за завтраком встретились. Он увидел другую Варю, словно заколдованная царевна-несмеяна, она не поднимала глаз от тарелки с творогом.

Он встал, прошел к стойке и налил обоим чай. Принес, и наконец-то решился спросить: «Что с тобой, на съемках неприятности?»

Она так намучилась ожиданием встречи, что стала говорить, торопливо, жалуясь словно ребенок: «Все не так, с партнерам надо играть, а какие уж тут чувства, когда он в глаза и за глаза говорит обо мне гадости. Что и с режиссером, и с продюсерами. В общем дрянь, а не человек. А актер потрясающий. Даже я ему верю, когда он, слова о любви говорит!»

— Я не думал, что девочка из Ташкента, пробившаяся в Голливуде, так чувствительна к словам. Разве там, в пустыне Техаса легче было?

— Там все судебных разбирательств боятся.

— Ну, а папарацци? Тоже ведь, чистое сделают грязным.

— Ну не знаю, наверное, я придумала Россию.

— Помнишь, я тебе экскурсию обещал по Питеру. Давай бери тайм-аут от съемок и поехали.

Он показывал ей свой Санкт-Петербург. И здание бывшего КГБ и Пушкинский музей, Аничков мост, а потом они вышли на улице Толстого, Варя увидела табличку «Первый Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика И. П. Павлова».

Ничего не понимая, он последовала за Владимиром Владимировичем, ректор был в мэрии, их встретил проректор по связям с общественностью.

В музее истории университета, Варе показали всех известных и знаменитых выпускников. Потом подвели к стенду, за стеклом Варя увидела старые, черно-белые снимки. С одного из них на нее смотрели мамины глаза. Мама очень молодая и папа в смешном, на два размера большом костюме.

«Выпуск …года. Эпидемиологи И. и Н Малышевы, погибли в Таджикистане при ликвидации эпидемии холеры на границе с Афганистаном, в военном конфликте 1995 года», прочитала она надпись под фото.

Слезы было не остановить, в машине уже началась истерика.

— Это ты все подстроил, ты! — бросала она обвинения, не видя за слезами, как побледнело его лицо.

— Варя, успокойся, сама подумай, ведь невозможно найти фото из прошлого, за два дня.

Напоил горячим чаем из термоса, отдал свой батистовый платок.

Слезы не испортили ее красоты, просто словно умылась, лицо раскраснелось, губы припухли. Совершенно неожиданно спросила: «А Петергоф уже закрыт?»

— Понятия не имею.

Они помчались за город.

В Петергофе сезон уже был закрыт, но фонтаны не были на консервации, их включили, для них. Они бегали, как дети по камушкам-фонтанчикам, Варя их помнила с детства, потом прятались под шапкой «зонтика», словно за стеной водопада. Он снял куртку и набросил девушке на плечи, да так и не убрал горячих ладоней с ее плеч.

Из кармана выпал маленький блокнот, Варя подобрала и положила случайно в свой карман.

— Знаешь, мы были здесь с папой и мамой летом, мне было восемь лет, и я нашла гриб подосиновик, красная шапочка. Один маленький, другой побольше. А экскурсовод, у меня его попросила, я не хотела отдавать, но мама уговорила. Была страшная обида.

— А давай посмотрим, подосиновиков не обещаю, а вот белые вполне возможно.

И они начали «охоту». Конечно он нашел грибы, кто бы сомневался. У охранников нашелся нож, грибы были осторожно срезаны и подарены гостье.

Варя недоверчиво приняла грибы из его рук, а он улыбался совершенно, как ребенок. Так в состоянии счастья они и поехали назад, домой, в Срельню.

Зинаида Павловна с Варей пошли на кухню, отнести грибы. Президента ждали посетители. Варя в своих апартаментах скинула пальто, выпал блокнотик: «А, вдруг там что-то важное?!»

Она поспешила в рабочую, зону. Приема у президента, ждали трое мужчин, один, вслед ей прошипел: «Шлюха американская!»

Весь этот трудный долгий день, боль воспоминаний, ощущение счастья от объятий любимых рук, все было стерто грязью этих слов.

Она подошла к столу секретаря, на английском поздоровалась и объяснила, что блокнот надо отдать президенту. Вышла, стараясь не разревется прямо при обидчике.

— Ваш блокнот, — секретарь положил блокнот на стол.

— Варя, была? Ушла?

— Да, чем-то очень расстроена.

Президент резко встал, и все увидели, как стремительно он умеет двигаться.

Он почти бежал по коридору, когда за очередным поворотом увидел, Варю. Она, прислонившись к стене, безвольно, спускалась по ней. Он подхватил, и, вдавив ее всем своим телом, прохрипел в ухо: «Кто? Кто тебя обидел?»

— Все хорошо. — прошептала она в ответ.

— Варя, кто? Подними голову, как он выглядел?

— Все хорошо, Саша, все хорошо.

Кажется он не расслышал, еще сильнее вжал ее в стену, так, что она подняла голову и посмотрела на него с удивлением.

Его взгляд был суров и непреклонен: «Варя, ты не понимаешь, этот человек не тебя оскорбил, он меня унизил. Это враг. В глаза он улыбается, за спиной нож точит. Кто?»

— Он такой, большой, темный, лицо в оспинах.

«Я понял, — он слегка отстранился, и взял в ладони ее лицо. — Запомни, я никогда тебя не обижу, и никому не позволю этого! А сейчас иди, выпей горячего чая и спать».

Он поцеловал ее в лоб, и взяв за плечи, развернул в направлении жилых комнат.

Варя увидела, как на встречу уже бежит Зинаида Павловна.

В эту ночь ей приснилась война 1995 года, та на которой остались навсегда папа и мама. Перед яркой вспышкой взрыва она услышала мамин шепот: «Варя, этого не может быть.»

Варя ворочалась без сна полночи. Душила обида.

«Поцеловал в лоб, словно папочка. Почему я придумала, что нравлюсь, как женщина? Всего лишь маленькая глупая актриса, что ему, мои чувства. Мои слезы, для него — вода».

Утро выдалось славное, солнечное.

Президент был в спортзале. Охрана молча расступилась и она прошла к самому окну, где Александр Александрович разминался на тренажерах.

— О приятно видеть тебя здесь, выбирай снаряд, — он слегка задыхался, от физической нагрузки, но это даже шло ему. Голос звучал очень сексуально.

Варя выбрала один из тренажеров, а потом попросила показать ей какой-нибудь защитный «приемчик».

— Вот так сходу, да и зачем, тебя и так никто не обидит. Забыла вчерашний разговор?

Что-то с ним такое случилось с утра, толи выброс тестостерона, толи что-то он решил в эту ночь. Варе не понравилось выражение глаз, хищное и какое-то, как ей показалось, пренебрежительное. И эти губы, пытавшиеся скрыть усмешку.

Он позвал охранников, расстелить маты.

Варе пришлось разуться следом за тренером, и не успели они встать на середину, как он провел прием. Правда, не дал ей упасть, подхватил ладонью за спиной, вторая ладонь легла на грудь, и актриса отчетливо почувствовала, что ее самым наглым образом щупают. Снова встали в стойку.

Все так же неприятно ухмыляясь, мужчина провел такой же прием, но на этот раз, он просто навалился на нее всем телом. И когда Варя сделала робкие попытки высвободится, он завел ее руку за корпус, и в то же мгновение ей грубо раздвинули ноги. Но через несколько секунд, он снова поднялся, и подал ей руку, помогая встать.

Потом прошлепал босыми ногами до двери и закрыл ее на ключ.

Когда он вернулся на ковер, она не стала больше ждать, просто ткнула основанием ладони в середину груди. Она послал все свое негодование точно в цель.

Он рухнул, как подкошенный. Охрана у него была великолепная, вышибли дверь, и схватили Варю, заламывая руки.

Он уже поднялся с ковра, кусая бледные от бешенства губы, прошептал: «Не сметь трогать…»

Александр Александрович, встал при ее появлении в столовой.

— Доброе утро, Варвара Николаевна. Не с той ноги встали?

— Отчего же очень даже, — улыбнулась девушка.

Она поймала его изучающий взгляд.

Об утреннем недоразумении не вспоминали. Говорили о погоде, о птицах. Обманутые теплым осенним днем, те пели, словно вернулось лето.

— Это что за прием был, кто научил?

— Мальчик был вьетнамец. Милый такой, его то за трансвестита, то за транссексуала принимали. А он просто полжизни в голоде жил. Мы с ним в в одной группе занимались.

— Понятно, так значит, выспалась? — спросил он.

— Да, нет, полночи в интернете просидела, смотрела «Унесенные призраками».

— Ужастик?

— Нет, это сказка-анимэ.

— А, сказка. — В голосе разочарование и ирония.

Варя, наконец-то смогла сказать с ночи заготовленную фразу. Фразу-месть.

— Да, добрая вечная сказка, вашему поколению конечно уже неинтересная.

— Даже так, не очень люблю сказки.

Варя смотрела прямо в глаза. Во взгляде ни наивности, ни смешинки. Очень серьезно, словно оценивая, попала ли точно в цель. Взял себя в руки, хотя давно позабытое чувство обиды, оживало в душе.

— Конечно, только настоящим мужчины остаются детьми. Режиссер Миядзаки-сан один из тех, настоящих, и это в семьдесят.

В дверях появилась Зинаида Павловна: «Варя, машина подана».

— Хорошего дня.

Добила, и пошла, к выходу.

Он дождался ее ухода и сделал то, что не позволял себе, уже лет, десять. Со всего размаха в стену полетели, и чашка с недопитым чаем, и масленка. Вбежавшая охрана, сконфуженно ретировались.

В 19:00 на борту личного самолета, помощник, постучавшись, зашел в кабинет.

— Какие будут распоряжения?

— В Москву, В Москву.

Коньяк не грел, на входе прощаясь со стюардессой, пожал той руку и спросил:

— Настя, может ли меня полюбить молодая, знаменитая девушка?

Та глупо зарделась, хоть и была замужем. Потом видно до нее дошло слово «знаменитая», и смущенно улыбаясь, произнесла: «Конечно, непременно!»

За окнами машины шумела дождем Москва, чужой город, принявший и возвысивший его.

А он вспоминал свои мальчишеские уличные бои. Никогда не дрался из-за девчонок. Только за место в стае. Когда гормоны дали другим преимущество в росте и весе, стащил у отца портсигар, и обменял на острую, воровскую финку.

Тогда была обида, такая же, похожая по боли и безысходности.

От маячившей для юного Сашки тюрьмы, спас тренер, привел в секцию самбо.

В Ново-Огарево первой его встретила лабрадорша Кони. Виновато махать хвостом надо было бы ему, а не любимице.

Оставил, предал, на целых два месяца, на бабу променял.

Присел на корточки и принял поцелуи, единственной своей «любимой женщины».

А дождь все шумел за окном, и под это шуршание он уснул. Во сне под дождем плясала Варя, Варенька. Отчего-то в его олимпийской футболке, сквозь белую ткань просвечивали темные круги сосков. Он увидел, словно в замедленном повторе, как набухали у желанной соски, ткань не выдержала их натиска и порвалась. Они были так близко, темно-коричневые, в пупырышках, толи от возбуждения, толи от холода. Он вытянул язык, чтобы коснуться их, слизать капли дождя, и проснулся, от боли в паху.

Сдерживая стон, встал, и, сделав воду прохладнее, принял душ.

Потом растер тело жестким полотенцем и снова лег.

Кони тоже проснулась и стояла у края кровати, видно боялась, что снова уедет, бросит.

«Вот и вся моя семья, и ничего не надо менять».

— Вот и господин президент. — Па-па-па — засеменил к отцу маленький Сашка. Саша большой, поднял сына на руки поцеловал в упругую щечку, сел на диван рядом с женой.

Малыш обнял отца за шею и затих.

Шоумена ждал суровый, неприятный взгляд.

— Вот совсем, как в анекдоте, муж вернулся домой, — пошутил президент.

— Варвара Николаевна рассказала нам свою версию вашего романа. А Вы, влюбились с первого взгляда?

— Да нет, не сказал бы. Было очень странное чувство, что знакомы тысячу лет. Но словно, это то ли дочь, кого то из моих друзей, то ли подруга дочери.

Все изменилось в одно мгновение. Собирались в театр. Ждал Варвару Николаевну на вертолетной площадке, в мужской компании шел мужской разговор. И тут все замолчали, оборачиваюсь и вижу, — он остановился подбирая слова. — Принцессу, нет другое. Леди Совершенство шла мне навстречу. Молчал в замешательстве все время полета. И потом в театре, что отвечал, слушал, смотрел, не понимал, сердце пело только одно: не хочу никакой дружбы, хочу любить, и быть любимым, этой женщиной.

Не ждал ничего подобного, был можно сказать, циничен в этом вопросе. А жизнь она мудрее намного, думал, что не умею любить, а оказалось, до головокружения могу желать, просто взгляда. А прикосновение руки, словно сердце навылет.

И жизнь дает случай, чтобы все сбылось, даже самое невероятное.

«— Варвара Николаевна приехала, ужинала?

— Нет, ушла к себе наполовину. Что-то хромала.

Он поспешил к ее спальне. На своем посту дежурила, словно дуэнья, Зинаида Павлована.

— Что с ногой? — раздраженно спросил он. — Помощь оказали?

— Все в порядке, просто вывих. Легла спать пораньше.

Он осторожно постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Варя сидела на кровати и раскачиваясь из стороны в сторону. Баюкала шепотом больную ногу.

Он решительно прошел и опустившись на колени, даже в полумраке увидел, нога распухла. Тогда он укутав девушку в покрывало, поднял на руки.

— Машину к подъезду. Вертолет готовьте!

В институте Склифосовского они пробыли часов до трех ночи, когда уже сели лететь обратно, он не мог разжать рук, девушка сидела у него на коленях.

Варя спала, после всех процедур и уколов. От ее ровного, теплого дыхания в шею, стало так спокойно. И он, впервые за много лет, уснул в полете. Потом пресекая все попытки охраны, взять у него драгоценную ношу, сам отнес в свою спальню. Принял душ, лег рядом и хоть и привык спать в полной темноте, все рано казалось, видел ее прекрасное лицо.

Последнее перед провалом сна, он почувствовал, как слеза счастья скатилась по щеке».

Их первый поцелуй, такой нежный и страстный, но совсем не романтичный, вызвал у Вари разочарование.

Александр уже успел побриться, и спортзал сходить. И сделать еще много дел, пока она спала.

Но вернулся именно в тот момент, когда она проснулась.

Не дав ей удивится, новой обстановке, поцеловал.

Варе стало обидно, а он задыхался от счастья.

Правда, когда снова попытался повторить, девушка отвернулась.

— Как это не романтично.

Слова ударили больнее, чем, если бы это была бы пощечина.

Он про себя досчитал до десяти и даже нашел силы улыбнуться.

— Забудь, я обязательно что-нибудь придумаю.

Приказал подать завтрак для Вари в кровать, уехал в офис.

Там президент озадачил секретарей своим распоряжением: самое романтическое место в России, немедленно!

Было отвергнуто множество вариантов, пока один из помощников не предложил такое….

Он разбудил ее глубоко за полночь, прошептав в ушко: «Пора!»

В саду стоял столик с фруктами, и огромная кровать.

Он отнес ее на ложе и попросил закрыть глаза, и сам в нетерпении ждал: сбудется или нет.

Кто-то назовет — это научным фактом, прогнозом ученых. Для них двоих — это было чудом.

Он разрешил ей наконец-то открыть глаза, и Варя увидела сотни падающих с неба звезд. Августовский метеорный дождь.

Они затаив дыхание смотрели в звездное небо, но желание, которое загадал мужчина, он мог исполнить только сам.

— Так романтично? — задыхаясь от долгого поцелуя, спросил он.

— Еще, — прошептала она.

Съемки в России закончились, конечно, застольем.

Выпитое на прощальном фуршете шампанское кружило голову. Варя и Зинаида Павловна, громко разговаривая, ходили по коридорам дворца.

— Вот не стесняйтесь, Зинаида Павловна, что вы всегда хотели, но боялись сделать?

— Варя, это нескромный вопрос.

— Нет, я настаиваю!

— В бассейне искупаться в президентском.

— Всего-то? Вперед, ведите, скромная Вы моя!

— Варя, Варя это невозможно, меня сразу уволят.

— Вот ответьте, мне, Александр Александрович, где?

— В Москве.

— А мы?

— Здесь.

— Вперед! Мечты должны сбываться.

Они свободно прошли в бассейн Зинаида Павловна прихватила белоснежный халат с вешалки. А Варя разделась до кружевного белья, и шагнула к бортику. Осторожно спустилась по лестнице и попробовала воду ногой.

— Ой, холодная.

Александр Александрович, шел по коридору в свои апартаменты, когда свет в бассейне привлек его внимание.

— Кто это там? Ведь всего два дня назад чистили. И опережая охрану, он открыл дверь, и увидел Варю.

В фантастически красивом прозрачном белье, цвета морской волны, она была словно русалка.

Ровный, уже начинающий бледнеть, от пасмурной петербургской погоды загар, делал ее тело таким красивым, что у мужчины перехватило дыхание. Он слышал ее голос, но что именно она говорила и кому, он не мог понять. Желание, словно цунами накрыло его с головой. Он двигался стремительно и легко.

А Варя уже поднялась на бортик, так и не войдя в воду. Она увидела его лицо и стала отступать, назад, к спасительной кабинке.

Но он шагнул за ей и туда, близко — близко она увидела его глаза. Какие — то по-волчьи жадные. Она поднесла палец к губам. Он, совсем чужим от страсти голосом, растягивая слова, спросил: «Кто там?»

И когда Зинаида Павловна от страха замешкалась с ответом, Варя увидела, как шея у мужчины покраснела, под щекам стали перекатываться желваки, глаза стали почти бесцветными, от бешенства. Он шагнул за спину Вари и увидел кутающуюся в халат, пьяненькую завхоза.

Он слышал, как за женщинами закрылась дверь. Желание ураганом разносило кровь по венам.

Он развернулся, и как был, одетым прыгнул в бассейн. Охранник подбежал и тоже нырнул. С его ростом он почти стоял на дне и даже мог дышать. Он подтолкнул безвольное тело президента вверх. Отдышавшись и и отплевавшись, тот прохрипел: «Помоги!»

Когда они выбрались из бассейна, Александр Александрович, оставляя на полу лужи, последовал на кухню. Там достал из холодильника водку, разлил ее по стаканам. Они выпили. Так и стояли они, два русских мужика, и пили, один от любви к женщине, другой от любви к президенту.

Он не спал всю ночь. Утром небритый, с красными от бессонницы глазами дежурил у двери ее спальни. Подбирая слова извинений.

Она вышла ровно в девять утра, он увидел припухшие глаза, тихо поздоровалась, и пошла вдоль длинного коридора в столовую.

Он пошел рядом, завтрак прошел в полном молчании, только когда она уже собиралась уходить, задал вопрос, который мучил его всю ночь: «Отчего ты так меня испугалась? Что я извращенец, какой, или насильник. Обыкновенный русский мужик, да еще почти стерилен, так давно, у меня никого не было».

Варя молча поднялась и направилась к дверям, он уже не надеялся на ответ, когда услышал ее тихий голос: «У тебя давно никого не было, а у меня, никогда никого не было».

И ушла. Президент понял одно, слова ее, словно белый флаг, крепость сдалась. Только надо не спешить, стать романтичным, нежным, именно этого она от него ждет.

Он позвонил М. и Ш. и просто сказал, что ему нужен отдых дня три-четыре, «нет не один, но и не с ними. Он полетит в Испанию».

Где-то в Испании, на побережье, есть дом, похожий на средневековой замок, внутри очень современный, и напичканный электроникой.

Они ходили по дому, взявшись за руки. Конечно, он ненавязчиво вел ее в спальню. Уже было выпито по бокалу прекрасного, зажигающего кровь вина, но кружило голову не оно, а ожидание скорой близости.

Когда уже они стояли в дверях спальни, Варя отняла свою руку и отчужденно отстранилась от его попыток поцеловаться.

— Значит все правда? Уютное гнездышко, после пенсии с женой будете отдыхать?

— Я не понимаю, о чем ты?

— Ну как же, весь интернет знает, что весь развод фикция, чтобы имущество на жену оформить. Белье вместе выбирали?

— Это действительно было заказано Ларисой, по каталогам. Но здесь она не была. Этот дом мой, только мой.

— И доказать сможешь? — Совершенно прокурорским тоном, спросила, женщина его жизни.

— Ничего доказывать не буду, остынешь, приходи на пляж. — И в раздражении оставив ее наверху, энергично зашагал прочь из дома, к морю. Он наплавался всласть. Войдя в дом, достал из холодильника апельсины, и стал готовить сок.

Вари в холле не было. Он почти уже успокоившись в море, снова начал психовать. Но взяв себя в руки, направил свой гнев на несчастные апельсины.

Поднос так и не нашел, и как был в плавках, босиком пошел наверх, неся стаканы с соком в руках.

Варя лежала свернувшись калачиком, в комнате было прохладно от работающей сплит-системы. Он поставил стаканы на тумбочку и достал из нее плед, и укрыл им девушку.

— Ты пиццу, какую будешь? Так, с грибами, конечно, нет, с морепродуктами тем более. Значит с сыром и помидорами, оливками, ветчиной, да? Заказывать?

— Полежи со мной.

Он прилег, обнял.

— Ведь у тебя ко мне просто физиология? Да? — ухо щекотал горячий шепот.

— Это тебе Зинаида Павловна напела? Не отвечай, она. А, что она понимает во всем этом. Да если бы только в физиологии дело, я бы полстраны перетрахал. Ой, прости. А так, у нас с тобой уже своя история любви, моя вот, с первого взгляда. А твоя, история, когда началась?

— Когда ты меня на руках нес, в вертолет. Я поняла, что ты ко мне не как отец относишься, а, как мужчина к женщине.

— И потому больнее и била, возраст мне припомнив. А я тогда, после двух суток, домой, в Огарево вернулся, пока работал, еще ничего. А, как всем отбой дал, так хоть вой. Подхватился, и к тебе, в Питер.

— А в бассейне, я так боялась, что вот сейчас все кончится: мои чувства к тебе, твое уважение ко мне. Как хорошо, что ты все понял, и вовремя остановился.

— Да, я такой. — Засмеялся он.

И они стали целоваться, Варя все ждала и ждала: вот сейчас начнет раздевать, и дальше. Но он был просто нежен, словно страсть его перегорела в эти часы ссоры.

Потом ели пиццу, пили сок.

— Ну что так и не окунешься?

— Там жарко.

В итоге они просто уснули.

Сиеста прошла. Варя переодевалась наверху, он ждал, в нетерпении. Когда она спустилась вся укутанная во что-то похожее на сари, он даже был разочарован.

Потом все эти «покровы» были оставлены на берегу, и в волнах он не давая ей уплыть, обнял и поцеловал уже всерьез, с языком, и не давая ей вдохнуть, снова, и снова. Глаза у нее покрылись поволокой, Но страх еще стоял на страже ее возбуждения, тогда как мужчина, уже не мог ждать. Он оторвался от девичьих губ, и взяв за руку потянул к берегу. Они упали прямо у самой кромки прибоя. Варе казалось, что у любимого, как у индийского божества, множество рук. Он успевал и ласкать ее груди, и развязывать тесемки на трусиках, а когда она попыталась выскользнуть из-под его тяжелого тела, он довольно жестко заломил ей руки за спину, и споро снял плавки и с себя, и с нее.

Язык его обжигающе горячий ласкал ее губы, и соски, и все это происходило, так быстро, что только по его тяжелому дыханию и сосредоточенному взгляду, она поняла, как он сдерживает себя. Лежа у него не получалось, и он пристав на колени, обхватил ее за бедра и одновременно подтягивая ее на себя, сам пошел в атаку. Когда они застонали почти одновременно, он успел сказать «Люблю тебя, тебя, одну».

Чередование ритма, дыхания, стона, тела их пылали пламенем чувственности. Он долго не мог закончить этот танец жизни, измучив и ее, и себя, а пульс в висках стучал, словно там-тамы, он застыл на мгновение, по торсу его прошли судороги, и не стесняясь, президент закричал. Тело стало ватным, тяжело дыша, он лег на Варю, и затих, уткнувшись женщине в плечо.

Потом они лежали прижавшись друг к другу, довольно долго, до самой темноты, слушая сплетни волн, восхищенный шепот звезд, и стук своих сердец.

Когда они вернулись, за вечерним чаем, он кашляя от пересохшего от волнения горла, начал трудный разговор.

— Варя, я старше тебя а очень много лет, а ты наверное захочешь иметь детей.

— Да Машку и Сашку.

— Вот видишь, и мир я тебе не покажу. Официальные визиты так редки. Но если ты согласна, то можем венчаться, и расписаться либо тайно, либо официально с прессой и телевидением.

— Саша, не надо торопится, давай просто жить, пока Машку не родим.

— Нет сначала Сашку. Александра Александровича.

— И у меня самое главное условие — никаких съемок, никаких интервью. Твои условия?

— Если разлюбишь, признайся сам. Глаза в глаза.

Прошло три месяца, совместная их жизнь постепенно налаживалась.

Виделись в основном по вечерам и утрам.

Он предпочитал утренний секс, не отличавшийся разнообразием. Иногда просил прощения за слишком быстрый. Но она совершенно искренне, говорила, что все искупает его нежность, и сожалела о том, что сама ничего не умеет.

— Может учителя пригласить по камасутре, — смеялся он смущенно. — Я сам то не очень-то новое люблю.

Но когда она попробовала себя в роли «наездницы», он так уверенно управлял ритмом ее ягодиц, своими сильными руками, что Варя поняла, он ждал, чтобы она сама, захотела, созрела для этого.

Животик, за который она иногда подтрунивала над ним, вдруг оказался таким необходимым. Его касания, вызвали сладостные судороги обеих.

Она отдыхала после душа, Александр принес шампанское.

— За мою женщину! — прошептал он ей на ушко.

— Больше никогда так не будет.

— Тебе было больно?

— Нет, это была не я. Это было какое-то животное внутри меня.

— Это в тебе зажглась женщина. И это сделал я. И за это мы выпьем!

Сегодня у нее была поездка в Центр планирования семьи. Саша все откладывал визит к врачу, и она решила провериться пока сама. Вдруг, что-то у нее не в порядке.

Врач, был доброжелателен, медсестра выдала женщине пачку направлений на сдачу анализов.

Врач в глаза не смотрел, медсестра напротив, откровенно рассматривала кинодиву и любовницу Президента.

В машине она сделал то, что Саша запрещал ей категорически — загрузила интернет. Варя живущая последние полгода в тепличных условиях добра и восхищения, ощутила всю силу «народной любви».

Она открывала новые и новые страницы, ничего достоверного, но все грязно и пошло.

Вернувшись в Ново-Огарево она огорошила начальника охраны вопросом: «Как я могу уехать отсюда, в аэропорт?»

— Только с разрешения Александра Александровича.

Президент вернулся далеко за полночь, кровать была пуста. Он нашел любимую в ванной, она сидела укутавшись в махровый огромный халат, прямо на полу. Опухшие от слез глаза, розовый нос, подбородок. Видно долго все это продолжалось. Он наклонился, и, взяв на руки, отнес в спальню.

Покрыл мелкими поцелуями эти опухшие губы, сердце сжималось от сострадания и жалости.

Субботу уехал рано, вернулся поздно, Варя спала или делала вид, что спала. Он сдерживая свои желания, завернулся в одеяло и заставил себя уснуть.

С поликлиники ему первому сообщили результаты анализов, десять недель беременности.

В воскресное утро началось с того что Александр Александрович пригласил в гости самых близких друзей.

Он почти не волновался. От них уже ничего не зависело, но сказать надо было.

— Друзья, сегодня особенный день, и его я хочу провести с вами. С теми с кем начинал, в ком уверен до конца. Я хочу познакомить вас, с самым дорогим мне человеком. Конечно мне бы хотелось бы чтобы вы приняли его сердцем. Но если нет, то хотя бы не мешали.

Он встал и вышел из овального зала.

Варя читал книгу, любимые светлые брюки, кашемировый свитер. Он взял ее руку и перецеловал все пальчики.

— Пойдем, родная.

Все мужчины встали при их появлении.

— Прошу знакомиться, Варвара Николаевна Малышева. Образование высшее, киноактриса. К сожалению, мы оба потеряли родителей. Поэтому благословения просить не у кого. А теперь давайте знакомиться.

— Валентина Сергеевна, Сергей, и еще Сергей, с Дмитрием ты знакома, Варя улыбнулась прессекретарю.

— Вот еще Дмитрий, наш тандем, самый длительный.

— Варя, это самые близкие мне люди. И в их присутствии я прошу тебя, оказать мне честь, и стать моей женой.

И кольцо он купил, очень красивое, с крупным бриллиантом.

Потом конечно она упрекнет его, что не предупредил, вытащил на люди в «домашнем».

Он улыбнется и ответит: «Во всех нарядах, ты душечка, хороша!»

Все выпили стоя.

— Варе нельзя, а мне уже можно, — полуштливо намекнул Президент.

— За это не грех и повторить, — произнес кто-то из мужчин.

Варя была совершенно растеряна. Дрожали руки, ноги. Она села и весь обед хранила молчание. Просто улыбалась всем гостям откровенно счастливой улыбкой любимой женщины и будущей матери.

Машка, так она просила себя называть, вошла в жизнь Вари случайно.

Их пригласили на юбилей известной в прошлом актрисы — Горловой, Маша, была ее дочерью.

Вся резко-ехидная, соблазнительно-роковая, она уже семь лет после развода жила одна. Вернее пребывала в краткосрочных романах.

Варю она в первый же вечер пыталась напоить, «посмотреть, что ты за фрукт».

Выручил, Варю конечно, муж. Пригрозив пальцем, вроде бы в шутку, новой Вариной знакомой, он вручил жене высокий бокал с соком. Варя вспомнила наставления его перед любым «выходом в свет» — «ничего не пей, делай просто вид».

Стареющая актриса, попросила президента о туре вальса. Варе доставляло несказанное удовольствие видеть, мужа смущенным. Вел он юбиляршу уверенно, но за музыкой явно не поспевал.

Новая подруга, была уже пьяна и подмигнув Варе, ехидно спросила: «А ведь они друг другу подходят? Что ответишь?»

Варя ответила танго, танец был отрепетирован, к годовщине свадьбы. И потому, смотрелся эффектно и произвел фурор.

Глаза в глаза они смотрели с Сашей, зажигаясь друг от друга.

Правда Варя думала только о танце, а у мужа она заметила вздрагивающие от возбуждения крылья носа. Он явно думал, о более фривольных вещах.

Он пытался тут же увезти ее с банкета, сжимая горячей ладонью ее руку, он призывно то сжимал, то разжимал пальцы, давая знак — любимая, я хочу.

Но тут Машка, увела ее показывать семейные реликвии.

— Была не права, еще есть огонь, сама знаешь где. — И засмеялась.

Потом они обменялись телефонами. Вернее подруга дала свой номер.

— Звони, я всегда рада погреться у чужого огня любви, чтобы, совсем уж не окоченеть в этом бездушном мире.

Встречи их были редки. Машка всегда цитировала Колю, своего бывшего. Шутила его шутками, жила его новостями.

— А Коля, новую машину собирает, и назвал «Маня», представляешь, в мою честь!

Варе до слез было жалко, эту хрупкую, брошенную женщину. Даже двое детей, от Коли, семь лет одиночества, не притупили в ней боли расставания.

Она носила ужасные штаны, широкие мужские рубашки и собирала свои густые, темные волосы в небрежный пучок.

Такая вот милитари-унисекс, живущая прошлым.

Лера.

Знакомству с Лерой, предшествовала маленькая семейная ссора.

— Саша, — однажды, после любовных баталий, сказала Варя. — Мне хочется, пойти на премьеру в Дом Кино.

— Угу, это когда?

— Седьмого числа.

— Не могу, у меня совещание общественного совета. И вообще, можно просто посмотреть фильм.

— Нет, премьера-это совсем другое. Я плесневею в этом стерильном мире. Я не была за эти полтора года ни на одной премьере.

— Все это очень убедительно, а Сашка, как же?

— Зинаида Павловна согласна.

— Кто бы сомневался. Что, уже свободы захотелось, птица, ты моя, синяя?

— Александр, что за тон? Словно я прошусь в ночной клуб, или на сборище свингеров.

— Душа моя, Варя, это мне, твои интонации не понравились. Словно, я, Синяя борода, держу тебя на цепи. Все, я в душ.

Варя плакала тихо, почти беззвучно.

Муж пришел, поцеловал в плечико, прижался и обняв, наконец-то услышал, всхлипы и шмыганье.

— Так, пошла в наступление, тяжелая артиллерия. Без охраны не пущу!

— Сашенька, ты мой самый — самый.

И конечно опять закружилось все сначала — истома, огонь, фейерверк желания и чувственности.

Угомонились часам к трем. Маленький Сашка, спал, большой тоже, а она лежала до утра с открытыми глазами. Впервые, она реально оценила всю власть над своим мужчиной. До этой ночи она просто дарила себя без остатка, лишь бы был счастлив, ведь он несет такой груз ответственности, а она всего лишь бывшая актриса. Всего лишь женщина, а оказалось — ЖЕНЩИНА!!

Она одела свой любимый натурального шелка брючный костюм, уверенная, классика всегда в моде.

Дом Кино сиял бриллиантами, зубными имплантатами и хрустальными люстрами.

Охрана никого к жене Президента не подпускала, да и не было у Вари здесь знакомых, Машка подцепила от младшего сына ангину, сидела дома, а больше, никого в этом море людей знакомых не было.

Девушка была худа, бледна и воинственна.

Хмыкнув, посмотрела на охрану, и протянула Варе большую коробку попкорна. Та даже удивилась, в таком престижном зале, где все так гламурно-изысканы, такая вот девушка в дредах, в рваных джинсах. Ей стало, весело и беззаботно, как в юности.

— Лера, — представилась незнакомка.

— Варя.

— Я тебя узнала, жаль, что замуж выскочила.

Конечно они сели вместе, охрана окружила их со всех сторон, в партере, на пригласительных места не обозначались, поэтому никто и не возмущался.

Лера, отпускала ехидные замечания по-поводу, «очередного» шедевра Голливуда.

— Отстой, конвульсии гнилой простаты. А сейчас будет имитация оргазма, поверят только фригидные дамы и стукачи импотенты.

— Неплохой сюжет, правда слишком много компьютерной графики, — защищала Варя коллег.

— Я наше кино люблю, эх, мне бы с Тарковским в одно время родиться. Я его даже на спиритическом сеансе вызывала.

— Пришел?

— Пришел, обматерил и ушел.

Сама Лера, уже в двадцать изведавшая славу, и, сценариста и режиссера, металась в бесплотных попытках найти, того, единственного, меняя при этом партнеров, почти ежедневно.

В теле ее, маленькая девочка ломала и ломала игрушки-души, свою, и очередных бой-френдов.

Ей нравилось испытывать боль, и физическую и душевную, она искала и нарывалась на садистов, беспринципных альфонсов, пустоголовых стриптизеров. Ей нравилось их ремесло, так схожее с ее, обнажать тело, как она обнажает души, свою, своих бывших друзей или одноклассников.

Варю она нашла по запаху. Да, вот так, словно, младенец, тянется мамкиной груди, так и Лера, учуяла, запах искренней любви к мужчине, к детям, к собакам.

Больше всего ее восхищали зеленые глаза подруги. Она влюбилась всерьез и кажется надолго. Причем безответно, ибо со всей прямотой предложила Варе секс, пусть даже втроем, а когда та отказалась, прослезилась и зло подытожила: «Забей!»

В порыве «страсти», на бледной коже, обитательницы ночных клубов, появилась очередная татуировка — зеленые глаза. Мастер тату превзошел сам себя, так мог нарисовать только Леонардо, взгляд следил за вами, как бы вы не хотели скрыться.

Варя ее не боялась, она видела, что Лера просто играет, всегда, наверное, только во сне бывает сама собой, да и то не неизвестно.

Муж о новых подругах знал, раз в месяц отпускал на «девичники», обычно шли в кафе — мороженное, или просто в самое модное на тот день. Единственное условие, охрана всегда должна быть рядом.

Из всех троих Варя была самой по-женски счастливой. Машка — жила прошлым, Лера-будущим, одна Варя была здесь и сейчас, она любила взахлеб, не зная, сколько еще у них с Сашей дней, лет — сколько??

Легкий поцелуй мужа не разбудил Варю, а оставил пребывать в сладкой неге.

Маленький Сашка еще спал, и она надеялась, немного насладится тишиной прекрасного, летнего утра.

Но вдруг раздался звонок внутреннего телефона.

За этот год семейной жизни это случилось впервые. Сердце сжалось от страха: «Саша, что то случилось!»

Она подняла трубку, и услышала женский, незнакомый голос.

— Варвара Николаевна?

— Да, что с Александром?

— С ним все в порядке, а вот ваше время закончилось.

— Я не понимаю о чем вы, кто вы?

— Это жена законная, венчанная. А вы для нас с Саней, всего лишь суррогатная мать. Вот кормить грудью закончили и все, в глушь, в деревню, — и на том конце правительственной связи, громко рассмеялись.

В трубке еще развались короткие гудки, из детской послышалось сопение сына, а Варя никак не могла прийти в себя от услышанного.

Потом она положила трубку на рычаг, встала и прошла к сыну в комнату.

Тот уже стоял и приплясывал в кроватке. увидев маму он заулыбался, и протянул к ней ручки.

Разумом женщина понимала, надо держать себя в руках, ее рыдания могут испугать малыша. Но порог ее сил был исчерпан, она прижала сына к груди и зарыдала в полный голос.

Остановил весь этот акт отчаяния сынок.

— Ням, ням, ма-ма-ма, — запел он, вырываясь из Вариных рук.

После завтрака она позвонила подругам, договорилась с Зинаидой Павловной, что та посидит с сыном. И поехала в Москву.

Тщательный макияж не мог скрыть припухших от слез глаз. Она надела темные очки.

Подруги были совершенно свободны, кафе было новомодное, что-то мистическое. Жутко пурпурные тона обивки, черные шторы.

Машка заказала капучино, Лера махито. Обе были за рулем, впереди еще долгий трудный день.

Варя впервые за два года заказала себе алкоголь, какой — то фирменный коктейль. Цвет у напитка был зловеще рубиновым.

Она рассказала подругам о звонке.

Машка логично спросила:

— Ты мужу звонила? Что он говорит?

— Нет.

— Связи нет?

— Есть, но в самом крайнем случае.

— А ну да, это не крайняк, всего лишь ссылка, — усмехнулась Лера.

— Девочки, если это правда, то он мне чем поможет? Скажет, да, жена мне она, а не ты. Ребенка я не отдам!

— Да уж не знаю, тут даже Павел Остохов бессилен. Они тебя так закроют, что никто и не вспомнит.

— И нас заметь, тоже могут, — вторила Машке Лера.

Варя посмотрела в эти единственно близкие ей теперь лица.

Одна, один на один с бедой, с болью.

— Ну ты не кипяшись, у тебя же американское гражданство, тебе только до посольства с Сашкой добраться, а там они тебя не достанут.

— А если просто сесть на самолете и улететь в Лос-Анджелес или на ранчо? Мне бы только от охраны отвязаться.

Машка оглянулась на охранника стоящего в дверях зала, скептически улыбнулась.

— Пробовать надо, только надо все обсудить, Я тебе, как никто понимаю, если бы моих спиногрызов кто-то бы отнял, пусть даже Колян. Горло бы перегрызла.

— Если у меня детей нет, то это значит, что я не чувствую Варькину боль. Надо все продумать. Как сценарий, все разложить по полочкам. Тут тачка, можно переодеться в Машку, и на ее тачке в аэропорт. Вот мальца, как поменять, Машкины то уже большенькие, мне, что ли, у кого дитеныша на время взять понянчить?

План был дельный. Варино сердце до этого сжатое от страха, распустилось словно цветок, щеки порозовели, и вдруг когда улыбка надежды затеплилась в уголках губ…

— Скорую, скорую вызовите, женщине плохо.

Варя сползла со стула и лежала без сознания. Вокруг суетилась охрана, Лера хотела набрать номер службы спасения, но в глазах стояла кромешная тьма. Она упала рядом с подругой на ковер.

Машка еще смогла положить устало голову на стол, и тоже потеряла сознание.

В Москве шло совещание Совета Безопасности, Президент слушал очередное выступление, делая пометки в блокноте. Вдруг кто-то за спиной склонился и шепнул — Александр Александрович, пожалуйста пройдите в приемную.

Он удивленно посмотрел на своего прессекретаря. Лицо Лескова было бледным. Когда он стараясь не торопится, вошел в приемную, первых кого они увидел, были Сергей и Дмитрий.

— Саша, крепись.

— Сашка, Варя?

— Варвара Николаевна, уже в Склифе, будем, надеется. Стабильно-тяжелое. Лучшие токсикологи.

Вертолет летел медленно, он кусал губы, он держался, до того самого момента, пока не вошел в реанимационный бокс, и не увидел прежней своей Вари.

Кукла, надувная кукла, бело-синее лицо, словно панна в «Вие».

Провода, трубочки. Маска на лице.

Он рыдал беззвучно, только дрожали плечи и из груди вырывались редкие хрипы.

Врач, налил ему пятьдесят коньяка, потом себе.

— Ситуация сложная, но не безнадежная. Яд, нервнопаралитического действия. Ситуацию с Вашей женой, Александр Александрович, усугубляет наличие алкоголя в крови. Две другие женщины тоже без сознания, но их положение не такое тяжелое. Все будет ясно, когда Варвара Николаевна придет в себя. Я хотел бы вас попросить подписать один документ.

— О чем? — ему вдруг стал противен этот врачи, тут горе, а он автографы собирает.

Он брезгливо поморщился и подвинул к себе лист с текстом.

— Ваша жена была беременна.

— Я не знал, — ошарашено, еле выговорил он.

— Срок небольшой, скорее всего она и сам не знала. Недели три не больше. Но яд может повлиять на формирование плода. Надо ваше разрешение на аборт.

— Вы что, ее еще и резать будете? — шепотом прокричал он.

— Нет срок маленький, медикаментозный аборт.

Он подписал, необходимые бумаги и попросил оставить его одного.

Лучшее сейчас лекарство работа, но он налил себе еще пятьдесят коньяка, и пошел в палату, к жене.

Ему хотелось одного — остаться с любимой один на один. Прижаться к руке без этих иголок и лейкопластырей, отдать тело, душу, власть, лишь бы выжила.

Он находился в палате минут пятнадцать, потом вышел уже прежним, собранным и с холодным разумом.

— Кто дело ведет?

— ФСБ, четвертый отдел.

— На Манежную. Сюда усиленную охрану. Мне докладывать каждые полчаса.

В кафе народу было мало, поэтому арестованных было немного — повара, техперсонал и одна супружеская пара. Всех не отпускали, ждали «самого». Он приехал, пожал начальнику отдела руку, и попросил ознакомить с первыми результатами.

— Подозреваемый один. Официант, обслуживающий стол. Но и другие версии рассматриваем.

— Заказчик, имя?

— Заказчика, как такового нет. — полковник увидел, как «сам» порывается, что-то сказать.

— Это абсолютно точно. Официант, невменяем, дал показания, отдал флакон из-под вещества. Ему тридцать шесть, мать старуха недавно умерла, жена умерла от рака груди. Сами посмотрите и послушайте.

Офицер отодвинул темную штору и нажал на невидимую кнопку.

Сотрудник госбезопасности допрашивал официанта. Высокий, рыжий мужчина, довольно симпатичный. Правда про лица такие говорят — себе на уме.

— Вы их знали до этой встречи, Борис?

— Да, давно уже приходила, Лера, несчастная женщина. Часто в синяках, редко трезвая. Вторая, это же известная актриса. Одинокое неприкаянное сердце. Женя, моя Женя, шепнула, помоги. Зачем им мучиться.

— Женя, это его умершая жена, — шепотом пояснил кто-то.

— Ей такие подруги в радость. Ведь, вы же понимаете, господин следователь, в обычной жизни, они бы и не встретились.

— Хорошо, я вас понял. Но третья, женщина, ее вы знали?

— Нет, красивая, правда?

— Очень, — согласился офицер. — И очень счастливая.

— Ах, не говорите ерунды. Она, как раз самая несчастная. Муж ребенка решил отобрать. Очень влиятельный человек, очень. Я сам слышал, даже Павел Остохов бы не помог.

— Что за бред, о ком он?! — не выдержал президент.

— Вы о ком говорите? О женщине за этим столиком, или другим?

— Да, что вы все путаете. Конечно, они все вместе сидели. Красивая собралась бежать в Америку, эти две ей помогать решили. Женя просила, скорей скорей, а то уйдут. Женя такая чувствительная к чужому горю. Вот первой я насыпал той, красивой, потом уже Маша, та почти и не пила, просто кофе горячий, поэтому тоже без сознания.

— Хорошо, где яд взяли.

— Это не яд, мамино лекарство Маме выписывали, я не давал, зачем. Женя сказала, это бесполезно, не поможет. Надо тем, кому плохо. Да и не дружила она с моей мамой.

— Александр Александрович, — в темную комнату заглянул еще один сотрудник. — Мария пришла в себя.

— Едем, бред полный, не верю, что это он сделал.

Маша лежала и ела яблоко. На мгновение ему стало обидно, Варя там мучается, а эта, — но потом он взял себя в руки. У этой двое детей.

— А что случилось? Девки где? — как всегда грубовато спросила Варина подруга.

— Маша, они в соседних палатах. Перескажите мне вашу встречу. Что Варя говорила.

— Не могу, вот честно не могу. Пусть сама если хочет, говорит.

— Послушайте, Вы, моя любимая женщина, мать моего годовалого сына в реанимации. Кончайте выеживаться. Что за бред, о том, что сына отниму.

— Не орите, сами все затеяли.

— Маша, четко, ясно и быстрее! — снова сорвался он на крик.

— Все просто. Ваша бывшая, позвонила Варе по вертушке, сказала, что вы повенчаны, что она всего лишь живот для Сашки, и скоро ее в Саратов, а пацана Вам, старикам.

— Причем Саратов?

— Ну помните, у классика, в деревню, глушь, Саратов.

Он дал распоряжение проверить внутреннюю связь, кто звонил, по минутам, а сам слушал подробный рассказ Машки.

И пытался понять, что это — чудовищная несправедливость, стечение обстоятельств, или чья — то темная воля.

Потом был звонок доктора, положение тяжелое-стабильное.

Потом из резиденции — звонили в их с Варей спальню из Москвы, из приемной.

Ему неожиданно вспомнился эпизод, из «Семнадцати мгновений весны» — Штирлиц звонит Борману из бункера правительственной связи. Там нет прослушки. Нет прослушки. Значит все?

Он понимал, что огромная отлаженная машина сыска уже перемалывает в своих жерновах огромное количество людей, информации.

Но веры в справедливость не было даже у него.

Спать он лег поздно, взял в кровать сына. Обложил кровать подушками. Собрав все диванные подушки, раскидал на полу у кровати. Вдруг уснет, а сын с кровати упадет. Но уснуть так и не мог. Сашка спал на животике, попой кверху. Он слушал его легкое дыхание, прижимался щекой к подушке пахнущей Вариными любимыми духами, слез не было. Облегчения не наступало.

Из клиники звонили каждые полчаса. Черная полоса не кончалась.

Он кормил сына. Варя бы конечно отругала бы за это. Шла борьба за самостоятельность. Но сейчас Варя была в больнице, а сын так радостно стучал пластиковой ложкой по столику.

— За папу, за маму, — по инерции сказал президент.

— Мама, мама! — и сын скуксился, готовясь заплакать.

— Где мама? — спросил отец.

Это была их игра, Варя пряталась, а они ее искали. Сашка смешно выставлял вперед ручки, и очень четко выговаривал — Нету.

И пожимал плечиками, потом конечно мама находилась, и они смеялись все вместе.

Ночная тоска сгущалась в ненависть.

В вертолете летящим в больницу, он просматривал последние материалы допроса. По Кремлю по прежнему ничего не было.

Зацепка одна — женский голос.

Кто, кто его ненавидел, или любил так, что хотел уничтожить Варю?

У жены, продолжалась очистка крови, ее теперь держали в искусственной коме, так пояснил врач.

Ему не совсем это было понятно, хотелось заглянуть в любимые глаза, услышать — Сашенька.

Но не спорить же с медициной.

Лера была под капельницей. У нее было испуганнее лицо, когда она его увидела с цветами.

— Как вы, выздоравливайте.

— Александр, — он остановился в дверях не оборачиваясь, лицо его искажала гримаса ненависти. — Про этот звонок. Варе этот голос был знаком, она так и сказала, с женой вашей бывшей никогда не общалась, а этот голос где-то слышала.

— Спасибо, Лера, — вспомнил он ее имя.

Сумасшедший официант написал уже целую повесть о своей Жене и о любви к ней.

Ничего к делу это не прибавляло, искать надо было в резиденции. Они с руководителем отдела встретились у той самой «вертушки».

— Господа офицеры! — раздалось в приемной.

Все мужчины встали. Сережа и Дима встали тоже.

Совещание лучших аналитиков началось.

— Все не так уж плохо, Александр Александрович. Камер здесь нет, но они есть во всех близлежащих коридорах. Все они уже просматриваются. Но хорошо бы знать точное время, его знает только Варвара Николаевна. Но работа идет, все кто были в первой половине дня, а звонок был, до двенадцати часов дня, со всеми ведется работа, пишется поминутный трафик: где были, что делали.

— Пока проверяем всех. Ведь вдруг какие то скрытые таланты у нас тут ходят, а мы и не знаем, — громко добавил Дмитрий Анатольевич.

Кроме отпечатков Лескова и секретаря Михаила Ивановича, других на трубках телефонов, и столе не было. Он вспомнил, как сам приказал волевым решением убрать камеры из кабинета и приемной, мотивируя тем, что враг дожжен быть остановлен, до этого сердца власти.

Потом он поехал в больницу.

Варя очнулась и увидела, конечно его, Сашу. Она хотела ему улыбнуться, но вспомнила, что он хочет отобрать сына и закрыла от страха глаза.

— Варвара Николаевна, — услышала она незнакомый голос — Вы слышите меня, видите? Вы находитесь в больнице. Я ваш лечащий врач, ответьте мне.

— Вот и все, уже в больнице, чего я решила, что они меня отпустят, запереть в психушке, это так по совковски.

Она хотела отвернуться и от мужа, и от врача, мешали провода и в локте больно заныло.

Медсестра держала ее за руку, чтобы не выскочила иголка, а Саша, теперь не ее Саша, что-то тихо прошептал, и она услышала.

— Варенька, девочка, все хорошо, если ты слышишь, скажи мне. Все ложь, ищут эту змею, что тебе наврала. Варя, я докажу, все ложь. Вот тебя и девок твоих отравил маньяк. И это тоже проверяем, маньяк или нет. Любимая, во сколько был звонок — это очень важно, и точно ли голос был женский?

— Я хочу видеть Сашку, — не открывая глаз, произнесла Варя.

— Девочка моя, я сам слетаю, ты у меня одна, ты и сын.

Мальчик спал, уже и детскую кроватку привезли, но она не разрешала его туда положить. Муж сидел на кровати, глупо улыбаясь. Варе всегда было немного смешно его таким видеть, очень похож был в такие минуты на сына, когда того только из роддома привезли.

Они повенчались прямо в больнице. Перед обрядом с ней говорил батюшка Симеон, о таинстве брака, о первородном грехе. Она слушала невнимательно, вспоминала другие слова: «Жена, это серьезный шаг. И именно для тебя. Я не молод, повенчавшись ты взвалишь крест. Кто знает, кроме бога, какой. Подумай, любовь моя. Я приму любое твое решение, лишь бы оно было от сердца».

Врач настоятельно рекомендовал предохраняться хотя бы полгода, чтобы организм отдохнул и очистился полностью от токсинов. И очень вовремя предупредил, Варя уже видела нетерпение мужа, желание быстрее остаться вдвоем, наедине. Она и сама, несмотря на слабость, так стосковалась по мужниной ласке, и умению, что делала мужу знаки понятные только им двоим. Волнующие и много обещающие. И рука на колене, вроде бы просто лежащая, и долгий взгляд скромницы, направленный на место страсти и любви.

Все-таки это звонила женщина. Зависть, ненависть, обида, — за своего любовника. Это был тот самый человек в оспинах, что назвал когда-то Варю «американской шлюхой», женщина была его помощником.

Обидчика Вариного Александр Александрович отправил в отставку, а вот зло осталось. Варя помнила ее голос, та звонила ей по телефону на съемочную площадку и просила за своего шефа. Тогда Варя пообещала помочь, но Саша не стал ее слушать.

Самое страшное, что предъявить ей было нечего. Вернее было много доказательств, но за все эти аргументы, нельзя было дать реальный срок или штраф.

Жена спала рядом, похудевшая, почти девочка. Такой он ее даже не знал и не мог себе представить. А виновница всех бед ходила, дышала, и радовалась жизни. Найдет очередного депутата, олигарха, и будет жить в кайфе.

Прошло полгода, Варе и Александру разрешили жить в удовольствие. На семейном совете было решено зачать еще малыша.

— Я сам рос один, ты тоже. Пусть у Сашки будет сестричка.

— Нет, брат, я всегда мечтала о брате.

— Не хочешь стараться, — смеялся муж.

— Мы за себя постоим, и полежим, не боись.

— Вам кофе, как всегда, айриш?

— Да, как вас там, Борис.

Светская львица игриво шлепнула рыжего официанта по упругой попке.

— Женя научит ее вежливости и хорошим манерам, — прошептал официант, наливая смертельную дозу яда.

Почему-то дороги будут перекрыты, и скорая помощь не сможет приехать вовремя.

Красотку уже вынесут, накрыв простыней с головой.

Президент летел в Шанхай, на форум стран Азии. Он пил кофе, когда в дверь кабинета, постучались. Офицер службы безопасности просто кивнул головой, и в груди словно прибавилось воздуха.

Президент со смаком потянулся и улыбнулся, счастливо, впервые за полгода.