В свои пятьдесят восемь лег библиотекарь колонии Виктор Захарович Аверкин, известный читателю под кличкой Тихий, столько раз был очевидцем разной человеческой подлости как по отношению к врагам, так и к своим близким, что она перестала его удивлять. А уж волноваться из-за такого человеческого проявления он совершенно не собирался. Однако за неделю до конца отбытия своего срока наказания он сильно расстроился и не находил ни покоя, ни места. Освобождаться на волю ему совершенно не хотелось. Для этого у него имелись веские основания: в колонии он имел свой угол с постелью, постоянное питание, легкую работу, уважающих его зеков, которые делились с ним всем, что имелось у них в излишке. На воле его никто не ждал, никому он там не был нужен. Родственников у него не было. Как и где жить? За счет каких средств питаться и одеваться?..

Эти проблемы были предметом его постоянных размышлений, Если бы у него была возможность выбора, то он не раздумывая добровольно остался бы в колонии до конца своей жизни. Но такое было нереально, а поэтому неосуществимо.

На законном основании оставаться в колонии он мог только при одном условии. Для этого ему надо было совершить в зоне новое преступление. В интересах козырных он мог совершить заказное преступление, то есть стать торпедой. Но опускаться до такого уровня для Тихого было ниже его достоинства.

Он принял такое решение: "Придется освобождаться и коптить небо на воле. Пока у меня будут бабки, стану тратить их и жить по-человечески. Если жизнь на воле у меня не сложится, начну грабить магазины до тех пор, пока не заловят менты. Возможно, поживу в свое удовольствие. Если сяду снова, буду знать, что не задаром”. Определившись и приняв такое решение, Тихий почувствовал, как стало легче на душе…

Днем в библиотеку к нему за книгами зеки приходили не очень часто. Жара не располагала к чтению книг, вынуждала зеков больше времени находиться в помещениях, под тенью зданий и деревьев. Поэтому прихода Костыля в библиотеку в одиннадцать часов Тихий никак не ожидал.

Поздоровавшись с Костылем за руку, он поинтересовался:

— Ну, что, дорогой, желаешь почитать?

Костыль в библиотеке никогда книг не брал, и Тихий догадывался, что пришел он сюда по какому-то делу. Поэтому свой вопрос Костылю задал формально. Надо же было что-то говорить посетителю.

— Книги подождут. Я к тебе пришел с визитом вежливости, — доставая из газетного свертка бутылку шампанского и ставя ее на стол, ответил Костыль.

— По какому такому случаи»?

— Скоро ты нас покинешь. Имею желание напоследок с тобой поговорить о житье-бытье без свидетелей и не спеша.

Удовлетворившись его ответом, Тихий молча сходил к себе в подсобку, откуда принес два стакана и горсть шоколадных конфет.

— Ну что ж, выпьем за твое скорое освобождение, — произнес Костыль первый тост, чокаясь своим стаканом о стакан Тихого.

— Давай дерябнем, — без воодушевления поддержал его Тихий и опрокинул вино из стакана в рот. Закусив конфетой, он продолжал: — Хотя если честно, то я в свободе не нуждаюсь. Она голому не нужна.

— Знаю и понимаю, почему ты так говоришь. Кому-то свобода приносит счастье, а кому-то одни нерешенные проблемы, — разжевывая конфету, с пониманием развил его мысль Костыль.

— Вот меня гам как раз и ждут эти чертовы проблемы.

— В нашем возрасте если в жизни ничего не успел поймать, то уже и не поймаешь.

— Тут как пить дать, — согласился Тихий.

Не спеша беседуя, они осушили бутылку, которую Тихий немедленно убрал со стола.

— Нам с гобой и вторая бутылка не помешала бы, но, извини, запасы этого добра иссякли, — сокрушенно заметил Костыль.

— Мы же не в ресторане, — успокоил Костыля Тихий. — Может, нам продолжить разговор за партией в шахматы? — предложил он.

— Давай! — согласился Костыль, понимая, что как шахматист Тихий не сможет ему оказать достойного сопротивления.

Отношения между норами козырной масти строятся на взаимопонимании и уважении личности. Никто из них никогда не посмеет другого унизить, оскорбить плоской шуткой. В разговоре между собой они следят, чтобы не выскочило оскорбительное слово, а если это случалось, то допустивший оплошность немедленно извинялся перед товарищем, пояснял сказанное случайностью. Если бы свободные граждане страны следовали их примеру и поступали так же предупредительно и искренне, то смогли бы избежать многих неприятностей, которые поджидают их в жизни…

Достав из кармана пачку денег, перетянутую черной резинкой, и отдавая ее Тихому, Костыль произнес:

— Вот тебе пол-лимона от меня на дорожку.

— Я тебе не смогу их вернуть, — заметил Тихий, не решаясь спрятать деньги в карман своих брюк.

— Это дружеская помощь. Без отдачи, — успокоил его Костыль.

— Тогда другое дело, — повеселев и пряча деньги в карман, оживился Тихий.

— До тебя, где-то год тому назад, освободился Музыкант. Мы ему хотели тоже сделать безвозмездный, дружеский подарок, но он пожелал взять у нас бабки только в долг и под проценты.

— Что его равнять со мной? Он парень шустрый. Мне до него далеко. Ему еще крутиться и крутиться в жизни, а я свое уже открутил, — прибедняясь, заметил Тихий.

— Каждому овощу свое время, — согласно кивнул Костыль.

— Может, тебе на воле какую-нибудь услугу выполнить? Говори, я не откажусь.

— Ты же свое уже открутил, — улыбнувшись, напомнил Костыль товарищу его недавнее заявление,

— Не совсем же я стал никудышным, чтобы не уметь ничего, — тоже улыбнулся Тихий. Видать, деньги друга приподняли ему настроение.

— Есть у меня для тебя поручение, — не стал запираться Костыль,

— И какое же это поручение?

— Четыре месяца тому назад откинулся Инженер. Когда он был тут, то обратился ко мне с просьбой, чтобы мы взяли над ним шефство и подогревали. Больше года он получал от нас "дурь" и по-барски кайфовал. Мы его считали правильным мужиком. Он обещал, освободившись, снабжать меня посылками. Однако Инженер оказался бакланом и своего обещания не сдержал… Я дам тебе его адрес, посети негодяя и от моего имени потрекай с ним. Скажи ому: если он не хочет, чтобы в его дом прилетел красный петух и если ему дорого жизнь, то двадцать путевых посылок, каких — он знает, должны быть направлены к нам в зону на мое имя.

— Мне с ним потрекать не проблема. Как думаешь, он на меня выступать не станет?

— Инженер — человек интеллигентный и не дурак. Он знает, с кем имеет дело, а поэтому выступлений с его стороны можешь не бояться. Буду ждать от него первую посылку три недели после твоего освобождения. Не дождусь — займусь его воспитанием. Чем закончится твой разговор с ним, брякнешь мне по телефону.

— Это дело я сварганю, — с облегчением вздохнул Тихий. Поручение Костыля оказалось легким и не опасным…

После беседы и шахматной партии они расстались. Еще в течение нескольких дней к Тихому тянулись другие воры, которые обязательно чем-то его одаривали. Такое внимание к своей личности несколько приободрило Тихого, вдохновило его, и предстоящее освобождение из колонии уже не казалось ему таким плачевным и ненужным.

Освободившись из ИТК, Дмитрий Гордеевич Давыдов, известный под кличкой Инженер, по специальности работать на производстве не стал. Пользуясь тем, что его домовладение с земельным участком находилось в центре города (как говорят торговые люди, "на бойком месте"), он у себя во дворе построил кирпичное здание, в котором открыл магазин по продаже спиртных напитков и табачных изделий. Помимо продажи товаров, на которые у него имелись сертификаты, он через свой магазин реализовывал винно-водочные изделия подпольного розлива. На такой противоправный шаг его толкнула огромная прибыль, получаемая от реализации левой продукции, Получение лицензий на право продажи спиртного, табака, пива, прохладительных напитков вынудило его сильно потратиться на взятки разным должностным лицам. Поэтому погашение своего долга Костылю Инженер откладывал из месяца в месяц "на потом". Постепенно он привык к своей неисполнительности, тем более, что она его не беспокоила и не напоминала о себе.

Торговлей в магазине Инженера занимались жена, сын, невестка. Жена с сыном были за прилавком, невестка сидела за кассовым аппаратом. Сам Инженер взял на себя функцию экспедитора, занимаясь поставкой товара с баз, складов, из различных подпольных цехов, с заводов и фабрик.

Вот и сегодня Инженер доставил на своем “москвиче" с Динской кондитерской фабрики ящики и коробки с конфетами, Вместе с сыном он быстро выгрузил товар в подсобное помещение магазина, спеша отправиться в новую поездку, на этот раз за партией шампанского.

Освободившись от неотложной работы, он снова направился к своей машине, когда его остановил прилично одетый мужчина пенсионного возраста. Только внимательно приглядевшись, Инженер узнал в нем старого знакомого.

— Привет, Инженер, — не подавая руки, поздоровался Тихий.

— Здравствуй, Тихий, — сразу же позабыв о своих планах, ответил Инженер. — Какими ветрами тебя занесло в наши края?

— Костыль направил меня к тебе на толковищу.

— Пойдем в дом, там и потолкуем.

— Давай лучше поговорим в твоей тачке, — усаживаясь на переднее сиденье, предназначенное для пассажира, предложил Тихий. Инженеру ничего не оставалось, как последовать его примеру,

— О чем будет разговор? — закрывая за собой дверцу машины, спросил он.

— Костыль поручил мне напомнить, что за подогрев, который тебе делался там, ты должен ему двадцать посылок, Какое содержимое должно быть в них — не мне тебя инструктировать.

— Все это я помню. Но у меня нет сейчас свободных бабок на посылки ему.

— Ты мне такую чушь трекаешь, что мне ее от тебя просто странно слышать.

— Какую же я глупость сказал?

— Еще спрашиваешь? Как только свой ромбик ты в институте получил, если мелешь языком не думая.

— Тихий, кончай травить, говори по существу.

— А я и говорю по существу. Имеешь дом, дачу, магазин, машину, товару на десятки лимонов — и смеешь жаловаться мне, что у тебя нет бабок на посылки? Такая твоя заявка сильно возмутит Костыля. Ты не боишься того, что в одно прекрасное время от него к тебе прилетит красный петух, который опалит красным крылом все твои хоромы? Тогда у тебя действительно дело будет швах.

— Ты мне угрожаешь?

— Ни в коем случае. Ты должен не мне, а Костылю. Я всего лишь передаю его слова. А он сказал, что если в течение трех недель к нему не начнут поступать от тебя посылки, то он осуществит свою угрозу. Смотри, не допусти перебора. У Костыля исполнителей на воле больше, чем у тебя на голове волос.

— Понимаю, но меня замучили рэкетиры, постоянно доят, не дают продыху, — заскулил, оправдываясь Инженер, понимая, что с Костылем шутки плохи.

— Костыля твои проблемы не колышат. Посылка — не тачка, на нее много бабок не требуется, — резонно заметил Тихий, довольный, что на его долю выпала такая деликатная миссия, когда можно почувствовать себя вершителем человеческой судьбы.

Подумав и все взвесив, Инженер сообщил Тихому:

— Передай Костылю, что в течение недели он начнет получать от меня посылки в счет погашения моего долга.

— Вот теперь я слышу рассуждение умного мужика, Напоминаю тебе на всякий случай, что часики Костыля начали отстукивать твой срок,

— Не маленький, все уяснил. Пошли ко мне в дом пообедаем, поговорим.

— Не откажусь.

У себя на кухне Инженер подогрел борщ, нарезал ветчину, колбасу, сало, соленые огурцы. За обедом они распили бутылку водки. Тихий поведал Инженеру лагерные новости, тот поделился своими проблемами. Чем больше они пили спиртного, тем беседа между ними становилась непринужденнее. В конце застолья Инженер неожиданно для Тихого поинтересовался:

— Послушай, Виктор Захарович, у тебя есть к кому от меня ехать?

— Я вольная птица. У меня нет ни кола, ни двора,

— Могу предоставить тебе и кров, и шамовку.

— На каких условиях?

— Будешь сторожем моего магазина,

Задумчиво почесав бровь, Тихий ответил:

— Не могу принять твоего предложения.

— Почему?

— Старому козырному вору не с руки идти в услужение к какому-то фраеру.

— А если подумать?

— Тут нечего думать. Мои принципы не позволяют опускаться до такой дикости. Если бы я не знал, что ты сделал мне свое предложение от души, то мог бы принять его за подлянку и обидеться на тебя.

"Трудовое соглашение" не состоялось. Пообедав, они дружески расстались.

Инженер не сомневался в серьезности предупреждения Костыля, а поэтому на другой день после беседы с Тихим приступил к выполнению своих обязательств перед "авторитетом на положении".

Когда в ИТК пришла посылка на имя Шумнова, того вызвал к себе в кабинет старший инспектор оперчасти Окшин. Усадив Костыля, он поинтересовался:

— От кого-нибудь ждешь посылку?

— Жду.

— От кого?

— От Давыдова Дмитрия Гордеевича, — не задумываясь быстро ответил Костыль.

— Угадал! — улыбнулся Окшин. — Распишись вот тут в ее получении и забирай к себе в барак.

В ИТК существует правило: когда зеку поступает посылка, оперработник спрашивает у него, ждет ли он посылку и от кого. Если у зека много родни, которая может прислать ему посылку, то оперработник называет регион страны, чтобы зеку легче было ответить. Если зек и с помощью наводящих вопросов не может угадать, от кого посылка, тогда она вскрывается в присутствии начальника отряда, в котором числится зек, его самого и оперработника. Все, что не положено для передачи зеку, из посылки изымается, остальное передается ему.

За десять лет службы Окшина во внутренних войсках у него не было случая, чтобы хотя бы один, даже дебильный зек, не угадал, от кого пришла посылка.

Эпизод с Костылем был не исключением из правил, а установившейся закономерностью.

Брат Костыля, с редким именем Ермолай, ежегодно дважды приезжал к нему на свидание в ИТК. Ермолай был старше Костыля на семь лет и внешне даже отдаленно не походил на своего тщедушного брата. Ростом он был под сто девяносто сантиметров, весил более центнера, повадками и медлительностью напоминал дрессированного медведя. Несмотря на внешнюю несхожесть, разные взгляды на жизнь и на труд, они любили друг друга.

Ермолай был женат, имел трех взрослых сыновей и дочь. У него же в доме жил отец — Шумнов Роман Константинович, которому шел семьдесят восьмой год жизни. Возможно, последний фактор являлся причиной того, что где бы ни был Костыль, находясь на свободе, но регулярные визиты к отцу и брату, одаривание подарками родственников стали для него приятной потребностью. Слышать от древнего старика нравоучения было для Костыля священным занятием, на котором он был самым дисциплинированным учеником. Соглашаясь со всеми догмами отца и не переча ему, Костыль, покидая стены родительского дома, в жизни однако принимал решения опираясь только на свои знания и опыт.

Когда Ермолай приезжал на свидание к брату, у последнего на душе становилось приятно и радостно. При Ермолае у Костыля изменялся даже внешний вид: на лице разглаживались суровые складки, он становился улыбчивым и доступным для общения. С годами разрыв в семь лет между братьями полностью сгладился, и сейчас трудно было определить, кто из них старше, а кто моложе. Этот разрыв был слишком заметен в детстве. Тогда Костыль тянулся к брату, хотел играть с ним и его друзьями, а они видели в нем большую помеху, обременяющую и мешающую Ермолаю в его развлечениях. Поэтому Ермолай чаще всего убегал от брата под громкий плач того.

Но если Ермолаю и было неинтересно играть с Григорием, это не мешало ему выполнять обязанности старшего брата и не позволять сверстникам обижать его. Так получалось, что Ермолай всегда оказывался на месте там, где Гришке его ровесники готовили хорошую взбучку. Старший брат предотвращал ее.

Мать у них умерла очень рано, когда Григорию было всего пять лет. Во второй раз отец не женился, но здорово стал злоупотреблять спиртным. Возможно, именно поведение отца, который мало уделял внимание своим детям, явилось причиной того, что Григорий рано пристрастился к кражам. Сначала обворовывал пьяных мужиков, потом стал совершать квартирные кражи: пользуясь своим малым ростом, он проникал в квартиры через форточки.

После смерти матери Ермолаю пришлось всю работу по дому взвалить на свои плечи. Не по годам он стал трудолюбивым и старательным. Может быть, желание побыстрее избавиться от домашних работ, по, возможно, и любовь побудили Ермолая жениться в восемнадцать лет. Женившись, он быстро оброс тремя сыновьями и дочерью. Племянники Игорь, Олег и Константин в разное время тоже были у Костыля в ИТК. Однако в свой последний приезд Ермолай никого из сыновей не взял с собой.

Когда надзиратель привел Костыля в комнату для свиданий, тот обомлел, увидев, что голова Ермолая стала совсем седой. Они обнялись, расцеловались. Костыль не видел на лице брата обычной улыбки, к которой привык при встречах.

— Ты чего ко мне без племяшей приехал?

— Оставил их дома с матерью. После гибели Константина баба совсем раскисла и сдала.

Костыль из письма брата знал, что девятнадцатилетний Константин погиб в Чечне в марте 1995 года, но подробностей его гибели не знал и сейчас не стал расспрашивать о них: не подошло еще для такого разговора время.

Как обычно сервировкой стола занимался Ермолай. Он выкладывал на стол из сумок весь продуктовый дефицит: конченую курицу, сало, колбасу, лук, чеснок, огурцы, помидоры, давая возможность Костылю право выбора.

Взяв толстый кусок сала, Ермолай отодрал от него поджаренную на соломе шкуру, вытащил из тайника пол-литровую плоскую бутылку со спиртным, Ставя ее на стол, он без былого вдохновения произнес:

— Помянем моего сына, а твоего племянника. Пускай он не обижается, что мы не смогли его уберечь.

Только выпив несколько рюмок спирта, Костыль счел возможным попросить:

— Ты бы, Ермолай, хоть рассказал, как погиб наш Константин. Ты же ездил за ним в Чечню.

— Ездил и забрал домой. Но лучше бы я его там, в этой загребанной Чечне и похоронил, — не скрывая бегущих по лицу слез, прорычал сердито Ермолай.

— Почему так? — удивился Костыль.

Когда жена узнала, что Константин не только убит чеченцами, но ослеплен и кастрирован, то от ее воя, даже сейчас, как вспомню, у меня мурашки по телу бегают. Как после такого горя она не чеканулась, удивляюсь, — опустив голову под тяжестью своего несчастья, рассказывал Ермолай.

— Ты, смотри, сволочи, до чего додумались!

— А чего ты хотел? Наши козлы их вооружили, дали возможность три года тренироваться, вербовать наемников, после чего восемнадцати-девятнадцатилетних пацанов бросили в эту мясорубку. И что характерно, ни президент, ни правительство никак "не найдут" виновных в таком бардаке. Пускай наши дети гибнут из-за разного рода взяточников и дураков, позволивших Дудаеву встать на ноги и окрепнуть. О том, что ему давно надо было рога свернуть, я не спорю, но только руками профессионалов, а не пацанов.

— Ну ладно, наши солдаты, Константин в том числе, убивали вооруженных чеченцев, поэтому и те имели какое-то право стрелять и убивать. Но зачем им было над убитыми ребятами издеваться?

— Здесь я с тобой согласен. И то, что чеченцы убили моего сына, зла на них не таил. Но издевательства над его телом я им, гадам, никогда не прощу. В роте сына по моей просьбе солдаты дали мне две противотанковые гранаты, Хотел я их взорвать в бомбоубежище, что на улице Интернациональной. В нем скрывалось более сотни мирных граждан, если бы среди них не было русских, то я бы их всех там и похоронил. Из-за русских пришлось пожалеть чеченцев, зато все равно два дома с чеченцами подорвал, Никто из соседей тогда не вышел на улицу и не попытался задержать меня. Спрашивается, где их хваленая горская гордость? Как крысы попрятались по норам. Неужели Дудаев, поощряя жестокость своих наемников, не понимает, что мы его все равно где бы он ни был достанем и сделаем с ним то, что они сделали с нашими сыновьями? Зачем ему надо было своей жестокостью натравливать нас, россиян, на чеченский народ? Ведь чеченцы не могут жить безвылазно в пределах своей республики, А за ее пределами такие обиженные, как я, им спокойной жизни теперь не дадут. Жестокость дудаевских наемников пробудила во мне зверя, и я не успокоюсь, пока не утолю свою жажду мести или пока они меня не убьют.

— Ты так рассуждаешь по пьянке.

— Тебе хотелось бы так считать, но я уже начал пить их кровь и не остановлюсь. — Ермолай разглядывал свои огромные руки, — Я их мужиков теперь стал грохать с помощью одного кулака. Шлепну им по кумполу — и нет ваших. Дудаев хотел с нами газавата, я ему его устрою.

— Ты бы подумал о жене и детях, ведь чеченцы могут поступить с ними так же, как поступаешь ты.

— Думал я об этом и бросил было свою охоту на них. А тут Шамиль Басаев со своими головорезами захватил в Буденновске заложников. Опять погибло сто двадцать три жителя города, я уже не говорю, что раненых там оказалось гораздо больше убитых. Они, сволочи, нас запугивают. Афганским душманам такая попытка оказалась не по плечу, а уж горстке бандитов и подавно. На басаевскую выходку я поклялся тоже в Чечне устроить такой же концерт. Только тогда я смогу обрести покой.

— Тебе надо лечиться от бешенства!

— Когда свои обязательства выполню, тогда и подумаю о лечении. А сейчас давай выпьем за наше здоровье…

Выпив еще немного и закусив, Ермолай сказал:

— Знаю, что ты руководишь зеками в своей колонии. А чеченцы здесь есть?

— Четверо.

— Уничтожь их в память о своем племяннике, — со звериным блеском в глазах предложил Ермолай.

— Я этого сделать не могу.

— Почему?

— Они правильные люди, не нарушают наших законов. А я даже ради родного брата не пойду против наших правил. Если я поступлю иначе, меня законники могут призвать к ответу.

— Если бы ты сейчас, уважаемый законник, отбывал наказание не у нас тут, а у них в Чечне, то вряд ли они пожалели бы тебя и придерживались бы воровского закона.

— Тебе так кажется, — возразил ему Костыль.

— Вот так у нас и получается: русских гонят в шею из других республик и бьют, а мы терпеливо ждем, когда наш закон разрешит нам всем им дать сдачи. Вот и дождались, что более трех миллионов русских вынуждены переселяться из стран СНГ к себе в Россию. А как нас разная националистическая сволочь не называет при этом? И сволочами, и оккупантами, и свиньями. Пока мы не станем себя уважать и защищать свое Я, нас никто по-настоящему за великую нацию признавать не будет.

— Знаешь что, брат? Ты в политику не лезь. Не с нашими мозгами в ней разбираться.

— Тебе, Григорий, просто так кажется. Когда у тебя, как у меня, погибнет сын в Чечне, а у некоторых родителей погибший был единственным продолжателем рода, то хочешь ты или нет, но очень быстро станешь разбираться в политике.

— Мне такого не дано, да я и не стремлюсь.

— Жаль, а я между прочим надеялся на твою помощь и приехал за ней.

— Мы с тобой, Ермолай, шли по жизни разными путями. Даже ради памяти Костика я не могу и не буду перестраиваться.

— Это твое праве. Свою точку зрения я тебе навязывать не собираюсь. Я, брат, не хочу, чтобы ты из-за моих идей страдал. Живи как можешь. Завтра я от тебя уеду.

— Куда поедешь?

— Поеду в Чечню, в часть сына. Возьму там нужную мне справку, заодно отведу душу. Если меня там прибьют, что маловероятно, то жене не вздумай передавать мои сегодняшние откровения.

— Лихачишь ты на старости лет!

— Есть немножко, но жизнь заставляет, — пьяно улыбнувшись, согласился с ним Ермолай. — Просился у командира части взять меня к себе добровольцем. И знаешь, почему он мне отказал?

— Почему?

— Видишь ли, я оказался для него старым. А какой я старик, если пятерых, а то и с десяток сосунков, как мой Константин, смог бы подмять под себя?

— В твоих руках только автомата не хватает, Ты и так, как я вижу, до хрена наломал дров.

— Зато я знаю, что мой сеян отомщен.

"Дураки… Обозлили моего брата своей жестокостью, теперь пожинайте свои плоды. Если бы он мстил тем, кому надо, а то пострадают невинные люди", — с жалостью подумал Костыль.

Допив спирт, они легли отдыхать, но Костыль еще долго не мог уснуть:

"Ермолай, оказавшись в Чечне, применит там тактику чеченских боевиков. Из толпы мирного населения те стреляли в солдат и убивали их, часто уходя от ответственности за свои преступления. Теперь Ермолай среди жителей Грозного будет выбирать жертву, достойную его внимания. Сколько Иванов, Ермолаев, других россиян чеченские садисты пробудили к адекватным действиям, никто сейчас не сможет сказать, но будущее свое покажет. Уже сейчас перед властями страны возникла проблема, где и в каких войсках использовать призывников из Чечни, чтобы их не обижали солдаты других национальностей. Долго теперь среди чеченцев не будет генералов", — засыпая подумал Костыль.

На другой день они вместе позавтракали.

— Может, останешься у меня и никуда не поедешь? — с надеждой спросил Костыль.

— Своих чеченцев ты трогать не хочешь, а меня там “работа" ждет.

— Будь осторожней, я за тебя, дурака, переживать буду, — обнимая Ермолая, попросил Костыль.

— Если у меня гам пройдет все чин чином, то я дам знать.

Расставшись с братом и возвратившись опять в свой барак, Костыль обратился к своему телохранителю Оглобле:

— Пойди найди Бека и скажи ему, чтобы он пришел ко мне, Я его буду ждать в беседке около волейбольной площадки.

Группа чеченцев, возглавляемая Назарбеком Сулеймановым, три года назад попыталась в Центральном банке города Краснодара получить миллиардную сумму денег по фиктивному авизо. Работники банка оказались на высоте, они вызнали работников милиции, которые четырех преступников задержали на месте. Члены группы Бека получили каждый по восемь-девять лет, сам Бек был осужден к десяти годам лишения свободы, из которых два уже успел отбыть. Вот с этим пятидесятилетним чеченцем Костыль и решил поговорить, чтобы хоть как-то разобраться в событиях, происходящих в Чечне.

— Присаживайся рядом со мной, поговорим.

— О чем будем трекать?

— Сейчас узнаешь. Ты не спешишь?

— Да нет…

— Вот и отлично, так как разговор у нас с тобой будет долгий. Ты, Бек, со своими париями правильный мужик и у меня к вам претензий нет. Вас никто не щекочет по причине того, что вы чеченцы?

— Нет, но из лагерной братвы с нами никто не хочет иметь дел.

— Ну, тут уж ничего не попишешь. Насильно мил не будешь. Если кто-то на вас начнет бочку катить только за то, что вы чеченцы, то скажешь мне. Я такой нахалки в своем доме не допущу. Сам не вздумай заняться разборкой, так как тебе ее мужики не простят.

— Учту, но к чему ты мне все это говоришь?

— Я хочу иметь с тобой разговор по душам. Ты против него не возражаешь?

— С другим человеком, может быть, я и не пожелал говорить, а с уважаемым Григорием Романовичем — с большим удовольствием. О чем будем говорить?

— О событиях в Чечне.

— Если бы ты, Григорий Романович, знал, как надоел моей четверке разговор на эту тему!

— Просто вы, наверное, наскучили друг другу, а я человек новый, и мои вопросы будут для тебя новыми и интересными… Вчера у меня было свидание с братом. У него в Грозном убили младшего сына.

— Солдата?

— Да.

— Что поделаешь, такова участь солдата. Их, между прочим, на войне убивают, так как они тоже несут с собой смерть.

— Я с тобой согласен. Даже мой брат из-за гибели сына к чеченцам никакой претензии не имел. Но его привело в ярость то, что дудаевские бандиты у моего убитого племянника выкололи глаза и кастрировали.

— Они совершили большой грех. Их накажет Аллах. По нашему Корану над мертвым воином издеваться нельзя.

— Если бы только бандитов карало возмездие, но ведь вместе с ними продолжает гибнуть мирное население, — не посвящая Бека в планы Ермолая, продолжал Костыль.

— Да, много мирных жителей погибло, в том числе и дети.

— Как же вы допустили, что война между вами и нами состоялась? Неужели вы не понимали, что она для вас в любом случае является проигрышной?

— Когда горец держит в руках кинжал, он считает себя непобедимым. А тут еще дудаевская пропаганда забивала народу умы о нашей непобедимости, необходимости с вами газавата. Ну вот, состоялся газават, и что он нам дал? Разрушен центр Грозного. В прежний облик нам его уже никогда не возвратить. А сколько братьев и отцов погибло в этой войне! Мы не такая многочисленная нация, чтобы уже сейчас не почувствовать постигшие нас людские потери. Они очень долго, может быть сотню лет, будут напоминать о себе.

— Если бы ты тут не сидел с нами, то стал бы воевать на стороне Дудаева?

— Когда нами правил Дудаев, то его не признавало и не поддерживало несколько районов республики. Жители этих районов не поддержали Дудаева в конфликте с вами, держали нейтралитет. Они поступили благоразумно и оказались в выигрыше. В начале войны я, безусловно, встал бы на сторону Дудаева и воевал бы на его стороне. Теперь же, видя тот беспредел, который он творит, я бы его не стал поддерживать. Так рассуждаю не только я, но и мои кореши. Если Дудаев не уйдет за границу и Ельцин не посадит его в Бутырку, то все равно ему не жить. Чеченцы его сами уничтожат.

— Почему ты считаешь, что с Дудаевым расправятся сами чеченцы?

— Зачем он из-за своей корысти подверг наш народ такому горю, позору и унижению?

Своим вопросом Бек дал ответ Костылю.

— У твоего народа горе и у моего тоже не так много радости. Хорошо, что мы, воры разных национальностей, не ввязались в эту склоку. Удивительно, но мы оказались дальновидней наших вождей. Пойдем, выпьем по капельке за упокой наших близких. Пускай земля им будем пухом…

Пить спиртное для мусульманина считается большим грехом. Но в ИТК мусульманину приходится ежедневно совершать и более тяжкий грех — есть борщ со свиным мясом и салом, если конечно, он не предпочтет такому нарушению голодную смерть. Поэтому Бек предложение Костыля принял с удовольствием.

— Сколько лет было твоему племяннику?

— Девятнадцать…

— Молодой! Совсем не успел повидать жизнь, — направляясь с Костылем к бараку, рассуждал Бек…

Зековский закон оказался для Костыля выше человеческой слабости, имя которой МЕСТЬ.

Бригада Лося чем дольше работала на выводном объекте, тем выше становились стены строящегося детсадика. После того, как коробка здания была готова, зеки приступили к установке стропил, после чего должны были покрыть крышу шифером.

Находясь высоко от земли, зеки получили возможность больше и дальше обозревать окружающую местность. Часто в свободные от работы минуты они с интересом и удовольствием, хотя бы визуально, покидали охраняемую территорию. В расположенном в двухстах метрах от их объекта птичнике они видели бегающих, озабоченных своими проблемами кур. Видели на улице спешащих в школу детей, идущих на работу взрослых. Идиллия мирной, спокойной жизни сограждан успокаивающе действовала на расшатанную нервную систему зеков.

В бригаде Лося был двадцатилетний зек по кличке Рахол, весьма ленивый по натуре. Лосю постоянно приходилось напоминать ему о необходимости трудиться, как все. Помимо Рахола, в бригаде имелось еще несколько таких "работяг", на которых "бугру" приходилось отвлекаться, что давало Рахолу возможность отдыхать больше других и знакомиться с окружающей местностью.

Однажды в период интенсивного перестука топоров и молотков Рахол оповестил членов своей бригады новостью:

— Мужики, смотрите-ка, на птичнике баба усралась.

Зеки, все как один прекратив работу, обратили свои взоры в сторону птичника. Они увидели у ближайшего корпуса пожилую женщину которая, не предполагая о ведущемся за ней наблюдении, оправляла свои естественные надобности. Она, видимо, никуда не торопилась, а поэтому ее действия были медлительны: спустила до колен трусы, подняла платье и только потом присела.

Зеки затаив дыхание с удовольствием наблюдали эту картину. И когда она закончилась уходом птичницы, вздох сожаления прокатился в толпе. Возвращая зеков к реальной жизни, Лось произнес:

— Сами, дураки, виноваты. Не сумели тихо, по-человечески, незаметно для других молодую бабу иметь. Теперь, видите ли, им захотелось хоть на голую старую посмотреть.

Критика была обоснованной, а поэтому никто из членов бригады не стал вступать с ним в спор.

В обеденный перерыв к Лосю подошел зек по кличке Молоток:

— Послушай, Лось, мужики сильно по бабам стосковались. Терпежа у нас уже нет…

— Ну, а я тут причем?

— Пойди к Костылю, попроси его, чтобы он устроил нам спектакль.

— Какой тебе еще спектакль понадобился?

— Пускай завтра в обеденное время у ближайшего к нам птичника голая баба попляшет для нас.

Почесав затылок, обдумывая предложение и обнаружив препятствие, Лось заявил:

— Ишь чего захотели! Чтобы голая баба перед ними выпендривалась. Теперь задаром и прыщик на заднице не вскочит.

— Мужики готовы по червонцу за такой сеанс заплатить.

— Уже дали согласие?

— Да.

— Шустрые вы все на дурь. Вот если бы так же активно пахали, давно бы героями труда стали… Ну что ж, если настаиваете на своем, то я к Костылю схожу. Только вряд ли он уважит нашу просьбу, — с сомнением в голосе заметил Лось.

— Почему это?

— Мы тогда с нашей бабой его сильно подвели, да еще собака ее покусала, уколы от столбняка из-за нашей глупости профура приняла. Сильно мы опозорились.

— Извинись перед ним за нас, скажи ему, что мы поумнели и подобного ляпсуса со своей стороны не допустим.

— Проведи инструктаж со всеми по этой части, чтобы не было никакого базара.

— Сделаю! — заверил его Молоток. — Только ты проси у него в артистки бабу с крупными телесами, — посоветовал он бригадиру.

— Зачем нам такая бомба?

— Мы же не все молодые и с хорошим зрением, крупную бабу легче будет разглядеть.

— Теперь понятно.

Вечером Костыль, выслушав просьбу Лося, отнесся к ней по-серьезному.

— Так, говоришь, по бабам соскучились?

— Эта просьба исходит не от меня, а от членов бригады.

— Я так и понял, — успокоил его Костыль. — Меня не подведете своими длинными языками?

— Мужики заверили, что второй такой ошибки, как с той бабой, они не допустят.

— Последний раз поверю вашему слову.

— Так я могу идти? — желая как можно быстрее поделиться согласием Костыля с членами своей бригады, заспешил Лось.

— Не спеши, коза, в лес, все волки твои будут… В отношении бабы вы толково придумали, но если она станет демонстрировать свои способности вместе с мужиком, то, я думаю, спектакль получится интереснее.

— Если можно устроить выступление еще и с мужиком, то мы за милую душу!

— Бабки за завтрашний концерт пойди собери сейчас и принеси мне.

Требование Костыля Лось исполнил с четкостью дисциплинированного солдата.

Костыль знал, что на чердаке почти каждого барака имелись картины местных художников-любителей, изображавшие крупным планом голых женщин в непристойном, эротически возбуждающем виде. Зеки часто поднимались на чердаки не для того, чтобы дать оценку мастерству художника-зека, а чтобы посмотреть на картину, возбудить свою плоть, заняться мастурбацией и опустошенным уйти, уступая место другому, такому же как он, страждущему. Поэтому Костылю просьба Лося была понятна и он согласился ее удовлетворить.

Просьбу Лося не трудно было выполнить, так как в период затянувшейся горбачевской "перестройки" опустившихся людей, занимающихся попрошайничеством, бродяжничеством, мошенничеством, проституцией развелось много. Их уже не надо было искать. Они постоянно стали попадать добропорядочному человеку на глаза и, честно говоря, уже порядком стали надоедать. Эта опустившаяся часть населения давно потеряла честь, совесть, свои принципы, с которыми начинала жизнь. Такие люди готовы были за копейку исполнить любую прихоть денежного человека.

В тот же вечер Костыль через "дорогу" передал на Волю свою заявку вместе с частью собранных Лосем денег — гонорар за услуги "артистов".

На другой день бригада Лося до обеда трудилась вдохновенно и дружно, даже Рахол и тот в предвкушении предстоящего "спектакля" отрабатывал деньги, занятые на оплату за его просмотр, не нуждаясь в понукании Лося.

В точно оговоренное сторонами время на территории птичника появилась крупногабаритная женщина и мужчина. Мужчина был ниже женщины на голову, но зато моложе ее. Площадка перед птичником служила им сценой. Деревянный забор, огораживающий территорию птичника, не позволял случайным прохожим, проходившим мимо, видеть то, что видели зеки со своей стройки.

"Артисты", помахав руками уставившимся на них зекам, дали понять, что и они видят своих зрителей. Женщина, похоже, не имела никакого понятия о стриптизе. Вместо медленного, томного раздевания по частям, она тут же сбросила с себя халат и сразу оказалась в одежде Евы, обнажив зекам все свои прелести. Каждая ее грудь оказалась с голову партнера. Женщина, нагнувшись, стала по очереди качать, мять и нянчить их как малых детей. Тем временем мужчина, раздевшись догола, немного поласкал женщину и пристроившись сзади, приступил к выполнению своей мужской обязанности. Партнеры то падали на расстеленный на земле плед, то вставали, меняя способы совокупления. Они старательно и не без успеха возбуждали своих зрителей.

Одни из них уже занимались "самообслуживанием", другие, более авторитетные, удовлетворяли свою страсть с кочетами, некоторые из которых, благодаря артистам, даже испытывали удовольствие от совершаемого в отношении их унижения. Только три пожилых зека ничем не возбуждали себя, а лишь курили и улыбаясь смотрели на "артистов". Но, как бы там ни было, и чем бы зеки не занимались, взоры всех были устремлены на импровизированную сцену и на "артистов".

После "концерта" и после перерыва работа у зеков на крыше уже не клеилась. На второй день "концерт" повторился. В этот день бригада Лося покрыла крышу шифером и была снята — с выводного объекта. "Артисты" лишились "работы" и своих преданных зрителей.

Совместным приказом МВД и Генеральной прокуратуры страны от 2 1 ноября 1992 года осужденные, отбывающие наказание в ИТК разных режимов, получили право на отпуска, позволяющие им покидать ИТК и ездить в гости к своим родственникам на двенадцать рабочих дней без учета времени потраченного зеком на проезд в оба конца. Но процедура получения такого отпуска была довольно сложной, а поэтому не у каждого зека мечты об отпуске осуществлялись в реальной жизни.

Прежде всего зек, желающий получить отпуск, должен был отбыть в ИТК не менее двух третей назначенного судом наказания. Только тогда он имел право написать заявление на имя начальника учреждения с просьбой получить возможность использовать предоставленные ему приказом № 401 права. С получением согласия начальника, зек, написавший такое заявление, переводился на улучшенные условия содержания. На такого зека начальник отряда заводил личное дело, в котором группировался весь материал об его поощрениях и наказаниях. После этого зек должен был отработать в ИТК одиннадцать месяцев не получив ни одного замечания, не допустив ни одного нарушения правил внутреннего распорядка. И только тогда в прокуратуру края, области, республики направлялось ходатайство о предоставлении длительного отпуска тому или иному зеку. После утверждения ходатайства соответствующим прокурором, оно претворялось с жизнь.

Даже зек, отбывающий наказание в колонии строгого режима, мог получить отпуск домой. Ему надо было только взять себя в руки и неукоснительно выполнять все требования, которые предъявлялись к нему администрацией ИТК. Такое легче сказать, чем сделать. Не удивительно, что многие осужденные с такой "ношей" не справлялись и срывались, допуская нарушения режима содержания и внутреннего распорядка, чем автоматически исключали себя из списков претендентов на отпуск. Но особо терпеливые и целеустремленные зеки преодолевали все препятствия, которые их ждали на пути к отпуску, и получали право на него. Прибыв к месту своего постоянного жительства, они обязаны были явиться в РОВД и сделать там отметку в отпускном удостоверении о времени прибытия и времени убытия, когда возвращались обратно в ИТК.

Одни отпускники старались у себя дома за двенадцать дней переделать всю мужскую работу, которая их ждала, пока они находились в ИТК. Другие решали не менее важные семейные проблемы: женитьба и замужество детей, проводы сыновей в армию и так далее. Третьи, получив долгожданную временную свободу, старались столько употребить спиртного, чтобы воспоминаний о "счастливых" днях хватило на весь оставшийся срок.

Возвращались отпускники в ИТК уставшими, опустошенными, но душевно успокоившимися. У некоторых из них темнели под глазами синяки, но и они были довольны. Невозвращенцев, пустившихся в бега, были единицы. Погоды своим поведением они не делали, а поэтому не могли помешать работникам ИТК претворять требования приказа № 401 в жизнь.

На зека, не вернувшегося в ИТК к установленному сроку, через десять дней после его неприбытия объявлялся местный розыск, по истечении тридцати дней — всероссийский. Такого нарушителя приказа № 401 уже приравнивали к лицу, совершившему побег из-под стражи, со всеми вытекающими отсюда последствиями: при задержании и сопротивлении оперработники имели право убить его. Задержанному и вновь представшему перед судом невозвращенцу добавлялся срок наказания как за совершенный побег.

Были такие зеки, которые зарабатывали себе право на отпуск только с одной целью — совершить новое преступление. Они у Костыля находились на особом учете. Через законников на воле он искал для них соответствующую их специальности "работу".

В ИТК отбывал наказание за участие в ограблении банка зек по кличке Агав. Ни сотрудники колонии, ни зеки не знали, что означала эта “собачья" кличка. Только сам Агав знал, что это слово в переводе с греческого (агалос) означало "прославленный".

Внешность Агава не вызывала к себе почтения. Он был щуплым, явно не наделенным физической силой мужчиной, склонным к облысению в свои сорок девять лет.

Но недаром говорят, что внешний вид бывает обманчив. Неказистый Агав был опытным медвежатником, имевшим огромный авторитет в преступном мире. Свою работу он знал в совершенстве, чувствительные пальцы рук оберегал от любого физического труда, а со своим слухом на флоте он обязательно стал бы акустиком.

Был случай, когда его друзья принесли ему магнитофонную запись работы замка одного сейфа с шифром. Прослушав запись, а позже ознакомившись с самим сейфом, он в течение нескольких минут постиг секрет его замка и открыл сейф. Члены банды, в которой он тогда состоял, а это было в 1985 году, смогли взять из кассы крупного завода три миллиона рублей. По тем временам это была огромная сумма денег.

Последний раз Агав попал в ИТК не по своей оплошности и вине. С сейфом в акционерном объединении "Вымпел" он разбирался где-то минут десять, открыл его. Члены банды изъяли оттуда крупную сумму денег и скрылись с места преступления. Но работники уголовного розыска каким-то чудом вышли на их преступную группу, многих, в том числе и Агава, задержали. Прижатые доказательствами, бандиты вынуждены были признаться в преступлении. Но каждый арестованный признавал свою вину только в том, что было доказано материалами уголовного дела. Так было оговорено раньше на всякий случай. Когда такой "случай" наступил, они воспользовались своей предусмотрительностью. Именно благодаря ей роль медвежатника в их группе взял на себя вор по кличке Енох. Вот почему Агав прошел в суде как рядовой член преступной группы, получив всего шесть лет лишения свободы, тогда как Енох, став для него громоотводом, был осужден к десяти годам.

Ничего необычного в таком самопожертвовании не было. Прежде всего Енох выполнял указание главаря по кличке Лавр и обижаться не приходилось. Такова уж участь молодого вора. Беря на себя чужие действия, Енох, как молодая пчела оберегает матку, оберегал кормильца в лице Агава. Поступок Еноха свидетельствовал о том, что он не только уважает, но и придерживается правил воровского закона. В будущем, когда он сам станет матерым вором и придет пора подниматься вверх по воровской ступеньке мастей, ему его прошлое самопожертвование зачтется определенным плюсом.

Постоянное противодействие воров правоохранительным органам дало им возможность получить огромный опыт в нелегальной деятельности, позволило некоторым воровским группировкам приобрести завидную выживаемость, быть на плаву, несмотря на проносящиеся мимо штормы, ураганы, цунами…

После последнего "шторма" большинство членов группы Лавра оказалось в местах лишения свободы. Сам он и несколько молодых норов, не участвовавших в ограблении кассы акционерного объединения, оказались вне поля видимости работников следствия, а поэтому, переждан бурю, через какое-то время вновь продолжили свою преступную деятельность. Но навар от нее у Лавра был теперь ничтожно мал по сравнению с теми операциями, в которых участвовал Агав.

Почему арестованные бандиты не выдали своего главаря? Ответ на данный вопрос очень прост. Только совсем молодые воры раскалываются до "самого горла" и говорят следователю все, что знают. В результате такого откровения они тянут за собой как всех соучастников преступления, так и целый состав отягчающих их участь обстоятельств. Попадая в места лишения свободы, такие "говоруны" встречаются там со "смотрящими", "авторитетами на положении", которые уже знают об их "подлянке", Под жестким прессингом из "говорунов" выбивается дурь, их опускают в кочеты, создают невыносимые условия для проживания в ИТК. Пройдя курс такой "академии", говоруны начинают отказываться от своих, ранее данных на следствии правдивых показаний, начинают обвинять следователей, что якобы такие показания они дали им под физическим воздействием. Но, как говорится, поезд ушел и бесполезно пытаться догонять его пешком.

В банде Лавра говорунов не оказалось, а поэтому как у работников дознания, так и у следователя имелось много неясных моментов по совершенному ею преступлению. Однако необходимость завершить расследование в. двухмесячный срок (для его продления веских оснований не было), вынудили следователя, обрезая концы, идущие от арестованных к тем, кто остался на воле, направить сырое дело в народный суд. В суде тяжкое преступление было рассмотрено быстро и без каких-либо осложнений. Внешняя, видимая простота, "чистосердечное" признание подсудимых укрыли от судьи подводные рифы, и он, довольный своей работой, добросовестно и от души "раздал" каждому подсудимому такую меру наказания, какую тот заработал. Приговор суда никто из приговоренных не обжаловал, что дало возможность судье еще раз убедиться, что принятое им решение верное.

Тем временем Лавр "обкатывал" новичков своей банды на разных преступлениях. Таких банд, как у Лавра, было много, они конкурировали между собой и соответственно мешали друг другу. Когда же Лавр в компании с Агавом "работал" по "раскалыванию" сейфов, на этом поле деятельности они действовали вне конкуренции.

Перед тем, как получить отпуск домой, Агав попросил Лавра найти ему для "работы" фартовый сейф. Тогда же Агав предупредил главаря, чтобы тот не посвящал молодых воров в свои контакты с ним.

Осторожность и анализ своих действий на много ходов вперед сделали Агава опасным преступником. Когда, например, он узнал, что его направляют отбывать наказание в УО-7 8 4/25, то запретил Лавру говорить о себе Глухарю. Он знал, что "смотрящий" колонии Глухарь наркоман. Доверять наркоману тайну своей специальности Агав посчитал недопустимым. Кроме наркотиков Глухарь ничего не видел и не ценил; употребив дурь, мог ненароком проболтаться кому-нибудь о его секрете.

Смирившись с участью звонкового преступника, Агав не стал просить у Глухаря никаких привилегий и даже был вынужден заниматься физическим трудом, С приходом в колонию Костыля он сразу же расположился к нему доверием, но не открылся "авторитету", а решил познакомиться с ним через Лавра. Такой подход к Костылю он считал более весомым и убедительным.

Получив с воли от воров информацию об Агаве, Костыль немедленно встретился с ним в слесарном цехе, где тот работал. После состоявшегося знакомства Костыль поинтересовался:

— Тебе от меня помощь нужна?

— Конечно!

— Какая?

— Быть шниффером я не могу в силу того, что Бог мне не дал здоровья. Если по-прежнему буду пахать в слесарном цехе, то не исключено, что и медвежатником стану хреновым,

— Почему это?

— У меня оттого, что грохот и шум, портится слух. А на руках, видишь, какие мозоли? — показывая Костылю ладони, заявил Агав. — А ведь только благодаря нежности рук, чуткости слуха и соответствующему опыту медвежатник может на "ты" разговаривать с сейфом. Если у меня не будет в наличии всех трех слагаемых, грош цена мне будет в базарный день.

— И что ты предлагаешь?

— Переведи меня куда-нибудь на тихую и легкую работу, где я мог сгонять мозоли с рук и заработать себе отпуск. Думаю, что тебе мою просьбу выполнить не составит особого труда.

— Это тебе со своей колокольни так кажется. В нашем кичмане, как ты знаешь, много козырных воров. На всех у меня теплых мест не хватит.

— Выходит, я зря рассчитывал на твою помощь?

— Не спеши с "оргвыводами", дай подумать, — недовольно сморщив лицо, попросил его Костыль. Подумал, что-то вспомнил и оживился. — На склад каптенармусом пойдешь?

— Выдавать и принимать от зеков шмотки?

— Что-то в этом роде.

— Конечно пойду.

— Ну вот и договорились, — довольно произнес Костыль. — А зачем тебе понадобился отпуск?

— У Лавра на воле, не сомневаюсь, давно приготовлена для меня работа. Если не буду регулярно заниматься практикой, — Агав согнул руки в локтях, демонстрируя в непрерывном движении пальцы, — то очень скоро буду дисквалифицирован как специалист своего амплуа.

— Умно рассуждаешь. Я знал несколько медвежатников. Они в зонах жили королями, а ты себя мучаешь,

— Когда менты меня расколят, кто я есть на самом деле, то и я буду себя вести как твои знакомые. А пока для меня лучше всего не высовываться из своей теперешней шкуры. Подумай сам: какой мент согласится медвежатника отпустить из кичи в отпуск домой? Никакой!

— Молоток! — дружески похлопав Агава по плечу, согласился с ним Костыль. — Когда заработаешь отпуск, не забудь зайти ко мне поделиться своим успехом.

— Договорились! — пожимая на прощание Костылю руку, заверил его Агав,

И действительно, перед отпуском Агав зашел в барак к Костылю. Тот усмехнулся:

— Добился все-таки своего.

— А как же, старался изо всех сил, — поддакнул ему Агав.

— Думаешь после отпуска возвращаться обратно?

— Обязательно. Основной срок оттянул, осталось самую малость, какая необходимость теперь бросаться в бега? — высказал свою точку зрения отпускник.

— Действительно, — задумчиво промолвил Костыль.

— Если в отпуске меня менты зажухают на деле, все равно возвращения в кичу не избежать. Правда, только в другую.

— Смотри, не будь дураком,

— Буду стараться.

— Если вдруг своякам на воле понадобишься, где нам тебя искать?

— Буду работать с Лавром. А где обитает мой "бригадир", они должны знать сами.

— Понятно. У меня к тебе не будет претензий, если ты на воле ввяжешься в серьезное дело и погоришь. За свои поступки в первую очередь отвечаешь ты. Но если увидишь, что кореши тебя тянут на тухлое дело, не соглашайся. Зачем нам бросать лишний раз грязное пятно на оставшуюся тут братву? Мне не хотелось бы лишний раз объясняться с "хозяином".

— Постараюсь не вляпаться, — пообещал Агав.

Чтобы не привлекать к своей персоне лишнего внимания, Лавр приехал в ИТК за Агавом на старой “шестерке", лично сам управляя ею. Из колонии Лавр повез Агава к его сестре с редким именем Рената. Рената с. мужем и двумя взрослыми дочерьми жила в двухкомнатной квартире, при этом комнаты в ее квартире не были изолированными. Условия для его жизни в отпуске; были никудышными, но Рената была его единственным родственником, а поэтому выбирать, куда ему ехать, не приходилось.

За долгую дорогу к конечному пункту они сделали две остановки: отдыхали, обедали, не употребляя спиртного. Лавр посвящал Агава в детали предстоящей операции, выслушивал замечания друга, давал на них пояснения.

Подъехав к городку, в котором жила Рената, Агав сообщил Лавру:

— Я у сестры жить не буду. Мне в ее квартире тесно, не будет хватать ни места, ни воздуха.

— Где же ты тогда думаешь жить? Не забудь, что ты должен в ментовке встать на учет, сообщить им, у кого остановился, — напомнил ему Лавр.

— Формально я остановлюсь у нее на квартире, а фактически буду жить на ее даче. Буду вольным казаком, не подконтрольным никому.

— Если только менты не захотят тебя там проведывать.

— Могут, но вряд ли. У них сейчас своих дел невпроворот, а поэтому зачем им сдался какой-то лагерный отпускник.

— Мне придется поехать с тобой на дачу, посмотреть твою будущую берлогу.

— Для того я тебе и сообщил о своем намерении. Чтобы ты знал, где меня тебе искать, когда я понадоблюсь.

Они съездили в дачный поселок, где Агав показал другу домик сестры:

— Один потом сможешь его найти?

— Без проблем.

— Когда думаешь за мной приехать?

— Когда “медведь" нажрется.

— Вы там не тяните. Помни, что мое время ограничено. Еще не побыл на свободе, а кукушка уже начала свое выводить.

— Секу! Будешь "медведя" брать на лапу или еще как?

— Надо будет посмотреть, что он ив себя представляет. Постараюсь обойтись с ним как можно обходительнее.

— Без лишнего шума было бы, конечно, лучше.

— Эго уж точно. Если операция затянется, то дня через два приволоки мне шмару лет тридцати, чтобы при всех регалиях была и морда кирпича не просила. Надо же с кем-то время в отпуске коротать.

— Да хоть завтра, такого добра у меня навалом!

— На завтра она мне не нужна. Я запланировал завтра встречу с Сатаной, своим корешом, у которого хранится весь мой инструмент.

Доставив Агава до дома сестры, Лавр перед расставанием дал ему пачку денег, купюрами в пятьдесят тысяч рублей.

— Думаю, что на первое время хватит. — Потом достал из багажника огромный целлофановый пакет, скорее мешок. — Здесь подарки для всей твоей родни.

Агав был доволен.

— Ты меня здорово выручил. Я-то, дурак, за болтовней с тобой совсем забыл о подарках.

— О такой чепухе за тебя есть кому подумать, — успокоил его Лавр.

— И что же за подарки я им привез?

— Племянницам по костюму, шурину тоже приличный костюм. А уж своей сестре Ренате ты купил черное утепленное кожаное пальто с ламой.

Вместо благодарности Агав поинтересовался:

— Мои подарки не засвеченные?

— Ты, дорогой, меня начинаешь обижать. Все куплено в магазинах.

— Не слишком ли шикарно?

— Ну а какая необходимость тебе мелочиться? Пускай твои родичи знают, что имеют дело не с какой-то козявкой и проявляют к тебе достойное внимание.

— Действительно! — подумав, согласился с ним Агав.

Перед тем как расстаться с другом, Лавр поинтересовался:

— Ты мой номер телефона не забыл?

— Будь спок, — ответил Агав, взваливая на спину сверток с подарками.

Вечером Агав хорошо погулял с родственниками, а утром после завтрака сказал Ренате:

— Сестра, я не хочу больше вас стеснять…

— Не поправилось тебе у нас, решил уехать? — встревоженно поинтересовалась та, не дав договорить до конца.

— Совсем не то, что ты думаешь. Мне эти чертовы стены до чертиков надоели в колонии. Мне нужен простор. Позволь мне пожить одному у вас на даче. Буду купаться, рыбу ловить.

Оказалось, что Ренату это вполне устраивало. Ее небольшой дачный домик был полностью отделан, пригоден к жилью, но семья в нем ночевала от случая к случаю. Проживание брата в дачном домике автоматически снимало множество забот о брате. Не надо было беспокоиться о его еде и многом другом. Поэтому она сразу же согласилась, но родственные чувства все же заставили ее спросить Агава:

— Как же ты будешь там питаться?

Агав показал ей пачку денег.

— При наличии такой кучи бабок проблемы с кормежкой не будет.

— Хочется тебя почаще видеть. Я же, братушка, по тебе сильно соскучилась — обняв его рукой за талию, призналась сестра.

Погладив ее по голове, он пообещал:

— Буду вас проведывать, но только без ночевки. Ночевать буду на даче. Ну кок, пойдет?

— Пойдет, если ты так хочешь.

На такси они добрались до дачного поселка. Остановив машину у магазина, Агав купил кое-какие продукты и три бутылки водки.

На даче Рената помыла полы, застелила постель всем новым и на электричке уехала домой. На этой же электричке, только в другом вагоне, стараясь но попасть сестре на глаза, Агав вернулся в город. Он сходил в отдел милиции, где ему в отпускном удостоверении сделали отметку о прибытии, записали в специальный журнал все необходимые его данные. Из милиции Агав направился к своему корешу по кличке Сатана, чтобы забрать свой дипломат с инструментом медвежатника. В дипломате, помимо набора отмычек и фонарика, лежали низкооборотная электродрель со сверлами, фонендоскоп и очень необходимый в его "работе" фиброгастроскоп.

Убедившись в целостности и сохранности всего этого, Агав назначил Сатане вечером у себя на даче свидание, предупредив, чтобы тот явился с подругой не только для себя, но и для него.

От Сатаны Агав пошел на городской переговорный пункт, где связался по телефону с Лавром и сообщил ему, что готов к "серьезному" разговору, Так он должен был уведомит? его о своей готовности к участию в операции.

Выполнив в городе все, что запланировал, Агав на такси вернулся к себе на дачу. Пожарил яичницу с колбасой и салом, выпил двести граммов водки и лег отдыхать. Спал он до прибытия Сатаны с двумя женщинами…

Утром, расставаясь с гостями, Агав уединился с Сатаной, чтобы сказать ему:

— Больше без предварительного согласования со мной пока не приезжай и никого не привози.

— Задумал какую-нибудь химию?

— Есть такая думка, но на какой день, — еще не определился.

— Понятно.

— Когда инструмент мне будет не нужен, тебе его принесет Лавр. Спрячь его снова подальше, до моего возвращения.

— Ты хоть за мой труд не забудь позолотить мне ручку. Я ведь как-никак тоже из-за тебя рискую.

— Я скажу Лавру, чтобы он взял тебя на довольствие.

Будучи местным жителем, Агав не нуждался в чьих-либо подсказках вроде тех, где здесь на речке рыбные места, а просто нашел на даче удочки, накопал червей и пошел к водоему ловить рыбу. К вечеру он наловил штук тридцать окуней, сазанчиков и карпов. Улов оказался более внушительнее, чем он ожидал. Довольный приятно проведенным днем, он вернулся к себе на дачу.

Там его ждал Лавр с симпатичной женщиной, которую звали Ольгой.

— Пойди сваргань нам уху, — сказал ей Лавр тоном, не терпящим возражения.

Пока Ольга занималась ухой, мужчины, сев в машину, поговорили:

— Ну, как устроился? — спросил Лавр.

— Ничтяк! Работу для меня нашел?

— Аж две..

— Рассказывай!

— Одно акционерное объединение решило на сахарном заводе купить пару вагонов сахара, чтобы потом выгодно его загнать в Сибири. Уже неделю оно копит в кассе деньги, чтобы провернуть свою затею.

— Какая необходимость копить бабки в сейфе, когда надежнее всего рассчитаться за сахар безналичкой?

— Десятки разных акционерных объединений задолжали заводу миллиарды бабок. Теперь он за свою продукцию стал требовать с покупателей предоплату наличкой. Думаю, что завтра вечером с твоей помощью мы очистим копилку акционеров.

— Жаль, что работа предстоит не сегодня, а завтра. Не люблю ждать, скорее бы рассчитаться с долгами..

— Придется потерпеть до завтра. А чтобы ты не скучал, я, ты видел, привез тебе козырную бабу.

— Придется потерпеть. Только учти: наши новые помощники не должны видеть меня в лицо. Я не хочу им светиться, даже если среди них найдется громоотвод для меня. Второй раз такой номер может у нас не получиться.

— Ты прав. Я тоже думал об этом и купил тебе резиновую маску. — Лавр достал сверток с заднего’ сидения и передал Агаву. — На досуге примеришь.

Не разворачивая свертка, положив его на колени, Агав спросил:

— Если мне завтра предстоит пахать, то какого черта ты приволок сюда эту биксу?

— Она твоему здоровью помехой не будет. Пускай хоть ночь потопит тебя. Утром прогонишь ее. Эта птичка сама к себе домой дорогу найдет. А вечером я приеду за гобой. Так что одно другому не помешает.

— Ну если так… — смирился Агав. — А какая еще вторая работа? Ведь ты говорил о двух.

— О ней я пока говорить не хочу.

— Почему?

— Это дело меня не касается.

— А кто тебе его предложил?

Вместо ответа Лавр сам спросил его:

— Уезжая из кичи, ты говорил Костылю, куда едешь и как тебя найти, если понадобишься?

— Сказал, что меня он может найти через тебя,

— Вот его друзья через меня тебя и нашли.

— Что же им надо?

— Они хотят задействовать тебя в своей операции,

— И ты дал на это согласие? — встревожился Агав, готовый при необходимости постоять за свою самостоятельность.

— Как я мог его дать без предварительной беседы с тобой?

— Правильно сделал, — успокоился Агав. — А что за работа? Дельное хоть предложение?

— Даже очень дельное, но я не хочу о нем говорить, пока не провернем нагие дело.

— Их работа ждет не тебя, а меня, поэтому я хочу о ней знать подробнее.

— Зачем забивать себе голову?

— Я должен настроиться на предстоящую "работу", свыкнуться с необходимостью ее делать. "Медведю" заглядывать в задницу — не дрова колоть. Лучше бы ты мне о их работе не заикался, а если уж начал, то говори до конца.

Лавр тяжело вздохнул, смиряясь с необходимостью согласиться с требованием друга.

— Директор коммерческого "Нотхолкомбанка" Валентинов захапал вклады двух тысяч своих вкладчиков и смылся в сторону моря. Свояки Костыля решили его найти и подоить.

— Но где искать волка, если у него тысяча дорог?

— В поисках его логова им помогла любовница Валентинова.

— Как же ей удалось?

— Уйдя в подполье, Валентинов не нашел в себе сил порвать с ней связь…

— Видать, сладкой бабой оказалась, если он не смог преодолеть свое искушение.

— Выходит так. Она своякам сообщила, что у Валентинова в подпольной квартире имеется сейф, в котором он хранит похищенные из банка бабки.

— Откуда у нее такие сведения?

— Такой вывод она сделала на основании информации, полученной от Валентинова.

— Шмара, видать, ушлая и возможно не ошибается в своих рассуждениях. Я согласен взяться подработать у свояков Костыля, но узнай у них, какой фирмой был изготовлен "медведь", систему замка.

— Не понял, чего ты хочешь?

— Узнай у свояков, какой сейф: электронный с шифром или механический, открываемый ключом.

— Больше того, что замок открывается с помощью кода, они мне ничего не сообщили и вряд ли чего сообщат.

— Ну что ж, ограничимся достигнутым. Конечно, кода они не знают, иначе обошлись бы без меня… Ну, а у тебя в акционерном объединении какой системы "медведь"?

— Ты зря задаешь мне такие вопросы. Я на них все равно тебе не отвечу. Могу только сообщить, что и там замок с шифровальным кодом. У наших богатеев мода пошла на них. Они что, самые сложные?

— Сложнее механических, их отмычкой не откроешь… Но у меня ко всем имеется свой подход. Одних беру лаской, другим приходится рога ломать.

— Ну что, мужики, наговорились? — к машине подошла с раскрасневшимся” лицом Ольга.

— Чего тебе? — недовольно пробурчал Лавр, забыв о существовании на даче третьего лица,

— Уха готова, приглашаю к столу.

Лавр посмотрел на Агава, не зная, что делать: то ли продолжить свою беседу с ним, то ли идти есть уху.

— Пойдем, поедим из моего улова, — азартно поддержал Ольгу Агав, как настоящий рыбак.

С ухой Агав и Ольга употребили по несколько стопок водки, тогда как Лавр отказался.

— Мне надо еще в одно место съездить. Не хочется из-за чепухи конфликтовать с ментами и иметь лишние неприятности, — пояснил он причину своего воздержания.

На данном основании, а возможно по каким-то другим причинам Лавр за столом не стал задерживаться. С аппетитом съев тарелку ухи, похвалив рыбака и повара, Лавр распрощался и уехал.

Агав воспринимал женщин типа Ольги, как мебель в собственной квартире, которая должна была служить ему для удобства и удовольствия. Для чего она приехала к Агаву, Ольга тоже знала, а поэтому ей не нужен был инструктаж. Со знанием дела и не без удовольствия награждала она Агава своей любовью и лаской. Однако к утру она не представляла для Агава уже никакого интереса. Как прочитанная книга, хоть и интересная, но уже не нужная. Так по крайней мере думал Агав перед рассветом…

Утром они позавтракали, после чего Агав, "отвалив" Ольге триста тысяч рублей, отпустил домой со словами:

— Попутными тачками не пользуйся, возьми такси. Не хочу, чтобы с тобой по дороге случилась какая-нибудь неприятность.

— Жалеешь?

— Как видишь!

— Целоваться перед расставанием будем?

— А почему бы и нет? — оскалив в улыбке красивые, здоровые зубы, согласился Агав.

Поцелуй затянулся. Нахальные руки Агава ощупали грудь и бедра Ольги, которая то же, не оставаясь в долгу, запустила свою руку к нему в промежность, где, захватив в плен мужскую гордость, стала проверять ее на твердость и оставила в покое только тогда, когда убедилась, что в дополнительном допинге та не нуждается. Агаву пришлось отложить отъезд Ольги на час: не укротив свою плоть, не собирался расставаться с женщиной…

Перед расставанием Ольга, хитро улыбнувшись, вновь поинтересовалась у него:

— Ну что, целоваться на прощание будем?

— Не стоит! — ухмыльнулся Агав, довольный, как кот, который наконец-то наелся вдоволь сметаны.

Как Лавр и обещал, вечером он приехал к Агаву на дачу. Не нуждаясь в долгом разговоре, Агав только взял свой дипломат, и они поехали к месту "работы". Туда они добрались к двенадцати часам ночи.

— Подъезжаем, надевай свою маску, — посоветовал Лавр другу. Тот молча последовал его совету.

Бандиты Лавра уже связали сторожа акционерного объединения, с мешком на голове он лежал в своей будке. Агав отмычкой открыл запоры на двери кассы, зашел туда. Немедленно сработала местная сигнализация, предназначенная сторожу, на которую тот по известным причинам не мог отреагировать. Кнопка отключения сигнализации находилась на видном месте, и Агаву даже не пришлось искать ее, чтобы отключить сигнализацию. На это ушло всего несколько секунд.

"Соорудили весь звон, только для того, чтобы менты разрешили пользоваться кассой, — догадался Агав. — Вот и пусть расплачиваются за свой формализм

Поставив стул рядом с сейфом, водрузившись на него, Агав потребовал:

— Выйдите все отсюда, оставьте меня одного.

Когда все участники налета вышли, Агав закурил сигарету и заговорил с сейфом, как с живым существом:

— Так, дорогой мой… Вижу, что ты неказист и долго ломаться передо мной не собираешься. Однако уговаривать тебя все равно придется…

Он достал из дипломата фонарик, включил его и положил на стул. Взял фонендоскоп с большой чувствительной мембраной, вставил наконечники трубок к себе в уши, запомнил цифры, которые были набраны на замке сейфа, и приступил к работе. Вращая подвижную, круглую часть замка, он, прислушиваясь, ловил тот момент, когда срабатывал механизм замка и каждая его часть становилась в положение "открыто". Так как шифр был шестизначный, то Агаву пришлось повозиться с замком минут двадцать. Только после этого дверца сейфа подчинилась его воле и открылась. За ней оказалось восемьдесят девять миллионов рублей. Сложив деньги в мешок, Агав вновь закрыл сейф. Такая уж была у него привычка.

Работал он в кассе без перчаток, а поэтому тщательно вытер тряпочкой поверхности всех предметов, каких ему пришлось касаться, пока открывал сейф. Только после этого он надел перчатки, то есть поступил вроде бы наперекор здравому смыслу. Но смысл был. В перчатках его пальцы теряли чувствительность, необходимую для работы с замком сейфа. Он шел на умышленный риск, всегда сохранялась возможность где-то оставить "пальчики". Но, будучи по натуре педантом, он не делал этого и так тщательно заметал за собой следы, что в кассе не оставил даже запаха. Только убедившись, что ничего не забыто и не упущено, Агав счел возможным покинуть помещение кассы, закрыв ее дверь на все запоры. Со своей добычей он сел в машину к Лавру, молча показав ему большой палец. Все прошло как надо.

Выйдя из машины, Лавр дал членам своей группы последнее указание:

— Скажите сторожу, чтобы он еще поспал и не пыркался развязываться, если не хочет, чтобы мы ему, как курице, башку открутили. И сваливайте домой. Вечером все встречаемся у меня. Я же сейчас отвезу специалиста туда, где его взял.

По дороге на дачу Агав снял маску с лица и недовольно произнес::

— Что-то добыча оказалась маловатой.

— Какая есть.

— Когда разделим, то каждому из нас почти ничего не достанется.

— В любом случае ты свои тридцать процентов получишь.

— Это сколько же?

— Двадцать шесть семьсот.

— Я тебе пять лимонов должен. Лимон с хвостиком отвали в общак Костылю, а оставшиеся двадцать пристрой куда-нибудь понадежней до моего возвращения от "хозяина".

— Сделаю! — заверил его Лавр.

Уже на даче Лавр поинтересовался:

— Услугу друзьям Костыля будем делать?

— Будем, если тридцать процентов их добычи будет моей.

— Я им сказал о твоей таксе.

— Ну и как?

— Они согласны.

— Тогда я хоть завтра к их услугам. Только общение с ними я хотел бы осуществить через тебя. В моем положении сейчас светиться новым людям — себя не уважать.

— За мое беспокойство о тебе мне с них будет что-то причитаться?

— Больше свояков за твое беспокойство доить не будем. Я сам оплачу твои хлопоты.

— И во сколько ты их оцениваешь?

— Все будет зависеть от добычи.

Перед тем как уехать от Агава, Лавр предупредил его:

— Я по твою душу днем не приеду. Можешь отлучаться из дома куда хочешь, но чтобы вечером был на даче неотлучно.

— Договорились.

До восьмого класса Ульяна была в школе отличницей, занималась только учебой и на себя, как на личность, особого внимания не обращала. В пятнадцать лет она заметила, что юноши, да и взрослые мужчины, стали на нее смотреть совсем не как на ребенка, а иначе. Она порой чувствовала, что они пытаются раздеть ее глазами и съесть. Такой их нездоровый интерес заставил и Ульяну другими глазами посмотреть на себя. Однажды, раздевшись, она предстала перед огромным зеркалом стенного шкафа и стала рассматривать себя. В высокой стройной девушке, с вполне созревшими формами, симпатичной шатенке с водопадом длинных прямых волос, не знавших завивки и химии, она с трудом узнала себя.

После целого часа изучения своего лица, фигуры она пришла к твердому выводу: с такими внешними данными она не пропадет. А если так, то зачем забивать голову разными науками? Можно расслабиться и не мучить себя зубрежкой. Как результат, у нее в дневнике стали появляться четверки, а иногда и тройки. Ниже этого уровня она в учебе все же не опустилась.

Труд родителей, работавших в УМСе строителями, и их заработная плата не давали им возможности одевать дочь по последней моде, тогда как той хотелось одеваться именно так. Желание Ульяны обновить свой гардероб не подкреплялось действительностью, что делало ее раздражительной и вспыльчивой. На циничные и грубые намеки нахалов, предлагавших ей свою любовь за плату, она первое время тоже отвечала грубо и дерзко, отказываясь от таких "сделок".

Ее родители, занятые работой, домашними заботами, в это время мало уделяли внимания дочери, забыв о том, что в переломный период, в период становления ее как личности, они обязаны уделять ей времени и внимания больше, чем раньше в детстве. А Ульяна тем временем, отказываясь от "дружбы" с нахалами, все же незаметно, исподволь стала задумываться над тем, какую пользу она сможет извлечь, если вдруг уступит нахалам в их домогательствах.

"Если я все время буду вести себя как дикая кошка, то какую пользу принесет мне моя красота? Никакую! Моей однокласснице Маринке ухажер подарил платье и туфли. Правда, он сделал ей такие подарки не задаром. — Она догадывалась, за какие услуги Маринкин кавалер проявил к ней щедрость. — Ну и пускай, зато я буду одета как королева", — определилась девушка, мучаясь одна в постели.

Ее первой любовью был Эдик из соседнего десятого класса. Из девушки он превратил ее в женщину. Недели любви с ним пролетели птицей. Но Эдик не только не мог сводить ее в приличный бар, не говоря уже о ресторане, он даже не мог ей купить букета цветов или шоколадного мороженого. Несмотря на то, что Эдик был симпатичным парнем и клялся ей в любви, Ульяне такая любовь была не нужна. Она рассталась с Эдиком, несмотря на то, что он плакал и просил ее не оставлять его, даже был согласен жениться на ней. Однако он стал для нее прошлой, неудачной частью жизни, уйти из которой, исправив ошибку молодости, стало ее потребностью. Теперь она знакомилась и гуляла только с такими молодыми людьми, которые могли каждый день прожигать свои деньги в барах. Правда, — ее ухажеры тратили деньги не свои, а родителей, поэтому на дорогие подарки Ульяне у них практически не оставалось средств.

Закончив школу, Ульяна по инерции продолжала заниматься "ничем", что ее родителям, безусловно, не нравилось. Они стали требовать, чтобы она пошла куда-нибудь учиться и получила специальность.

Ульяна понимала правоту родителей, но ее знания полученные в школе, не позволяли ей мечтать о вузе, а идти трудиться рабочей для нее было унизительно. Не находя веских доводов в свою пользу, она стала грубить родителям, ожесточилась, ища выход из создавшейся ситуации в новых знакомствах с парнями, пьянках и даже драках с подругами за право обладания тем или иным кавалером.

В девятнадцать лет Ульяна стала еще более привлекательной и желанной мечтой многих мужчин, которые не знали ее близко. К этому времени она уже сильно подрастеряла те качества, которые высоко ценятся в порядочном обществе. У нее уже появился сутенер по кличке Слесарь, который как пиявка пользовался плодами ее "труда”.

Однажды вечером вместо обычных "мероприятий", которыми она занималась за плату, Слесарь сообщил Ульяне, что ее желает видеть городской "авторитет" по кличке Леван и что они сейчас поедут к нему. Перечить Слесарю, который мог и побить ее, Ульяна не рискнула, только пошутила:

— А я, дура, думала, что ты самая главная птица в городе.

— Кончай бакланить, а то по морде заработаешь, — не желая шутить на эту тему, огрызнулся Слесарь.

Они подъехали к богатой вилле с фонтанами и небольшим бассейном. Ворота открыл парень лет двадцати трех, с накаченными мышцами. Не здороваясь с ними, он произнес:

— Хозяин ждет вас у себя в баре. Проходите.

Молча подчиняясь его указанию, Слесарь, по-видимому, много раз бывавший на вилле Левана, повел Ульяну по коридору и привел в одну из ее комнат на первом этаже двухэтажного здания. Впервые попав в такие апартаменты, Ульяна насторожилась.

Бар, видик… А вот и сам хозяин Леван. Высокого роста, худой, с лицом, не лишенным привлекательности. Однако холодные серые глаза, тонкий длинный нос, плотно сжатые тонкие губы, острый подбородок с ямочкой посередине делали его похожим на ястреба, приготовившегося схватить свою жертву. Его внешний вид настораживал собеседника и предупреждал, что он имеет дело с миной, которая может в любое время взорваться. По множеству наколок на его руках можно было предположить, что с условиями жизни у "хозяина" он познакомился еще тогда, когда Ульяны не было в проекте.

Гости вошли в тот момент, когда Леван, по документам числившийся Самойловым Львом Федосеевичем, не спеша потягивал из высокого хрустального фужера пиво. Разглядывая гостей, он медленно поставил фужер на журнальный столик Не здороваясь (по-видимому на его вилле такой вежливости никто не был обучен), он произнес, показывая пальцем на Ульяну и на кресло:

— Ты, красавица, присаживайся поближе ко мне, а ты, — он ткнул пальцем в Слесаря, — можешь уматывать,

— Мне ее ждать?

— Не надо, сам провожу.

По покорности Слесаря Ульяна поняла, что перед Леваном не стоит показывать свои принципы и надо быть готовой уступать его желаниям. После того, как Слесарь оставил их вдвоем, Леван поинтересовался:

— Что желаешь выпить?

— Смотря чем думаешь меня угостить.

— Я ни за кем не привык ухаживать, и ты не станешь исключением из правил. Пойди к бару и возьми то, что тебе понравится.

Бар был из красного дерева, с довольно вместительной утробой. Его зеркальная отделка внутри обманывала зрение и делала бар больше, чем он являлся фактически. От ассортимента спиртного и закусок у Ульяны разбежались глаза, она сразу забыла свое недавнее намерение обидеться на Левана за его неуважительное отношение к себе.

Б ресторане "Интурист" она видела на витрине бара бутылку импортного шампанского, которая стоила сто американских долларов. Удивившись ее цене, она тогда завистливо подумала: “Есть же люди, которые пьют такое шампанское". И вот сейчас в баре Левана она увидела несколько бутылок такого вина. Одну из них она взяла вместе с коробкой шоколадных конфет. Леван принялся снимать пробку с бутылки, а она, присев в кресло, попыталась распечатать коробку конфет.

— Ты забыла взять себе бокал, — напомнил Леван, ставя на стол бутылку, уже со снятой пробкой. Дождавшись, когда Ульяна подошла к нему с бокалом, он, наливая ей вино, предложил: — Зови меня просто Лева.

— За что будем пить? — Поднимая свой бокал с фонтанирующими пузырьками воздуха, поинтересовалась Ульяна, начиная привыкать к обстановке.

— За твое новое место работы у меня, — спокойно, как будто вопрос был давно решен, сообщил он ей, легко коснувшись своим фужером ее бокала.

Выпив вино, Ульяна кокетливо заметила:

— Я вроде бы на работу к вам, уважаемый Лева, не нанималась.

— Тебе, крошка, просто так кажется. Ты молодая, бестолковая и не знаешь себе цены. Такой несправедливости к тебе, Ульяна, я не могу дальше позволить и как более опытный в жизни человек вынужден взять на себя инициативу в устройстве твоей судьбы, — спокойно рассудил Леван.

— А может быть я не захочу на тебя работать, как работала на Слесаря? — не желая терять своей самостоятельности, заметила она.

— А что ты у него делала? — наивно поинтересовался Леван, улыбаясь.

Эта его улыбка вывела Ульяну из равновесия:

— Тебя не касается! — сердито блеснув глазами, огрызнулась она, понимая, что Слесарь, конечно же ввел Левана в курс ее занятий.

— Ты, козочка, глубоко ошибаешься насчет своего заявления. Теперь меня касается все, что связано с тобой.

— Ну уж прямо! — не находя слов для возражения, заявила она.

— Ты лучше не спорь со мной. Давай-ка посмотрим с тобой одну порнуху.

Ульяна хотела отказаться лишь потому, что он игнорировал ее интересы и поступал по своему усмотрению, но первые же кадры заставили ее отказаться от своего намерения и застыть с открытым ртом. На экране она увидела себя, голой и пьяной, в компании таких же пьяных девушек и мужчин. Одни кадры сменялись другими. Одна ее похабная выходка следовала за другой, еще более похабной. В одном эпизоде она исполняла минет, в другом была участницей групповщины…

Просмотрев запись до конца, Леван выключил видик.

— Для чего ты мне показывал эту порнуху?

— Только не с целью шантажа. Можешь кассету с записью забрать себе, — успокоил он ее.

— Тогда к чему весь этот спектакль?

— Я хотел, чтобы ты посмотрела на себя со стороны.

— Ну посмотрела, и что за этим последует?

— Серьезный разговор и толковое предложение.

Налив себе шампанское и выпив его, Ульяна вызывающе блеснула глазами.

— Ну давай, начинай наш серьезный разговор, — в ее голосе чувствовалась ирония. Действительно, какой может быть разговор с ней, с распутной девкой, да к тому же разговор серьезный?

— А почему я должен начинать, нашу беседу, а не ты?

— Не я же пригласила тебя к себе домой, а ты, — пояснила она.

— Ты права, беседу придется начинать, мне… Тебе твоя роль в просмотренной записи поправилась?

— Мог бы и не спрашивать! — нервозно отреагировала Ульяна на его вопрос.

— Значит, нет?

— Конечно нет!

— Я тоже считаю, что твоя роль, в ней унизительная и недостойная. Сколько ты тогда заработала бабок, обслуживая своих клиентов?

— Пятьдесят штук.

— Не густо.

— У некоторых такие бабки составляют половину месячной зарплаты, — напомнила она ему, обидевшись, что он ее недооценил.

— Когда наш город узнает тебя в твоем качестве, то такса понизится и за пятьдесят штук тебе придется "пахать” гораздо больше.

— Я конкуренции не боюсь, так как знаю себе цену.

За свою "работу" она с клиентов взяла в два раза больше, чем сообщила Левану, так как от известной суммы выручки ей приходилось определенную часть отдавать сутенеру. Отдавать много не хотелось, а поэтому приходилось всех обманывать. — Если бы мы продавали себя по своей цене, то за вечер стали бы все миллиардершами.

— Но не всегда вы диктуете цены своим клиентам, иногда и они сами определяют вашу цену.

— К чему этот пустой разговор, который мне неприятен? Ты, Лева, не крути вокруг да около, а говори, зачем я тебе понадобилась,

— Что бы я о тебе ни говорил, меня не перебивай и не обижайся. Согласна?

— Согласна!

— Ты выполняла до сегодняшнего дня роль обычной проститутки, что кроме позора и дурной славы тебе ничего хорошего не принесло…

— Ты первый мужчина, который при первом же свидании прямо засыпал меня "комплиментами", — закуривая сигарету и нервно затягиваясь, все же перебила она его,

— Ты достойна лучшей участи, поэтому я и пригласил тебя для делового разговора.

— Именно поэтому я, слушая всю твою грязь, и не ухожу, Какую работу ты хочешь мне предложить?

— Я возьму тебя бухгалтером-ревизором. Будешь проверять торговые точки: не химичат ли продавцы, не обманывают ли они покупателей.

— Какой из меня ревизор, если я в этом деле ничего не петрю?

— Ревизорство будет для тебя официальной крышей, а ты, как работала передком, так и будешь им обслуживать своих клиентов. Только я твою "работу" буду направлять.

— Интересно, руками или ногами? — пошутила она.

— Ты не будешь каждый день выходить на панель ловить себе клиентов. У тебя будут постоянные клиенты, но не такие, которые без гроша за пазухой бросаются на тебя. Я буду находить денежные мешки, которые ты будешь трясти. А прежде чем их трясти, ты обязана влюбить их в себя любыми путями, чего бы это тебе ни стоило. Те подарки, которые ты от них будешь получать, станут твоими, как плата за вредность. Я тебе тоже буду платить приличные бабки.

— Что значит "приличные ?

— Все будет зависеть от того, как ты будешь выполнять мои команды. Можешь в месяц больше десятка лимонов заработать…

— Такая такса меня устраивает.

— Учти, мои клиенты привередливые люди. Ты уверена, что справишься?

— Если ты выбрал меня, то наверно уж знаешь о всех моих качествах и деловых возможностях?

— Конечно, внешне ты фартовая и соблазнительная баба. Но тебе придется иметь дело с "белыми воротничками", а они любят не только женские прелести, но и остроту ума.

— Я до восьмого класса была круглой отличницей, и если бы не загордилась и не наделала глупостей, то легко смогла бы поступить в любой вуз. Думаю, если "воротничок" не будет интеллектуалом, а их не так уж и много, то смогу ему запудрить мозги.

— Как я понял, ты мое предложение принимаешь?

— А как насчет Слесаря? Он возражать не станет?

— О нем забудь, как будто его и не было. Если захочу, то твой Слесарь сам побежит на панель зарабатывать мне бабки своим задком, — успокоил он ее.

— У тебя уже есть фраер, на которого ты решил меня натравить?

— Конечно есть, иначе не стал бы тебя приглашать. Но говорить о нем еще не пришло время.

— А когда оно придет?

— Когда я тебя проверю в работе.

— Ты теперь мой хозяин, поэтому возражать против твоего желания не буду, но учти, “дядя Лева", я лошадка молодая, можешь упасть с меня и поломать ножки. Так стоит ли на старости лет рисковать своим здоровьем? — выпивая очередной бокал вина, пошутила она.

На ее шутку сорокалетний Леван только загадочно улыбнулся. Прихватив с собой вторую бутылку шампанского вместе с коробкой конфет и вазой со спелым виноградом "дамские пальчики", ягоды которого горели янтарным цветом, сопровождаемый Ульяной, он прошел в спальню.

Здесь Ульяна была в своей стихии. Она, как на лазурном берегу Черного моря, на диком его пляже, быстро и с готовностью разделась, представ перед Леваном во всей красоте своего молодого, пышущего здоровьем, тела. Лева не спеша последовал ее примеру. Потом подошел к Ульяне, тремя пальцами, как ягоду винограда, потрогал набухший сосок ее груди. Но обошел он вниманием и другие "злачные объекты"..

За четыре года распутной жизни Ульяна повидала массу голых мужчин и знала, какими разнообразными по форме и размерам могут быть "хулиганы", болтавшиеся у них между ног, Ей даже пришлось видеть вделанные в них, по несколько штук, "Чебурашки" (шарики). Поэтому она нисколько не боялась и не думала уклоняться от близости с Леваном. Однако когда он подошел к ней, лежавшей в постели, уже готовый к "бою", то она увидела не только обилие татуировок на его теле, но и огромный, уродливой формы пенис, который как космический корабль приготовился к старту. Такого "мутанта" Ульяне не приходилось видеть.

— Я к вашим услугам, мадам, — галантные слова Левана в данных условиях прозвучали для Ульяны пугающим намеком.

Она сознавала, что имеет дело с авторитетом преступного мира, который, издеваясь над собой и своим телом, никак не мог страдать жалостью к другим. Жестокость по отношению к людям была его главным принципом в жизни.

Подняв голову с подушки и присев, Ульяна взяла "принадлежность" Левана в обе руки, в которых она у нее не поместилась.

— Он у тебя какой-то лошадиный, — испуганно произнесла она. Под тонкой кожицей пениса она нащупала длинный инородный предмет. Проведя по нему пальцем и продолжая удивляться, поинтересовалась: — Что это такое?

— Пластмассовое ребро, — беспечно пояснил он.

— Зачем оно тебе там, если у тебя "инструмент" и так дай Бог каждому?

— Чтобы наездница не сбросила и чтобы не оплошать перед ней.

— Не знаю, что с тобой и делать… Боюсь, что твой "инструмент" во мне не поместится.

— А ты попробуй. Попытка не пытка.

— Куда денешься, придется пробовать, — смиряясь со своей участью, произнесла она.

Прежде чем приступить к главному, Ульяна, преодолевая сопротивление Левана, который не любил минет, считая его детской шалостью, взяла его "инструмент” в рот и смочила его слюной.

— Я этого не хочу, — заупрямился Леван.

— А мне, думаешь, любовь с тобой крутить в радость? — недовольно ответила ему Ульяна, отрываясь от своего занятия. — Но его надо смочить перед тем, как погрузить в мой “колодец". И не спеши нырять в него, убью, — пригрозила она Левану строго, Но в голосе ее не было прежней бравады, скорей в нем чувствовалась обреченность.

Леван знал свой "недостаток", поэтому подчинялся всем ее требованиям, пока его "инструмент" медленно погружался в "щель Карцевой пещеры". Погружение было медленным, таким был и его подъем, как водолаза с глубин моря. Оно завершилось для них обоих благополучно. По начавшим смеяться глазам Ульяны Леван понял, что ее волнения остались позади.

— А ты, дурочка, боялась, — похвалил ее Леван.

Вначале Ульяна потребовала, чтобы Леван не позволял своему "зверю" часто прыгать на стены "темницы", прислушиваясь ко всему тому, что творилось в ней, но постепенно она убедилась, что тому уже живым из нее не вырваться. Они оба испытали оргазм и получили удовольствие. Они как два грузчика, после тяжелой работы, предались отдыху.

Увидев на своем "инструменте" кровь, Леван сообщил об этом Ульяне.

— Ничего страшного, — успокоила его она. — Хорошо с ним познакомится и привыкнет. Хватит с нее мальчиков с пальчиков.

— Ты хочешь меня еще?

— И сегодня, и завтра, и в последующие дни,

— Я не против, — не скрывая удовлетворения, согласился Леван. — Но мы должны прежде всего помнить о твоем задании.

— Одно другому, я думаю, не будет помехой, — присев на кровать и взяв в руки укрощенный ею пенис, заверила она его. Ребро жесткости сейчас четко просматривалось на нем. — Какой он у тебя длины?

— С "инструментом" или без?

— Без него.

— Двенадцать сантиметров.

— Такого чуда мне еще не приходилось видеть.

— И вряд ли увидишь!

— Почему?

— Это тебе не “чебурашки". И то не каждый зек рискнет брать себе на вооружение, а уж ребро… Если хреновый будет хирург, вставляющий ребро, то можешь остаться и без самого инструмента.

— Такие случаи были?

— Навалом. А поэтому таких лихачей, как я, у нас в стране единицы. Правда, есть лихачи, которые пытаются вставлять даже два ребра, но как я знаю, такой номер еще никому не удавался.

— Ну их к черту! Тут одно ребро, и то мне казалось, что оно идет в меня боком, — улыбнувшись, призналась Ульяна. — Как считаешь, я испытание прошла?

— Вполне!

— Так ты о ком конкретно хотел со мной поговорить после того, как пройду испытание?

— Ты знаешь директора коммерческого банка "Нотхолком" Валентинова Захара Наумовича?

— Старого лысого бабника? — Ульяна вскинула вверх брови.

— Насчет того, что он лысый, я с тобой спорить не буду, но что он старый, я с тобой не соглашусь. Разве я для тебя старый?

— Ты себя не сравнивай ни с кем. Тебе в юроде равных нет, — не терпящим возражения голосом заявила она, не объясняя, почему он вдруг стал для нее вне конкуренции. Им и так было все понятно без комментариев.

— Так вот, дорогая, учти, что этот лысый старик на год моложе меня.

— В самом деле? — удивилась Ульяна.

— Можешь сама проверить по его паспорту, когда представится такая возможность.

— Между прочим, одно время он за мной здорово ухлестывал, но я его, старого пердуна, сразу же отшила.

— Я знаю о его увлечении тобой, поэтому и пригласил тебя к себе на работу.

— Он тебе зачем-то понадобился?

— Он мне до фени, а вот через него поближе подобраться к бабкам в банке не откажусь.

— Так ты хочешь с моей помощью ограбить банк?

— А почему бы и нет? Ты входишь в доверие к Лысому, — дал Леван кличку Валентинову, — снимаешь слепки с его ключей, а остальное тебя не касается. Мой человек с их помощью завершит операцию.

— Это рискованная затея. Ты так откровенно о ней говоришь, будто заранее знаешь, что я от нее не откажусь.

— Тебе нельзя от нее отказываться.

— Почему? — наивно задала она свой очередной глупый вопрос.

Холодно, как мог только он один, посмотрен Ульяне в глаза, Леван после продолжительной паузы, давшей ей понять, что она имеет дело не с любовником из средней школы, а со зверем, ответил:

— Ты не маленькая и должна сообразить сама.

— Если я не соглашусь с твоим предложением, ты меня можешь убить?

Не отвечая прямо на ее вопрос, Леван убежденно сказал:

— Ты, Ульяна, пойми: твой риск сведен до минимума. Настоящий риск по осуществлению операции ляжет на других.

Она глубоко вздохнула.

— Никто другой не смог бы уговорить меня участвовать в такой авантюре.

— Это не авантюра, а железное дело, которое мы не должны упускать, — заверил он ее,

— Что я должна делать?

— Сейчас я отвезу тебя на одну нашу квартиру, в которой ты станешь полноправной хозяйкой. В пей будешь жить, пока я не расторгну контракт с тобой. Если не станешь лениться и не разочаруешь меня, то со временем я, возможно, подарю ее тебе. Так что старайся выполнять мои поручения творчески и с инициативой.

— Заражаешь меня стимулом?

— Вижу, что начинаешь меня правильно понимать, — похвалил он ее.

— Так чем мы сейчас будем заниматься, любовью или делом?

— Давай лучше делом, любовь может и подождать.

Двухкомнатная квартира, где Ульяне предстояло жить, ей очень понравилась. Она была шикарно обставлена мебелью, даже двухкамерный холодильник был загружен продуктами до полной вместимости. Но вот в гардеробе для нее было приготовлено всего лишь два дорогих платья.

— Забирай дома твои вещи и перебирайся сюда, — вручая Ульяне ключи от квартиры, потребовал Леван. — Все меньше будешь ссориться с родителями.

— Перебраться сюда не проблема, но кто меня будет кормить, обувать, одевать? Как я понимаю, зарабатывать бабки прежним способом мне уже противопоказано?

— Ты как всегда нрава. Вот тебе на первое время лимон. Ни подруг, ни друзей сюда не води, — вручая ей пачку денег, произнес он.

— А как же быть с Валентиновым?

— Только его и нужно приводить в нашу ловушку. Веди себя с ним скромно и свои позиции по части передка сразу не сдавай. Делай все не спеша и постепенно, но и не разочаровывай его, чтобы не остыл к тебе.

— А если плоть разрядки захочет, тогда как быть? Я же не монахиня!

— У тебя тут есть телефон, позвонишь мне. Я нужную тебе разрядку гарантирую.

— Считай, что я тебе уже позвонила, — призывно улыбнулась она.

День тому назад Ульяна ни за что не поверила бы, что ей может понравиться этот худой, высокий, горбоносый мужчина, годящийся ей в отцы. Оправданием ее слабости к нему была ее распущенность, на которую наконец-то она нашла достойного укротителя.

Последний месяц работы в банке Валентинову казался вечностью. Так работать, как теперь, раньше ему не случалось. Клиенты руководимого им банка, напуганные тем, что десятки коммерческих банков разорились или по крайней мере нарушаю) свои обязательства, не только не выплачивая процентов по вкладам, а даже не собираясь возвращать им первоначальные вклады, тоже бросились в его банк требовать назад свои деньги.

При его планах привлечь как можно больше вкладов граждан, чтобы йогом их присвоить, такой "нездоровый" ажиотаж вкладчиков никак не мог устроить. Интересы клиентов шли в разрез с его интересами. При таком “непонимании" своих вкладчиков Валентинову ничего нс; оставалось, как досрочно забрав всю денежную наличность банка, уйти в подполье. Свой побег он заранее подготовил и теперь жил на конспиративной квартире, В пей имелся огромный банковский несгораемый сейф, замок которого имел сложную комбинацию кода, который знал только он один.

Из-за семейных обстоятельств Валентинов не мог сразу же броситься в бега. Да и с огромной суммой наличных, которые он сейчас хранил у себя на конспиративной квартире, долго не набегаешься.

На решение семейных и имущественных проблем требовалось время. Обосновавшись в своей “берлоге", Валентинов не спеша решал стоящие перед ним задачи. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности, а находящиеся под рукой деньги вселяли в него уверенность, что все будет окей.

В другое время он проворачивал бы свои дела гораздо быстрее, но два месяца тому назад дорогу его жизни перешла безумной красоты девушка, по имени Ульяна. Ее расположения он давно добивался, но до последнего времени безуспешно. Однако проявив завидную настойчивость и умение, так он считал, он все же смог сделать Ульяну своей любовницей. Она после денег была вторым серьезным его увлечением С ней он не мог ни наговориться, ни напиться ее любви, ни налюбоваться ею. Она стала неиссякаемым источником удовлетворения его желаний, От любви к Ульяне он стал как чумной, поступая не всегда разумно и логично.

Вопреки всякому здравому смыслу, он после недельного воздержания на конспиративной квартире позвонил Ульяне и договорился с ней о встрече. Ему нравилось, что Ульяна была скромной девушкой, домоседкой, не имевшей подруг.

До ухода на нелегальную жизнь Валентинов раз десять побывал с ней в ресторанах и барах, где продемонстрировал свою щедрость и финансовые возможности. Ему нравилось бывать с Ульяной в увеселительных заведениях, хотя бы только для того, чтобы насладиться своим торжеством, понаблюдать за завистливыми взглядами мужчин, которые не имели у себя под рукой такого сокровища, каким была Ульяна. При ней он дурел, становился бесшабашным и непредсказуемым в поступках. Чего только он ни делал, чтобы выразить Ульяне свое внимание. При каждой встрече обязательно дарил ей дорогой подарок. Она не хотела брать, ему каждый раз приходилось долго ее уговаривать, чтобы она не обижала его своим отказом. Одаривая ее, Валентинов получал такое удовлетворение, как будто эти подарки были сделаны ему.

Вот и сегодня он договорился по телефону о встрече с Ульяной у нее на квартире. За сохранность оставляемого в своей “берлоге" капитала Валентинов мог не бояться. Прежде всего, где он сейчас жил, никто не знал. А если бы кто и заглянул гуда ненароком, то увидел, что в квартире кроме постели, холодильника, кухонного стола со стульями других ценностей не было. Деньги хранились в сейфе, который ворам-одиночкам ни сломать, ни украсть было не по зубам. Продавец, у которого он купил сейф, побожился, что открыть его не под силу никакому специалисту-профессионалу…

К Ульяне и назад от нее он ездил на такси, которое постоянно менял, как истинный конспиратор, Он не догадывался, что люди Левана уже давно выследили его с подсказки Ульяны и знали, где он в настоящее время живет. У влюбленного Валентинова глаза были слепыми, а поэтому никакой слежки за собой он не видел и по-прежнему был беспечен.

Выполняя требование Левы, Ульяна стала любовницей Валентинова. Сняв слепки со связки ключей, находившейся при нем, когда Валентинов с беззаботностью ребенка спал в ее постели, уверенный, что разделяет ложе с девушкой, которая отвечает ему взаимностью, она передала их Левану, Тот сделал отличные дубликаты. Однако воспользоваться ими и осуществить запланированное ограбление банка он не успел, так как в нарушение всех его планов Валентинов присвоил наличность банка и скрылся в неизвестном направлении, не появляясь даже у своей горячо любимой Ульяны,

Леван никого в постигшей его неприятности не винил, кроме самого себя, Слишком поздно он взялся за разработку Валентинова и тем самым упустил время, дав тому возможность не только скопить деньги вкладчиков, но и беспрепятственно скрыться с ними. Ведь он мог установить за Валентиновым наблюдение, и тогда неожиданности бы не случилось. Но теперь свои ошибки он не мог исправить.

На свое счастье, он не стал изменять условия жизни Ульяны, позволил ей по-прежнему жить в благоустроенной квартире, но стал подыскивать для нее очередного любовника, главным достоинством которого было бы наличие солидного капитала, который впоследствии можно у него изъять.

Такие перспективные любовники на дороге не валялись. Их прежде всего надо было найти, потом разведать их финансовые возможности, потом разработать способ, с помощью которого можно произвести экспроприацию его богатства. Пока Леван занимался всем этим, Ульяна внезапно сообщила, что объявился Валентинов и назначил ей тайное свидание,

После первого же такого свидания люди Левана выследили "берлогу" Валентинова. Во время второго свидания, длившегося до глубокой ночи, Леван с квартирным вором по кличке Лунатик проник в "берлогу" Валентинова, чтобы похитить его богатства. Кроме огромного несгораемого сейфа с неизвестным кодом и неизвестным содержимым, отсюда нечего было похищать.

— Сейф можешь открыть? — поинтересовался Леван у Лунатика.

— Двери с механическими замками, какие бы в них ни были секреты, я могу открывать любые. Но открыть такой сундук не смогу, не приходилось, да он мне и не по зубам, — искренне признался Лунатик. — Давай в следующий раз придем сюда с резаком и распотрошим сейф, — предложил он свой вариант.

— Что, ты думаешь, лежит в его брюхе?

— Наверное, деньги,

— Я тоже такого мнения. Так вот, когда мы будем резаком "потрошить" сейф, что в нем загорится в первую очередь?

— Деньги! — догадался Лунатик.

— Вот именно. А этого мы допустить не можем, поэтому твое предложение не годится, надо придумать что-нибудь потолковее.

Леван понял, что без привлечения к операции медвежатника ему с содержимым сейфа не ознакомиться. Через имеющиеся у него каналы связи он стал искать нужного специалиста. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Одни, известные ему медвежатники, уже умерли, местонахождение других ему не было известно. Остался один Агав, но тот отбывал наказание в ИТК. Однако от Костыля Леван узнал, что Агав получил отпуск и находится вне колонии, что его адрес можно установить через Лавра.

Встретившись с Лавром, Леван предложил ему использовать Агава на вскрытии "своего" сейфа. Тот сразу же согласился, но поставил условие: тридцать пять процентов добычи, которая окажется в сейфе, будут принадлежать ему с медвежатником.

Такие условия сделки Левана мало устраивали, но долгие торги так и не поколебали позиции Лавра. Левану пришлось согласиться. Лавр поставил еще одно условие: медвежатник будет работать в маске и никто из воров не должен видеть специалиста в лицо. Леван согласился на это безоговорочно, тут не требовалось никаких комментариев для объяснения данной осторожности.

— А я твоего медвежатника смогу увидеть в лицо и познакомиться с ним?

— Конечно. Для тебя мы сделаем исключение.

Как медвежатники, так и шнифера считаются элитой. Их можно назвать дворянами преступного мира. У них свой кодекс чести, которого они неукоснительно придерживаются. Например, медвежатники никогда не пойдут вскрывать сейф, если для осуществления задуманного надо убивать человека. Они — специалисты узкой, редкой профессии, которой не изменяют до конца своей жизни. Правда, на старости лег некоторые из них бросают свой преступный промысел и занимаются общественно-полезным трудом: становятся слесарями, токарями. И всегда очень высококвалифицированными.

…В шесть часов вечера к Агаву, как обычно, на своей машине приехал Лавр. Взяв свой дипломат с инструментом, Агав поехал с ним на дело свояков Костыля.

— Долго будем ехать? — спросил он у Лавра.

— Часа три.

— Тогда я немного подремлю, — удивил Агав Лавра.

Чего-чего, а быть спокойным и даже уснуть перед операцией Лавр бы не мог. Агав же всю дорогу спал. Иногда неудобная поза вынуждала его всхрапывать, отчего он просыпался, менял положение тела на сидении и вновь погружался в сон…

Лавр разбудил друга только тогда, когда остановил машину там, где договорился встретиться с Леваном. До девяти часов вечера, до встречи с ним, оставалось пятнадцать минут. Они стали ждать. Минут через пять на серых "жигулях" подъехало четверо мужчин. Из машины вышел один Леван и уверенно подошел к ожидающим.

— Привет, земляки! — произнес он, устраиваясь на заднем сидении машины Лавра.

— Привет! — ответил ему Лавр и познакомил с Агавом.

— Ты сможешь сам открыть дверь квартиры клиента? — обращаясь к Агаву, поинтересовался Леван.

— Обижаешь, дорогой, таким вопросом, — пробурчал тот.

— Спросил, чтобы не брать на дело лишних людей, — имея ввиду Лунатика, пояснил Леван.

— Когда приступим к работе? — поинтересовался Агав.

— Сейчас поедем туда, только сначала договоримся о мелочах. Ты, Агав, первым заходишь в квартиру и располагаешься в ней. Я вместе с двумя "быками" зайду туда следом, будем тебя страховать. Устраивает?

— Хозяин на нас не наскочит?

— Исключено, наша кукла быстро его не отпустит, — усмехнулся Леван.

— Это хорошо.

— Ну что, поехали?

— Поехали! — сосредотачиваясь, произнес Агав.

У пятиэтажного дома, около которого в изобилии валялся строительный мусор и подъезды к которому еще не были покрыты асфальтом, они остановились. Любому новичку-строителю ясно было бы, что дом преждевременно пущен в эксплуатацию, но русского человека таким беспорядком трудно удивить. И подъехавшие к дому отнеслись к этому, как к обычному явлению.

— Первый подъезд, пятый этаж, десятая квартира, — выдал кратко Леван нужную информацию Агаву.

— С Богом, — пожелал ему Лавр.

— К черту! — суеверно перекрестившись, "послал" его Агав.

Открыть два внутренних замка на двери квартиры Валентинова не составило никакого груда, Он смог бы их открыть даже ногтем.

Проникнув в квартиру и надев на лицо маску, Агав сразу же прошел к сейфу, который не надо было искать: он стоял в спальне на видном месте. Дождавшись прихода Левана с двумя парнями, он попросил не входить к нему в спальню, после чего приступил к изучению сейфа. Оно заняло минут пять. После этого открыл дипломат, взял из него фонендоскоп и с помощью его, прислушиваясь к "дыханию" сейфа, стал набирать нужный код, чтобы открыть сейф…

Так он провозился с ним минут тридцать. Найти общий “язык" с сейфом не удавалось. Не спеша положив фонендоскоп в дипломат, он извлек оттуда электрическую дрель с низкими оборотами и вставил в нее победитовое сверло в девять миллиметров. Затем приготовил тюбик с солидолом, тройник, электрошнур, фиброгастроскоп с оливой в шесть миллиметров, который применяется при обследовании врачами внутренностей больных детей.

Подключив к электрической сети электродрель, Агав вышел в коридор и попросил у Левана его парней себе в помощь.

Его просьба у Левана возражения не вызвала, только он просительно поинтересовался у Агава:

— А мне можно вместе с ними к тебе зайти?

— Заходи.

Один парень начал сверлить в сейфе отверстие в том месте, где ему указал Агав, второй тем временем смазывал рабочую часть сверла солидолом, Дрель была низкооборотная и не издавала визга при сверлении металла, работая почти без шума.

То, что делал сейчас первый парень, Агав мог бы делать и сам, но перед трудной работой с сейфом ему не хотелось напрягаться и терять чувствительность рук, которая вскоре ему должна была пригодиться…

Отверстие в дверце сейфа было просверлено, и Агав вновь попросил оставить его наедине с сейфом. Медвежатники, как суеверные дети, боятся сглаза, а поэтому предпочитают работать без свидетелей.

Агав, вставив трубку фиброгастроскопа в отверстие сейфа, манипулируя оливой, которая позволяла через окуляр рассматривать механизмы замка под углом до ста десяти градусов, стал не спеша набирать нужный ему код. Он набрал его за несколько минут, но не сразу открыл сейф. Сначала тщательно уложил свой инструмент в дипломат. И только тогда Агав уверенно повернул рычаг сейфа, сделанный в виде колеса, в правую сторону: ригели замка плавно вошли в свои пазы, дверца сейфа бесшумно открылась. Перед Агавам предстала ласкающая взор картина: снизу и до самого верха— пачки денег. Похоже, все они были крупными купюрами.

Агав познал Левана. У того под мышкой оказался сверток, а в нем два крапивных мешка. Кидая в них из сейфа пачки денег, они сразу же считали свою добычу.

В сейфе денег оказалось девятьсот пятьдесят миллионов рублей. На всю операцию потребовался час.

Один мешок с деньгами Леван сразу отдал своим парням, которые спрятали его в багажник машины. Со вторым Леван сел в машину Лавра, Так на двух машинах они и выехали за город, свернули на грунтовую дорогу, отъехали на два километра в поле. Там Леван подсчитал, что Агаву и Лавру полагается триста тридцать два миллиона пятьсот тысяч рублей.

Когда Леван считал деньги и бросал в мешок Агава, тот заметил, что Леван бросил туда лишних сорок семь миллионов пятисот тысяч, на пять процентов свыше положенной ему доли. Но если так захотел сам Леван, то он ему препятствовать не собирался.

Произведя расчет, стороны, довольные друг другом, расстались.

— Мы вас не знаем и вы нас никогда не видели, — сказал Лавр Левану уже набившую оскомину, но обязательную в таких случаях фразу.

— Все будет глухо, как в танке, — заверил его Леван. Пожимая на прощание Агаву руку, он, не удержавшись, похвалил его: — Ты, Агав, и в самом деле оказался молоток.

Агав знал себе цену, и то, что без фиброгастроскопа не смог бы открыть сейф считал браком в своей работе, а поэтому похвалу Левана принял сдержанно. Зато Лавр, не считая нужным скромничать, гордо заявил:

— Мы хуже работать не можем.

С таким заключением Агав был полностью согласен.

Возвращаясь к себе на дачу, Агав уже не спал в машине, а засыпал Лавра вопросами:

— Как я понял, ты у нашего общего друга выторговал для себя пять процентов добычи?

— Правильно понял. Не привык я так жить, чтобы себя обижать.

— Я тоже такой. К заработанным тобой сорока семи с половиной лимонам я даю тебе еще из своих пять. Выходит, что в мешке двести восемьдесят моих лимонов и пятьдесят два с половиной твоих.

— Пускай будет по-твоему, — согласился Лавр. Он опять, ничем не рискуя и даже не выходя из машины, заработал приличную сумму денег. Тогда как Агав вновь совершил преступление, за которое ему менты, если хорошо раскрутятся и поймают с группой Левана, могут опять припаять новый срок под самую завязку.

Лавр фактически тоже был соучастником преступления, его организатором и пособником, но за себя он не боялся. Он знал, что ни Леван, ни Агав его никогда не сдадут ментам. Это было не в воровских традициях. А другие участники преступления его не знали.

— Что будем делать со своими бабками? — поинтересовался он у Агава.

— Они все останутся у тебя. Мои бабки заменишь на баксы.

— Я слышал, они стали падать в цене, — предостерег Лавр.

— Я тоже слышал. На хитрость наших финансистов клевать не собираюсь. Если идет инфляция, то как бы они ни старались, но искусственно им удержать доллар на одной цене не удастся. Баксы всегда и везде были и будут баксами. В их устойчивость я верю без всякой пропаганды.

— Хозяин — барин.

— Только не тяни с обменом. На временном понижении цены баксов я тоже хочу получить выгоду.

— Постараюсь. Может, и мне последовать твоему примеру?

— Хозяин — барин, — передразнил Лавра Агав. — Как обмен моих бабок произведешь, по телефону брякнешь мне в кичу.

— Само собой разумеется.

— А сейчас меня на дачу сразу не вези. Вдруг там менты поджидают со своей проверкой? Высадишь меня на вокзале, а сам с бабками и моим дипломатом поезжай к себе, а я налегке на такси один двину туда.

— Обезопасить нам себя не мешает, — согласился Лавр.

— Завтра привези мне ту Олю, что привозил раньше.

— Что, понравилась?

— Ничего бабенка, так минет делает, что все камни из мочевого пузыря высосала, — цинично хохотнул Агав.

— Озоруй, пока совсем но состарился. Потом нам останется только вспоминать о своих похождениях.

— Да, едва не забыл! Мой инструмент сдай опять на храпение Сатане. Из моих бабок отстегни ему пару лимонов за его тяжкий труд.

— Что так много?

— Хранит инструмент в исправности и не баклан.

— Я бы больше лимона не дал, но бабки твои и мне их не жалко.

…Приехав на дачу, Агав увидел закрытую на замок дверь и черные глазницы окон. Лучшего подарка для себя он в данный момент не желал.

Достав из холодильника бутылку водки, он налил себе полный стакан и со смаком выпил. Накопившееся за вечер нервное напряжение куда-то ушло и он уснул сном праведника.

Валентинов, как обычно, вернулся на свою конспиративную квартиру после свидания с Ульяной в состоянии легкого опьянения от полученного удовольствия. Он легко, как на крыльях, поднялся по лестничному пролету на пятый этаж. Вошел в квартиру и сразу почувствовал, что здесь что-то не так. Откуда, например, этот запах сигаретного дыма, если он, Валентинов, не курил?

Сейф в спальне был закрыт, но в нем зияло отверстие. Открыв его, он увидел пустые полки. Кто мог совершить кражу? На этот вопрос у него не было ответа. Он подозревал всех, но только не Ульяну. Не раздеваясь, он упал на кровать.

“Сколько рисковал, сколько хитрил, сколько людям сделал подлостей — и все в конечном итоге оказалось напрасным. Идти жаловаться в милицию? Смешно и глупо. Что делать?

Валентинов был в тупике, из которого не видел выхода. Только напившись пьяным до бесчувственного состояния, он понял, что должен сделать. Достал из-под подушки пистолет марки ТТ, который с послевоенных времен вновь стал у преступников популярным. Его убойная сила была выше убойной силы пистолета Макарова. Сняв пистолет с предохранителя, передернул затвор, что ему удалось лишь с пятой попытки, и выстрелил себе в рот….

Своим самоубийством Валентинов практически полностью лишил работников правоохранительных органов возможности продуктивно расследовать преступления, совершенные как самим Валентиновым, так и группой Левана.

Когда у Агава заканчивался отпуск, он съездил в отдел милиции, сделал там в своем отпускном удостоверении отметку о выбытии и возвратился в ИТК. Оставшиеся неиспользованными полтора миллиона рублей он отдал сестре Ренате, уверенный, что она найдет им достойное применение,

В колонии Костыль не расспрашивал его о похождениях на воле. Из чего Агав сделал вывод, что Костыль и так все прекрасно знал. Это действительно было так. Если к "авторитету" в колонию приезжает Леван, чтобы установить, где проводит свой отпуск Агав, если в городе Агава застрелился банкир, у которого оказался вскрытым сейф и пропали деньги, не надо быть великим мудрецом, чтобы обо всем догадаться.

Днем, когда первая смена зеков находилась на своих рабочих местах, в барак к Костылю пришел Сибиряк, чтобы высказать ему свое подозрение в отношении одного, недавно поступившего в колонию, зека. Его он считал тайным помощником администрации. Как их только зеки между собой ни называют: духарь, филин, наседка, стукач, глухарь, гусь, фуцман, сексот, красный мент, затачкованный… Но как бы зеки ни изощрялись в названиях помощники администрации из их среды были неистребимы, и выявлять их Сибиряк считал своим долгом.

Когда Сибиряк зашел в барак к Костылю, последний лежал на кровати, уставившись ничего не видевшими глазами в потолок. Но Костыль не спал, а думал о своем.

— Ты о чем задумался? — поинтересовался у него Сибиряк.

— Недавно Лось удивил меня своей новостью.

— Хорошей или плохой?

— В нашей хате хороших новостей не бывает. Вернувшийся из отпуска Лось поведал мне, что Стрелок к нам сюда уже не вернется.

— Решил стать невозвращенцем? — предположил Сибиряк.

— Если бы так, а то его замочили.

— По-нят-но, — в растяжку произнес Сибиряк. — Если не ошибаюсь, он из киллеров?

— Да. Оттянул девять лет, решил побывать в отпуске вот и побывал.

— Интересно узнать, кто его замочил?

— Тут и гадать нечего. Он вслепую, не зная объекта, завалил в Краснодаре одного мужика, который впоследствии, как выяснилось, оказался козырным с многочисленной родней и кодлой. Они узнали, кому мешал козырный: придавили хорошенько его перед тем как ликвидировать. Тот выдал им Стрелка. При таких обстоятельствах Стрелку ничего не оставалось, как явиться к ментам с повинной. У нас он тянул свою дюжину лет. Думал, что о его существовании на воле забыли, а оказалось, что помнят.

— Он сам откуда?

— Из Волгограда.

— Его дома прихлопнули?

— В Псебае, там у него родители живут. Пописали его пером здорово и в рот десять стольников засунули.

— К чему такой шик?

— Дали понять, что убивать человека из-за бабок нельзя, можно ими подавиться.

— Он ими и подавился, — не к месту хохотнул Сибиряк. — Ты что, жалеешь его?

— Нет. Киллеров я не очень уважаю, особенно последней волны. Могут любого отправить в деревянный бушлат, не спросив даже фамилии. Получил бабки за свою “работу" — и в отвал.

— Вслепую "работают"? Так они, гады, могут и нас с тобой пустить в расход, когда мы окажемся на свободе, — возмутился Сибиряк.

— Как пить дать, — обрадовал его своим ответом Костыль.

— Мне такая курятина не правится.

— Мне тоже. Я читал во "Всякой всячине" статью, как киллеры замочили Лютнева. Только завалив его в подъезде дома, киллер узнал свою жертву и понял, кого пустил в расход. Если бы он знал, что его объектом будет Листьев, то он бы на мокрое дело не пошел. Киллер сразу понял, что вознаграждение за "работу" обернется ему белыми тапочками. Заказчик убил киллера и его помощника. Чего тогда говорить о каком-то вшивом Стрелке.

— Ну, а ты чего тогда думал о нем? — напомнил Костылю Сибиряк. — Туда ему, шакалу, и дорога, куда его отправили в Псебае.

— Я о нем не сожалею, просто задумался о том, как мало стоит человек и что каждый из нас может оказаться в любое время на месте Стрелка.

— Ну уж тут, у "хозяина", нас никто не посмеет тронуть, — убежденно заверил авторитета Сибиряк.

— Ни ты, ни я не хотим тут оставаться пожизненно, а на воле мы станем обычной дичью.

— Почему они предпочитают работать вслепую?

— Чем меньше киллер знает свою жертву, тем ему легче работается, и тем быстрее он о ней забудет.

— Ничего себе логика. В гробу я ее видел. Правильно братва сделала, что завалила Стрелка, — еще раз повторил Сибиряк.

— Я такого же мнения. Но до твоего прихода я думал не о Стрелке. Стрелок жил в Волгограде, в отпуск поехал в Псебай. Возникает резонный вопрос: кто сообщил кровникам Стрелка, куда он отбыл в отпуск?

— Действительно, вопросик… На него сразу и не ответишь.

— На такой вопрос нам ответа не найти, — недовольно поморщился Костыль.

— Ты думаешь?

— На волю дать сигнал о Стрелке могли как зеки, так и любой мент из администрации. В переговорном пункте висит телефон, пользуйся — не хочу.

— Да и на свиданке с родственниками можно такой сигнал передать, — подсказал Сибиряк.

— Вот именно!

— Искать сигнальщика бесполезно.

— А мы и не будем его искать. Просто ты сейчас убедился, что в своей хате мы не все видим и не все можем контролировать.

— Я к тебе как раз пришел посоветоваться относительно одного сомнительного субъекта, который, как мне кажется, сигналит на нас ментам. Где-то полтора месяца тому назад он прибыл к нам в кичу этапом из “академии".

— Кто такой?

— Я его не знаю. Знаю, что он тяжеловес, но ведет себя как хулиган. Его кликуха Гека.

Услышав кличку зека, Костыль улыбнулся.

— Это человек Жука. Он себя так ведет согласно разработанной нами легенде.

— Ну и как, кто-нибудь клюнул на него?

— Ты будешь вторым, но первый улов оказался для нас нужнее.

— И кто им оказался?

— Окунь!

— Вот уж не думал, что он затачкованный, — с сожалением произнес Сибиряк,

— Я тоже не думал, что он может оказаться паскудой.

Постепенно интерес к беседе у них иссяк, после чего они расстались. Сибиряк ушел к себе, а Костыль, лежа на кровати, вновь погрузился в свои размышления.

На семьдесят восьмом году жизни, после непродолжительной болезни умер Шумнов Роман Константинович, отец Костыля. С трагическим известием в колонию к Костылю приехал его брат Ермолай. Вместе с ним приехал начальник местного отдела милиции подполковник Снежинский Леонид Андреевич. Они приехали просить начальника колонии Ломоногова, чтобы тот отпустил Костыля на похороны отца.

Ломоногов не имел на это никаких законных оснований, так как Костыль из десяти лет отбыл в колонии всего два года. Сама процедура оформления зека в отпуск, получение санкции прокурора на данное действие требовали хлопот на несколько дней. Отпуск Костылю не был положен и обращаться с ходатайством по этому поводу к вышестоящему начальству было пустой тратой времени. Никто из них не взял бы на себя ответственность отпустить Костыля на похороны, тем более, что речь шла о воре в законе.

Но Ломоногов понимал, что если он не сделает этого, то сильно подорвет к себе уважение Костыля, а возможно получит в его лице опасного противника, такого, каким тот был в первые месяцы своего пребывания в колонии. Если же незаконным путем он все же отпустит Костыля в отпуск, то сильно рискует своим служебным положением и дальнейшим продвижением по службе.

Снежинский приехал к Ломоногову со своей протекцией за Костыля, гарантируя отсутствие для Начальника колонии какого-либо риска за допущенное им злоупотребление служебным положением. После того, как Снежинский "уломал" Ломоногова, последний пригласил к себе в кабинет Костыля;

— По поводу смерти твоего отца, Григорий Романович, я тебе сочувствую и соболезную. Без моего пояснения ты отлично знаешь и понимаешь, что я не имею права отпускать тебя на похороны. Но Леонид Андреевич и твой старший брат ручаются, что если я тебя отпущу, то никаких эксцессов и противоправных действий ты не допустишь.

— Леонид Андреевич хорошо меня знает, потому и ручается.

— А ты даешь такое обещание?

— Я своих поручителей никогда не подвожу. И то, что вы собираетесь мне поверить, я тоже постараюсь не забыть.

Костыль побывал на похоронах своего отца без конвоя и видимого сопровождения оперативных работников, хотя двое из них в гражданской одежде там присутствовали, Одним из них был начальник уголовного розыска майор Павловский, чье присутствие на похоронах было вызвано не праздным любопытством, а служебной необходимостью. Костыль являлся признанным авторитетом преступного мира и выразить ему соболезнование съехалось немало козырных воров, в том числе Лавр и Леван. Павловскому и его сотруднику оставалось только все видеть и запоминать.

Возвратившись в колонию после похорон отца, Костыль стал более доступным в общении с Ломоноговым. Меньше шел на обострение, что немедленно сказалось на дисциплине в колонии. В ней стало меньше "шалостей", совершаемых зеками, да и Ломоногову стало лете договариваться с Костылем по поводу того или иного инцидента, которые в колонии не являются редкостью.

Безусловно, зеки не прекратили своих противоправных действий, но они как основная масса айсберга, словно ушли под воду, стали невидимыми. Преступлений в колонии совершалось меньше, хотя от этого они не перестали быть опасными и вредными.

Ломоногов перестал быть для Костыля врагом. Но он не стал для него и другом. Просто Костыль счел возможным признать необходимость наличия в колонии хозяина в лице Ломоногова. Ом понял, что если сделать в киче байрам, устроить беспорядки и массовое неповиновение, добиваясь замены неугодного хозяина, то вместо вдумчивого, честного и сердечного Ломоногова его начальство может прислать к ним начальником колонии какого-нибудь самодура, который не только зекам, но и служащим учреждения сделает невыносимой жизнь. А она и так сейчас их не радовала.

Постепенно Ломоносов смог восстановить в колонии тот порядок и дисциплину, который был в ней до прихода "авторитета на положении" Шумилина Григория Романовича.

Ну, а о том, чтобы зеки вообще перестали совершать преступления, Ломоногов даже не мечтал, ибо такое желание было неосуществимо. Он был доволен, что наконец-то вновь восстановилось равновесие сил, которое Костыль уже не пытался нарушить.

Лето — не самое лучшее время года для работы. Вот если бы отдыхать на море или лечить свое здоровье в санатории, то оно было бы самым подходящим.

Валентина Ильинична Ломакина не могла позволить себе роскошь отдыхать но время трудового отпуска и находила работу на даче, что являлось для нее своего рода отдыхом. С мужем она расторгла брак двадцать лет тому назад, когда ее единственному сыну Ивану было всего лишь пять лет.

Получив развод, ее муж Василий "завеялся" в неизвестном направлении. Он не только не платил алиментов на содержание сына, но даже не стал поддерживать с ней письменной связи, словно Иван был ему совершенно чужой. Смирившись с потерей мужа, проплакан немало ночей, она не стала искать злостного неплательщика алиментов, а всю тяжесть по воспитанию и содержанию сына взвалила на свои плечи. К счастью, ей на свое здоровье жаловаться не приходилось, Из неудачного брака она для себя сделала определенный вывод, который выразился в том, что с того злополучного времени она в новый брак ни с кем не вступала, позволяя себе кратковременно увлекаться тем или иным мужчиной. Эти встречи с мужчинами ее ни к чему не обязывали, а поэтому, когда она считала нужным для себя, спокойно их прекращала.

В свои пятьдесят три года она выглядела здоровой и не совсем увядшей женщиной плотного телосложения. Крашенные в каштановый цвет волосы скрывали седину, которая показала бы, каким тяжким трудом ей удалось вырастить и поставить на ноги сына. Она жила с ним вдвоем в двухкомнатной квартире на пятом этаже девятиэтажного дома. Но, к сожалению, ей сейчас приходилось жить в квартире одной, так как Иван отбывал наказание за совершенное преступление в исправительно-трудовой колонии (ИТК). Из шести лет лишения свободы он уже отбыл четыре. Такую большую меру наказания ему дал суд потому, что ранее он уже был судим за такой же "подвиг", тем более что в последний раз хулиганил с применением ножа, что являлось квалифицирующим признаком и отягчающим наказание преступлением.

Рабочая в акционерном объединении "Прогресс" тепличницей, Валентина Ильинична, отрывая от своей скудной зарплаты кровные гроши, ежемесячно старалась посылать сыну в колонию или посылку, или денежный перевод, но не всегда она имела такую возможность, а поэтому ее помощь сыну, являясь обязательной, не всегда была регулярной. Сын Иван был смыслом ее жизни и постоянно мучавшей сердце болью.

Придя с работы, освежившись под душем, она стала на кухне готовить ужин. Раздавшийся звук электрического дверного звонка не только напугал ее, но и заставил оторваться от домашних хлопот.

“Интересно, кто бы мог ко мне пожаловать, если я сегодня гостей не жду", — подумала хозяйка.

Посмотрев в дверной глазок, она увидела на лестничной площадке незнакомого парня лег двадцати пяти. Открыв дверь, не снимая с нее предохранительной цепочки, она через образовавшуюся щель между дверью и ее коробкой спросила:

— Вам кого надо?

— Вы Валентина Ильинична Ломакина?

Внимательно посмотрев в лицо парня и убедившись, что ранее она с ним не была знакома, Валентина Ильинична сказала:

— Допустим, это я. Что тебе от меня надо? — С ровесниками своего сына, да к тому же незнакомыми, она выработала свою тактику поведения, не церемонилась и говорила грубо, чтобы они вели себя с ней скромнее и сильно не наглели, не зазнавались, считая ее старухой, не разбирающейся в современной жизни.

— Я только освободился из колонии. Сидел там с вашим сыном Иваном. Он мне говорил, что писал вам обо мне и вы ему дали согласие на то, что когда я освобожусь, то приютите меня на первое время.

— Как твоя фамилия? — помня такую переписку с сыном, уже с более мягкой ноткой в голосе поинтересовалась женщина.

— Климов Евгений Борисович, — на всякий случай сообщил ей еще свое имя и отчество гость.

— Заходи! — широко открывая перед Климовым дверь, разрешила она.

Когда Климов зашел в прихожую, то Ломакина, участливо посмотрев на него, вновь поинтересовалась:

— Так как ты сказал тебя звать?

— Евгений Борисович, а если проще, то зовите меня Женей.

Климов оказался высоким крупнокостным крепышом с накачанными мышцами груди и рук, с короткой стрижкой русых волос. Ему было лет двадцать семь. На нем были коричневые в мелкий рубчик вельветовые брюки, белый батник с вертикальными синими полосами, на ногах "красовались" не первой молодости коричневые босоножки. В руках Климов держал приличных размеров темно-синюю адидасовскую сумку на молнии, которая только наполовину была чем-то заполнена.

— Меня звать Валентиной Ильиничной. Оставляй, Женя, сумку в прихожей и проходи в зал, — предложила хозяйка гостю.

Усадив Климова за столом, она сама присела напротив него.

— Ваня через тебя письмо мне не передавал?

— А как же, конечно, передавал, — подхватываясь со стула, как бы только вспомнив о письме, ответил ей Климов. Сходив в прихожую и достав из сумки лист бумаги, он отдал его Валентине Ильиничне и вновь присел на стул,

Ломакина, надев очки, углубилась в чтение письма: "Мама, письмо тебе передаст Женька Климов, о котором я уже писал. Мы с ним вместе два года тянули срок. Пока не найдет он себе крыши, пускай поживет у тебя. Он тебя долго не будет обременять, поживет где-то с месяц и уйдет. Я жив, здоров, твою последнюю посылку получил аж в марте. Не забывай меня, мамуля. Целую и прощаюсь. Подробности о моей жизни спроси у Женьки Клима".

Прочитав письмо и последний раз бросив взгляд на знакомый почерк сына, Валентина Ильинична поинтересовалась у гостя:

— Вот ты поживешь у меня один месяц, а потом куда пойдешь и где будешь жить?

Пожав плечами, Евгений ответил:

— Не знаю, но за месяц думаю решить свою проблему.

— А как?

— Месяца мне за глаза хватит, чтобы найти работу, подругу с жильем. К ней я и мотану от вас.

— А жить как этот месяц будешь?

— Я в нахлебниках у вас не буду, За квартиру и питание заплачу вперед, — положив на стол две банкноты по пятьдесят тысяч рублей, сообщил он.

Взяв только одну купюру, Валентина Ильинична сказала:

— Хватит и половины.

— Нет, нет, Валентина Ильинична, пускай будет по-моему. Все равно у меня деньги в карманах не задерживаются. Пропью, а потом еще где-нибудь набедокурю. Так что уж выручайте меня от них.

Не нуждаясь в дальнейших уговорах, Ломакина молча положила деньги себе в карман. Глядя на руки Климова, кожа которых была синей от татуировок, она благоразумно решила перевести разговор на другую тему:

— Я смотрю, Женя, у тебя все руки синие от наколок. Так же, как и у моего дурака.

— Традиция, Валентина Ильинична. От нее никуда не денешься, — как бы с сожалением, разведя руками, сокрушенно поведал он.

Сходив в кухню, Ломакина сказала:

— Иди, Женя, мой руки в ванной. Сейчас будем ужинать с тобой.

— От такого мероприятия не откажусь, — поднимаясь со стула и потирая руки, довольно сказал Климов. — Валентина Ильинична, как вы смотрите на то, чтобы за ужином нам пропустить по грамульке спиртного за мое освобождение и за знакомство с вами?

— Ну что ж, по такому случаю грех не выпить.

С удовольствием расправляясь на кухне с борщом, благоухающим разными специями, от которых у него во рту горело, Евгений не спеша делился с Валентиной Ильиничной своими невеселыми, но интересующими ее новостями.

Получив от Евгения ответы на все свои вопросы, касающиеся сына, она стала интересоваться личностью самого квартиранта:

— Сколько лет ты, Женя, сам-то просидел в колонии?

Климов молча продемонстрировал перед ее глазами ладонь с растопыренными в стороны пальцами.

— Пять лет? — удивленно спросила она.

— Да! — скучно, как о набившей оскомину кислой ягоде, ответил он.

— И за что тебе намотали такой срок?

— Не хотел идти служить в армию, пытался дать военкому взятку, а он меня за это упрятал в тюрьму.

— Я думала, что только у меня сын дурак, но и ты оказался не умное. Несчетное количество раз мне приходилось ездить к нему на свидания. За это время мне ни с одним толковым зеком не удалось поговорить. Все какие-то с ужимками, выкрутасами, корчат из себя черт знает что, а сами дураки дураками. Вот если взять тебя… Почему ты не захотел служить в армии, неужели сидеть в тюрьме более почетная обязанность, чем охранять Родину? Разве это не дурость с твоей стороны?

— В этом плане ты, мать, права. Все умные гуляют на свободе, а все дураки парятся у “хозяина".

— Почему ты так рассудил? — не считая своего сына совсем дураком, уже защищая его, недовольно поинтересовалась она.

— Только дураки сидят. Умным человек считается до тех пор, пока не попадет к "хозяину". Там мы все дураки, — более доходчиво объяснил он.

Такой его комментарий ее удовлетворил.

— Ну и как ты, совсем поумнел или через время опять к дуракам присоединишься? — улыбнувшись, поинтересовалась она.

— Кто захочет себя добровольно к дуракам относить? Никто! Поэтому, пока не попаду вновь к "хозяину", буду считать себя не совсем глупым.

— Ты женат?

— Нет! Не успел еще.

— А пора!

— Почему?

— Если не совсем уверен в своем уме, то найди себе такую подругу, которая смогла бы восполнить твой пробел.

— Вы как будто сговорились с моей матерью, которая не хуже вас тоже хочет захомутать меня бабой, — улыбнувшись, заметил Клим.

— Если не будешь прислушиваться к мнению своей будущей жены, то у тебя никогда семейной жизни не получится.

Сделав паузу в разговоре, как бы обдумывая ее слова, он, почесав пятерней ежик волос на голове, сказал:

— Валентина Ильинична, а вы, между прочим, толковую мысль подкинули мне. Я над ней подумаю и не исключено, что в этом году женюсь. Но если мне в женитьбе не повезет, то знайте и помните, кто толкнул меня на такой опрометчивый шаг и по чьей вине я вновь разочаруюсь в жизни.

— Нет уж, дорогой Женечка, меня ты оставь в покое и в своих жизненных ошибках разбирайся сам. Если не хочешь, так уж лучше не женись. Мне от своего Ивана нареканий хватает, а тут еще ты хочешь добавить к ним свои.

— А он в чем вас винит?

— Ты же знаешь, за что его посадили?

— За хулиганство!

— Не за какое ни хулиганство, а за тупость.

— Как так? — удивился Клим.

— Да очень просто. Он и его друзья стали в парке приставать к девушке, хватали за руки, хотели ее куда-то увести. Девушка стала кричать, звать людей на помощь. Нашелся один старичок, который, подойдя к ним, стал их стыдить и требовать, чтобы они оставили девушку в покое. Им надо было послушаться старика, понять его мудрость, а они его побили. За старика заступилась другая группа парней. У них, в компании сына, людей было меньше, вот сын и схватился за нож, которым одного парня порезал. Ведь если по-умному разобраться, то компании сына надо было сказать спасибо старику, что он спас их от группового изнасилования девушки, а они вместо этого, идиоты проклятые, вздумали бить.

— Действительно, Иван глупо сел.

— Пока молодежь не научится понимать и слушаться старших, поступать так, как они им советуют, у вас спокойной и счастливой жизни никогда не будет…

— Вы чего, Валентина Ильинична, так разволновались? С того события прошло столько лет, пора уже и успокоиться.

— В том, что Иван сидит в колонии, он винит не себя, а меня,

— Ваша в чем тут вина?

— Я виновата в том, что в детстве мало его била и не заставляла как надо учиться. Отчасти я его обвинение признаю, но он подумал, как я тогда могла заниматься надлежащим его воспитанием, если я всю жизнь целыми днями пахала на работе, как трактор, а он в это время был предоставлен сам себе, без родительского присмотра? При всем моем желании я тогда ничего не могла изменить в его жизни. Почему-то к родному отцу, который даже копейки не потратил на сына, он никаких претензий не имеет. Я же у него всегда под рукой, почему бы и не покритиковать меня, не сорвать на мне свою обиду…

Климу стало жалко женщину-труженицу. Он понимал обоснованность ее обиды, а поэтому решил как-то успокоить.

— Иван в отношении вас не прав. Если ему хочется высказать свое недовольство, то пускай ищет отца, предъявляет ому свои обоснованные претензии, а вы тут ни при чем.

— Если ты, Женя, это понял, то, возможно, и до моего Ивана дойдет такое понимание, — довольная таким его рассуждением, произнесла она.

После ужина Валентина Ильинична застелила диван чистыми постельными принадлежностями.

Когда Клим зашел в зал, она сказала ему, показывая на диван:

— Будешь спать здесь, но сразу давай договоримся, что разбирать и убирать постель за собой будешь сам. У меня не такие уж огромные апартаменты, а поэтому чтобы на диване не было днем никакой берлоги.

— Я вас отлично понял, сам люблю порядок, а поэтому можете не беспокоиться. Вместе с тем большое спасибо за оказанное мне внимание.

— Ладно уж, чего там, — смутившись, произнесла она, спеша покинуть зал и оставить его одного. — Отдыхай, я пойду к себе.

Раздевшись и укрывшись тонким одеялом с пододеяльником, Клим еще долго лежал с открытыми глазами, погруженный в размышления. А думать ему было о чем…

За несколько дней до этого капитан милиции Примаков Игорь Сергеевич, выпускник академии МВД Российской Федерации, в пятнадцать часов пятьдесят пять минут сидел в приемной начальника УВД полковника милиции Томилко, который вызвал его на беседу к шестнадцати часам.

В приемной, кроме него, находилась секретарь-машинистка, девушка лет двадцати трех, миловидная, со вкусом и пониманием одетая, печатавшая на электрической машинке какой-то документ.

Неожиданно Примаков услышал властный мужской голос, раздавшийся из селектора:

— Вера Николаевна, Примаков прибыл или нет?

— Ждет в приемной, — оторвавшись от работы, поспешно ответила девушка,

— Скажите ему, пускай заходит.

— Капитан, проходите к Виктору Николаевичу, — показав рукой на дверь и вновь приступая к прерванной работе, сказала девушка. Происходящее для нее было до такой степени обыденным, что через неделю она, вероятно, уже не могла бы вспомнить личность данного посетителя.

Стол полковника был завален разными рапортами, донесениями… Отодвигая их от себя рукой в сторону, как бы отмахиваясь от надоевших мух, Томилко, поднявшись из-за стола, доброжелательно улыбнулся капитану, оторвавшему его от рутинной работы, с удовольствием пожал ему руку, предложив присесть на стул, находящийся рядом с его рабочим столом, на котором Примаков увидел свое личное дело.

— Я ознакомился с твоим личным делом и скажу, Игорь Сергеевич, что остался доволен прочитанным. У тебя получалась работа в уголовном розыске, с отличием закончил академию, каратист с черным поясом. Такие специалисты нам нужны позарез, и если бы ты не был спортсменом, то я бы тебя давно уже назначил на должность. Меня очень устраивает то, что твое прежнее место службы было во Владивостоке. Тебя на кубанской земле никто из преступного элемента не знает, да и из работников милиции тебя тут знают всего лишь единицы. При таких благоприятных обстоятельствах для нас я хочу тебе предложить принять участие в очень опасной для жизни, но такой необходимой для нашего управления, операции. Так как ее результаты трудно предсказать, то твое участие в ней дело добровольное. Даешь согласие?

— Прежде чем согласиться, я бы хотел узнать, в чем заключается операция и какая роль в ней отведена мне.

— Сейчас объясню. Как ты знаешь, наш город портовый, к тому же у нас на побережье множество санаториев. В городе орудует глубоко законспирированная банда, которой руководит пахан по кличке Капитан, очень умный и изворотливый субъект. До настоящего времени мы так и не смогли внедрить в его банду ни одного нашего агента. Его банда занимается рэкетом, контрабандой, если считает нужным, то идет и на убийство, пять таких преступлений у нас сейчас числятся в нераскрытых. Нахрапом расправиться с ним у нас до сего дня так и не получилось. Поэтому мы решили подступиться к Капитану с другой стороны, действовать более тонко и с дальним прицелом. Тем более что нам в этой части помогает счастливый случай. В ИТК отбывает срок за хулиганство член банды Капитана Иван Ломакин по кличке Лом. Там он снюхался с себе подобным зеком Климовым, кличка Клим. Так получилось, что Климу пришло время освобождаться из колонии. Ему было безразлично, куда отправляться из колонии, так как его нигде и никто не ждал. Лом дал ему письмо к своей матери, в котором он просил ее предоставить другу жилье на первое время. Клима Лом считал проверенным человеком. На него, безусловно, должны будут клюнуть дружки Лома, постараются привлечь в свою банду, запрячь в работу. Так бы оно и получилось, но Клим, освободившись из ИТК, "скооперировался" с двумя себе подобными бывшими зеками и совершил ограбление нескольких торговых точек, на одной из которых их задержали работники вневедомственной охраны. Сейчас он находится под следствием и не скоро выйдет на свободу. Мы изъяли у него письмо Лома к матери и решили им воспользоваться как пропуском для проникновения в банду. Именно тебе я предлагаю на время осуществления операции стать Климовым Евгением Борисовичем. Как ты относишься к моему предложению?

— Я, товарищ полковник, сейчас не готов ответить на ваш вопрос.

— Почему?

— Потому что предложение ваше для меня неожиданное. Я его хорошо не обдумал. Не подумайте, что я из-за трусости не хочу за него браться. Просто я еще не уверен, что могу справиться.

— Я тебя понимаю и считаю, что ты правильно делаешь, не спеша с ответом. Сколько тебе дать времени на обдумывание?

— Позвольте мне подумать до завтра.

— Что ж, не будем форсировать события и подождем до завтра.

Одно дело в совершенстве знать работу уголовного розыска и другое — выдавать себя за бывшего зека, вжиться в другой облик, начать проповедовать совершенно иные принципы и взгляды на жизнь. А хватит ли у него артистических данных и способностей, чтобы не переиграть, не выдать себя, чтобы зеки приняли его за своего? Ценой ошибки Примакова будет его жизнь. Другого наказания за провал в его работе пахан банды вынести ему не сможет. Так что Примакову было над чем подумать, прежде чем сообщить Томилко о своем решении.

Только на вторые сутки Примаков дал согласие своему начальнику на участие в операции, после чего началась интенсивная подготовка к исполнению взятой им на себя новой роли.

Со скоростью реактивного самолета у Примакова пролетела неделя подготовки. Запомнив пароли, адреса явочных квартир, познакомившись со связником, которым была миловидная девушка, мастер спорта по гимнастике, Примаков наконец-то приступил к осуществлению своего нелегкого и опасного задания.

Людьми, готовившими его к операции, вроде бы было предусмотрено все, Опытным мастером-художником ему были сделаны татуировки, какие были на теле Клима. Только если у Клима настоящего они были нанесены пожизненно, то у его двойника наколки через год пропадут сами по себе. Но наставники Примакова не могли все предусмотреть за него, а поэтому откровенно посоветовали ему больше всего опираться и надеяться на свои силы.

Через Валентину Ильиничну, которая делала для дома покупки в магазинах, на базаре, о Климе узнали друзья ее сына. Они считали своей обязанностью нанести ему визит и познакомиться с ним. Тем более что Клим днем являлся полновластным хозяином квартиры. Официальным предлогом визита парней было желание узнать, как поживает их друг Лом в "тех отдаленных местах".

Постоянно и быстро растущая батарея бутылок из-под спиртного говорила Валентине Ильиничне, что ее квартирант "плодотворно" использует свое свободное время.

Благодаря своему гостеприимству и хлебосольству Клим в течение недели познакомился практически с большинством друзей Ивана, но всех их он знал только по кличкам.

В среду второй недели проживания у Валентины Ильиничны Клим вместе с парнем по кличке Лист отдыхал в баре "Арлекино". Как говорится, в люди после приезда в город он с новым знакомым выбрался впервые, так как сделать это раньше не давали затяжные пьянки.

Распив бутылку водки, Лист предложил Климу познакомить его с на все согласной девушкой, с которой тот мог бы весело провести свободное время. Он показал через плечо пальцем на девушку, сидящую рядом за столом с подругой.

Девушки были не из красавиц, но привлекали внимание парней тем, что были молоды, созрели для любви и своим поведением не скрывали этого от окружающих, — громким разговором, смехом, всеми своими манерами. Оценивающе окинув их взглядом, Клим, сделав на лице недовольную мину, сказал своему собутыльнику:

— Знаешь, дорогой, я свой инструмент не на свалке нашел, а поэтому на первую попавшуюся профуру бросаться не собираюсь.

— Как хочешь, — не настаивая на своем предложении, согласился Лист.

— Даму сердца я как-нибудь и сам смогу себе подыскать. Между прочим, я на них сильно привередливый.

— Когда ты найдешь себе подругу, я посмотрю на нее и скажу, понимаешь ли ты в них толк или только бахвалишься. Мое дело, как твоего друга, предложить тебе товар. Твое дело отказаться от его покупки, так что не обижайся на мою любезность. Я, между прочим, с удовольствием сейчас прошвырнусь с ее подружкой. Тебя проводить до дома?

— Не стоит.

— Смотри, будь ушлым, у нас в городе хватает шустряков. Будь осторожным, близко никого не подпускай.

— А то что будет?

— У нас в городе на улицах многих не только грабят, но и мочат, даже вырезают целыми семьями.

— Я не знал, спасибо за предупреждение.

Расставаясь с Климом, Лист поинтересовался:

— Ты дорогу до дома не забыл?

— Не волнуйся, не заплутаюсь, — заверил его Клим.

Доброжелательно пожав друг другу руки на прощание, они расстались.

Покинув бар, Клим посмотрел на наручные часы и с удовлетворением отметил, что было всего лишь одиннадцать часов вечера. С удовольствием вдыхая в себя прохладный воздух, который освежающе действовал на его организм, он не спеша побрел к себе домой.

Проходя через сквер, он обратил внимание на четырех парней, сидевших на скамейке и о чем-то громко беседовавших. Когда он, проходя по аллее мимо, поравнялся с ними, то услышал вопрос, обращенный к нему:

— Эй ты, не скажешь, сколько сейчас времени?

На парнях были рубашки и тенниски с короткими рукавами, что позволило Климу увидеть у всех на руках часы.

— Нет у меня курантов, чтобы по ним проверить ход ваших часов, — попытался шуткой ответить он.

— Ты, дорогой, не темни, что мы, не видим у тебя котлы на руке?

— У вас они тоже на руках имеются, — не останавливаясь для разговора и проходя мимо, заметил он.

Парни, поднявшись, догнали Клима и попытались окружить его, но он отступил к голубой ели и никого из них не подпустил к себе сзади.

— Если не хочешь говорить время, то угости сигаретами, — провоцируя драку, произнес плотного телосложения здоровяк, по-видимому, заводила в компании.

— Отваливайте, ребята, от меня по-хорошему, а то после моих сигарет у вас через задницу, как из трубы, повалит дым.

— Парни, вам не кажется, что этот говнюк напрашивается на харакири? — довольный появившейся возможностью поразвлечься, спросил своих друзей здоровяк.

— Теленок хочет, чтобы мы занялись его просвещением, — поддержал своего лидера один из троицы.

— Выворачивай свои карманы, снимай котлы и топай своей дорогой, — наконец-то выразил лидер грабителей свой интерес к личности Клима.

Поняв, что имеет дело с преступниками и посчитав здоровяка самой опасной фигурой в группе, Клим, не дожидаясь нападения, первым врезал ему кулаком в солнечное сплетение. Зная силу своего удара, которым он мог убить противника, Клим был вынужден несколько смягчить его. Однако его было достаточно, чтобы заводила, упав на дорожку, остался лежать без признаков жизни.

Увиден, что трое оставшихся противников ощетинились на него ножами, Клим из кармана брюк достал свой нож с выбрасывающимся автоматически лезвием. Продемонстрировав его перед глазами грабителей, он предложил:

— Давайте схлестнемся без ножей. Или у вас очко слабо передо мной одним? А если так, то нечего было пыркаться на меня, воевали бы с гимназистками.

Он первым спрятал в карман свой нож. Играя на самолюбии противников, он был убежден, что они последуют его примеру. Иначе им потом будет стыдно смотреть друг другу в глаза.

Гопсгопники поступили именно так, как он и предполагал. Но в завязавшейся драке Клим все-таки увидел у одного из нападавших на него парней в руке нож. Когда тот попытался им ударить, Клим, блокируя себя от удара левой рукой, правой нанес ему удар в горло. Опять же, не желая гибели противника, смягчил силу удара. Не останавливаясь, он, резко развернувшись, другому нападавшему нанес удар ногой в лицо. Если учесть, что он носил обувь сорок четвертого размера, то можно понять, до какой степени его удар был чувствителен для грабителя. Без особого труда он справился и с последним своим противником.

Забрав у неудавшихся грабителей ножи, разрезав каждому из них брюки сзади до самого гульфика, Клим пожалел, что не было настоящей драки, и продолжил путь домой. Он смутно догадывался, но точно не знал, что стал жертвой неудавшейся проверки и провокации.

Где-то в десятом часу утра Клим проснулся от назойливой трели дверного звонка. Быстро натянув трико, но поленившись надеть майку, он пошел открывать дверь, посчитав лишней для себя предосторожностью посмотреть в дверной глазок на человека, разбудившего его.

На площадке он увидел Листа, с которым был незнакомый ему мужчина лет сорока пяти, со вкусом одетый. Клим умышленно не стал задерживать на нем своего взгляда. Гости зашли в квартиру.

— Привет, Клим, — поздоровался Аист.

— Привет, дорогой, — здороваясь с Климом за руку и цепко окидывая его взглядом, произнес незнакомец, не считая нужным пока знакомиться.

— Ты говорил мне, что намерен подыскать себе не гнильную, но денежную работенку, — напомнил ему Лист.

— Было такое дело, — пропуская гостей в зал, согласился Клим,

— У тебя есть возможность у этого человека получить работу. Если, конечно, ты ему понравишься.

— Я не голубой, чтобы нравиться мужикам, — недовольно пробурчал Клим.

Не обращая внимания на его недовольство, Лист из принесенной с собой хозяйственной сумки стал извлекать на стол литровую бутылку водки, палку колбасы, две консервных банки "лосося", треугольную банку тушенки и многое другое. Наблюдая за действиями Листа, Клим довольно улыбнулся. В это время "наниматель" рабочей силы внимательно изучал не только фигуру Клима, но и наколки на его теле. Он увидел у Клима на правой части груди пиратский парусник, плывущий по волнам. Этот рисунок символизировал, что его обладатель — гастролирующий вор, за которым в местах лишения свободы требуется надзор. Рядом с парусником были изображены лев, топор, щит, колчан со стрелами, булава, лук. знамя, книга, лавровая ветка. Этот же рисунок расшифровывался как "Уважаю власть силы и разума". На плече был изображен тур с загнутыми в кольца рогами, за ним высились вершины гор, по одну сторону которых — снег, а по другую — могила с крестом. По воровскому гороскопу это расшифровывается как "Овен". Рожденный в этом месяце пройдет в жизни через огонь, воду и медные трубы. Характер сильный, властный.

На безымянном пальце левой руки был выколот перстень с черным квадратом, что расшифровывалось как "отсидел срок от звонка до звонка без условно-досрочного освобождения и амнистии". На указательном пальце этой же руки имелся перстень в виде ромба с двумя темными в виде треугольника сторонами, над которыми изображена корона. Это говорило о ее владельце, что он "отрицательный, враждебно относится к работникам правоохранительных органов". Другие наколки на теле Клима были тоже красивые, но они не имели никакой воровской символики.

Оставшись довольным внешностью хозяина квартиры, незнакомец, обращаясь к Климу, доброжелательно произнес;

— Ты зря на своего друга бочку катишь. Лист хочет тебе через меня помочь. — Он закурил сигарету, не спрашивая у Клима на то разрешения.

— Я так и понял, а поэтому у меня на Листа нет никакой обиды. Просто я дал вам понять, что я не какой-то там жмурик.

— Пока ты мне нравишься, но этого мало, чтобы я окончательно принял решение о приеме тебя на работу.

— А может, мне твоя работа не подойдет? Ведь я могу тебя обчистить и смыться вот на этом паруснике, — показывая пальцем себе на грудь, пошутил Клим.

— От калымной работы отказываются только дураки. А насчет того, чтобы обчистить меня и смыться втихаря, можешь даже и не мечтать. Такой номер у тебя по отношению ко мне никогда не прорежет.

Незнакомец так убежденно выразил свое мнение, что Клим сразу же поверил его словам.

— Лист у тебя работает?

— У меня.

— Чего тебе стоит поручить ему ту работу, которую ты припас для меня?

— Кажется, ты ищешь работу, а не он. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься. Но меня настораживает, почему ты свою работу хочешь взвалить на плечи чужака, тогда как у тебя уже есть проверенный человек?

— Лист против тебя здоровьем слаб, а поэтому твоя работа ему не по зубам и он ее не потянет.

— Что я должен делать?

— Я хозяин ресторана "Наш дом". В него я хочу взять тебя вышибалой тех шустриков, которые будут мешать моим клиентам культурно отдыхать, то есть я хочу, чтобы в моем заведении был полный порядок. Тебе в этом будет помогать такой же, как ты, накачанный амбал. Если вы вдвоем со своей работой не справитесь, то я ваш штат пополню.

— Чего-чего, а подраться я люблю.

— Так ты согласен работать на меня?

— От такого дельного предложения грех отказываться, но дайте мне возможность умыться. Предстоящее место работы обязывает меня быть культурным.

— Не возражаю, — улыбнувшись, согласился с ним незнакомец.

Возвратившись из ванной комнаты, Клим приступил к распитию с гостями спиртного, продолжив за столом разговор на интересующую их тему.

— Я буду пахать в твоем ресторане с условием, что будешь хорошо мне платить.

— Твое пожелание я учту, Но прежде ты должен мне ответить на вопросы, чтобы я мог окончательно принять в отношении тебя решение, чтобы сговор между нами состоялся.

— Давай поиграем в вопросы и ответы, — беспечно предложил собеседнику Клим.

— Это не игра, а мое требование, поэтому отнесись серьезно к нашему разговору, — строго поправил его незнакомец.

— Пускай будет по-твоему.

— Принеси свою ксиву, я хочу в первую очередь ознакомиться с ней.

— Из личных документов у меня есть только справка об освобождении из колонии.

— Мне хватит и ее.

Взяв у Клима справку с его фотографией, незнакомец стал знакомиться с ее содержанием.

— Значит, тебя кличут Климовым Евгением Борисовичем. Имеешь две ходки к "хозяину" за кражи…

— Я магазинный вор, — гордо вскинулся Клим, перебив незнакомца.

— Вижу, не слепой. А чего у тебя тут сто восьмая, часть первая фигурирует? Тяжкие телесные повреждения, что ли?

— Да! Один свидетель по моему делу был очень любопытный и ушлый. Из-за этого гада я и угодил к "хозяину".

— Ну и что?

— Я ему гляделки хотел бритвой ликвидировать, но, к сожалению, не получилось. Зато обезобразил ему харю. А это, оказывается, относится к тяжким телесным повреждениям, повлекшим за собой длительное расстройство здоровья, Вот так следователь к воровской статье подвесил мне вторую.

— Твое объяснение принимается.

— А Валентина Ильинична говорила нам, что ты был судим за дачу взятки военкому, — вступил в разговор Лист.

— Именно таким зеком я ей представился, — согласился с ним Клим. — Знай она правду, вряд ли решилась бы брать меня в квартиранты и жить со мной под одной крышей.

— Святая ложь лучше губительной правды, — заступаясь за Клима, произнес незнакомец. — Тут все понятно. Пойдем дальше, Как нам известно, в настоящее время большинство зеков у "хозяина" сидит без работы. Поэтому, освобождаясь на волю, бабок свободных за душой вы не имеете. "Хозяин" обеспечивает только проезд до места жительства. Так я говорю или нет?

— Так! Я же не спорю, — недоуменно сказал Клим.

— Если так, то где ты взял стольник, чтобы расплатиться с мамашей Лома за предоставленные ею тебе блага?

— Перед тем, как приехать сюда, в Краснодаре скооперировался с двумя жиганами, с которыми я там провернул пару операций по моей "специальности". Не мог же я приехать домой к Лому без бабок и жить на халяву, — резонно заметил он.

— Ты прав! Если не секрет, то какие вы там конкретно провернули дела?

— При всем моем уважении к тебе я на твой вопрос ответить не могу, так как это будет подлянкой не только в отношении меня, но и моих новых корешей. Когда я с тобой познакомлюсь поближе и посчитаю возможным, то мы поедем на место и я покажу интересующие тебя торговые точки.

— Ты знаешь, зачем мне это надо?

— Хочешь проверить, не травлю ли я тебе фуфло.

— Именно так.

— К сожалению, ни вы мне, ни я вам сейчас полностью доверять не можем. Тем более, что я не хочу ни у кого быть на кукане.

— Несмотря на возраст, ты рассуждаешь здраво, и мне против твоих доводов возразить нечего. Так и быть, я беру тебя на работу. Теперь можно и познакомиться. Меня звать Григорием Даниловичем.

— А еще проще — его можно величать Капитаном, — вступил в разговор Лист.

— Можно и так, — согласился с ним Капитан. — С завтрашнего дня с шести часов вечера приступаешь к работе в ресторане, — уже обращаясь к Климу, потребовал он.

— Я еще не прописался и не получил паспорт, — напомнил ему Клим,

— Такая формальность твоей работе не помеха, — успокоил его Капитан. — Завтра вечером Лист за тобой заедет на своей машине и доставит к месту работы, будь дома.

— Но учти, моя услуга будет разовая, в последующие дни на работу будешь добираться своим ходом, — уточнил Лист.

Допив спиртное, гости ушли. Так, быстро и без особых хлопот, Клим не только нашел себе работу, но и внедрился в банду Капитана.

В ресторане Капитан играл в бильярд со своим помощником по преступному бизнесу Яфаром Исламгалиевичем Шейхисламоным, имевшим кличку Яфар. Игра была не под "интерес", то есть не принципиальной, а поэтому противники меньше играли, а больше говорили, решая свои проблемы.

— Как тебе нравится наш новый вышибала? — задал Капитан Яфару беспокоивший его вопрос. Беспокоивший потому, что Клим еще но был им всесторонне проверен, а поэтому не внушал ему полного доверия.

— Можно сказать, отличный парень, находка для нас. Ты что, в нем сомневаешься? — удивился Яфар.

— Если бы сомневался, то на работу не взял бы. Поэтому я думаю о нем так же хорошо, как и ты. Хочу привлечь его к такой операции, где кроме кулаков потребуется умная голова.

— Конечно, среди "шестерок" его держать нечего, — Яфар сделал неудачный удар по шару, что заставило его поморщиться.

— Клим вроде бы по всем статьям свой парень. Но я тебе поручаю еще раз проверить его но всем возможным и невозможным каналам, чтобы потом не было сомнений, доверять ему или нет.

— У тебя он что, под подозрением?

— Нет. Но, как говорится, береженого Бог бережет.

— А как я буду его проверять?

— У матери Лома, благодаря Климу, завелись бабки. Она обязательно в ближайшее время поедет на свидание к своему чаду. Ты тоже поезжай с ней. Поговори с Ломом, писал ли он матери письмо в отношении Клима, если да, то направлял ли он его к ней. Узнай у Лома, какие у Клима есть на теле характерные приметы. Короче, ты сам знаешь, как делать проверку и без моей подсказки.

— Данилович, ты так рассуждаешь, как будто при проверке Клима мне будет все дозволено.

— Я же даю тебе на нее добро, — забивая шар в лузу, заметил Капитан,

— Я родственником в личном деле Лома не записан, а поэтому на свиданку с ним меня в "академии" не допустят.

— Само собой разумеется, — согласился Капитан.

— А поэтому проверку Клима я могу осуществить там только через мать Лома.

— Я тоже так полагаю. Этот Клим разрисован, как папуас. На нем наколки все настоящие, поэтому пускай Лом сообщит, если, конечно, помнит и знает, какие наколки были на теле Клима, сколько ему лет и за что он был судим. Конечно, ознакомиться с его арестантским делом было бы лучше, — мечтательно произнес он.

— Я думаю и нашей проверки ему будет вполне достаточно, — успокоил Капитана Яфар.

Лом был здоровенным амбалом двадцати восьми лет от роду, активным членом банды Капитана. Он пользовался полным доверием своего пахана. Лом быстро поддавался внушению, а поэтому легко шел на совершение преступлений. Но у него в жизни было глубокое уважение к матери и к своему двоюродному брату Вячеславу Филипповичу Ломакину. Эти люди были для него непререкаемым авторитетом, поколебать который, при всем желании, не смог бы никто на земле. Иногда он все же позволял себе бурчать в адрес матери, но со стороны других в отношении ее он критики не принимал и не понимал. Благодаря своим физическим данным, он легко ставил на место тех знакомых, которые пытались позлословить в адрес его табу.

Лом не уклонялся от работы на мебельной фабрике, где был "бугром". Но его цех был загружен работой на двадцать-тридцать процентов, а поэтому дисциплину в бригаде, когда простои порождали лень и азартные игры, трудно было поддерживать на должной высоте.

Из-за отсутствия заказчиков на готовую продукцию ИТК числилась в задолжниках. У нее не было даже средств на обеспечение надлежащим питанием заключен-пых. Получалось так, что правительство практически самоустранилось от обеспечения работой заключенных и надлежащего их содержания в колониях, где условия быта и так уже стали катастрофическими, опасными для жизни. Тому являлось наглядным подтверждением то, что процент заболевания туберкулезом среди зеков в пятьдесят раз превышал уровень заболеваемости им остального населения страны.

Приезд матери на свидание для Лома был долгожданным праздником, благодаря которому он получал возможность не только встретиться с. любимым человеком, но и взять у нее передачу. Кроме этого Валентина Ильинична на его счет в ИТК положила двадцать тысяч рублей. А это, в свою очередь, давало Лому возможность экономно тратить их в лагерном ларьке.

Оказавшись с матерью в комнате для свиданий, Лом подробно ответил на все ее вопросы, поделился своими новостями.

Глядя на пышущего здоровьем сына, Валентина Ильинична осталась довольна его внешним видом, тем более что он не допускал даже мысли посвящать мать в условия своего быта. Зачем без толку травмировать ее душу. Ведь она все равно ничего не сможет изменить, а только расстроится.

Она рассказала сыну, что у нее на квартире сейчас живет его дружок Женя Климов, который дал ей сто тысяч рублей, похвалила его за внимательное и обходительное обращение с ней, не упустив заметить, что только благодаря его дружку она смогла приготовить и привезти ему такую большую и ценную передачу.

Слушая мать, Лом довольно подумал:

"Как хорошо, что я предложил Климу остановиться жить у матери. У него, засранца, при освобождении из колонии не было за душой и ломаного гроша, не иначе, занялся старым промыслом. А может быть, ему повезло с работой и он решил меня как-то отблагодарить за оказанную услугу".

Не выражая слишком своей симпатии к Климу, Лом поинтересовался у матери:

— Он долго думает жить на твоих харчах?

— К сожалению, скоро собирается меня покинуть, а с ним мне так стало легко жить, да и не скучно, — не удержавшись, призналась она.

— Он парень смазливый, на него бабы, как на мед, слетаются. Конечно, скоро к какой-нибудь из них слетит от тебя под ее крышу, — с нескрываемой завистью заметил он.

— Ты знаешь, меня сюда на своей машине привез твой дружок Яфар.

— Передашь ему от меня привет и благодарность, что оказал тебе такую услугу.

— Передам.

— Интересно, чего это он вдруг такой внимательный стал ко мне?

— Почему-то Яфара сильно заинтересовал твой дружок Климов. Пока мы ехали сюда, он мне о нем все уши прожужжал.

— Откуда Яфар его знает?

— Не знаю! — беспечно ответила она.

— Ты мне не сказала, где сейчас работает Клим и работает ли он вообще.

— Работает в ресторане "Наш дом" в качестве дружинника.

“Ясно! Хозяин взял его к себе в услужение и теперь через мать и Яфара проверяет", — догадался Лом.

— Что Яфару нужно от меня?

Удивившись его проницательности, Валентина Ильинична сообщила:

— Он хочет знать, сколько лет Евгению, какие у него на теле имеются наколки, хочет получить его фотографию, если, конечно, она у тебя есть.

Исчерпывающе ответив на первые вопросы и дойдя до последнего, Лом, усмехнувшись, сказал:

— Фотки Клима у меня нет. Скажи Яфару, что я сижу не в санатории, а поэтому у нас на каждом углу по десятку фотографов нет. Фотка Клима есть на его справке об освобождении из колонии. Если надо, пускай берет ее у Клима и любуется, сколько ему вздумается…

Беседа Лома с матерью проходила в заранее приготовленной комнате, оборудованной подслушивающим устройством. А поэтому весь их разговор был записан на магнитофон. Данный разговор для мнимого Клима никаких неприятных и непредвиденных последствий не имел.

По привычке побурчав на сына, что он у нее такой непутевый, простившись с ним, Валентина Ильинична покинула колонию. Возвращаясь с Яфаром домой в его машине, она подробно пересказала ему содержание беседы с сыном.

Так Примаков удачно прошел еще одну проверку на надежность. Если бы результат такой проверки оказался для него разоблачительным, то возвращение Валентины Ильиничны домой затянулось бы настолько, сколько потребовалось бы Примакову времени, чтобы выйти из начавшейся операции.

О том, что Капитан делает ему глубокую проверку, Примаков не только не знал, но и не догадывался. Перемещение Валентины Ильиничны находилось под наблюдением и контролем оперативных работников управления. Как бы там ни было, но о желании Валентины Ильиничны и намерении Яфара они смогли полностью узнать лишь после состоявшейся беседы Лома с матерью.

В этот же день Клим вместе с Листом был отправлен Капитаном в краевой центр, для чего и каких целей, он не знал. Климу все время приходилось находиться в машине, тогда как Лист посетил пять организаций и частных лиц. Домой из поездки они вернулись в десятом часу вечера. Уставший за день Клим лег дома отдыхать, не пошел дежурить в ресторан. Его голова была целый день занята решением задачи: зачем он ездил с Листом в Краснодар, если за все время нахождения его там у Листа надобность в нем так и не возникла? Только когда Валентина Ильинична вернулась из ИТК со свидания с сыном, узнав от нее об этом, он наконец-то нашел ответ к трудной задаче.

"Капитан продолжает меня проверять", — обеспокоенно подумал он.

В своем мнении он еще больше укрепился, когда в спальне на хозяйственной сумке, на ее замке, не обнаружил своего тайного знака — тонкой синтетической серебристой нитки. Открыв сумку, он увидел, что порядок расположения в ней предметов несколько нарушен. Значит, кто-то знакомился с ее содержимым в его отсутствие, Из сумки ничего не пропало. Семьсот пятьдесят тысяч рублей, которые им в компании бывших зеков были "украдены" из торговых точек, лежали на месте. Письмо от “матери" лежало в книге не между сотой и сто первой страницами, а между сто семьдесят восьмой и сто семьдесят девятой. Достав письмо из конверта, который был с адресом и со штемпелем, он перечитал его: "Здравствуй, блудный сын Женя. Получила от тебя письмо и сильно расстроилась. Да, я старая, одинокая и больная, но я твоя мать, ты меня не уважаешь и не нашел нужным приехать жить ко мне, а остановился у чужих людей. Думала, что на старости лет у меня будет опора в жизни, но ты меня разочаровал. Что поделаешь, если ты такой уродился непутевый, Прошу тебя, сынок, больше не воруй, а живи за счет своего труда. Мне можешь не помогать, я как-нибудь проживу на пенсию. Ты мне хоть сообщи, если заболею или умру, приедешь ко мне на похороны, посылать соседям тебе телеграмму или хоронить им меня без тебя?.."

"Вот, даже письмо к месту пригодилось", — подумал он.

Прасковья Сергеевна действительно проживала по указанному на конверте адресу, и если бы Капитан вздумал делать Климу через нее проверку, то она содержание письма, написанного ею собственноручно, обязательно подтвердила бы, так как действительному Климову не была матерью, а являлась оперативным работником.

В таком любопытстве Валентину Ильиничну он не мог подозревать, так как, пожив у нее на квартире, убедился в ее честности и порядочности.

Когда он был на работе, она могла в любое свободное для себя время, в его отсутствие ознакомиться с содержимым сумки, но она ранее итого не делала, его тайный знак не нарушался. Поэтому сегодня, уставшая с дороги, вместо того, чтобы отдыхать, она не стала бы проявлять любопытство к содержимому его сумки.

Валентина Ильинична передала Климу привет от сына. Они поужинали. Так как хозяйка квартиры устала за день, то не пожелала смотреть телевизор, как делала ранее, если у нее было свободное время, а легла отдыхать. Ее примеру последовал и Примаков-Клим.

Со своей работой в "Нашем доме" Клим справлялся успешно, Ему приходилось драться с хулиганами, выгонять их из ресторана, поддерживать в нем тот порядок, который требовал от него Капитан, В такой нелегкой работе ему помогал еще один вышибала Меркулов Николай Викторович, но кличке Тронутый. Вдвоем с Тронутым Клим составлял такую внушительную силу, поддержанную авторитетом Капитана, которую очень скоро все завсегдатаи ресторана стали понимать и уважать.

Постоянное присутствие в питейном заведении сделало Клима в короткое время известной личностью среди подручных Капитана. Неизвестно, через кого и как, но они узнали, что у Клима водятся бабки, с которыми он легко расстается. Поэтому его новые знакомые не только знакомились с ним, но при удобном случае старались подзанять у него на день-два кусков десять-двадцать, часто забывая их вернуть, тем более, если кредитор сам забывал напоминать о долге.

Если бывшие зеки присматривались к Климу, то и он тоже осторожно выбирал из них себе предстоящую жертву, чтобы опутать ее и заставить работать на себя. Это было частью его задания.

В процессе такого выбора он остановился на Листе. Лист был своим среди авторитетов, много знал и не дурак был выпить за чужой счет. Итак, жертва была выбрана. Теперь предстояло заставить ее сыграть в спектакле уготованную ей роль.

Как и в другие дни, в пятницу Клим дежурил с напарником в ресторане до полуночи. К этому времени буйные посетители заведения были укрощены или удалены из него. Довольный порядком в ресторане, Капитан разрешил Климу раньше времени уйти с работы.

Клим в тот вечер, который уже раз за педелю, проявил к Листу такое внимание, от которого тот был пьяно бодр, весел и беспечен. Именно в таком состоянии Климу и был нужен Лист: в предстоящей операции ему отводилась ведущая роль…

Когда Лист узнал, что Клим закончил работу и собирается домой, то в знак благодарности за оказанное "другом" внимание предложил отвезти его на своей машине.

— Я бы с удовольствием воспользовался твоей услугой, но ты на взводе и можешь нечаянно меня угробить, — играя на самолюбии Листа, пошутил Клим,

— Да я не помню, когда трезвым садился за руль! И ничего плохого со мной не случалось. Поэтому кончай дурака валять. Если со мной не поедешь, то я на тебя обижусь и вычеркну из списка друзей, — поставил условие Лист,

Скорость, с какой Лист летел на своей "семерке" по улицам города, действительно была опасной, а поэтому Клим строго заметил ему:

— Ты чего несешься, как угорелый? За смертью что ли? Давай немедленно сбавляй скорость.

Лист молча подчинился его требованию. Он не только сбавил скорость, но даже стал останавливаться перед светофором,

Когда Лист, дождавшись зеленого света, стал проезжать перекресток, то неожиданно для себя сбил девушку-пешехода, которая, разбив в машине лобовое стекло, перелетела через крышу автомобиля и упала позади него на асфальт дороги.

Дорожное происшествие напугало Листа, и он попытался на большой скорости уехать с места происшествия, но Клим, выключив зажигание и вытащив из замка ключ, заставил его остановить машину.

— Ты чего делаешь? — сердито зашипел на него Лист.

— А ты куда, дурила, собрался убегать? Видишь, подруга сбитой записывает в блокнот номер твоей машины. Давай лучше окажем помощь пострадавшей, может быть, и пронесет.

— Было бы кому ее оказывать. Я, кажется, эту девку убил, — со страхом в голосе промямлил тот.

Пострадавшей оказалась знакомая Листу девушка, за которой он одно время пытался ухаживать, но был категорически отвергнут.

Подбежав к пострадавшей, которая была без сознания, Клим, подняв ее на руки, отнес и посадил в машину, чтобы немедленно отправить в больницу. В это время Лист, стоя у своего автомобиля, растерянно наблюдал за всем.

— Скотина, нализался, как свинья, чуть такую девушку не убил, — сердито пророкотал в лицо Листу неизвестно откуда взявшийся здоровенный детина лег сорока, с которым конфликтовать было опасно, так как тот мог одним ударом сделать его инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Обращаясь затем к подруге пострадавшей, детина предложил: — Девушка, запиши меня в свой блокнот в качестве свидетеля.

— Вы с нами поедете в больницу? — поинтересовался у девушки Клим после того, как усадил потерпевшую в машину.

— Не вздумай ехать с ними, еще куда-нибудь завезут, потом твоя родная мама и костей от тебя не найдет, — посоветовал ей все тот же здоровяк. — Со мной ты можешь никого не бояться. Я тебя провожу до дома.

В больнице Лист с Климом узнали у хирурга, что у пострадавший сотрясение головного мозга, перелом нескольких ребер, которые не поранили внутренние органы. Врач высказал предположение, что через месяц девушка должна понравиться.

Клим, пользуясь информацией, полученной от подруги пострадавшей, сообщил хирургу, что последнюю зовут Распутина Кристина Викторовна.

Приехавшие в больницу работники ГАИ взяли у Листа с Климом объяснения, освидетельствовали Листа, установили, что он находится в алкогольном опьянении.

Из больницы домой они уехали тогда, когда убедились, что Распутина вне опасности, и что они ей больше ничем не могут помочь.

Рано утром Лист был уже у Клима, которого уговорил управлять своей машиной, так как ночью водительское удостоверение у него забрали работники ГАИ, и ехать с ним в больницу.

В маленькой палате Распутина лежала одна. Она была уже в сознании, Поставив на ее тумбочку пакет с коробкой конфет, яблоками и бутылкой апельсинового сока, Лист извинился перед ней за свою неосторожность.

— Я с тобой, пьяницей, ни о чем не хочу говорить. Ты меня сбил машиной специально, чтобы отомстить за то, что я не захотела с тобой крутить любовь, — убежденно высказала она Листу свою версию, касающуюся происшествия. — А поэтому, когда придет ко мне следователь, я ему обязательно сообщу свою точку зрения на случившееся со мной несчастье.

— Побойся Бога! Ты бредишь какой-то навязчивой идеей, тогда как это был всего лишь несчастный случай.

— Пускай будет гак, но я хочу, чтобы ты посидел в тюрьме и подумал: можно ли пить спиртное, когда находишься за рулем автомобиля?

Услышав такое заявление, Лист в растерянности стал озираться по сторонам, не зная, что делать, что предпринять. С мольбой в глазах он посмотрел на свою последнюю надежду — Клима.

Тот посчитал, что настало время вступить в беседу:

— Кристина Викторовна, вы извините меня, что я вступаю в ваш разговор, но я не могу молчать, так как ваше рассуждение мне не только неприятно, но и непонятно.

— А вы кто такой, что вступаете в наш разговор?

— Я тоже заинтересованное лицо.

— В каком плане?

— Я вам оказал первую помощь, нес на руках, доставил в больницу.

— Так это вы мой спаситель? — сразу подобрев и даже найдя силы для слабой улыбки, произнесла пострадавшая.

— Как вас зовут? — потеряв интерес к Листу, спросила у Клима девушка.

— Евгением.

— А по отчеству?

— Борисовичем.

— Так что вы хотите мне сказать, Евгений Борисович?

— Видите ли, Кристина Викторовна, я могу засвидетельствовать, что Николай Иванович без какого-либо умысла сбил вас. Это неприятное происшествие, но без всякого злого умысла. Я вас прошу поверить мне. Оттого, что вы посадите моего друга в тюрьму, вы здоровья себе не прибавите, а его жизнь можете поломать. Зачем вам брать, такой грех на свою душу? Если вы его простите, то в нашем лице приобретете двух преданных вам друзей. Свое мнение я высказал. Теперь все будет зависеть только от вас. Как вы посчитаете для себя и своей совести нужным, так и поступайте.

— Когда разламывается голова, а в груди, кажется, находятся чужие ребра, то трудно рассуждать объективно. Но я подумаю над вашими словами.

— Мы бы вас больше поняли и оцепили, если бы вы даже в таком болезненном состоянии постарались поступить объективно. Я бы сказал, тем выше вы поднялись бы в моих глазах.

— Это для меня сейчас несущественно.

— Я бы так в отношении себя не сказал.

— Вот даже как! — смутившись, произнесла девушка, укрывая грудь простынею до самого подбородка…

Перед тем, как посетители палаты должны были ее покинуть, Распутина попросила Клима оставить ее вдвоем с Листом. Оставшись с ним наедине, она сказала:

— Твое счастье, что у тебя есть такой друг. Придется мне тебя пожалеть и всю вину в дорожном происшествии взять на себя.

Увидев Листа, выходящим из палаты улыбающимся и окрыленным, Клим поинтересовался:

— Что оно тебе такое веселое сказала?

— Прощает меня благодаря твоему заступничеству. Разделив вместе с Листом его радость, Клим напомнил ему:

— А ты вчера хотел смыться с места происшествия!

— Пьяный был, а значит, дурной.

В связи с тем, что хирургические палаты больницы были переполнены больными, пострадавшими в результате дорожно-транспортных происшествий, а также потому, что кризис у Распутиной миновал, лечащий врач выписал ее из больницы на амбулаторное лечение.

Дома Кристину часто навещали Клим с Листом. Постепенно Лист стал приходить все реже и реже, а потом и совсем прекратил, видя, что он — третий лишний.

Откуда ему, бедолаге, было знать, что Распутина вовсе не Распутина. Распутиной она стала на время операции. Настоящую ее фамилию не знал пока даже сам Клим. Он только знал со слов Томилко, что девушка работает в милиции, имеет звание лейтенанта и на время операции будет его связником. Так Клим под маркой влюбленного получил возможность встречаться с оперативным работником на конспиративной квартире, оборудованной телефонной связью.

Все и вся ставящий под сомнение и всех подозревавший Капитан очень скоро заподозрил в отношениях Клима и Распутиной что-то опасное для себя. Вызвав к себе Листа, он попросил рассказать ему, как и при каких обстоятельствах Клим познакомился с Распутиной. Тот подробно все ему изложил. Выслушав Листа, Капитан с сомнением заметил:

— Не может быть, чтобы человек, ударившись о машину, перелетев через нее, смог остаться в живых.

— Я и Клим своими глазами это видели.

— Вообще-то бабы живучи, как кошки, возможно, ты прав и все было так, как ты сказал… Ну а теперь слушай мое заключение. Если я еще хоть раз увижу тебя пьяным за рулем, то ты от меня, как от ментов, штрафом не отделаешься. Ты своей машины лишишься так же легко, как получил ее от меня.

— Капитан! К чему такие строгости?

— Вы, шалопаи, валитесь и попадаете к "хозяину" за разные дешевые выкрутасы — то хулиганите, то аварии совершаете, — но своими дурными головами не понимаете, что вместе с собой вы и меня под удар подставляете. Больше такого бардака я в своей вотчине не потерплю. Поучился бы у Клима жить. Он один из вас может самостоятельно бабки заколачивать и в трудную минуту не теряй головы.

— Ты его слишком перехвалил. А знаешь, что он по городу разъезжает на ворованном мотоцикле? Даже номер с него, дурбала, не снял.

— Не может быть! — не скрывая удивления, воскликнул Капитан.

— Если моим словам не веришь, то можешь проверить, — довольный произведенным эффектом, произнес Лист.

— Ну вот, среди нас появился еще один дурак, которого менты могут ни за понюх табака замести в "академию". С вами, шалопаями, не соскучишься! Сейчас же найди Клима и передай ему, чтобы немедленно явился ко мне.

— Только не говори, что я на него капнул

— Совсем меня дураком считаешь, — недовольный поучением Листа, пробурчал ему вслед Капитан.

В беседе с Климом Капитан убедился, что информация Листа в отношении украденного мотоцикла оказалась верной.

— Ну зачем тебе надо было воровать мотоцикл? — как ребенку объяснял Капитан Климу глупость совершенного им поступка.

— Сейчас век техники, а поэтому на одиннадцатом номере далеко не уедешь и не везде, куда хотел бы попасть, успеешь. С помощью мотоцикла я восполнил такой пробел.

— От кого-кого, но от тебя я такой глупости, дорогой, никак не ожидал, — недовольно произнес Капитан.

— А чем я лучше других?

— Теперь вынужден с гобой согласиться, что мне ума у тебя занимать не придется, — как бы сожалея, что такой возможности не будет, заявил Капитан. — Ты где хранишь свои колеса?

— Взял на год в аренду гараж.

— Надо же, оказывается, ты еще и предусмотрительный, — с нескрываемым ехидством произнес Капитан. — Немедленно отгони мотоцикл туда, где раньше его взял!

— И опять мне придется газовать на своем одиннадцатом номере, — как бы подчиняясь приказу и смиряясь с неизбежностью ходить пешком, вздохнул Клим.

— Я тебя возьму шофером на свою колымагу, — успокоил его Капитан.

— А буду я иметь возможность мотаться на ней по своим делам?

— Куда именно?

— Я же вроде бы пока не старик… Есть куда.

— Когда освободишься от работы, будешь докладывать мне, куда поедешь, зачем и на какое время.

— То есть, я стану твоим цепным псом, — недовольно бросил Клим.

— Дело не в этом. Я не хочу вместо тебя топать пешком по городу, когда мне срочно понадобится куда-то смотаться.

— Если мне не отведена роль собаки, то я согласен поработать шофером на твоей тачке.

— Ну вот и договорились. — Перед тем, как отпустить Клима, Капитан напомнил ему: — Так ты не забудь сегодня вечером отогнать мотоцикл хозяину.

Через знакомого офицера милиции Капитан установил, что в журнале регистрации преступлений мотоцикл Клима значится похищенным у жителя города Потапенко Виктора Константиновича, проживающего но улице Пролетарской в доме номер один.

Несмотря на то, что мотоцикл значился по журналу украденным, фактически у Клима на него имелись технический паспорт и водительское удостоверение на его имя. То есть, мотоцикл в розыске как ворованный не значился и в банк данных компьютера, регистрирующего похищенный транспорт, не был включен.

"Глупая" кража мотоцикла была специально запланирована Томилко, чтобы Клим выглядел в глазах Капитана и других новых знакомых не слишком умным. Таких людей не всегда и не все любят, а Капитан, безусловно, их боялся, остерегался и проверял.

Только теперь настало время более подробно остановиться на личности связника Клима — Кристине, Если попытаться проявить себя в знании физиономики, то ее голову и лицо можно было отнести к типу "Венера". Ее пушистые темно-русые волосы были заплетены В короткую, но толстую косу, небольшой лоб гладкой стеной возвышался над густыми, дугообразными бровями, украшающими голубые глаза, иногда закрываемые завесой длинных ресниц. Прямой, небольшой по размеру нос и небольшие чувственные, пухлые, упругие губки пьянили ее собеседника без вина. Она была по-девичьи худощава, стройна. В свои двадцать два года она, как женщина, еще не вполне созрела, что подтверждали маленькие груди и совсем недавно начавшие развиваться бедра, но развитые мышцы ее длинных ног говорили, что данное упущение природы в ближайшее время будет восполнено. Походка ее была грациозно непринужденной и легкой.

Что говорить, в большинстве своем в молодости все люди красивы и неотразимы, тогда как старость, лишая нас этих качеств, в свою очередь делает всех некрасивыми, слабыми, неповоротливыми. Пускай простит читатель меня за такое отступление.

В результате происшествия на перекрестке у Кристины не было фактически тех телесных повреждений, о которых "врач" в больнице сообщил Листу и Климу, но, несмотря на длительные тренировки, каскадерский трюк обошелся ей довольно-таки сильными ушибами. За время нахождения в стационаре она смогла полностью восстановить свое здоровье.

Если первые встречи Клима и Кристины на конспиративной квартире носили чисто деловой характер, то постепенно, со временем они стали приобретать иной оттенок. Испытывая друг к другу чувство более сильное, чем симпатия, они, не веря в это и сомневаясь, а возможно, боясь вспугнуть его и потерять, робко и несмело преодолевали барьер, разделяющий их.

Неизвестно, как долго они занимались бы самоанализом и откладыванием на потом такого нужного обоим объяснения, если бы не счастливый для Клима случай.

Теперь Клим жил не у Валентины Ильиничны, а снимал отдельную комнату в многоквартирном доме у пожилой одинокой женщины, питаясь то в ресторане, то в столовой. Однажды, пообедав в столовой, Клим неожиданно для Кристины нанес ей визит. Он застал девушку в сильно подавленном состоянии, да к тому же еще и заплаканной. После долгого требования рассказать ему о причине такого ее состояния, он все же добился ответа на свой вопрос. Оказывается, ее волнение было связано непосредственно с его личностью. Кристина переживала за его безопасность и боялась его потерять. Облегченно вздохнув, довольный, что ничего плохого не случилось, ом обнял ее за плечи и, присев на диван, стал успокаивать:

— Мы с тобой в этой каше варимся не одни, нас страхуют и в трудную минуту всегда поддержат товарищи, а поэтому с нами ничего плохого не может случиться.

— Я это знаю, но боюсь, что когда ты окажешься в опасности и тебе потребуется помощь, она может прийти слишком поздно, — прижавшись к его груди, высказала она свое опасение.

Фактически так оно и было в действительности, и они оба понимали это, но Климу ничего иного не оставалось, как в меру своих сил попытаться переубедить Кристину и изменить первоначальное мнение, но его попытка так ему и не удалась. Поняв, что каждый из них остался при своем мнении, Клим, обняв девушку, неумело поцеловал ее в губы. Поднявшись с дивана, он сообщил:

— Сегодня Капитан предложил мне стать его личным шофером.

— Хочешь сказать, что мне надо поздравить тебя с повышением? — заметила Кристина.

— Выходит, так! — согласился он с ней.

— И когда ты будешь приступать к своим новым обязанностям?

— С завтрашнего утра,

— Если Капитан берет тебя личным шофером, значит, он стал тебе полностью доверять, — не очень-то обрадованно констатировала девушка, не поднимаясь с дивана и не меняя позы.

— Он знает, что я пользуюсь ворованным мотоциклом, — сообщил он ей.

— Кто ему донес на тебя, ты знаешь?

— Я тайны не делал, совершая кражу мотоцикла, а поэтому на меня мог донести любой, даже мой дружок Лист.

— Как Капитан отреагировал на эту новость?

— Потребовал, чтобы я сегодня вечером отогнал мотоцикл домой хозяину.

— А не лучше ли его куда-нибудь отогнать и бросить?

— Не думал, что ты так безрассудно можешь распорядиться государственной собственностью. Капитан оказался более экономным, чем ты, — пошутил Клим, вновь присаживаясь рядом с ней на диван.

— Новость хорошая, не сообщить ли мне о ней Виктору Николаевичу? — поинтересовалась Кристина.

— Я же тебе для того и сообщил о ней, чтобы ты передала ему, — улыбнулся Клим.

— А для чего ему эта информация?

— Я хочу предложить ему поставить подслушивающее устройство у Капитана в машине, кабинете и других, часто посещаемых им местах, где мне придется с ним бывать, чтобы потом пользоваться полученной информацией.

— Думаю, что ему твоя идея понравится… А почему я должна звонить Томилко и сообщать твои новости? Сейчас ты сам можешь их ему передать.

— Действительно! — Клим направился к телефону.

Передав Томилко свои новости и сообщив предложение, получив от того "добро" на все предстоящие начинания, Клим положил трубку на аппарат лишь тогда, когда услышал в ней частые гудки.

— Завтра в научно-технической лаборатории управления получишь пару "жучков". Когда я их установлю где надо, то подслушивать разговоры Капитана с клиентами будет специальная мобильная группа, которая станет подчиняться только начальнику управления и ОУР. Тогда нам работать станет легче.

— Возможно! — согласилась с ним Кристина, которая в оперативной работе была не очень сведуща. — Как, Евгений, ты смотришь на то, чтобы мы мотоцикл Потапенко отогнали вдвоем?

— Это что, приказ? — улыбнувшись, спросил он.

— Просто предложение, — смутившись, произнесла Кристина.

— Возражений нет! Отогнав мотоцикл, мы погуляем по городу, поговорим.

— А наше начальство не будет ругаться? — пошла на попятную Кристина, понимая, что так они поступать не должны.

— А мы ему о своих похождениях не скажем, — предвкушая приятное времяпрепровождение, ответил Клим.

— Если так, то считай, что ты меня уговорил, — доверчиво согласилась она, смирившись с неизбежностью нарушения дисциплины.

В десять часов вечера Клим вместе, с Кристиной поехал на теперь уже ненужном мотоцикле "Иж" к дому Потапенко, где тот должен был его принять. Здоровые, счастливые, довольные жизнью влюбленные были удивлены, когда на неосвещенной электрическими фонарями, безлюдной улице их остановили двое работников милиции, оба в звании сержантов. Они свое дежурство осуществляли на частной "пятерке". Один сержант был высокого роста, другой почти на голову ниже своего напарника, Ни Кристине, ни тем более Климу они не были знакомы. Сержант ростом пониже, не представившись Климу, потребовал от него:

— Предъяви документы!

Другой сержант недовольно сделал замечание:

— Почему, водитель, ваш пассажир без мотошлема?

— Виноват! — смиренно ответил Клим.

— Чего дал мне одни права? А где документы на мотоцикл? — задал Климу вопрос первый сержант.

Клим, мгновение подумав, подал ему технический паспорт на мотоцикл, оформленный в ГАИ на его имя. Сержант, подойдя к государственному номерному знаку мотоцикла и сверив его с данными в техническом паспорте, неожиданно для Клима заявил:

— Ого, дружище, оказывается твой мотоцикл ворованный и находится в розыске.

Такое мог заявить только лжемилиционер, не посвященный в тонкость порученного Климу задания. Это сразу стало понятно и Климу, и Кристине.

Стало попятно и то, почему “работники милиции" дежурили в таком темном месте и не на служебном автомобиле. Они охотились именно на них и если с фиктивными документами доставят свои жертвы к Капитану, то тому сразу станет понятно, кто есть кто.

Если "работники милиции" со слов пахана знали, что им поручено пасти своего парня, а поэтому к "преступнику" отнеслись без должной ответственности и осторожности, то такого отношения со своей стороны Клим допустить не мог.

Едва услышав разоблачающие его слова, он мгновенно выхватил из облегченной кобуры, находящейся под мышкой, газовый пистолет и выстрелил в растерявшихся и напуганных горе-"милиционеров". Надев им на руки их же наручники, Клим вместе с Кристиной усадил пленников на заднее сиденье "пятерки”.

— Ты машиной управлять умеешь? — поинтересовался Клим у Кристины.

— И мотоциклом тоже, — найдя в себе силы, шуткой ответила она,

— Я сейчас отгоню мотоцикл по назначению. Ты на машине следуй за мной. После того, как избавимся от мотоцикла, позвоним шефу и сообщим ему о происшедшем инциденте, — сообщил он Кристине свои ближайшие планы.

— Конечно, пускай Томилко сам решает, что делать с этими "милиционерами".

Вениамин Константинович Потапенко, сидя на лавочке около своего дома, ждал “похитителей" мотоцикла, чтобы принять от них свою "пропажу". Огонек его сигареты сразу привлек внимание Клима.

Потапенко ранее служил в милиции, был водителем у Томилко. Уйдя на пенсию, он в меру своих сил и возможностей помогал своему бывшему шефу, выполняя по его просьбе отдельные, не очень сложные поручения.

Так как кража мотоцикла у Потапенко Климом происходила с помощью самого "потерпевшего", то по этой причине Потапенко и Клим к настоящему времени уже были знакомы,

Клим вернул мотоцикл и документы Потапенко и спросил у него:

— Вениамин Константинович, у вас есть телефон?

— Конечно.

— Можно, я позвоню от вас?

— Никаких проблем.

Так как время было позднее, то Клим не стал звонить начальнику управления на работу, а сразу же позвонил ему домой. К его счастью, Томилко оказался дома и сам поднял трубку. Клим подробно доложил ему о чрезвычайном происшествии и возникших в связи с ним осложнениях, Выслушав от него указания, Клим по просьбе Томилко передал трубку Потапенко, уже зная, о чем сейчас начальник попросит своего бывшего водителя.

Переговорив с Томилко, Потапенко сказал:

— Вы можете топать со своей подругой домой, а я твоих гавриков отправлю куда надо.

Отдав Потапенко пистолеты лжемилиционеров, Клим с Кристиной покинули его дом. Когда они пешком добирались к себе домой, он сообщил девушке;

— Томилко мне сказал, что этой же ночью двух наших субчиков отправят в Ставрополь, где им будет проведено следствие, то есть на время нашей операции они бесследно исчезнут с нашего горизонта.

— А этого времени нам хватит для ее завершения?

— Хотелось бы надеяться.

— За что же будут судить этих парней? — проявляя некомпетентность в юриспруденции, поинтересовалось Кристина.

— За незаконное ношение огнестрельного оружия, присвоение звания, пользование подложными документами. Если наши оперативники с ними хороши поработают, то не исключено, что букет статей, по которым они будут привлечены к уголовной ответственности, значительно увеличится

— Так просто пропажу своих двух гавриков с машиной Капитан не оставит, — рассуждая вслух, обеспокоенно заметила Кристина.

— Нас его заботы не касаются. Мы ничего по этому поводу не знаем и наша хата с краю.

— Я буду твоим алиби перед Капитаном.

— В каком плане? — поинтересовался Клим.

— Ну то, что мы ездили с тобой на мотоцикле сегодня вечером, где мы его оставили, и что нас работники милиции не останавливали.

— Ты хочешь увидеть меня в гробу, в белых тапочках и с твоим алиби в придачу?

— Почему?

— Потому что ты не должна знать, как я украл мотоцикл, а потом сдуру вдруг решил вернуть его хозяину. Какой уважающий себя вор будет делиться со своей подругой такой тайной? Зачем ему лишние свидетели его преступления?

— Я об этом как-то и не подумала.

— Поэтому давай сейчас подумаем с тобой и обговорим подробно до минуты, где и как мы сегодня встретились, а уж в какое время мы расстанемся, тут даже и не требуется темнить…

Утром к Климу приехал Лист:

— Капитан требует тебя к себе, — сообщил он.

— Вроде бы еще рано, — потягиваясь, заметил Клим.

— Пропали двое наших ребят с машиной, вот он и бесится. Может, по этому вопросу и вызывает тебя.

— Ну а я тут при чем?

— Не знаю, он сейчас всех, не только тебя, поднял на ноги.

Когда Клим зашел в кабинет Капитана, тот в первую очередь поинтересовался:

— Мотоцикл отогнал хозяину?

— Как вы сказали, так и сделал, — беззаботно ответил Клим.

— Хвалю за послушание, — пытливо глядя в лицо собеседника, хмуро похвалил тот.

По сетке морщин на лбу Капитана Клим видел и понимал, как тот сейчас озабочен,

— У тебя вчера никаких эксцессов с кем-либо не было? — подозрительно уставившись ему в лицо, наконец-то задал Капитан мучавший его вопрос,

— Двоих очень шумных клиентов под задницу выпроводил из ресторана. Неужели скоты посмели пожаловаться на меня?

— От этих скотов жалобы на тебя не поступало, — успокоил его Капитал. — Больше у тебя конфликтов ни с кем не было, когда отгонял мотоцикл хозяину?

— Нет! Какой дурак будет шуметь, отгоняя ворованный мотоцикл домой его владельцу? Темными закоулками отогнал его и тихо ушел…

— Расскажи мне подробно, в какое время это было и когда вернулся домой.

Выслушав его исповедь, Капитан заявил:

— Сейчас на бумаге изложишь мне то, что сказал.

— Думаю, не стоит беспокоить историю такой информацией, — беспечно улыбнувшись, заметил Клим.

— Будешь делать то, что я тебе сказал! — сердито произнес Капитан, не разделяя беспечности Клима.

Прочитав объяснение Клима, пряча его в стол, Капитан сообщил ему:

— Я раздумал брать тебя к себе шофером. Будешь пахать там, где и был.

— А как же насчет колес? — недовольно пробурчал Клим.

— Обойдешься своим "одиннадцатым номером", — задумчиво произнес Капитан, озабоченный совершенно другими проблемами потирая пальцами правой руки подбородок, как бы проверяя, не пора ли побриться.

Изобразив на лице недоумение, пожимая плечами, Клим покинул кабинет Капитана. Всем своим поведением он пытался показать пахану, что вопросы того ему не понятны, а обманом, отказом в месте шофера, он просто недоволен.

“Куда подевались мои парни? Не обнаружено ни их трупов, ни машины. Клим с ними не встречался. Конечно, он шустрый парень и мог их завалить, но он был не в поле зрения моих парней где-то один час. В течение часа он отогнал мотоцикл и вернулся назад. За час убить двоих и замести следы одному ему не под силу. Так что я зря на него Полкана спустил. Но тогда куда они, сволочи, подевались? Где-нибудь решили чекалдыкнуть, а были в форме работников милиции и при оружии. Кто-то клюнул на них ради оружия. Их в море, а машину на запчасти. Мне, дураку, за ними тоже надо было следить. Теперь попробуй установи точно, где их надо искать, — оправдывая свое упущение, подумал он. — Но не могу же я за каждым своим человеком устанавливать слежку! Сволочи, если не умеют чисто работать, то пускай теперь рассчитываются своими головами. Если я их найду и они будут живы, тоже откручу им головы", — сдерживая в себе бешенство, размышлял он.

Капитан еще долго предавался такому размышлению, но оно не принесло ему ни облегчения, ни ответа на мучившие его вопросы.

Как долго еще Капитан находился бы в таком подавленном состоянии, трудно было предугадать, если бы к нему в кабинет не зашел Яфар.

— Чего невеселый, дорогой? — поинтересовался тот.

Капитан поделился с ним своими невеселыми и неприятными новостями. Выслушав их, Яфар удивленно произнес:

— В самом дело интересно, куда они могли подеваться? Не сквозь землю же провалились!

— Сквозь землю они провалиться не могут, но не исключено, что уже в ней находятся. Тебе надо основательно заняться их поиском.

— Считай, что я уже приступил, — заверил Яфар.

Удовлетворенный его ответом, несколько успокоившись, Капитан поинтересовался у компаньона:

— Ты по делу ко мне пришел или просто визит вежливости?

— По делу!

— Если по делу, то чего тянешь резину?

— Вчера вечером с чурками выясняли отношения, — поведал Капитану Яфар.

— Из-за чего вы с ними сцепились?

— Обнаглели скоты до того, что решили заняться нашим бизнесом и доить торгашей,

— Наших Иванов из своих ханств повыгоняли, доить там некого стало, теперь, вздумали у нас промышлять. Ну и чем кончилась ваша разборка?

— Оставил им бабок только на дорогу в один конец, до дома. Сегодня ни одного шустрика из их компании не останется в городе.

— Правильно определился! Давно ужо пора этих братьев всех мастей отвадить от наших кормушек, — закурив дорогую ароматную сигарету, заключил Капитан. Сделав несколько глубоких затяжек, наслаждаясь воздействием дыма на организм, Капитан неожиданно поинтересовался: — Послушай, Яфар, а наши пропавшие парни не могут оказаться на совести твоих чурок?

Подумав над его вопросом, Яфар сказал:

— Не исключено, но теперь мне у них ответ на твой вопрос не подучить, так как они разбежались в разные стороны, как саранча.

— Без них нам действительно не разобраться в своем вопросе,

— Хватит о пропавших трекать, у нас без них нерешенных проблем полон рот, — предложил Яфар.

— Ты о чем толкуешь?

— На турецком шоколаде мы с гобой сделали неплохой бизнес, заработали не меньше арбуза. Сейчас рынок завален разными "Сникерсами", "Марсами", жвачкой, а поэтому прежнего навара от шоколада ждать не приходится. Поэтому надо искать для продажи другой дефицит.

— Я знаю такой товар. У меня на него в Стамбуле есть оптовый покупатель. Беру на себя его переправку гуда. Тебе остается только его достать,

— Что за товар? — не скрывая заинтересованности, поинтересовался Яфар.

— Миноискатели!

— Не понял юмора, — удивился Яфар.

— Его нечего и понимать. Один миноискатель у нас на подпольном рынке идет за два зеленых куска. За кордоном он тянет уже на пять кусков. Моему оптовому покупателю их требуется целая штука. От одной такой операции мы получим пять зеленых лимонов.

— Результат впечатляет, но если мы займемся претворением его в жизнь и нас менты или таможня залакшают, то помимо контрабанды нам еще пришьют несколько статей, относящихся к государственным преступлениям, не считая того, что мы лишимся значительной части своего капитала. "Сапог" нам подыщет расстрельную статью. Стоит ли нам, в наших условиях, так сильно собой рисковать?

— Если риск большой, то не стоит, а если минимальный, то почему бы и не попробовать?

— Прежде чем начинать и пробовать, давай лучше обсудим, чем мы располагаем и что можем.

— Начинать такую крупную операцию без всестороннего ее обсуждения глупо и грешно, a поэтому я не против не только ее обсудить, но и тщательно подготовить. Ты сможешь закупить заказчику нужное количество товара?

— Надо будет поездить по военным заводам, связаться с местной мафией, только после разведки я смогу ответить тебе на твои вопросы. Поручение не из приятных, так как хочешь или нет, но светиться мне придется все равно.

— Почему?

— Речь идет не о единице, а о целой штуке миноискателей, поэтому втихаря вряд ли нам удастся их закупить…

— Можешь мне больше о своих проблемах не говорить Они мне самому известны, — перебил Яфара Капитан. — Если у тебя получится с покупкой миноискателей, то я их переправлю в Турцию на частном грузовом теплоходе "Добрыня", владелец которого с работниками таможни на "ты". Он для них свой парень.

— Чтобы быть своим среди таможенников, ему, наверное, приходится отстегивать им бабки.

— Если имеешь частный теплоход и не занимаешься контрабандой, то ломаного гроша не будешь стоить, так как сразу же разоришься.

— Ты в чем думаешь в Турцию отправлять свой товар?

— В пятитонном контейнере.

— Ты продумал, как на это посмотрит таможня?

— Считаю, что отнесется нейтрально.

— Будет знать, что мы вывозим запрещенный к вывозу товар и не станет его конфисковывать?! Такого не может быть.

— Почему же не может быть? Если танки вывозятся под маркой обыкновенных тягачей, то почему, скажем, миноискатели не сойдут за слуховые аппараты для глухих?

— Что-то мне не верится в твою затею. Не прорежет она на таможне…

— А мы с ней и кашу не будем варить на нашей таможне. У нас в крае помимо четырех таможен имеется более десятка таможенных постов. Неужели мы при таком их обилии не найдем хотя бы одного "толкового" таможенника, который на наш товар состряпал бы нужные документы и опломбировал бы своей пломбой наш контейнер? Такой контейнер на таможне не вскрывается, если только у ее работников не будет на него наводки или чем-то вызванного подозрения. Я потому и хочу привлечь хозяина "Добрыни", своего парня у таможенников, — еще раз напомнил Яфару Капитан.

— Ты будешь, сам на "Добрыне" сопровождать наш товар?

— Нет, дорогой, мне на Грузовом теплоходе таможенники не позволят плыть в качестве пассажира… Буду вынужден отправиться в Турцию на пассажирском теплоходе вместе с туристами.

— Ты туда прибудешь раньше, чем наш контейнер. Где остановишься?

— У своего клиента. Приемка груза и доставка его к себе домой будут его заботой. Вот посмотри…

Капитан подал Яфару визитную карточку турка. На ней в цветном изображении был портрет владельца. Золотыми буквами были указаны его фамилия, фирма, адрес, телефон, и, более того, на визитной карточке имелась схема, пользуясь которой, любой таксист, не блуждая, мог быстро доставить заинтересованное лицо в интересующую его фирму.

Внимательно изучим визитку, Яфар сказал:

— Я вижу, ты к выполнению своей части задания уже основательно подготовился… Мне осталось выполнить одну "мелочишку" — достать миноискатели. Мы на этой операции можем как нажиться, так и пригореть. Поэтому как ты решишь, так и будет. Но, честно говоря, к работе над этой операцией у меня особого вдохновения пег.

— Легче всего отказаться от моего предложения. Но ты сам недавно мне напомнил, что шоколад теперь не тот продукт, на котором можно прилично подзаработать… и сам без тебя нижу, что все торговые точки им завалены. Ты думаешь, у меня с: хозяином "Добрыни" все договорено, я с ним обо всем столковался и он у меня в кармане? Как бы не так! Он со мной о контрабанде и разговаривать не желает.

— А как же тогда ты думаешь на его теплоходе вывезти за кордон чертовы миноискатели?

— У меня есть козырь, который имеет на Ломакина Вячеслава Филипповича такое влияние, что легко бьет все его возражения против меня.

— Что это за козырь вдруг появился у тебя?

— Наш Лом, — улыбнувшись, сообщил Капитан.

— Так он парится сейчас у "хозяина"!

— Мог бы и не напоминать мне такую истину. Придется позолотить ручку начальнику "академии” и его освободить. В знак благодарности за услугу его брату Вячеслав Филиппович пойдет навстречу нашей просьбе.

— Будут траты.

— Хочешь не хочешь, а на них надо идти.

— А вдруг наш козырь не сработает, а мы уже потратимся?

— И такое возможно, но маловероятно. Как я разнюхал, Вячеслав Филиппович очень любит своего двоюродного брата и ради него готов на все. Когда мы сделаем лафу его брату, то надо быть скотом, чтобы не пойти навстречу нашему желанию.

— Эго слишком долгая и многоходовая комбинация, — разочарованно и недовольно произнес Яфар.

— А ты думал, как крупные дела проворачиваются? Их надо медленно, не спеша и с оглядкой готовить, чтобы все было наверняка. Тогда и брака в работе не будет. Я согласен с тобой, что операция сложная и опасная, даже готов от нее отказаться, если ты мне что-то более путевое предложишь.

— Ты думаешь, я к тебе пришел без идеи? — довольно улыбнувшись, поинтересовался Яфар.

— Сейчас узнаем, на что ты горазд, — ответил ему Капитан.

— В настоящее время развелось очень много разных банков, — от государственных, коммерческих до частных. Не каждый из них находится на высоте по обеспечению надлежащей охраны денежных знаков при их хранении, а уж при перевозке банком допускается столько грубых упущений, что дальше видеть такое "безобразие" мне не позволяет самолюбие… Приглядел один такой банк с приличным оборотом. Вот сейчас пришел к тебе со своим предложением. Почему бы нам не попытаться его очистить, если не полностью, то хотя бы на приличную сумму?

— Какой банк тебя так заинтересовал?

— КТС! Кредитно-товарный сервис, — расшифровал Яфар.

— Банк солидный, но сможем ли мы с ним справиться?

— Если постараться, то почему бы и нет?

— Выкладывай все, — потребовал Капитан.

— В этом банке работает наш человек. Он представит мне схему банка и в нужный день сообщит, когда лучше всего совершить на него нападение, чтобы взятка была приличной. Как смотрится мое предложение?

— После тоги, как разработаешь план и мы с тобой в деталях его обсудим, я сообщу тебе свое окончательное решение. Пока хорошенько подумай над ним. Работу по добыче миноискателей тоже не забрасывай. Занимайся решением двух задач одновременно, не но вред одного другому.

Обсудив и решив другие, менее значительные вопросы, они расстались. После такого серьезного разговора у Капитана уже не было ни времени, ни желания думать о пропаже двух бандитов, тем более что Яфар пообещал ему разобраться с этой головоломкой.

Так и не получив продвижения вверх по служебной лестнице, Клим остался вышибалой в ресторане. В свободное от "работы" время он со своим помощником Тронутым в самой отдаленной, не пользующейся популярностью у посетителей части ресторана, сидя за столиком, не спеша пил пиво, бездумно разглядывая двухметровую пальму, растущую в деревянном бочонке,

Несмотря на то, что пальма укрывала их от глаз большинства посетителей ресторана, Клим через ее листву хорошо видел все, что происходило в ресторане.

Из своего укрытия он увидел четырех мужчин, зашедших в ресторан, которые, оглядевшись и не спеша пройдя к свободному столику, сели за него. По тому, как они непринужденно вели себя и разговаривали, можно было понять, что они не новички в данном увеселительном заведении. После того, как официант принял от них заказ, один из четверки, поднявшись из-за стола, сходил в бар и купил там сигареты. Возвратившись к столу, он вновь сел на свое место.

Личность крепыша, ходившего за сигаретами, Климу показалась знакомой. Что-то неприятное было связано с ним… Еще не допив бутылку пива, он вспомнил, что этот крепыш со своими друзьями несколько недель тому назад пытался его ограбить. Поставив пустую бутылку на стол, Клим, обращаясь к Тронутому, спросил:

— Николай, ты случайно не знаешь вон тех мужиков, что сидят рядом с кондиционером?

Тронутый не спеша повернул голову в сторону, куда показывал Клим, и беспечно сообщил ему:

— Кто у нас в городе не знает Кабана?

— Я не знаю, кто из них Кабан.

— Самый здоровый из четырех — это Кабан, а трое остальных — его подручные.

— Бабки позволяют им по ресторанам шастать? Интересно, чем они занимаются?

— Точно не знаю.

— Они что, вольные казаки?

— Куда там, — пренебрежительно произнес Тронутый. — Тоже, как и мы, пашут на Капитана. Но только в их работу никто из нас не посвящен.

— Выходит, они являются специалистами по особым поручениям пахана?

— Получается так. А чего вдруг ты ими заинтересовался?

— Думаю, а не станут ли они к закрытию ресторана нашими с тобой клиентами?

— Исключено! — убежденно заверил его Тронутый. — Во владениях Капитана гоношатся только фраера, тогда как Кабан со своими друзьями давно прошел их ступень.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил его Клим, открывая вторую бутылку пива и приступая к "работе" с ней.

Вооруженный дополнительной информацией, Клим теперь, мог с уверенностью утверждать, что группа Кабана напала на него в парке не случайно, а по наводке Капитана. Для чего тому понадобился такой ход? После недолгого размышления Клим сам нашел ответ на данный вопрос: "Он проверял меня на прочность. Вот почему на другой день, сразу после драки в сквере, предложил мне место вышибалы в своем ресторане".

Удовлетворившись таким ответом на свой вопрос, Клим успокоился, а зря.

Перегрузив свой организм чрезмерным количеством жидкости и испытывая естественную потребность избавиться от нее, Клим из зала спустился в туалет. Гоняя струей по унитазу окурок, он, как ребенок, увлекся этим занятием и не обратил внимания на мужчину, тоже зашедшего в туалет. Сильный удар по голове лишил его сознания раньше, чем он упал на пол…

Очнулся он в служебной комнате, лежащим на жесткой кушетке. Около него с мокрым полотенцем хлопотал Тронутый.

— Наконец-то очухался, значит будешь жить.

Не доверяя такому "специалисту в области медицины, Клим осторожно ощупал пальцами голову, отчего те покрылись кровью, но отметил, что кости на голове целы.

— Кто меня шарахнул по башке?

— Не знаю, — пожал плечами Тронутый. — Когда ты ушел в туалет, то я обратил внимание на твое долгое отсутствие. Это меня насторожило… спустился туда и увидел тебя лежащим на полу без сознания.

— Кроме меня там еще кто был?

— Нет, только ты один.

— Где Кабан со своими друзьями?

Подумав, Тронутый сообщил:

— Когда я пошел в туалет, Кабан со своими друзьями уже покидал ресторан. Ты думаешь, что вавку на голове тебе могли сделать они?

— Мой чердак сейчас работает хреново, но я не исключаю, что именно Кабан оставил на мне свою отметину.

— Если Кабан посмел поднять руку на своего, то я помогу тебе его проучить.

— Почему ты хочешь мне помочь?

— Если уж своим нельзя верить и по одному ходить в туалет, так как они могут тебя пришить, то в гробу я видел таких своих.

— Между прочим, он со своими парнями на меня уже нападал, но в открытую у них со мной ничего не получилось. А втихаря, как видишь, повезло.

— Почему ты мне об этом раньше не сказал?

— Для чего?

— Я бы тебя подстраховал от Кабана, и ты бы сегодня по кумполу не получил.

— Тогда, когда они на меня нападали, они не знали, что я работаю на Капитана. Но если мы с ним в одной упряжке, то теперь он не должен был так жестоко поступать со мной. Спасибо за помощь, которую ты мне сейчас оказал, но помогать мне в выяснении отношений с ним не надо… с ним, гадом, сам управлюсь и успокоюсь лишь тогда, когда его башка будет висеть в моей спальне над изголовьем.

Проверив содержимое карманов, Клим убедился, что злоумышленник у него ничего не похитил. Даже цел был газовый пистолет.

О происшедшем Тронутый по телефону сообщил домой Капитану, не упустив сказать ему, что в случившемся Клим подозревает Кабана. После беседы с Капитаном Тронутый сказал Климу:

— Сейчас приедет Капитан. Он хочет с тобой поговорить, после чего отвезет тебя в больницу.

— Зачем?

— Ну надо же тебе оказать первую медицинскую помощь.

— Обойдусь и без больницы.

— Ну, тогда отвезет тебя домой.

Такая информация позволила Климу подготовиться к встрече с Капитаном и запастись необходимым сюрпризом.

Спустившись в туалет, Клим в меру своих сил привел себя в божеский вид. Стоя перед раковиной с горячей и холодной водой, он смыл с себя кровь, почистил одежду. Убедившись, что в своем гриме большего ему не добиться, он зашел в кабину, где присел на крышку унитаза. Сняв с правой ноги туфлю, он скрутил с нее каблук, достал из него подслушивающее устройство и положил его в карман брюк. Закрутил каблук, туфлю вновь надел на ногу.

"Если Капитан сегодня решит отвезти меня в больницу или домой, то у меня будет прекрасная возможность повесить "жучок" ему в машину", — подумал он.

В кабинете Капитана Клим подробно рассказал пахану о случившемся, увязав его с появлением в ресторане группы Кабана. Из стратегических соображений он не стал говорить Капитану о том, в каких отношениях он находится с Кабаном.

Выслушав его, Капитан сказал:

— Ты без моего разрешения никаких мер к Кабану не принимай. Я сам разберусь с этим инцидентом и виновного в нем должным образом накажу. Я знаю, что ты парень горячий, а поэтому помни, что твое подозрение в отношении Кабана, возможно, ошибочно. Позволь мне самому установить истинного виновного. Запомни: только я один имею право признавать кого-либо виновным и только я решаю, как его надо наказывать. Понял?

— Чего уж тут не попять, — недовольно произнес Клим.

— Ну, если так, тогда поехали в больницу, приведем там тебя в порядок. У тебя сейчас вид действительно никудышный.

Если на Западе руководители всех звеньев предпочитают в автомобилях сидеть на задних сиденьях, которые являются более безопасными в дорожных происшествиях, то у российских руководителей излюбленным местом является переднее сиденье, рядом с водителем.

Именно такую привычку имел и Капитан.

Сидя один сзади и ведя беседу с Капитаном. Клим под сиденьем впереди сидящего пассажира подцепил "жучка". В это время он совершенно не думал, куда его ставить, так как заранее облюбовал такое место.

После больницы Капитан доставил Клима домой. Прощаясь с ним за руку, сказал:

— Можешь пару дней не выходить на работу. Отдыхай, набирайся сил.

Придя к себе, Клим, переодевшись, внове, покинул дом. Сделав несколько ложных маневров и убедившись, что за ним нет слежки, он направился к Кристине,

Увидев Клима с марлевым тюрбаном на голове, Кристина всплеснула руками, как птица крыльями.

— Игорек, что случилось?!

Клим коснулся пальцами места ушиба на голове, почувствовал боль и поморщился.

— Кристина, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не называла меня Игорем. Я — Климов Евгений Борисович, и им останусь до тех пор, пока мы не исполним свой служебный долг, — закрывая входную дверь, отчитал он ее.

— Так мы же одни!

— Тебе так кажется. А вдруг на полпролета выше нас кто-то стоял и слышал, как ты назвала меня Игорем? Что бы за этим последовало?

— Я все поняла и постараюсь больше не допускать таких ляпсусов в работе, — нежно прижавшись к его груди, заверила она смиренно.

Пройдя в зал, он устало опустился в мягкое кресло, обитое красным плюшем.

— Ну расскажи мне наконец, что случилось?

— Опасность миновала, и о ней я тебе расскажу позже.

— Ужинать будешь? — растерявшись от такого ответа, спросила она.

— В два часа ночи-то? — посмотрев на настенные часы, улыбнувшись, заметил он

— Тогда я приготовлю кофе,

— Вот от него я не откажусь… Пока ты будешь его готовить, я позвоню домой Томилко.

— В такое позднее время беспокоить начальство не рекомендуется. Наверное, что-то важное?

— Я в машину Капитана поставил "жучок". Хочу Попросить шефа, чтобы он организовал опергруппу, которая только тем бы и занималась, что прослушивала разговоры Капитана со своими приближенными.

— А оправданы ли будут наши затраты по всей этой возне с ним?

— Сама должна понять, что получаемая от такого человека информация является очень интересной.

Сообщив Томилко о "жучке", Клим по настоянию Кристины рассказал ему о нападении в ресторане и своем подозрении в отношении Кабана.

— После такой прописки не отпало ли желание дальше участвовать в операции? — услышал Клим в трубке баритон Томилко.

— Никак нет, Виктор Николаевич. Наоборот, получил личную заинтересованность.

— Другого ответа я от тебя и не ожидал, а поэтому слушай мой приказ. Я знаю, что ты человек горячий и у тебя обязательно появится желание поквитаться с Кабаном за все его пакости, но ты должен сдержать себя, иначе всю нашу операцию сведешь к нулю. Наоборот, если у тебя появится возможность, подружись с Кабаном и другими, ему подобными животными. Помни: нам это надо в интересах большого дела, а поэтому пока погодим размениваться по мелочам.

Положив телефонную трубку на аппарат, Клим задумался: "У себя на Родине, среди своего народа, мне приходится жить, как агенту иностранной разведки. Боже мой, до какой степени у меня сейчас усложнилась жизнь! Но ты сам выбрал себе такую профессию, — напомнил он себе. — Она попахивает не юношеской романтикой, а скорее всего смертью. Даже когда отправляешься в туалет, нельзя увлекаться и думам» об окурке в унитазе, а надо, как карманный вор, постоянно оглядываться по сторонам и видеть все кругом. Скотина, и нашел же где меня подловить!"

Его мысли о прошлом и настоящем еще долго витали бы в голове, но их полет прервала Кристина, принесшая кофе.

Поглощая маленькими глотками пахучий кофе, Клим с сожалением подумал:

"Конечно, сейчас стаканчик водочки был бы в самый раз, но не хочется беспокоить Кристину новыми хлопотами. Она обязательно вздумает к этому стаканчику готовить закуску…"

— Уже поздно, а поэтому я тебя никуда не отпущу, останешься ночевать у меня, — сообщила она ему свое решение.

От такого толкового предложения было бы просто преступлением отказываться. Он был законопослушным человеком, а поэтому на преступление не пошел.

Постелив Климу на диване в зале, пожелав ему спокойной ночи, Кристина ушла в свою спальню. Логически девушка поступила в данный момент так, как поступают благовоспитанные люди, поэтому Климу на большее нечего было рассчитывать.

Отдыхая под тонким одеялом в пододеяльнике, благоухающем свежестью, Климу ничего не оставалось делать, как только думать:

“Ты все же хам, молодой человек. С зашитой хирургом рваной раной на голове, с горячительным уколом от столбняка в заднице, с кучей неприятностей по работе находишь еще время набивать себе голову дурными мыслями… Но почему ты думаешь, что они дурные? Если я люблю Кристину, нуждаюсь в ней, как в воздухе, и хочу со, то почему я не имею права думать о ней? А если мне пойти проведать ее? Подходящее ли сейчас время претворять свое желание в реальность? Не рано ли еще делать такие, попытки? Но кто может точно сказать, когда я могу и когда еще рано проявлять свои чувства к любимой? Кроме нас самих — никто! Поэтому нечего валяться в постели, надо идти решать свою проблему, никто другой за тебя ее не решит, тем более, такого подходящего момента впредь может и не быть"

В своей спальне Кристина была занята решением не менее сложной проблемы. Если к ней сейчас в спальню придет Игорь, то как вести себя, как поступить? На этот вопрос у нее не было готового ответа. Такая неопределенность волновала и мучила ее. Безусловно, в таком возбужденном состоянии она не могла уснуть. Неопределенность заставляла ее прислушиваться ко всем посторонним звукам, которые извне доходили в спальню.

Звук тихо открываемой двери, которую она "забыла" закрыть на задвижку, раздался в ее ушах тревожным набатом. Сжавшись в комок, Кристина вся превратилась в слух.

— Кристина, ты не спишь? — услышала она взволнованный голос любимого.

Только после того, как Примаков повторил свой вопрос, уже стоя рядом с кроватью, она испуганно сказала:

— Нет! Что случилось, Игорек? — она умышленно не хотела любимого называть чужим именем.

По-видимому, Примаков понял ее состояние, а возможно, ему сейчас было не до нравоучений, но он ее не поправил.

— Мне страшно одному в зале, — не смог он придумать ничего более убедительного.

Видя, что храбрость Игоря на пределе, понимая и разделяя его желание, Кристина решила подать ему руку помощи.

— Мне тоже сегодня одной страшно, — садясь на кровати в одной ночной рубашке, сказала она.

Присев рядом с ней, вдыхая приятные запахи, присущие только любимым, и возбуждаясь от них, Игорь обнял девушку, осторожно и нежно поцеловал ее в пылавшие жаром упругие знойные губы.

Когда его пиратские руки, преодолевая слабое сопротивление Кристины "сказали" ей, чего он от нее хочет, она, отстранившись, строго заметила:

— Игорек! Ты слишком далеко зашел и многого хочешь.

— Я думаю, что и ты тоже хочешь того, чего хочу я, — вновь обнимая и целуя девушку, возразил он.

Молча соглашаясь с его мнением, смущаясь и стесняясь, слабо сопротивляясь его желанию, скорее для очищения совести, она слилась с ним в любовной ласке, сразу же позабыв о всех своих сомнениях и возможных последствиях,

Невозможно установить, выпитый ли кофе, или что-либо другое не дали возможности двум любящим сердцам уснуть до утра…

К счастью для обоих, вновь зарождающийся день не заставил их утром вставать с постели и спешить на работу, а поэтому они могли отдохнуть от такой волнующей ночи.

Утром, приехав в ресторан, Капитан немедленно вызвал к себе Яфара.

— Ты знаешь, какой вчера вечером произошел инцидент в ресторане? — встретил он своего помощника вопросом вместо приветствия.

— Ты хочешь сказать мне насчет Кабана с Климом? — беспечно поинтересовался Яфар.

— Да!

— Наслышан!

— Ну, говори!

— А что говорить?

— Так ты не знаешь, о чем говорить? Тогда я буду тебя спрашивать, а ты отвечай. Это твой Кабан с кодлой пытался побить и ограбить в сквере Клима?

— Он, но они действовали по твоему заданию, которое я поручил им исполнить,

— Ту осечку я им прощаю, хотя им должно быть стыдно — вчетвером не справиться с одним. Я тебя хочу спросить о другом. Кабан, зная, что сейчас Клим работает на меня, игнорируя мой авторитет, вздумал в ресторане сводить личные счеты с Климом. Такой наглости от него я не ожидал. Ты беседовал с Кабаном по этому поводу или нет?

— Беседовал!

— Что он тебе сказал?

— Признал работу своей. Отомстил Климу за прошлое поражение.

— Трахнуть человека сзади кастетом по кумполу и дурак сможет. Он, дурила, так засветился перед Климом, что тот сразу вычислил, от кого он получил такой гостинец. Теперь пришла его очередь мстить Кабану. Климу не надо подкрадываться к нему сзади исподтишка. Он его, как бык, задавит голыми руками. В конечном итоге может так получиться, что все наши помощники уничтожат друг друга. Кто тогда будет на нас пахать? Ты видишь, к чему может привести простое сведение счетов?

— Я не думал, что Кабан посмеет сводить счеты с Климом.

— Тебе надо было не только предусмотреть такую возможность, но и ни в коем случае ее не допустить.

— Теперь уже ничего не исправишь, — с искренним сожалением заметил Яфар.

— Я бы так не сказал. Я потребовал, чтобы Клим без моего разрешения не смел сводить счеты с Кабаном. Как он ни гоношился, а в конечном итоге подчинился моему требованию.

— Клим парень горячий, и тебе повезло, что ты можешь его держать в узде.

— Повезло, но не очень. Я планировал привлечь его для участия в нападении на инкассаторов вместе с группой Кабана, Такой шустряк, как Клим, в деле не помешал бы. Теперь тебе придется искать ему замену.

— Конечно, Кабана и Клима сейчас на одно дело посылать нельзя, — согласился Яфар с Капитаном. — Но ты можешь не переживать. Ему замену я всегда найду.

План нападения на инкассаторов ими был уже давно разработан и до мельчайших деталей продуман. Благодаря Дачнику, работнику коммерческого банка, они нашли много слабых звеньев в работе службы банка. Одним таким упущением они решили и воспользоваться. Теперь им осталось лишь ждать сигнала Дачника, когда можно будет совершить нападение.

— Звонка тебе от Дачника еще не было? — поинтересовался Капитан.

— Был, посоветовал быть готовыми к его сигналу уже на этой неделе.

— Скорее бы отделаться от банка, сил нет ждать.

— И не говори, — недовольный долгим ожиданием, согласился с ним Яфар.

Как бы помяв их желание и идя ему навстречу, вечером Яфару позвонил Дачник, который сообщил: завтра в пятнадцать часов инкассаторы из Краснодара привезут в банк крупную сумму денег. Какую точно сумму привезут инкассаторы, Дачник не знал, но предполагал, что она должна быть около ста миллионов.

Веря Дачнику и полностью полагаясь на полученную от него информацию, утром следующего дня Яфар поручил группе Кабана приступить к подготовке предстоящей операции.

Яфаром было продумано все, вплоть до экипировки членов предстоящего бандитского нападения: чтобы они были обуты в обувь на резиновой или каучуковой подошве, чтобы у них в карманах ничего не звенело и не тарахтело.

Отключив сигнализацию на заборе, огораживающем территорию банка, двое злоумышленников из группы Кабана проникли внутрь, где у ворот пропускного пункта взяли сторожа, после чего через проходную во двор злоумышленники впустили еще четырех своих соучастников. У всех у них на лицах были резиновые маски с вполне нормальными лицами.

Приставив пистолет к виску сторожа, Кабан сказал:

— Хочешь жить и подчиняться моим указаниям, или сейчас угроблю? Не слышу ответа, — сердито произнес он, послав патрон в патронник. — Если мы решились на такое дело, то угрохать тебя для нас не составит никакого труда, Можно сказать, мы уже давно запланировали пустить тебя в расход, но я даю тебе шанс спасти свою шкуру. Так что используй свой шанс,

— Где гарантия, что ты сохранишь мне жизнь? — затравленно поинтересовался сторож.

— Только мое слово,

— Я ему не верю.

— Это твое личное дело — верить мне или нет. Если ты постараешься пас не запоминать и не станешь очень сильно распространиться о нас, если не будешь активно помогать ментам нас залакшать, то будешь жить. А если поступишь наоборот, то скрутить тебе башку мы всегда успеем. Так что решай.

— Что я должен делать? — спросил сторож, глубоко вздохнув.

— То, что делал всегда. Сейчас прибудет "уазик" с инкассаторами и бабками. Ты должен впустить их во внутренний двор. Мы тебе свяжем руки, чтобы не было никакой глупости с твоей стороны. Достаточно будет того, что ты выглянешь в окно, чтобы приехавшие увидели через него своего. Кнопки нажимать, чтобы открылись и закрылись ворота, мы и сами сможем. Со стороны власти к тебе не будет никаких претензий, так как ты действовал по принуждению. В знак благодарности за оказанную тобой услугу, я, как обещал, сохраню тебе жизнь. Мое условие тебя устраивает?

Подумав, сторож неохотно произнес:

— Пойдет!

— Мы у тебя не возьмем твоего табельного револьвера, так как он нам не нужен, — небрежно заметил Кабан, стараясь успокоить своего временного союзника и подготовить его к предстоящей встрече.

Насчет револьвера он сказал сторожу правду. Яфар объяснил ему, что похищенный у сторожа револьвер впоследствии, если будет у кого-либо из них обнаружен работниками милиции, станет той толстой ниткой, которая поможет ментам раскрыть преступление. Безусловно, Кабан таких последствий для себя не хотел, а поэтому полученную инструкцию не собирался нарушать.

Без пятнадцати три к ворогам банка подкатил “уазик" с металлическим кузовом. Его водитель, открыв дверцу и обращаясь к смотревшему на него из пропускного пункта через окно сторожу, сказал:

— Петрович, кончай спать, не ленись и быстрее запускай нас но двор.

Включенный электромотор заставил прийти в движение цепи, открывающие и закрывающие двухстворчатые ворота.

Когда машина заехала во двор, ворота за ней, как обычно, закрылись. Инкассаторы не видели, что за их машиной следом побежали бандиты, прячась за кузовом от зеркала заднего вида.

Инкассаторы, чувствуя себя дома, потеряли бдительность. Все трое вышли из машины, взяли по опечатанному мешку, чтобы отнести их в банк. Выскочившие из-за машины бандиты обстреляли их из газовых пистолетов, не забыв таким же "гостинцем" угостить и водителя. Побросав мешки с деньгами в машину, они на "уазике" выехали с территории банка через вновь открывшиеся ворота на улицу, где к ним подсел последний участник налета, наконец-то оставивший сторожа… Они поехали по заранее разработанному маршруту,

О случившемся ограблении инкассаторов служащие банка узнали уже тогда, когда бандиты были вне поля их зрения… Поднятая ими тревога была запоздалой и практически малоэффективной.

Отъехав от банка четыре квартала, бандиты, захватив из "уазика" мешки с деньгами, пересели в угнанный ранее для этой цели микроавтобус. Попетляв на нем по городу и убедившись, что никто их не преследует, они поехали к пляжу. По дороге уже не нужную им экипировку они сложили в мешок. На пляже, подъехав к "Волге" серого цвета, они остановились. Трое бандитов, Покинув микроавтобус, не смеша удалились в сторону города. Оставшиеся налетчики, погрузив четыре мешка в багажник "Волги" и сев в нее, тоже уехали с пляжа в город, оставив там молчаливого свидетеля преступления — микроавтобус, владельцу которого здорово повезло в этот день, так как он вернул свою пропажу,

Расследование разбойного нападения на инкассаторов было поручено старшему следователю следственного отдела управления майору Соколову, тридцатипятилетнему плотному шатену, имевшему за плечами уже солидный стаж оперативной работы.

Первоначальные следственные действия по уголовному делу, которое он принял к своему производству, ранее уже были выполнены следователем районного отдела милиции, а поэтому Соколов имел возможность внимательно изучить имеющийся в нем материал и представить картину совершенного преступления.

Несмотря на то, что очевидцев нападения на инкассаторов в лице потерпевших было более чем достаточно, они о налетчиках ничего существенного не сообщили, а поэтому у Соколова не было ни одной хорошей зацепки, с помощью которой ему удалось бы выйти на преступников.

Долгое размышление над планом работы по делу привело его к мысли, что злоумышленники должны быть сущими идиотами, чтобы решиться на ограбление инкассаторов во дворе банка, где они практически находились в западне. Но преступникам операция удалась, Значит, они были уверены в задуманном и с самого начала операции не сомневались в своем успехе, Так поступить могли только люди, досконально изучившие работу банка и исключающие любую неожиданность для себя со стороны банковских служащих. В результате такого обобщения у Соколова возникло убеждение, что у налетчиков в банке был один, а возможно и несколько сообщников

В банке работало двадцать девять сотрудников. Всех их теперь надо было проверить. Но методом исключения этот круг можно было сузить до минимума, так как только управляющий банком, его заместитель, главный бухгалтер и кассир заранее знали о предстоящем поступлении из Краснодара крупной суммы денег.

Следственная и оперативная работа с указанной четверкой Соколову никакого положительного результата не дала. Часто бывая в банке, он обратил внимание на двадцатилетнюю девушку — секретаря-машинистку. Стройная, симпатичная блондинка, сидящая в приемной управляющего, как царица на троне, была одета в декольтированное, со вкусом сшитое яркое ситцевое платье; длинная золотая цепочка ручейком убегала и пряталась в загадочной ложбинке на груди, золотые сережки с красным камнем, золотой перстенек на левой руке с таким же камнем завершали ее туалет. Девушка была ярка и Красива, как распустившийся бутон розы. Мужчина не мог не смотреть на нее, если находился в ее обществе.

Часто проходя мимо девушки в кабинет управляющего, Соколов старался как можно меньше на нее смотреть, на что у него была веская причина. Если он бросал взгляд на Софью, так ее звали, то помимо воли с вожделением фиксировал его на девичьей груди, на ее фигуре,

"Какой лакомый кусочек, вот бы закрутить с ней роман, но где уж нам", — думал он с сожалением.

Такие взгляды мужчин женщины понимают без слов.

Поэтому, боясь быть разгаданным, Соколову ничего другого но оставалось, как только меньше находиться в обществе Софьи, но совсем избежать контакта с ней он не мог.

За неделю работы с банковскими служащими Соколов перезнакомился со всеми и стал своим среди них, Во вторник, зайдя в приемную, он, поздоровавшись с девушкой, спросил ее:

— Софушка, Михаил Иванович у себя?

— Можете пройти к нему, Геннадий Трофимович, он сейчас один, — улыбаясь ему, как старому знакомому, показывая в улыбке полную коллекцию неповторимой белизны и красоты зубов, сообщила она.

"Ну и соблазнительная чертовка, прямо с ума меня сводит", — улыбаясь девушке, подумал он, проходя в кабинет управляющего и почти забыв, зачем он пришел сюда.

Поздоровавшись с управляющим, Соколов еще не приступил к изложению мотива своего визига, как заглянувшая в кабинет Софья деловито попросила начальника:

— Михаил Иванович, поднимите трубку телефона. На проводе начальник налоговой инспекции.

Пока управляющий говорил по телефону, у Соколова стали зарождаться новые мысли. Теперь он уже знал, о чем будет сейчас говорить с руководителем.

После того, как управляющий закончил телефонный разговор, Соколов поинтересовался:

— Вы информацию о дне получения денег в Краснодаре получили по телетайпу или по телефону?

На мгновение задумавшись, Михаил Иванович ответил:

— По телефону.

— Понятно! Вы не можете вспомнить, по какому телефону вы тогда говорили с Краснодаром? По своему прямому или по параллельному с секретарем?

— По параллельному, — убежденно ответил управляющий.

— Она могла вас подслушать?

— Да! Но что вы этим хотите сказать?

— Михаил Иванович, я пока ничего не, говорю, а только с вашей помощью пытаюсь выяснить интересующие меня обстоятельства. Очень просил бы вас наш разговор не выносить за пределы кабинета, тем более самостоятельно заниматься следствием, чтобы у меня не было основания обижаться на вас за то, что вы мне мешаете в работе.

В связи с тем, что расследование дела находилось на контроле у начальника управления Томилко, Соколов после того, как расстался с управляющим банком и вернулся к себе в кабинет, немедленно позвонил Томилко, попросив у него разрешения для деловой встречи.

Сообщив Томилко свои подозрения в отношении Эдкиной Софии Абрамовны, Соколов в завершение своего доклада заметил:

— Она у меня по делу уже допрошена. Второй раз допрашивать ее я воздержался.

— Почему?

— Если она соучастница преступления, то мой допрос насторожит ее, заставит попытаться замести следы преступления, обратиться к помощи друзей, обязательно поставить их в известность о возникшей опасности.

— Твое рассуждение вполне логично. Что ты предлагаешь, чтобы мы предприняли?

— Установить за ней наблюдение, прослушивать ее телефонные разговоры.

— Считай, что твоя заявка будет мною выполнена на сто процентов. Тем более, что остальные версии по твоему делу лопнули, как мыльный пузырь. Вдруг с ней нам повезет, — мечтательно произнес Томилко.

— Хотелось бы, — согласился с ним Соколов.

— Тогда иди, действуй.

Отработанным движением отдав честь, Соколов покинул кабинет Томилко.

Вызов на новый допрос в управление внутренних дел, когда следователь Соколов мог бы допросить ее прямо в коммерческом банке, Софью Абрамовну сильно насторожил и напугал. Однако испуг не повлиял на се привычки. Одевшись модно и со вкусом, она явилась к нему в кабинет к назначенному в повестке времени.

Заполнив протокол допроса свидетеля, предупредив об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, Соколов предложил ей:

— Софья Абрамовна, давайте договоримся так. Я буду писать вам в протоколе письменные вопросы, а вы на них будете собственноручно отвечать. Согласны?

— Согласна! — настороженно ответила она.

Каждый следователь с большим практическим стажем работы, умеющий решать запутанные и кажущиеся неразрешимыми задачи, одновременно является и психологом, и гипнотизером, конечно, в меру своих сил и возможностей. Поэтому для него, а Соколов был именно таким, не всегда чужая душа являлась потемками,

Первоначально свой вопрос Эдкиной он задал устно, при этом внимательно смотря девушке в лицо. Ему надо было не только услышать от нее ответ, но и увидеть реакцию отвечающей.

Взяв бланк протокола допроса, Соколов записал в него свой первый вопрос:

— Софья Абрамовна, если из своего кабинета по вашему телефону разговаривает с абонентом Михаил Иванович, то, воспользовавшись вашим телефонным аппаратом, этот разговор можно услышать или нет?

— Нет, то есть да, — растерявшись от неожиданного вопроса ответила она.

— Я бы попросил вас, Софья Абрамовна, пояснить мне, какой смысл вы вложили в свой ответ, так как я его не понял.

— Я хочу сказать, что после того, как Михаил Иванович поднимет трубку и свяжется со звонившим ему человеком, я кладу свою трубку на аппарат и его разговор не прослушиваю.

— А если трубку не класть на аппарат, то его разговор с абонентом будет вам слышен или нет?

— Я же сказала, что не занимаюсь прослушиванием его бесед, — недовольно, пытаясь даже обидеться, заявила она.

— Но все же ответьте на мой вопрос: можно прослушивать или нет?

— Конечно можно, — наконец-то ответила она,

— Вот это я и хотел от вас услышать, — давая ей протокол для письменного ответа, миролюбиво пояснил он.

На месте, сделав следственный эксперимент, Соколов мог и без признания Эдкиной установить интересующий его момент, но ему нужно было у возможного подозреваемого пробудить тревогу и вывести его из равновесия.

Воспользовавшись тем, что девушка была занята писаниной, он имел возможность любоваться ею, как произведением искусства, одновременно чувствуя в себе неодолимое желание физического обладания ею. Вместе с тем ему было неудобно, что, воспользовавшись своим положением, он, как вор, проник в чужое царство.

Какие мы, мужчины, похотливые и странные существа. Почему мы стремимся обладать понравившимися нам женщинами? Возможно, в том, что мы такие, мы вовсе и не виноваты. Возможно, заложенные в нас гены далеких предков, поклонявшихся в жизни двум богам — силе и красоте, иногда так своеобразно проявляются в наших действиях и мыслях. Хорошо то, что у Соколова они выражались только во втором

Рассматривая девушку, он не хотел верить, что она уже испорчена жизнью, способна на коварство и подлость.

В процессе дальнейшего допроса ей пришлось отвечать и на другие вопросы, а именно: не подслушивала ли она по телефону разговор Михаила Ивановича с работником банка города Краснодара, не сообщала ли она кому-либо о дне доставки денег в банк, не исполняла ли чей-либо заказ по составлению схемы здания банка, не информировала ли кого-либо о порядке работы служащих банка…

На все вопросы Соколов получил от девушки однозначный ответ: "Нет!"

Оставшись один, Соколов, подводя итог состоявшейся встрече, посчитал ее вполне плодотворной. Своими вопросами он поставил под сомнение законопослушность свидетеля несмотря на то, что тот старался доказать ему обратное.

Он видел, как девушка была напугана, растеряна, давала сбивчивые ответы и, поняв, что совсем запуталась, ушла в глухую защиту, отвечая на все вопросы "нет".

Даже тот факт, что он давал понять, что подозревает ее в соучастии и преступлении, не вызвал с ее стороны негодования и возмущения. Это говорило ему о многом. Что это было? Незнание своих прав, простота и наивность или частичное признание преступления и раздумывание над проблемой: сознаваться ей в нем или нет? Вот на эти вопросы в ближайшие дни Соколов хотел получить информацию из неофициальных источников.

Покинув кабинет следователя, Софья Абрамовна сразу не стала спешить на работу, а, добравшись до первой телефонной будки, позвонила своему жениху Ломачу Якобу Абрамовичу, бармену ресторана "Наш дом".

Таким близким человеком она его считала, что в первую очередь при возникшей неприятности позвонила ему, а не кому другому. К сожалению, Якоба не оказалось на работе. Да он и не мог сейчас там находиться, так как было всего двенадцать часов дня, тогда как бар в ресторане начинал работать лишь с шести часов вечера. Только набрав его домашний номер, Софья смогла поговорить с Якобом.

За день до этого телефонного разговора Ломач был проинформирован Софьей, что ее вызывает на допрос: следователь. Сообщение подруги он воспринял вполне спокойно, так как ранее она уже была допрошена следователем, поэтому первоначальные страхи возможных неприятностей от такого допроса частично улетучились, но вместе с тем напряженность сохранилась. Поэтому после обмена приветствиями между ними состоялся следующий разговор:

— Ты откуда мне звонишь?

— Из автомата.

— Правильно поступила. Ты была у следователя?

— Была.

— Ну и как?

— Было очень страшно.

— Почему?

— Он задавал мне такие вопросы, как будто знал, что я совершила преступление!

— Ну а ты что ему говорила?

— Я в своих показаниях все отрицала, но мне кажется, что он не очень-то поверил,

— Если так, то почему он тебя не задержал?

— У него под свои подозрения на меня еще не приготовлен материал, — сделав паузу, чтобы дать возможность высказаться Ломачу, но так и не дождавшись ответа, она продолжала: — Что молчишь? Говори, как нам теперь быть?

— Я не знаю.

— Я тоже не знаю, — ответила она, впервые удивившись его растерянности.

— Вечером, часов в одиннадцать, я подъеду к твоему дому на машине, в ней обо всем поговорим и решим, — наконец-то нашелся он, думая до вечера посоветоваться с Яфаром и найти с ним приемлемый выход из возникшего тупика. — Ты куда пойдешь после разговора со мной? — поинтересовался он

— На работу, противный следователь в повестке отметил всего лишь два часа.

— Ну, тогда до встречи, дорогая.

— Смотри там у меня, не напейся, буду ждать, — предостерегла она его на всякий случай.

Переговорив но телефону с Софьей, Якоб немедленно помчался в ресторан, где, найдя Яфара, сообщил ему о своем разговоре с невестой и появившихся у нее внезапных осложнениях,

Сидя в кабинете вдвоем, они дымили сигаретами, как две заводские трубы. Разговор был грудным и неприятным для обоих.

— Ведь твою Софушку ранее следователь уже допрашивал, — задумчиво заметил Яфар.

— Как и всех работников банка, — согласился с ним Якоб. — Следователь сам явился к ним в банк и там на месте всех допросил. А ее почему-то одну вызвал к себе в кабинет и, более того, без намеков, а прямо высказал свое подозрение, что считает соучастницей преступления.

— Это уже серьезно.

— Но у следователя на Софью нет никаких зацепок! — поторопился сообщить Якоб своему собеседнику.

— Если ты думаешь, что менты совсем дураки, то глубоко ошибаешься. Если они на кого-то положили глаз, то постепенно так обложат его компрой, что легко задавят, как щенка. Если менты заметут твою подругу, что они смогут из нее выцедить?

— Практически ничего,

— А все же?

— Даже я не знаю, кто был налетчиком на банк. Она же знает то, что делала, и то, что я ей за работу отвалил три лимона.

— Значит, у ментов выход на тебя только через твою невесту?

— Через нее у них выход на меня не получится.

— Почему?

— Она считает меня своим женихом, любит, и поэтому ментам ее не расколоть.

— Это хорошо, — как бы успокаиваясь и даже повеселев, произнес Яфар, — но с сегодняшнего дня ты должен на время прекратить с ней все виды контактов, а то менты и без ее помощи сами выйдут через нее на тебя.

— Но я уже договорился с ней сегодня встретиться в одиннадцать вечера около ее дома, — признался Якоб Яфару.

Тот, подумав и приняв решение, сказал:

— Так и быть, иди к ней сегодня, объясни ей, почему вам пока нельзя встречаться и даже беседовать по телефону. Успокой ее и убеди, что если будет вести себя умницей, то менты на ней свои зубы сломают, через пару месяцев они оставят ее в покос.

— Почему через пару месяцев, а не позже и не; раньше?

— Когда посидишь с мое или хотя бы найдешь время ознакомиться с уголовно-процессуальным кодексом, то узнаешь, что обычно расследование но уголовным делам длится два месяца. Если мы легавыми не будем в этот срок установлены, то расследование приостановится на неопределенный срок, значит, и надлежащей работы по нему не будет.

— Если надо переждать только два месяца, — не светиться у подруги, — то такой срок можно и потерпеть.

— Если к тому же есть другие подруги, не хуже ее, — с улыбкой заметил Яфар.

— Яфар Исламгалиевич, вы зря так шутите. У меня с Софьей отношения серьезные.

— Меня такие подробности не интересуют, но я требую, чтобы ты с завтрашнего дня прекратил все с ней контакты, — поднимаясь из-за стола, давая понять, что разговор закончен, произнес Яфар.

Обеспокоенный сообщением Якоба, Яфар благоразумно решил возникшую проблему свалить на плечи Капитана, Но его затея не удалась. Выслушав своего помощника, Капитан, подумав, дал ему поручение:

— Скажи Кабану, чтобы он со своими парнями незаметно попас подругу бармена. Если менты ее не пасут, то чтобы сегодня после свидания со своим хахалем они ее ликвидировали.

— А вдруг они не захотят пойти на "мокрое"?

— Не волнуйся! Эту работу они охотно исполнят, так как имеют личный интерес.

После работы Софья, морально уставшая, решила немного погулять по городу, отвлечься и отдохнуть от мучивших ее мыслей. В таких условиях оперативному работнику, молодому парню, одетому в гражданскую одежду, младшему лейтенанту Коровину не составляло особого труда следить за девушкой, фиксировать ее маршрут и не терять из вида.

Но в силу своей неопытности, Коровин не заметил, что сам попал в поле наблюдения двоих парней Кабана. Парни, проводив Софью и следовавшего за ней оперативного сотрудника до ее дома, оставив свои объекты наблюдения, на такси помчались домой к Кабану, которому рассказали о результатах наблюдения.

Отпуская своих "шестерок", Кабан потребовал, чтобы они собрали всю группу в доме у Гундосого и ждали его там, как бы долго им ни пришлось ждать.

Новость Кабана Яфару не поправилась. Она явилась для него сигналом тревоги. Он тут же решил посоветоваться с Капитаном и попытаться вместе с ним найти выход из возникшего затруднения, но шефа не оказалось дома. Яфар нашел его на даче.

Зная, что Капитан не любит прямых контактов с членами своей банды, Яфар, оставив Кабана в баре "Посошок", один поехал на дачу.

Приехав к Капитану, он застал его вместе с личным шофером за необычным занятием.

Они тяпками очищали картофельный участок от сорняков. По большому количеству начавшей увядать сорной растительности можно было сделать вывод, что Капитан с помощником уже давно занимаются прополкой.

Яфар знал слабость Капитана, который испытывал удовольствии от занятия физическим трудом на дачном участке. Осенью и зимой, гуляя в компаниях, Капитан не упускал случая, чтобы не похвалиться и не заострить внимания друзей на том, что картошку, лук, чеснок, находящиеся на столе в виде закуски, он вырастил собственными руками на даче. И если его продукцию хвалили, то Капитан, как ребенок, испытывал от этого неподдельную радость.

Увидев подходившего Яфара, Капитан оторвался от работы. С сожалением расставаясь с тяпкой он вместе с Яфаром зашел в беседку.

Сообщение о Софье заставило Капитана задуматься, закурить сигарету:

— Софью сейчас опасно ликвидировать, так как менты не только следят за ней, но и охраняют ее. Пока она нам не опасна. Без помощи Якоба ей нечем катить на нас бочку. Чтобы не допустить такую вероятность в будущем, нам надо будет сегодня вечером Якоба ликвидировать, пока менты не взяли его под свое крылышко. Лучше всего это сделать тогда, когда он поставит машину в гараж и оттуда пойдет домой. "Мокряк" должен выглядеть так, как будто он был совершен с целью ограбления.

— Честно говоря, мне его жалко, — не отказываясь от выполнения поручения, заметил Яфар.

— Почему?

— Ты же знаешь, что Якоб толковый парень.

— Я с тобой согласен.

— Если так, то, может быть, не стоит пускать его в распыл?

— Я на своем предложении не настаиваю, — спокойно ответил Капитан.

— Так, может, пускай живет?

— Если ты уверен в себе, то пускай он живет, а если сомневаешься, то я бы не советовал тебе заниматься экспериментами.

— Жалковато его.

— О том, что Софья — подруга Якоба, ни для кого не секрет, со временем это станет известно и следователю. С нее он переключится на Якоба. С Якоба очередь дойдет до тебя. Не я, а ты давал ему задание по банку. А значит, кроме тебя ему некого будет закладывать, чтобы как-то в суде смягчить себе наказание.

Подумав над доводами Капитана, Яфар сказал:

— Тогда действительно его надо пустить в расход, пока он не успел меня заложить, — удивленный таким неприятным и неожиданным для себя оборотом, решился Яфар.

— Я другого решения не вижу, а поэтому удивляюсь, почему ты еще у меня на даче, а не готовишься к ликвидации бармена.

Когда Яфар уже собрался уходить, Капитан попросил его:

— Дай знать, как пройдет ликвидация Якоба. Немедленно сообщи мне. Я буду у себя в ресторане.

После беседы с Капитаном Яфар поехал в бар “Посошок", где его должен был ждать Кабан. По дороге он с досадой и недовольством думал:

"Мой Капитан слишком хитрая устрица. Все время ставит меня под удар, а сам находится в стороне, при этом имея от всех темных операций и сделок самый солидный кути. И я, дурак, все время подставляюсь, из-за чего в любой момент могу свернуть себе шею вместе с Кабаном и подобными ему дельцами. Может быть, мне пора подумать и о твоей заднице, чем ее прикрыть в нужный момент, чтобы не "надуло и не заболеть"?

Являясь заместителем Капитана, Яфар проявлял инициативу, многие дела банды решал сам, не обращаясь за советом к Капитану. Теперь он решил особо щекотливые дела пропускать через шефа, чтобы, если вдруг придет время за них отвечать перед законом, разделить ответственность вместе с Капитаном, так как в его компании в суде ему будет гораздо легче, ибо тяжесть обвинения в первую очередь ляжет на плечи Капитана,

Поэтому Яфар с целью осуществления своей задумки уже подключил Капитана к контрабанде миноискателями. При этом Капитан изъявил желание принять в ней активное участие.

Выпив с Кабаном по рюмке коньяка и закусив, Яфар передал ему требование Капитана, после чего они, не задерживаясь больше в баре, расстались.

Вечером Кабан, собрав свою группу, дал ей возможность убедиться, что за Софьей и ее домом ведется наблюдение из "ушастого" "запорожца", в котором сидели парень с девушкой, изображающие из себя влюбленную парочку.

В своем подозрении они убедились окончательно, когда Якоб приехал на свидание с невестой…

Стоило Якобу, посадив Софью в свою машину, отъехать от ее дома, как водитель “запорожца" сел ему на хвост, Из-за того, что Якоб никуда не спешил, водителю "запорожца" не составляло особого труда не терять его из вида. Так же несложно было группе Кабана на своей машине не упускать "запорожец".

Прекратив наблюдение за “запорожцем", Кабан остановил свою машину под кроной клена, выключив зажигание.

— Кабан! Ты что делаешь? Мы же их так упустим, — удивился Гундосый.

— Нечего нам за ними таскаться, — Кабан задумчиво почесал пальцами подбородок. — Теперь вы убедились, что менты сели бармену на хвост? — сокрушенно произнес он, обращаясь к своим друзьям.

— Конечно! Козе понятно… — вразнобой подтвердили те.

— У нас только сегодня есть шанс наколоть Якоба, и то, если менты не взяли его под наблюдение и свою опеку, как его шмару. Возможно, завтра будет поздно…

— Если мы решили его мочить, то почему тогда остановились и упустили? — резонно заметил Шурик.

— Потому, дорогой, что мы не на бойне и показухой перед ментами не должны заниматься. Я знаю, где он живет, где его гараж. Там мы сделаем на него засаду, только в ней нам, наверное, долго придется дожидаться…

— А если за ним и тогда будет ментовский “хвост"? — вновь поинтересовался Шурик, перебив Кабана.

— Тогда придется свою работу отложить до более подходящего времени, — ответил ему Кабан. — Если же хвоста не будет, то расправимся с ним, инсценируем ограбление.

— Не передумал "мокряка" себе на шею подвешивать? — замучил его своими вопросами Шурик.

— И на твою тоже, если не хочешь за банк отвечать, — "успокоил" его Кабан.

Встретив в оговоренное время около дома Софью, дождавшись, когда она сядет в его "Жигули", Якоб лихо развернулся и уехал с ней на железнодорожный вокзал.

Софья попыталась сразу же рассказать ему о своих неприятных новостях, но Якоб, прервав ее, сказал:

— Софушка, послушай музыку и помолчи. Сейчас остановимся, тогда и поговорим.

В увеселительном заведении ему с Софьей Яфар запретил появляться. Припарковав машину на стоянке, подальше от уличного фонаря, они получили возможность подробно поговорить. Выключив магнитофон, прервав легкую и приятную для слуха музыку, Якоб произнес:

— Ну а теперь, дорогая, можешь делиться со мной своими новостями.

По мере того, как она рассказывала, лицо Якоба становилось все более испуганным. Выслушав до конца, он затравленно произнес:

— Оказывается, наши дела хуже, чем я предполагал.

— Что теперь будем делать, Якоб?

— Веди себя на следствии так, как договорились раньше. Больше тебе и мне ничего не дано. Надеюсь, что гроза нас минует.

— Мне страшно, — прижимаясь к его груди, призналась она.

— Не бойся, будь умницей, и все кончится хорошо.

— Я тебе раньше говорила, что не надо было нам с тобой ввязываться в эту авантюру. Ты меня не послушался. Вот поэтому нам теперь приходится за все расплачиваться, переживать.

— Мы с тобой пять лимонов заработали?

— Заработали!

— Вот видишь, как хорошо. Бабки просто так на земле не валяются. Чтобы их заработать, приходится немного и попотеть.

— Да я понимаю, но у нас с тобой и так все есть: и деньги, и твоя машина, и где жить.

— Тебе что, денег не надо?

— Надо, но если из-за них так мучиться и переживать, то такой ценой они мне не нужны, — недовольно пробурчала Софья.

— Мы же с тобой собрались в октябре пожениться. Наши лимоны тогда не помешают.

— В этой части ты прав, — довольная сменой гемы разговора и предстоящим торжеством, она вынуждена была согласиться с ним.

Поцеловав парня нежно в щеку, Софья заметила:

— Наверное, нам с тобой придется свадьбу приблизить.

— Почему? — удивился он.

— Потому, что я уже беременна и не хочу с солидным животом всем бросаться в глаза, стоя под венцом.

Отстранившись как можно дальше от Софьи, чтобы иметь возможность лучше ее рассмотреть, Якоб спросил:

— Ты не шутишь? — так как примет беременности в фигуре девушки он не заметил.

— К сожалению, дорогой, мне сейчас не до шуток. Говори, что будем делать?

Якоб, подумав, сказал:

— Тогда нам придется с тобой пожениться в том месяце, который будет наиболее благоприятен для тебя и твоего здоровья. Ты не возражаешь?

— Шутить изволите, сударь? Разве я могу против этого возражать? — нежно касаясь пальцами его головы и наклоняя ее для поцелуя, благодарно произнесла девушка. После поцелуя она поинтересовалась: — Я могу сообщить предкам о твоем решении?

— А почему бы и нет? — с готовностью, не раздумывая, ответил он.

У влюбленных время летит гораздо быстрее, чем у других. Поэтому три часа встречи у Софьи с Якобом пролетели, как одно мгновение.

Когда Якоб повез Софью назад домой, то обратил внимание на следовавший за ним автомобиль. Сделав несколько незапланированных ранее поворотов, он убедился, что за ним увязался "хвост". Развернувшись и поехав навстречу преследователям, он установил, что за ним следили на "запорожце" устаревшего выпуска. Пренебрежительно улыбнувшись, Якоб, надавив педаль газа, пустил свою "семерку" на полную мощность в отрыв от преследователей.

Имея преимущество в скорости, он с легкостью профессионального гонщика ушел от надоевшего ему "хвоста", потеряв его из вида на первом десятке километров бешеной гонки,

Доставив Софью домой, еще раз напомнил ей, как надо себя вести на допросе и то, что им предстоит теперь реже встречаться, нежно поцеловал ее на прощанье.

Поставив машину в гараж, погруженный в размышления над проблемами дня и теми, которые его ждали впереди, Якоб неожиданно для себя метрах в двух увидел перед собой Кабана,

— Привет, Якоб!

— Привет, Кабан, — настороженно ответил он. По позднему времени и месту встречи он определил, что встреча не случайная. — Ты меня ждал?

— Да!

— Зачем я тебе понадобился?

— Ты вечером встречался со своей подругой?

— Допустим, встречался.

— Ты знаешь, что менты за ней установили наблюдение?

— На красном "запорожце", парень и девушка, — хвастаясь своей осведомленностью, сказал Якоб.

— Они самые. Ты не привел их сейчас к себе домой?

— Ты за кого меня принимаешь? Я его кинул сразу же на первом Батайском светофоре, — похвалился Якоб.

— Но все равно номер твоей тачки у них остался, — вразумил его Кабан.

— Не исключено, — теряя вдохновение, согласился с ним Якоб.

— Завтра и тебя постигнет участь твоей подруги, а за тобой и нас, — доставая из-за спины спрятанный за поясом газовый пистолет, как бы с сожалением констатируя неприятную истину, произнес Кабан.

Почувствовав опасность для своей жизни, Якоб решил объяснить бывшему другу неосновательность опасения в отношении себя, сообщить ему, что встреча с невестой ему была разрешена самим Яфаром:

— Я…

Раздавшийся выстрел оборвал его попытку. Сняв с упавшего на землю Якоба золотую цепочку, золотой перстень, наручные часы "Полет", забрав сто пятьдесят тысяч денег, Кабан сказал подошедшему Гундосому:

— Шлепни его камушком по височку, чтобы окочурился.

— Я раздумал идти на мокрое, — неожиданно для Кабана заявил тот.

— Тогда мне придется вас кокнуть тут обоих и погладить камушком.

Такая перспектива Гундосого не устраивала. Он молча подошел к Якобу, заранее приготовленным голышом ударил жертву по голове.

Критически проследив за его действиями, Кабан заметил:

— Я же тебе сказал, чтобы ты шлепнул его камушком по голове, а не погладил. Повтори! — направляя на Гундосого пистолет, потребовал он жестко.

Глубоко вздохнув, словно убивали его самого, Гундосый с силой ударил Якоба голышом по голове. Хруст ломаемых костей показал, что удар на этот раз был нанесен с силой.

Кабан тоже ударил Якоба голышом по голове, выполняя формальность, которая делала его соучастником убийства, а поэтому, так он считал, Гундосый не должен был на него обижаться.

— А теперь, дорогой, давай будем уматывать в сторону моря.

Обойдя темными закоулками гараж, они вернулись к своему автомобилю. Дождавшись, когда Гундосый сядет в машину, Кабан миролюбиво произнес:

— Ты на меня, дорогой, не сердись за недавнюю грубость. Честно говоря, мне и самому наша работа не понравилась, но ее, кроме нас, некому было делать. Теперь мы с тобой повязаны одной ниткой. И я знаю, что у тебя никогда не появится желание выдать меня…

Гундосый был так напутан свершившимся фактом, что не имел сил для разговора с Кабаном. Он только и мог, что молча слушать болтовню своего "кореша".

— …Давай свои перчатки, — потребовал у него Кабан, — я их вместе со своими выкину в туалет…

Гундосый молча исполнил его требование.

— Ты, Гундосый, не дрейфь. Теперь мы с тобой капитально замели свои следы, и ментам ни в жизнь не выйти на нас. Так что держи хвост пистолетом.

Доставив Гундосого домой и поставив машину в гараж, Кабан еще долго сидел в ней, размышляя о нелегкой доле и тех страхах, которых ему недавно пришлось натерпеться. Своему положению он сейчас не завидовал, но и выхода из него тоже не видел.

Проведенные Соколовым обыски в домах Эдкиной и Ломача на предмет обнаружения крупных сумм денег, ранее похищенных бандитами из банка, положительных результатов не дали.

Убийство Ломача неустановленным злоумышленником с целью ограбления оборвало у следователя все нити, которые могли бы привести его к главным действующим лицам преступления. К одной трудной задаче но выявлению налетчиков на инкассаторов присоединилась вторая — кто убил Ломача. Эта задача по своему решению была не менее сложной, чем первая.

У Соколова были основания считать, что убийство Ломача крепко связано с расследуемым им преступлением. Эти основания опирались на тонкий расчет и логическое мышление; веских же доказательств, подтверждающих его версию, у него не было.

По логике вещей, Соколов должен был бы заняться расследованием убийства Ломача, так как он был очень опытным следователем, но уголовно-процессуальный кодекс категорически предписывал, чтобы расследованием убийства занимался следователь прокуратуры. Вот так логика к нашей жизни вступает в противоречие с действительностью.

Все гористы понимают необходимость объединения следователей милиции, прокуратуры, федеральной службы контрразведки в одном следственном комитете, но дальше теории эта мысль не пошла.

Расследованием убийства Ломача в прокуратуре занялся младший юрист, выпускник Кубанского университета, двадцатипятилетний прыщеватый самовлюбленный очкарик Лохматов, с которым Соколов, при всем своем желании, не мог найти делового контакта. Следователь прокуратуры Лохматов считал себя на голову выше следователя милиции, так как имел право расследовать все преступления, совершаемые работниками милиции, тогда как последним в отношении его этого не дано,

Толковый и профессионально грамотный план оперативно-следственных мероприятий, рожденный коллективно службами уголовного розыска и прокуратуры, бил красив, как букет роз, но не имел под собой ни живительных корней, ни благодатной почвы.

Боясь утечки информации в отношении Примакова, который работал не только по раскрытию ограбления инкассаторов, но и по убийству Ломача, Томилко в его деятельность в банде Капитана не посвятил не только следователя прокуратуры, о ней не знало даже большинство его оперативных работников.

Поняв психику самовлюбленного "индюка", Соколов прекратил с Лохматовым деловые контакты. Это привело к тому, что расследование двух дел ратными следователями шло параллельно, когда одни и те же моменты приходилось каждому из них выяснять у одного и того же свидетеля дважды. Безусловно, такая работа была неэффективной и имела много недостатков.

Во время своего посещения Томилко в его кабинете, куда тот пригласил Соколова для отчета, Геннадий Трофимович пожаловался ему на трудности в работе. Внимательно выслушав его, Томилко сказал:

— Очень прискорбно, что ты не смог с Лохматовым найти общий язык. Плохо также то, что таким сложным делом, как убийство, занимается новичок в нашем деле. Но это забота прокурора. Ты же занимаешься расследованием своего дела, и если нам повезет, то не исключено, что и убийство Ломача сможем раскрутить.

— А у нас есть шанс в этой части? — с надеждой в голосе поинтересовался Соколов.

— Вероятность большая, — загадочно улыбнувшись, ответил тот ему.

Покидая кабинет Томилко, Соколов подумал с завистью: "Конечно, Виктор Николаевич но инкассаторам располагает большей информацией, чем я, вот он и позволяет себе даже улыбаться, говоря о них, а мне сейчас из-за тупиковой ситуации не до смеха".

В свою очередь Томилко, оставшись один, подумал: “Надо будет встретиться с прокурором и поговорить с ним о его следователе, о налаживании должного контакта в работе". Лохматова он не считал таким уж никчемным специалистом. Годы, ошибки, полученные шишки заставят его пересмотреть свои взгляды на жизнь, сделать верную переоценку жизненным ценностям и не делить коллег на своих и чужих, научиться сотрудничать и работать со всеми, кто как-то может принести ему пользу в раскрытии тяжких преступлений.

“Жаль только, — подумал Томилко, — что это будет нескоро".

Ломач Абрам Ишхакович, смуглый пятидесятидвухлетний, плотного телосложения мужчина, еще не успевший состариться, в два часа ночи один сидел в зале своего дома у гроба сына, беседуя и прощаясь с ним, так как утром должны были состояться похороны:

"Эх, сынок, сынок, разве в таком положении и состоянии я хотел тебя видеть? Благодаря моим связям и деньгам, ты закончил торговый институт. Ты мог бы стать директором торгового предприятия, но ты не послушался отца и стал барменом в каком-то задрипанном ресторане,

Наш род всегда славился рассудительными и умными людьми. Почему же ты так поступил? А вообще-то ты неплохо зарабатывал на своем месте. — У Абрама Ишхаковича не укладывалось в голове, что бармен может зарабатывать не меньше руководителей крупных предприятий. Потом его мысли пошли но другому руслу. — Кому помешал мой сын? Неужели, позарившись на его золотые безделушки и из-за каких-то грошей, находившихся у него в кармане, грабители решили пойти на убийство? Да я бы им, чтобы сохранить сыну жизнь, в стократ больше дал денег. Сволочи, как вы легко идете на убийство из-за мелочи, не понимая, какие за этим наступают трагические последствия, как для семьи погибшего, так и самих убийц.

Мне молодой следователь говорил, что убить Якоба злоумышленники могли не только из-за корыстных побуждений, но из-за желания занять его место в ресторане и по массе других причин. Но такое рассуждение несерьезное, так как оно есть не что иное, как плод его мальчишеской фантазии…"

Надежды на следователя Лохматова, что он найдет убийц сына, у него не было. Зацепок у того никаких мет, подозреваемых нет, пройдет некоторое время, и он распишется в своем бессилии, спишет дело в архив. “Я с таким результатом его работы не согласен, а поэтому не пожалею средств, найду толкового сыщика и проведу свое расследование, но обязательно докопаюсь до убийцы. Ему не избежать моей мести", — испытывая удовлетворение от такого рассуждения, думал отец, Являясь заместителем генерального директора российско-американской компании, он мог позволить себе предстоящие затраты.

"Жаль, что мы не успели породниться с семьей Эдкина. Софья мне вчера сказала, что беременна от Якоба, собирается теперь сделать аборт. Как бы мне ее уговорить, чтобы она родила мне внука? Вряд ли она захочет его рожать. Девушке предстоит еще выходить замуж, зачем ей теперь такай позор. Придется ей капитально заплатить, чтобы переубедить и сделать своей единомышленницей, Надо с ней сразу после похорон Якоба поговорить на эту тему. Если надо будет, то я не стану возражать против заключения с ней договора в этой части", — размышлял Абрам Ишхакович.

Жизнь заставляла его думать не только о прошедшем, но и о будущем, так как не стояла на месте…

После гибели Якоба на место бармена в ресторане Капитан назначил Листа. Слабо разбираясь в экономике, но обладая цепким мышлением, тот в течение недели втянулся, усвоил свою новую работу, понял ее преимущества и незамедлительно воспользовался предоставленными ему возможностями.

Если запустить козла в огород с капустой, то, безусловно, капусты в нем не останется. Точно так же, как козел расправлялся с капустой, так Лист стал поступать с огромной батареей бутылок спиртного. Безусловно, такое "руководство" в боре долго продержаться не могло, тогда как именно в этом качестве Лист нужен был Климу. Присмотревшись к "работе" Листа, Клим после двух дней его "геройства” решил дать ему толковый совет,

После окончания работы он взял в баре за свой счет бутылку "Наполеона", усадил за стол Аиста.

— Ты, дорогой мой, кончай обсчитывать клиентов и разбавлять водой спиртное, — строго потребовал Клим.

— Ты что, за мной хозяином приставлен следить? — возмутился Лист.

— Нет, — успокоил его Клим.

— Тогда какое тебе дело до меня? Я в баре делаю то, что мне нужно, и не намерен ни под кого подстраиваться.

— Колек, по-моему у нас с тобой хорошие дружеские отношения, а поэтому у тебя нет оснований переть на меня и не прислушиваться к моему мнению. Как-никак я уже здесь кое к чему присмотрелся и кое-какими нужными наблюдениями могу поделиться с тобой.

— Я к тебе, Клим, никаких претензий не имею, но когда мне начинают говорить, чтобы я никого не обсчитывал и не разбавлял спиртное, то такие дружеские советы меня начинают бесить.

— Почему?

— Так на хрена мне тогда все это барменство, если я за счет клиентов не имею права есть и пить?

— Я тебе этого не запрещаю и не советую, а предлагаю только умно проворачивать свои делишки, чтобы они не бросались посторонним в глаза. Если Капитан твою бяку обнаружит, то он тебе голову скрутит. Ты согласен со мной или нет?

— Не сомневаюсь! — вынужден был признать Лист. — Если ты такой умный, то давай, просвети меня, поделись своими познаниями, — наливая в рюмку “Наполеон" и выпивая его, разрешил Лист.

— Сейчас, Колек, народ пошел грамотный, а поэтому, когда ты его обсчитываешь, то он не только видит, но и делает соответствующие выводы. Люди без денег в ресторан не ходят. Они идут к нам их потратить. Когда ты их обсчитываешь на несколько штук, им этих бабок не жалко, но они, покидая бар, затаивают на тебя обиду…

— Почему? — удивился Лист, перебив Клима.

— Потому, ненаглядный, что ты их выставляешь в тот момент глупее себя. А это не каждому, уважающему себя человеку, понравится. Точно такое же отношение твоих клиентов к разбавленному пойлу. Путевый фраер, раз обслужившись у тебя, уже другой раз к нам не придет отдыхать. Согласен?

— Допустим, ты прав, но ты согласен со мной, что мне тоже жить надо? И как ты думаешь, я поступлю в этой ситуации? Конечно, в первую очередь подумаю о себе, а потом о твоих клиентах.

— Капитан скинет тебя из барменов, как муху со стола, так как ты лишаешь его постоянных посетителей. — Увидев, что Лист вновь попытался ему возразить, Клим, помахав у него перед лицом открытой ладонью, произнес: — Помолчи, дорогой, дай немому высказаться, Я хочу предложить такой выход, чтобы и тебе было хорошо, и клиенты ресторана остались довольными…

— И в чем же он заключается? — все же. перебив Клима, поинтересовался Лист.

— Если бы ты шире раскрыл глаза, то сам бы увидел и нашел путевый выход…

— Ты кончай читать мне нотации, а быстрее переходи к делу, — с нетерпением подогнал его Лист.

— Как я заметил, у тебя среди блатяг обширные связи?

— Еще бы! — подняв плечи, пренебрежительно согласился с выводами товарища Лист.

— Тебе ничего не стоит через них, а также через другие каналы, установить подпольных "директоров" винно-водочных цехов, где производятся различные спиртные напитки. Почему бы тебе не вступить с ними в сотрудничество и их “букеты" не пропускать через свой бар? Получаемого от этих сделок навара тебе хватит и на закусить, и на выпить, да и твоя марка, как делового человека, поднимется на должный уровень. Ты станешь не просто крохобором, а умеющим крутиться дельцом, который и сам живет, и другим помогает делать бабки…

По мере того, как Клим развивал свою мысль, интерес к ней со стороны Листа возрастал прямо на глазах. Дружески ударив ладонью по плочу своего наставника, Лист, вдохновленный появившейся возможностью разбогатеть, восхищенно произнес:

— А все же, Клим, ты молоток. Сколько бабок возьмешь с меня за свою идею?

— Ничего мне за нее не надо, Я тебе ее дарю. Но учти, если ты ее возьмешь себе на вооружение и будешь наглеть, как сибирский валенок, и залетишь на прием к ментам, то на меня не обижайся. Все решаешь ты сам, самостоятельно. Можешь раскручиваться, можешь не начинать. Короче, ты хозяин своего решения.

— Не волнуйся, претензий с моей стороны к тебе не будет. Идея толковая, и я от претворения ее в жизнь теперь не откажусь. Только честно признайся, ты до нее сам додумался или тебе- ее кто-то подсказал?

— Так делал покойный Якоб. Я только это усек и передал тебе.

— Считай, что я бросил обсчитывать и химичить, буду заниматься бизнесом, а поэтому своими наблюдениями больше ни с кем не делись.

— Заметано! — заверил его Клим.

— Как только я развернусь и ко мне потекут левые бабки, ты услугами моего бара будешь пользоваться бесплатно, — благодарный за "науку", пообещал Климу Аист.

Впервые Кабан появился в ресторане с неизменными своими друзьями где-то через неделю после того, как избил Клима. Первые дни он вел себя настороженно, постоянно ожидая нападения со стороны своего заклятого врага или какой-либо подлости от него. Но неделя проходила за неделей, а Клим, имея возможность учинить драку с ним или в крайнем случае поссориться, такой возможностью не пытался воспользоваться Как мы знаем, на то у Клима были свои причины.

Мирное сосуществование Кабана и Клима стало фактором, молчаливо признанным обеими сторонами. Со временем компания Кабана, уверившись в нем, перестала остерегаться Клима, а поэтому чаще стала проводин» свое свободное время в ресторане. Теперь они приходили сюда не одни, а приводили с собой красивых и шумных девиц.

Постоянно шикарно сервированные их столы стали вызывать у многих посетителей ресторана черную зависть и нездоровые пересуды, на которые компания Кабана совершенно не обращала внимания. Среди немногих, кто не завидовал им, были Клим и Лист. Если Клим не был склонен к совершению преступлений и не завидовал преступникам, то Лист, воспользовавшись сонетом Клима и торгуя в баре левой продукцией, сам неплохо зарабатывал и думал лишь о том, чтобы его личный бизнес продолжался как можно дольше. Даже поведение Листа теперь стало иным. Он стал более уверенным в себе и независимым.

Клим, подойдя к бару, присел на вращающийся высокий стул. Отвернувшись от стойки, за которой находился Лист, он стал смотреть в зал. В течение рабочего времени он десятки раз встречался с Листом, а поэтому сейчас бармен для него не представлял интереса.

Положив руку Климу на плечо, Лист поинтересовался:

— Рюмочку чего-либо не желаешь пропустить? — свое обещание Лист держал.

— Нет! — не поворачивая головы в его сторону, через плечо бросил Клим.

— Поделись хоть со мной, чем ты так заинтересовался?

— Отстань! — небрежно отмахнулся от него Клим.

У Листа в данный момент не было посетителей. Ему было скучно, а поэтому оставлять Клима в покое он не собирался, так как за разговором рабочее время летит быстрее.

— Смотришь, как твой "дружок" Кабан шикует в зале?

— С каким удовольствием я бы ему сейчас шею свернул, — мечтательно произнес Клим.

— Его трогать нельзя. Он у Капитана в почете. Если решишься его тронуть хотя бы пальцем, то можешь головы лишиться, — предостерег Лист.

— С какой стати и с каких пор Кабан вдруг стал, неприкасаемым? — поворачиваясь лицом к Листу, поинтересовался Клим.

— Банк грабани и ты таким станешь, — понизив голос до шепота, вразумил его Лист.

— Да он на банк только посмотрит и сразу же в штаны наложит, — пренебрежительно заметил Клим.

— Там был верняк. Ему все преподнесли на блюдечке, поэтому у них все прошло ништяк.

— Ты не понтишь?

— Нет… А вообще считай, что я тебе ничего не говорил. Сам понимаешь, что если Капитан узнает о моей толконище, то свернет мне башку. Мы с тобой корешуем, а поэтому я рискнул поделиться новостью.

— Я понимаю твое беспокойство, но я не маленький и трепаться на эту запрещенную тему ни с кем не собираюсь. Мне только не верится в такие их способности. Сзади кого-либо оглушить они мастаки, а взять банк… Прямо не верится. Случайно ты мне не фуфло травишь?

— Сам слышал их разговор под мухой рядом с моей стойкой. Благодаря своему положению, я теперь практически в курсе всех событий, происходящих в нашем городе, — похвалился Лист.

— Даже знаешь, кто завалил твоего предшественника в сфере бизнеса? — подзадорил его Клим.

— Вот этого пока не знаю, но подозрение кое на кого имею… — начал отвечать ему Лист, но дальнейшей их беседе помешала веселая и шумная компания парней и девушек, которые, подойдя к стойке, засыпали Листа заказами.

"Больше мне выпытать нужных сведений из Листа сейчас не удастся, да и нельзя. Он и так здорово меня просветил. Если сегодня продолжу задавать ему вопросы, он почувствует с моей стороны вымогательство, может заподозрить неладное, замкнуться в себе и даже может проявить ко мне нездоровый интерес. Сказанное им шло от него. Парень сам похвалился своей осведомленностью, без всякой наводки с моей стороны. В другой раз я постараюсь подвести его к нужному мне разговору и тогда смогу почерпнуть от него новую информацию. Надо будет сегодня же после работы написать рапорт, отдать его Кристине для передачи Виктору Николаевичу. Теперь компанию Кабана оперативники возьмут в плотный оборот. Думаю, они смогут вывести ее на чистую воду", — размышлял Клим, покидая бар и направляясь к столику, за которым сидел его напарник Тронутый.

В кабинете начальнике ИТК строгого режима подполковника внутренних войск Труфанова Александра Ильича, тучного, страдающего одышкой пятидесятилетнего добряка, кроме хозяина, находился его же возраста, но только худощавый мужчина, бывший подчиненный Труфанова, два месяца назад ушедший на пенсию, занимавший должность начальника отряда, майор Власенко Леонид Федорович.

Несмотря на то, что служебные отношения между ними прекратились, они продолжали поддерживать "деловые" контакты. Охлажденный кондиционером воздух, отсутствие посетителей в приемной начальника располагали к тому, чтобы не спешить расстаться и вдоволь поговорить.

— Александр Ильич, у тебя в колонии сидит Ломакин Иван Васильевич, — не спрашивая, а скорее информируя, произнес Власенко.

— Есть такой, работает в мебельном цехе.

— Именно о нем я хочу с тобой поговорить.

— Только я не помню, сколько ему еще осталось отпахать?

— Два года.

— Сколько оттянул?

— Четыре! — ответил Власенко, заранее подготовившись к разговору и "затарившись" нужной информацией.

— Перспективный малый. Что же ты хочешь?

— У меня на него есть хороший покупатель. Почему бы тебе с ним не потолковать о зеке, смотришь — и договорились бы. По такой жизни, я думаю, тебе лишние бабки не помешают.

— Как и тебе, — огрызнулся Труфанов, недовольный тем, что не имеет прямого контакта с клиентом и по-прежнему пользуется услугами посредника.

Поняв его настроение и как бы успокаивая, Власенко произнес:

— Ну чего ты сердишься? Считаешь, что я между вами лишний, а зря. Я проверяю всех клиентов, отсеиваю разную шушеру и только стоящих, с. бабками, направляю к тебе.

— Ладно, Федорович, не обращай внимания на мой срыв. Ты мужик толковый, с головой, и мне с тобой чертовски везет.

— Ив этот раз повезет, — повеселев, заверил его Власенко.

— Ты за клиента уверен, не подсадная утка?

— Меня с ним познакомил известный тебе авторитет Цыган, Он сказал, что мы будем иметь дело с паханом крупной банды. Уж кому-кому, а ему верить можно.

— Я тоже так думаю, — после некоторой паузы, понадобившейся ему для обдумывания информации, согласился Труфанов. Расписавшись на обороте своей визитной карточки, поставив на ней дату, он подал ее Власенко. — Пускай наш клиент явится с ней ко мне в указанный день. Она ему будет служить пропуском.

— Клиент очень солидный и серьезный, а поэтому желает встретиться с тобой на нейтральной территории, — заметил Власенко.

— Ну что ж, тогда воспользуемся запасным вариантом. Привезешь мне его в воскресенье на пруд в известное тебе место к девяти часам. Придется в этот день заняться рыбной ловлей, — пошутил Труфанов.

— Самая лучшая рыба — это колбаса. А самая лучшая колбаса — это мешок с деньгами, — ответил ему улыбающийся Власенко, довольный, что сговор состоялся, и он остался при деле.

Простившись с Власенко и оставшись один в кабинете, Труфанов достал из сейфа личное арестантское дело Ломакина и стал его просматривать. В глаза ему бросилось письмо начальника УИТК генерал-майора Очкася, в котором тот требовал вопрос об условно-досрочном освобождении (УДО) Ломакина в обязательном порядке согласовать с ним.

"Ни хрена себе закавыка! Как же мне теперь с этим зеком поступить? Неужели шеф тоже хочет на арестанте навариться? Но это уже наглость, и так придется делить пирог на двоих, — посмотрев на дату письма, он с удовлетворением отметил, что оно получено полгода тому назад. — Если я его изыму из дела и уничтожу, то кто докажет, что оно было в нем? Никто! Кто докажет, что именно я его ликвидировал? Никто! Значит, если предложение будет стоящее, я могу от него не отказываться. А может быть, для формальности все же поставить шефа в известность о своем намерении в отношении этого чертова Ломакина? Если хочешь для себя лишние хлопоты, то заводи переписку, обортай себя по рукам и ногам, тогда уж ты, дорогой, зека ни за что не сможешь освободить, — упрекнул он себя за такую "глупую" мысль. — Я ничем не рискую. Мне тоже уже пора на пенсию, и если насильно спровадят, то днем раньше, днем позже для меня не будет иметь существенного значения", — окончательно решил он.

Закинув две удочки в пруд, Труфанов так увлекся рыбной ловлей, что напрочь забыл, зачем он на самом деле сюда приехал. Плотна постоянно клевала и ловилась на удочки. Находясь в спортивном, приятном для души азарте, он решил воскресный день и в самом деле посвятить рыбалке.

— Бог в помощь! — неожиданно для себя услышал он сзади мужской голос.

— Рыбу перепугаете, — поворачиваясь лицом на голос, ворчливо заметил Труфанов. Он увидел перед собой незнакомого мужчину. Окинув его взглядом, отметил, что, судя по одежде, какая была на том, он материально обеспечен и заботы завтрашнего дня его не волнуют, чем в настоящее время могут похвастаться немногие.

— Александр Ильич? — спросил незнакомец.

— Он самый, — подтвердил Труфанов.

— Тогда здравствуйте, — пожимая ему руку и возвращая назад его визитную карточку, не представившись, произнес Капитан. Дав возможность Труфанову ознакомиться с визиткой и убедиться в ее подлинности, он поинтересовался у "рыбака": — Вам известен мой интерес, который заставил меня прийти к вам?

— Доложили!

— Где его будем обсуждать?

— Можно в моей машине, а можно прямо здесь, на бережку. Бери удочку, поможешь мне ловить пескарей с окунями, а то они меня прямо замучили.

— Действительно, почему бы не вспомнить молодость, — принимая предложение Труфанова, произнес Капитан, снял с себя пиджак, бросил его на траву, засучил рукава рубашки.

Рыбная ловля увлекла Капитана, пробудила в нем мальчишеский азарт,

— Тебя ждут? — как бы между прочим поинтересовался Труфанов.

— Подождут, не слиняют и не растают, — успокоил его Капитан, — Что решил в отношении интересующего меня человека?

— Наш общий знакомый ничего мне не говорил о вознаграждении за мой труд, а поэтому я пока ничего не решил.

— Сколько ты за него хочешь?

— Первоначально хочу услышать твою цену, — сказал Труфанов.

— Полтора лимона.

— Мало!

— Так он все равно уже отпахал две трети наказания. Тебе ему досрочку сделать, как мне высморкаться.

— Это тебе так кажется с твоей колокольни, а я считаю, что моя работа стоит не менее четырех лимонов.

— Два лимона — и по рукам.

— Нет, дорогой, четыре и никаких гвоздей.

Положив на берег пруда уже мешавшие им удочки, они стали торговаться, как на базаре, в конце концов столковавшись на трех миллионах.

— Теперешние три лимона все равно как в застойные времена три куска, — стал успокаивать расстроенного Капитана Труфанов.

— Ладно, уговорил, пускай будет по-твоему. Когда тебе надо отдать бабки?

— Лимон сейчас, а остальные, когда твоего друга пропущу через суд.

— А судья пойдет на УДО?

— Это моя забота, — успокоил его Труфанов.

— Когда мне ожидать дома кореша?

— Не позднее, чем через две недели, — заверил его Труфанов.

— Сейчас мой Водила подкинет тебе аванс.

— Бабки ты мне привезешь сам. Зачем мне светиться разным шоферам? — поставил условие Труфанов.

Его замечание было резонным, у Капитана не нашлось возражений. На месте Труфанова он именно так и поступил бы.

Пока Капитан шел к своей машине, Труфанов сложил удочки, привязал к багажнику своего автомобиля, приготовился к отъезду с пруда. Увидев подъехавшего к нему на "Волге" одного Капитана, Труфанов удовлетворенно пробурчал:

— Так-то, дорогой, будет лучше.

Получив от Капитана целлофановый пакет, начальник ИТК, не разворачивая его и не пересчитывая деньги, сел в свою "четверку" и на большой скорости помчался с места рыбалки, поглядывая в зеркало заднего вида: а вдруг за ним увязался "хвост"? Но сзади за ним не было никакого транспорта. Чем ближе он подъезжал к своей даче, тем спокойнее становилось у него на душе. На даче он, пересчитав деньги, убедился, что его не обманули. Спрятав деньги в тайник, полностью успокоился, убедившись, что имеет дело с падежным клиентом. Сейчас он сожалел только о том, что не смог вдоволь порыбачить.

В субботу в шестнадцать часов Капитан, приехав к себе домой, отпустил личного шофера по кличке Водила, сказав ему:

— Осмотри тачку, заправь ее, возьми с собой на всякий случай канистру с бензином. Ожидается дальняя поездка. Чтобы в три часа ночи был на мази и с тачкой стоял у меня дома под окнами…

Водила был приучен Капитаном к тому, чтобы не задавать, ему ни умных, ни глупых вопросов. Если Капитан сочтет нужным, он доведет информацию до его сведения. Подумав, Капитан пришел к выводу, что если сообщит Водиле о цели своей поездки в ИТК, то от этого только выиграет, поднимет свой авторитет.

— Поедем к одному хозяину ИТК выбивать УДО нашему Лому.

— Сейчас без бабок ничего нельзя выбить, — заметил ему Водила.

— Что я, не знаю? Придется раскошелиться, — вздохнув, согласился с ним Капитан. — Но что поделаешь, если надо выручать нашего брата.

— Если надо, то, конечно, куда деваться. — с пониманием кивнул Водила,

Сообщение радиста о том, что Капитан вместе со своим водителем собирается в три часа ночи ехать к начальнику ИТК добиваться у него УДО Ломакину Ивану Васильевичу, а короче Лому, если не потрясло, то страшно удивило Томилко. Немедленно связавшись по телефону с Очкасем, Томилко сообщил, что имеет большое желание встретиться с ним, а поэтому просит немедленно принять его.

Уже через пятнадцать минут после телефонного звонка Томилко в кабинете Очкася здоровался со своим коллегой. Присев на предложенный стул, стоящий рядом со столом Очкася, Томилко недовольно произнес:

— Не ожидал я от тебя, Александр Леонидович, такого невнимания к моей просьбе.

— Ты, Виктор Николаевич, на понт меня не бери. Сразу говори, в чем я перед гобой провинился. Только после этого я посмотрю, извиняться мне перед тобой или нет.

— Ты помнишь, я к тебе обращался с просьбой, чтобы отбывающего наказание в ИТК Ломакина не выдвигали на УДО?

— Как же не помнить, если я сам лично проследил, чтобы начальнику колонии Труфанову была направлена соответствующая бумага под грифом "секретно".

— А звонил ли ты ему по этому вопросу?

— Не звонил. Ты же не хотел, чтобы я на личности твоего Ломакина заострял внимание администрации колонии. Тем более что звонок — вещь ненадежная, а соответствующее требование, я бы сказал, указание начальника подчиненному — закон, который он обязан неукоснительно выполнять.

— Придется мне тебя, Александр Леонидович, с облаков спустить на землю и кое в чем просветить. Завтра "многоуважаемый" нами Капитан в три часа ночи поедет в колонию к твоему Труфанову и будет договариваться с ним, чтобы тот как можно быстрее условно-досрочно освободил Ломакина из своих "апартаментов".

— Не может того быть! — воскликнул удивленный Очкась.

— Я бы рад был тебя не разочаровывать, но, к сожалению, говорю горькую правду.

— Если твой сигнал подтвердится, то я этого Труфанова отправлю не на заслуженную пенсию, а в колонию, где парятся подобные ему дельцы…

— Меня твои заботы не интересуют. Ты мне скажи, что мне теперь делать? — прервал его сердитые высказывания Томилко,

— Я еще не созрел для ответа на твой вопрос, так как над ним не было времени подумать Ты сам, Виктор Николаевич, скажи мне, что намерен предпринять но этому вопросу?

— Завтра пошлю за Капитаном "хвост" — походную техническую лабораторию, чтобы иметь возможность не только зафиксировать факт возможной взятки, но и записать всю беседу, которая состоится между заинтересованными сторонами.

— Толково решил! А сам туда не думаешь поехать?

— С удовольствием бы, но помимо Капитана у меня завтра в городе еще масса проблем, которые срочно надо решать.

— Так завтра выходной, — напомнил Очкась.

— Что из того, если наши общие "друзья" не дают нам отдыхать даже в воскресенье? Черти, работают без выходных.

— Ты как хочешь, а я вместе с твоими оперативниками смотаюсь в колонию. Хочу своими глазами убедиться в том, что ты сейчас сообщил.

— Если ты решил туда ехать, то желательно, чтобы внимание заострил на своем подчиненном, а мы более плотно займемся Капитаном, Потом поделимся друг с другом своими мыслями.

— Разве мы не будем их задерживать на месте преступления? — удивился Очкась.

— Ни в коем случае! Мы только закрепим доказательствами это преступление. Когда мы полностью раздавим осиное гнездо Капитана, тогда только дойдет очередь до твоего подчиненного. Если мы поступим иначе, то свои планы не сможем довести до конца.

— Предпосылки для этого есть?

— Очень даже хорошие, — не удержавшись, похвалился Томилко.

— Ты не знаешь, зачем вдруг Капитану понадобилось устраивать возню с освобождением Ломакина? Если он ему так нужен, почему раньше не занялся решением проблемы с его освобождением?

— Мне самому интересно получить ответ на твои вопросы, но я пока такой информацией не обладаю, — с сожалением был вынужден признаться Томилко. — Ты попытался бы через "кума" колонии, а он через своих сексотов, узнать у Ломакина, чем он так внезапно заинтересовал своей персоной Капитана.

— Я такое задание дам, но результативность его не гарантирую, — ответил Очкась.

Расставаясь с Очкасем, Томилко предупредил по-дружески;

— Ты там смотри, не устрой разборку с пристрастием, иначе испортишь мне всю малину.

— До чего я докатился! Полковник начинает учить генерала, — улыбнулся Очкась.

Вручив Труфанову взятку, Капитан на "Волге" подъехал к стоящему под ивой своему водителю. Выйдя из машины, Капитан стал разминать ноги и размахивать руками, делая спортивные упражнения перед предстоящей дорогой. Глядя на поверхность пруда, во многих местах часто взрываемую резвящейся рыбой, он мечтательно произнес:

— Сейчас с удовольствием бы порыбачил.

— Ну как твоя “рыба", заглотнула приманку? — продолжая рыбную тему, поинтересовался Водила.

— Как миленький, — беспечно заявил Капитан.

— А он нас не обманет?

— В нашем деле очень трудно найти пути к нужному человеку, желающему взять на лапу. А уж если он взял, то потребовать ответ от него за свои обязательства мы всегда сумеем, — заверил водителя Капитан. После короткого раздумья, как бы спохватившись, он распорядился: — Ну, хватит распотякивать, отваливаем домой.

Откуда Капитан и Труфанов могли знать, что не только их встреча записывалась на видеокамеру, но даже их беседа была записана лазерным прибором, чутко улавливающим звуковые волны.

После расставания Капитана с Труфановым оперативным работникам тоже пришлось разделиться на две группы, Группа Томилко поехала за Капитаном, группа, возглавляемая самим Очкасем, последовала за машиной Труфанова,

За несколько часов интенсивной оперативной работы ими был собран достаточный материал, чтобы тут же "упрятать" и взяткодателя, и взяткополучателя на много лет в не столь отдаленные места, куда дорога очень широка, но выход очень узкий. Но еще не пришло время для применения к ним указанных карательных мер, поэтому доказательства по факту совершенного преступления остались лежать в оперативном деле, став фундаментом претворяемой в жизнь оперативниками разработки.

В воскресенье вечером дежурный УО-85/53, где отбывал наказание Ломакин, получил из своего управления телефонограмму, согласно которой заместителю начальника колонии майору Борисову Василию Григорьевичу предписывалось явиться в понедельник к девяти часам к начальнику УИТК генерал-майору Очкасю.

В назначенное в телефонограмме время Очкась принял Борисова в своем кабинете. Поздоровавшись с ним за руку и усадив Борисова за стол, разделявший их, Очкась сказал:

— Василий Григорьевич, я вас пригласил к себе, чтобы услышать информацию об интересующем меня заключенном, отбывающим наказание в вашей колонии. Вы всех своих зеков знаете?

— Практически да, если он не из новеньких.

— Тогда что вы можете скапать о старожиле колонии Ломакине Иване Васильевиче? Знаете его?

— Знаю его как облупленного и могу по нему ответить на любой интересующий вас вопрос.

— Очень приятно слышать о такой вашей готовности, — не скрывая удовлетворения, произнес Очкась. — Скажите мне, что он из себя представляет, можно ли его рекомендовать на УДО?

— Он пока не авторитет для зеков, но близкий к этому, уважаемый ими человек. Если кому-то захочет доказать свою точку зрения, то с большой вероятностью допускаю, что своего добьется. Не зря же ему дали кличку Лом. Из своего шестилетнего срока наказания он отбыл четыре года. Работает в мебельном цехе, отличный специалист, режим содержания не нарушает. Если коротко о нем говорить, то лично мной характеризуется положительно.

— Если он такой уж положительный, почему вы раньше не рекомендовали его на освобождение?

— Потому и не рекомендовали, что хороший специалист своего дела, а мы прежде всего думаем об интересах производства.

— Выполнение плана выпуска готовой продукции — важная задача, но не надо забывать о личности. Если человек исправился и есть достаточно оснований для его УДО, то негуманно заставлять человека париться в колонии лишь потому, что он хороший специалист. При этом вы должны помнить, что колонии переполнены зеками. Освобождая таких, как Ломакин, вы убиваете сразу двух зайцев — делаете человеку добро и разрежаете-контингент.

— Учту ваше замечание, Александр Леонидович.

— Не в отношении его в частности я говорю, а обо всех зеках колонии вообще, — уточнил на всякий случай Очкась.

— Я именно так и понял, — покривив душой, заверил Борисов.

— Будем считать, что разговор в отношении Ломакина исчерпан. Что можешь сказать о своем непосредственном начальнике Александре Ильиче как о человеке, о его деловых качествах?

— Александр Леонидович, вы меня ставите в неловкое положение. За глаза говорить плохое о своем начальстве нехорошо.

— Мы с вами — не бабки на базаре. Вы должны ответить откровенно на вопрос своего непосредственного начальника.

— Он работу свою знает досконально, но последнее время у него уже не то рвение к ней.

— Почему так?

— Точно не могу сказать, но не исключено, что уже смирился с уходом на заслуженный отдых.

— Ему пора на пенсию. Как смотришь на то, чтобы принять от нею руководство колонией?

— Если честно признаться, то не откажусь, — улыбнулся Борисов.

— О нашем разговоре с тобой в отношении Ломакина никому ни слова. А о должности начальника колонии… — подумав, он решил: — Считай это официальным предложением, но сейчас о нем тебе с Труфаноным тоже нельзя говорить, будет как-то некрасиво с твоей стороны. Если Труфанов поинтересуется, зачем я тебя к себе вызывал, а он обязательно это сделает, то скажи, что я предлагал тебе место начальника УО-73/01, но ты отказался, так как посчитал такое место службы для себя неприемлемым.

— А почему? — удивился Борисов.

— У тебя дети школьного возраста, а близлежащий населенный пункт со школой находится от колонии в пятнадцати километрах, — улыбнувшись, сообщил ему Очкась причину "отказа".

После беседы с Борисовым Очкась встретился с Томилко у него в кабинете и сообщил о состоявшемся разговоре. Выслушав его, Виктор Николаевич вместе с Очкасем стал искать выход из создавшейся ситуации.

— Я могу дать указание Труфанову, чтобы он не рекомендовал нашего "друга" на УДО, — подкинул Томилко мысль Очкась.

— Ты предлагаешь самый легкий, но не самый лучший выход из создавшегося положения, — возразил Томилко.

— Почему?

— На твой вопрос у меня имеется двоякий ответ. Прежде всего я не хочу, чтобы Труфанов, а особенно Капитан, всполошились от твоего силового решения. Во-вторых, Капитан, выложив миллионы за освобождение из колонии Ломакина, безусловно, делает это только из корыстной цели, считая, что цель оправдывает средства. А о ней мы ничего не знаем. Если у него с Ломакиным ничего не получится, то он где-то на стороне найдет ему достойную замену. Тогда мы не сможем проследить за его затеей и вовремя ее предотвратить, если она будет противоправна, а в том, что она должна быть именно такой, сомневаться не приходится. Поэтому я считаю: нам с тобой ни в коем случае нельзя мешать Труфанову и Капитану проворачивать свое грязное дело.

— Если иметь в виду твои планы на перспективу, то я с тобой согласен,

— Тогда тебе придется исполнить одну мою просьбу.

— Какую?

— Дня за три до освобождения Ломакина из ИТК предупреди меня, чтобы я имел возможность подготовиться к встрече с ним. Только не забудь, так как это кое-кому может стоить головы.

— Ты меня обижаешь, все же с генералом имеешь дело, поэтому никаких промашек с моей стороны не будет. Я понимаю, что у тебя есть свой человек в банде Капитана, через которого ты хочешь раскрутить пахана. Этому человеку встреча с Ломакиным нежелательна. Смотри, идешь на усложнение, как бы оно для нас, а особенно для тебя, не кончилось неприятностью.

— Лучшего выхода для себя я пока не вижу, а поэтому вынужден идти на риск.

Перед закрытием ресторана в зал из своего кабинета проследовал Капитан вместе с седым мужчиной неопределенного возраста, одетым в поношенную, помятую одежду. Этот мужчина скорее походил на бомжа, чем на друга Капитана, завсегдатая ресторана. У незнакомца в руке была хозяйственная сумка,

Увидев Капитана в такой компании, Клим удивился, так как с низами преступного мира, тем более с бомжами, пахан дружбу не водил, презирал их и не опускался до такого низкого уровня, как пить с ними спиртное. Видно было по их внешнему виду, что они уже изрядно употребили горячительных напитков, наговорились друг с другом, и Капитан из уважения к своему знакомому продолжает оказывать ему знаки внимания.

Капитан подошел к Климу:

— Мой друг хочет еще погулять в ресторане, пускай отдыхает, сколько ему вздумается. Все отнесешь на мой счет. Потом передашь Листу, чтобы он отвез моего кореша туда, куда тот ему скажет,

— Все исполним чин чином, — заверил его Клим.

Обнявшись с незнакомцем и пожав ему руку, Капитан, расставаясь с ним, как бы оправдывая свой поступок, сообщил ему:

— Извини меня, дорогой, не знал, что ты придешь с визитом, а у меня сейчас предстоит такая встреча с нужным человеком, которую, при всем уважении к тебе, отложить не могу.

— Причину считаю уважительной и возражений против расставания с тобой не имею, но только мне одному пить водяру невдобняк, пускай твой человек составит мне компанию.

— Он сегодня полностью в твоем распоряжении, — посмотрев на наручные часы в нетерпении, ответил Капитан и оставил их вдвоем.

Пожимая Климу руку, мужчина представился:

— Меня кличут Сутулым.

— Клим, — в свою очередь представился Примаков.

— Я, Клим, только что откинулся от "хозяина", а поэтому от разных деликатесов, да притом на дармовую, которые ты сейчас для меня закажешь, не откажусь. Ну а из спиртного закажи мне какую-нибудь мягкую, хорошую водку. Я к ней однолюб, — как бы оправдывая свою слабость, пошутил он.

Усадив Сутулого за свободный столик, Клим пошел исполнять его заказ. Личность Сутулого для него представляла определенный интерес, поэтому от общения с ним Клим не уклонился. Делая заказ официанту на двоих, помимо всего прочего Клим для себя заказал две бутылки шампанского. Затем, подойдя к бару, сказал Листу:

— Мне пахан поручил шефство над своим корешом, — кивнул головой в сторону Сутулого, — Тебе он поручил отвезти его домой после байрама у нас. Так что, дорогой, ты после работы от нас никуда не уматывай.

Внимательно посмотрев на Сутулого, Лист с удивлением заметил:

— Что-то я этого друга не знаю.

— Как будто ты всех друзей пахана знаешь! — пренебрежительно бросил Клим.

— До сегодняшнего дня я так и считал, но сейчас убедился, что ошибался.

— Если захочешь с ним познакомиться, то подсаживайся за наш стол. Капитаном за все заплачено.

Последнее сообщение Клима пришлось явно по душе Листу:

— Какой дурак откажется от выпивки задаром?

— Ты чего, Клим, пьешь эту кислятину? Пей водку, — пренебрежительно глядя, как тот наливает себе в фужер вино, посоветовал Сутулый.

— Я в этом заведении пашу вышибалой и если над собой потеряю контроль и не смогу справиться со своими обязанностями, то завтра же Капитан вышвырнет меня с работы.

— Ну, если ты при деле, то насиловать тебя на водку не буду, — удовлетворенный его ответом, произнес Сутулый.

Выпив две рюмки водки и с аппетитом закусив, Сутулый как-то сразу потерял былую бодрость. По-видимому, "дозы" спиртного отрицательно подействовали на его психику. Окинув пьяным взглядом беспечно танцующую публику ресторана, он, не обращаясь ни к кому, произнес:

— Сил нет! Дыхать нечем!

— Почему?

— Не понимают!

— Кто?

— Никто.

— Не врубился, что вы хотели мне сказать? — недовольный состоявшимся разговором, отчего чувствовал неловкость, поинтересовался у него Клим.

— Ничего, кроме того, что сказал, — мысленно находясь где-то далеко, пробормотал Сутулый.

Хотелось Климу или нет, но ему надо было сидеть за одним столом о Сутулым и стараться поддерживать с. ним довольно-таки своеобразную и непоследовательную беседу.

— У меня от параши аллергия. Мне нельзя больше попадать к "хозяину". Я там в первый же день подохну или наложу на себя руки, — тяжело выдавил из себя Сутулый…

Что мог сказать Клим, выслушав такой "диагноз" болезни? Ничего! Поэтому он благоразумно решил промолчать.

— …Мне пришлось кое за кого оттянуть срок. Правда, я сегодня получил столько бабок, — показал рукой на сумку, сообщил Климу Сутулый, — что с ними меня примет любой пансионат для престарелых, где я смогу припеваючи коротать свое свободное время, пока за мной не придет чернявая с косой. Та жизнь, когда я мог резвиться козленком, уже прошла, Сейчас я не живу, а существую, а поэтому такой жизнью не дорожу. Вот такие пироги, парень, и от этого факта мне уже никуда не деться. Давай, Клим, выпьем за прямую дорогу в жизни.

Клим налил Сутулому в рюмку водки, а в свой фужер вина. Выпив, они закусили. Потом к ним подсел Лист. Сутулый выпил с ним за знакомство.

Чувствуя, что пьянеет, он обратился к ним:

— Ребята, следите за моей сумкой. В ней до хрена бабок. Я могу отключиться и где-нибудь ее забыть. Помните, она и ее содержимое на вашей совести.

Клим и Лист заверили Сутулого, что его сумка от него никуда не денется, и он может о ней не беспокоиться. Удовлетворенный их ответом, Сутулый, расслабившись, попросил:

— Ребята, вы сможете для меня сделать доброе дело?

— Смотря какое, — осторожно заметил Лист.

— Попросите у музыканта гитару, хочу сыграй, и спеть.

— Это мы сейчас: провернем, — вдохновенно заверил его Лист.

Вместе с Листом и гитарой к столу подошел сам гитарист. Попросив разрешения у Сутулого и получив его, он тоже присел за их стол.

На расстоянии полюбовавшись гитарой, держа ее гриф на вытянутой руке перед своими глазами, Сутулый обнял ее любовно и нежно, как невесту. Внешне он сразу преобразился. Как будто у него появились крылья, и он, обрадованный таким открытием, не раздумывая, собрался в полет.

Пробежал пальцами правой руки по струнам, левой нажал нужные аккорды на грифе… В его руках гитара была послушным инструментом. Сыграв несколько аккордов, он запел:

— Вот такие, парни, пироги, — отдавая гитару ее хозяину, подытожил Сутулый. — Теперь я стану частым гостем вашего ресторана. Клим, скажи хозяину гитары, чтобы он не жадничал и давал мне на ней играть, когда моей душе захочется выйти наружу.

— Женя, запомни: Сутулый — друг нашего пахана, а поэтому, когда он обратится со своей просьбой, постарайся его уважить, — попросил гитариста Клим.

— Я не против, но желательно, чтобы он играл на гитаре и пел тогда, когда мы уходим на перерыв, — поставил условие гитарист. — Ты, батя, нам еще что-нибудь спел бы из своего репертуара, — попросил он Сутулого.

— Я, "сынок", не артист и на заказ не пою, — недовольно осадил его Сутулый, которому не понравилось, что его назвали батей и, как уличного музыканта, попросили играть и петь.

— Да я не хотел вас обидеть, — растерялся гитарист.

— Я именно так тебя и понял, а поэтому не обиделся. Давайте, парни, выпьем, чтобы глаза у нас никогда не западали, — перегруженный спиртным до самого предела, устало предложил Сутулый…

Уже будучи сильно пьян, он попросил Клима и Листа отвезти его домой. Те, изрядно поплутав по городу из-за неточной информации Сутулого, все же нашли дом, в котором ом жил. На звонок дверь открыла худая, болезненного вида женщина, возраст которой трудно было определить. Ей можно было дать и пятьдесят, и шестьдесят лет. Клим не успел сказать ей и слова, как она включила свой "громкоговоритель":

— Не успел еще и дома побыть, а уже новых дружков себе нашел и нализался, как собака, — сердито высказала она свое недовольство.

— Закрой хавальник, профура! — пьяно рявкнул на нее Сутулый. — Не твое собачье дело поучать меня с кем пить.

— Сутулый, в присутствии этой женщины мы отдаем тебе твою сумку, чтобы потом у тебя не было к нам никаких претензий, — заострил внимание пьяного на этом факте Клим.

— Спасибо, ребята, за услугу. Я ваш должник, — поблагодарил Сутулый. Открыв замок сумки, полюбовавшись пачками денег, он вновь закрыл ее.

Увидев деньги, женщина подобрела, сразу исчезли ее суровость и недовольство.

— Ребята, может, зайдете к нам? Наливочкой угощу…

— Я за рулем, мне пить нельзя, — отказался Лист.

— Я спешу, — отказался в свою очередь Клим.

Почувствовав изменение отношения женщины к его новым знакомым, Сутулый, обращаясь к ней, заметил:

— Парни мне доброе дело сделали, а ты начинаешь всех собачить.

Довольные, что наконец-то избавились от пьяной обузы, Клим и Лист, бросив через плечо привычное "до свидания", побежали по лестничным пролетам с пятого этажа на выход.

Лист доставил Клима до дома, где тот жил, и, лихо развернувшись, уехал. Посмотрев на наручные часы со светящимся циферблатом, Клим увидел, что уже два часа ночи. Несмотря на позднее время, ему не хотелось спать. Почему-то тоскливая песня Сутулого не выходила из головы, жалость к ее исполнителю переполняла душу. Постигнув истину в конце жизненного пути, Сутулый уже не имел сил и возможностей, чтобы идти дальше прямым путем,

Закурив сигарету и проводив взглядом удаляющиеся от него габаритные огни машины Листа, Клим не спеша отправился домой. С лавочки поднялась темная фигура и направилась к нему. Он еще не успел насторожиться, как обрадованно узнал в ней Кристину.

— Заждалась тебя совсем, — поведя плечами, как бы пытаясь согреться, проворчала она вместо приветствия.

Обняв девушку за плечи, поцеловав в щеку, он пояснил:

— Ты же видела, я только что от работы освободился.

— Видела, что тебя Лист привез домой и чувствую, что ты сегодня спиртным баловался.

— Зачем в такое позднее время гуляешь одна по городу? Так можно на неприятности нарваться.

— Я ведь тоже нахожусь на службе, — напомнила она ему. — Проводи меня до квартиры, чтобы я не нарвалась на неприятности, а по дороге я тебе кое-что сообщу,

— Как редко мне перепадают такие приятные подарки, — довольно произнес он, обняв Кристину за талию.

Кристина последовала его примеру, отчего их руки переплелись. В таком удобном и приятном для них положении они тронулись в путь, По дороге она сообщила ему:

— Виктор Николаевич просил тебе передать, что в ближайшее время из колонии досрочно освободится твой "знакомый" и “кореш" Ломакин Иван Васильевич.

Остановившись и повернув Кристину к себе лицом, Клим удивленно спросил:

— Ты что, шутишь?

— Мне сейчас не до шуток.

— Так он меня сразу разоблачит и выведет на чистую воду!

— Вот поэтому я тебя предупреждаю о возможной опасности.

— Выходит, мне уже надо смываться из кодлы Капитана, в которой я как надо еще и не успел раскрутиться?

— Твоя миссия в банде пока не закончилась. За три дня до освобождения Ломакина из колонии ты получишь от своей предполагаемой “матушки" телеграмму, посланную ее соседями. В ней будет говориться, что она находится в тяжелом состоянии и, если ты хочешь увидеть ее живой и потом похоронить, чтобы немедленно приезжал. Показав Капитану телеграмму и получив от него разрешение, ты получишь законное право исчезнуть из банды. Может быть, нам разрешат с тобой отдохнуть некоторое время на море в каком-нибудь милицейском пансионате, откуда Виктор Николаевич сможет тебя в любое время задействовать в своих планах, касающихся банды Капитана, если тебя можно будет в них задействовать.

— Зачем Виктору Николаевичу понадобилось идти на такое усложнение, если уже сейчас Капитана можно взять за жабры?

— Когда станешь начальником управления, тогда и будешь решать такие вопросы, а пока нам с тобой итого права не дано.

Ее ответ не обидел его.

— А все же ты ближе к начальству, чем я. Может быть, что-то знаешь о плане нашего Шефа? — продолжал он любопытствовать.

— Я мельком слышала, что Виктор Николаевич предполагает через Ломакина узнать о преступных планах Капитана,

— Почему именно через Ломакина, а не кого-либо другого, он надеется просветиться в отношении Капитана?

— Капитану для своей операции нужен Ломакин. Ради этого он дал кому-то взятку, и это лицо способствует освобождению Ломакина из колонии.

— Ну и как мы думаем узнать о планах Капитана?

— У нас. надежда только на Ломакина, за которым будет установлено постоянное наблюдение…

Сообщение Кристины расстроило Клима, застало его врасплох. Ему надо было все осмыслить и понять. Поэтому, проводив девушку, он не остался ночевать у нее, а возвратился домой.

"Если я буду вынужден временно покинуть банду Капитана, то мы лишимся той информации, которую я постоянно черною в ней. Наружное наблюдение за Ломакиным может дать многое, но при этом внутренняя жизнь банды так и останется для нас загадкой. Чтобы такого не случилось, мне надо оставить себе замену. Надо получит»» разрешение Виктора Николаевича на вербовку в агенты Листа. Заставить его работать на нас. Он заложил мне Кабана с его подручными, совершившими ограбление инкассаторов. Благодаря его "сотрудничеству" с работниками винзавода большая группа должностных и материально ответственных лиц завода арестована и привлечена к уголовной ответственности. Крапы рок спирта, вино, водки, текущих в разные коммерческие и государственные торговые точки, перекрыты. Только я являюсь препятствием на пути ареста Листа как соучастника преступлений. Так что ему сотрудничества с нами не избежать", — думал Клим, ворочаясь в постели и мучаясь от бессонницы.

Разрешение Томилко на вербовку Листа в агенты Клим получил. Не откладывая решение этой задачи в долгий ящик, он после очередного дежурства в ресторане, подъехав до своего дома на машине Листа, сразу его не отпустил, а попросил не уезжать, поговорить с ним.

Беседа получилась бурной, долгой, даже со взаимными оскорблениями, но потом оба успокоились, придя к общему знаменателю. Ошарашенный состоявшимся разговором, Лист потерял агрессивность, затравленно ушел в себя. Успокаивая его и пытаясь наладить с ним прежние дружеские отношения, Клим решил действовать методом убеждения:

— Ты, Лист, на меня не сердись и не обижайся. Ведь я никакой личной корысти от той работы, которую выполняю в банде Капитана, не имею. Я служу интересам народа, государства в целом, при этом рискую только своей головой, Как ты можешь после всего этого считать меня трусом или подлецом?..

— Уж в чем, в чем, но в трусости тебя не обвинишь, — согласился с ним Лист.

— Ты же служишь всего лишь своим и Капитана интересам. В противовес моим интересам ваши интересы эгоистические. Помнишь Сутулого, что нам пел в ресторане песню про "Три дороги, три пути"?

— Помню! Что из того?

— Он когда-то прикрыл собой Капитана, отбухал за него срок. Годы прошли, Капитан отвалил ему кучу бабок, но Сутулый остался несчастным человеком, без семьи и детей. У тебя возраст не тот, что у нею, и еще не поздно перейти с кривой дороги на прямую.

Подняв голову, Лист посмотрел на Клима:

— Ты веришь в то, что говоришь?

— Если бы не верил, не говорил.

— Красиво и к месту ты напомнил мне о Сутулом. Он мне, гад, тогда тоже сильно в душу запал со своей песней. Скажи, Клим, только честно, — неужели ты такой идейный, каким представило мне?

— На твой вопрос я не буду отвечать, ты сам мне на него сейчас ответишь Неужели человек без принципов и идеи, находящийся на моем месте, решился бы в мирное время рисковать своей шкурой? Ни за какие-то там сказочные блага, а за обычную зарплату, которую я могу получать и сидя в служебном кабинете, протирая брюки на заднице?

— Наверное, нет, — как бы прислушиваясь к своим словам, ответил Лист.

— Не наверное, а точно бы не решился. Вот так, дорогой мой человек.

— Ты хочешь сказать мне, что являешься героем?

— Это ты так сказал. Я же о себе могу сказать, что мне приходится переживать, бояться, рану на голове зашикать, но, преодолевая страх, я продолжаю выполнять свой служебный долг.

— Ну ладно, не будем на эту тему больше говорить. Ты меня убедил, что занимаешься нужным делом. Никогда не думал, что когда-нибудь стану сексотом, а теперь оказался в его шкуре. Можно было бы умереть со смеху, если бы не хотелось плакать. Теперь давай поговорим обо мне. Тех, что следователи замели с винно-водочного завода, безусловно, осудят, а как вы, сыскачи, намерены поступить со мной?

— Как ты на заводе получал спиртное, на себя или на подставное лицо?

— Там за наличные бабки спиртное самому черту продавали. Чтобы в грязном деле своим паспортом не светиться, у меня была и есть хорошая ксива. Ее я и предъявлял там.

— Значит, по паспорту тебя следователю не найти, а сообщники знают тебя только в лицо, но они лишены возможности гулять по городу и искать с тобой встречи.

— Выходит, так.

— Тогда вот что, дорогой, мы предпримем: ты свою ксиву отдаешь мне, чтобы больше ею не пользоваться. Я ее уничтожу. Сообщники твои закрыты, а поэтому случайно тебя на улице не встретят.

— Да меня один завскладом и знал-то, — заметил Лист.

— Я тебя покрою по хищению, но чтобы больше ни на какой криминал не подписывался. Считай мое требование приказом.

— Ну вот, теперь мне уже начали приказывать, — пошутил Лист.

Записав на вырванном из блокнота листке номер телефона и отдавая его Листу, Клим потребовал:

— Запомни номер телефона, после чего листочек порви. Его в справочнике нет. По нему ты можешь звонить в любое время, когда меня не будет, и сообщать ту информацию, которую считаешь важной и которую нам необходимо знать.

— Я должен вашему сотруднику как-то представиться, чтобы он знал, что имеет дело со своим?

— Конечно! Можешь называться Листом.

— Нет, Листом я называться не хочу. Моя кликуха в городе довольно-таки известна. Среди вашего брата таких шаромыг, как я, не идейных, тоже хватает. Они могут заложить меня Капитану. Пускай я буду числиться у тебя как агент под кличкой Веник.

— Твое рассуждение не лишено здравого смысла. Против Веника, выметающего разный мусор из нашего общества, я возражений не имею.

Простившись, они расстались, каждый обремененный своими заботами и проблемами.

Убедившись, что условно-досрочное освобождение Лома из колонии решится в ближайшее время, одновременно понимая, что на свободе тот для оперативных работников будет представлять огромный интерес, уже на другой день после беседы с Листом Клим нанес визит Валентине Ильиничне.

Встрече с ним Ломакина была рада. К ней редко кто заходил, так как она слыла малообщительной, но Клим был для нее приятным гостем.

Они пили чай с клубничным вареньем, смотрели телефильм, наговорились вдоволь. В один из многочисленных ее походов из зала на кухню и обратно Клим, улучив свободную минуту, облюбовал к зале отопительную батарею, на которой со стороны глухой стены прикрепил миниатюрного "жучка", работающего на еще более миниатюрной батарейке, так что работникам передвижной радиостанции работы прибавилось.

Когда в девятом часу вечера Клим собрался уходить, Валентина Ильинична, понимая, что ему с ней скучно, с сожалением рассталась с ним, не посмев уговаривать его, чтобы он подольше задержался у нее в гостях.

Капитан не имел намерения афишировать свое знакомство с Вячеславом Филипповичем, хотя ради сближения с ним пошел на ощутимые материальные затраты и освобождение из колонии его двоюродного брата Лома.

О своих издержках и хлопотах он поведал лишь Валентине Ильиничне и возвратившемуся из ИТК Лому.

На четвертый день после возвращения Лома из колонии, когда Валентина Ильинична ушла на работу, а Лом продолжал отсыпаться, в десятом часу его разбудил звонок,

В одних трусах и майке Лом открыл дверь — разбудившему его посетителю. В дверном проеме он увидел улыбающегося Капитана.

— Принимаешь гостей, соня? — поинтересовался он, заходя в прихожую с зеленой хозяйственной сумкой в руках.

— Заходите, Григорий Данилович! Таким гостям я всегда рад. Проходите в зал, я сейчас что-нибудь накину на себя и умоюсь. Спасибо, а то я и до вечера мог бы дрыхнуть.

Умывшись в ванной и заскочив в спальню, Лом через минуту выскочил из нее в синем адидасовском костюме.

В это время Капитан выложил в зале на стол две бутылки коньяка "Ришелье", палку колбасы, банки с лососем, печенью трески, с осетровой икрой.

— Я думаю, у тебя хлеб и рюмки найдутся? — улыбнувшись, спросил он.

— Только это от вчерашнего пиршества и осталось, — довольный визитом пахана, признался Лом.

— Я так и предполагал, а поэтому и загрузил свою сумку шамовкой и выпивоном под самую завязку, — снисходительно ответил Капитан Лому,

Когда сервировка стола была завершена. Лом сокрушенно произнес:

— Если бы с нами сейчас за столом сидел мой кореш Клим, то было бы совсем хорошо.

— Я же тебе говорил, что он уехал по телеграмме домой к матери. Она у него вроде помирать собралась.

— Я это помню. Просто соскучился по нему. Его мамаша всю дорогу болеет, жалко будет, если окочурится.

Наполнив рюмки коньяком, Капитан, подняв свою и дождавшись, когда Лом последует его примеру, поинтересовался:

— За что будем пить?

— За что скажете, — уступая первый тост пахану, ответил Лом.

— Тогда выпьем за твое УДО, что ты возвратился домой живым и здоровым.

Следующий тост произнес Лом:

— Выпьем, Григорий Данилович, за вас, моего благодетеля…

От такого тоста отказаться и не выпить Капитан не мог. Осушив рюмку и закусив, Лом сокрушенно проговорил:

— Прямо не знаю, когда и как смогу отработать ваши три лимона.

— Честно сказать, задача для тебя не из легких, — не желая отказываться и прощать долг Лому, произнес Капитан. — Но у тебя есть возможность не только за один мах погасить долг, но еще столько же заработать.

— Что надо сделать? — охотно согласился Лом, пережевывая крепкими челюстями кусок сухой колбасы.

— Ты скажи своему двоюродному брату Вячеславу Филипповичу, какую услугу я оказал тебе, и попроси его побеседовать со мной по душам и исполнить мою просьбу.

— Какую?

— Тебе о ней не стоит знать. Зачем забивать себе голову? Я ее сообщу ему.

— Григорий Данилович, я готов исполнить любую вашу просьбу, но заставлять брата поступать против своих интересов и принципов не могу, — решительно заявил Лом.

— Почему?

— Потому что он живет своей жизнью, а поэтому просить его ни о чем не буду даже для вас.

— Почему?

— Я не хочу быть виновником тех неприятностей, которые могут возникнуть у него от общения с вами.

Убедившись, что его авторитета для Лома оказалось недостаточно, чтобы сделать его беспрекословным своим союзником, Капитан на ходу изменил тактику беседы.

— Ты меня неправильно понял. Я вовсе не хочу неприятностей ни тебе, ни твоему брату. И почему вдруг ты решил, что я буду толкать его на преступление? Ты обо мне слитком плохо думаешь, — как бы обидевшись, заметил Капитан,

— Я о вас, Григорий Данилович, плохо не думаю, иначе не сидел бы с вами за одним столом. Но я уже тертый калач и кое-что усвоил в этой жизни.

— И что, ты думаешь, толкает меня на беседу с твоим братом?

— Только не желание пообщаться с ним.

— Допустим, а конкретнее ты можешь сказать?

— Если бы вы что-то из задуманного вами могли сделать официальным путем, то, безусловно, давным-давно воспользовались бы имеющимися возможностями. Но на пути вещего желания есть препятствие, которое вы намерены преодолеть незаконно, воспользовавшись услугами моего брата.

— В логике тебе не откажешь, но в отношении моих намерений ты глубоко ошибаешься. Я не стану толкать Вячеслава Филипповича на противоправные действия, и если он увидит их в моем предложении, когда мы с ним встретимся и побеседуем по существу, то сможет от него отказаться. Тебя такое условие моей встречи с ним устраивает?

— Тогда не понимаю, зачем понадобилось вам с ним встречаться?

— В моем деле твоего понятия и не требуется. Сидя на казенных харчах, шибко грамотным и умным не станешь. Отвечай мне прямо: принимаешь мое условие или нет?

— Если дело будет обстоять так, как вы сказали, то у меня нет возражений против нашей встречи с ним.

— Ну вот, наконец-то договорились, — вздохнув полной грудью, с облегчением произнес Капитан, не думавший, что получится такой трудный разговор. Цель его визита была достигнута. Расставаясь с Ломом, он сказал: — Встречу мне со своим брательником назначай у себя дома на любое время, только не забудь заблаговременно меня о ней уведомить.

Проводив Капитана, Лом возвратился в зал и присел за стол.

“Я-то, дурак, думал, что Капитан освободил меня из колонии из чувства долга и солидарности. Но, оказывается, я ему понадобился для какой-то махинации, которую без моего участия он не может провернуть. Что же ты думал, дурбола? Сейчас в миро ничего не делается задаром и за "спасибо". За все надо платить. И за свое освобождение Капитаном из колонии мне теперь тоже приходится платить", — к такому неутешительному выводу пришел Лом.

В состоянии досады и разочарования он один выпил оставшуюся полную бутылку коньяка, после чего уснул.

Двадцативосьмилетний, из молодых, но ранних, бизнесмен Ломакин Вячеслав Филиппович отказать брату в просьбе встретиться и побеседовать с его “благодетелем" никак не мог, И вот в четырнадцать часов в квартире Лома состоялась такая желанная для Капитана встреча. Лом, покинув их, сел в машину Водилы, в разговоре с которым стал коротать время, ожидая, когда же между заинтересованными лицами закончится беседа.

Встречи между Григорием Даниловичем и Вячеславом Филипповичем носила деловой характер и была без пышного застолья и распития спиртного.

— Мне брат сообщил, что вы хотите со мной побеседовать, — присаживаясь на диван рядом с Капитаном, сказал Ломакин.

— Такое желание у меня не пропало и сейчас, — подтвердил Капитан.

— Чем оно вызвано?

— Я, как и вы, занимаюсь бизнесом. Вы перевозите товары на своих теплоходах. Я же достаю товар для последующей его перевозки и продажи. Так что у нас интересы в бизнесе переплетаются.

— В чем заключается ваша просьба ко мне?

— У меня в Турции есть клиент, заказавший лабораторное оборудование. Его я приобрел. Теперь осталась одна проблема — отправить товар покупателю. Оборудование очень тонкое и хрупкое. Если его перевозить грузовым теплоходом, принадлежащим государству, то я уверен: в Турцию привезу вместо оборудования кучу битого стекла. Пятитонный контейнер с оборудованием уже прошел таможенный досмотр, опломбирован таможенными работниками. Осталось только в грузовом порту погрузить его на теплоход для отправки. Я оплачиваю владельцу теплохода дорогу в оба конца, но с условием, чтобы при перевозке по морю мой товар не превратился в мусор. На моих условиях вы согласитесь подрядиться выполнить такую тонкую работу?

— Сложного и невыполнимого в вашем предложении я пока ничего не вижу. Ваши условия оплаты труда меня устрашают, но вместе с тем и настораживают.

— Чем?

— Почему вы именно ко мне обратились с такой просьбой? Между прочим, ее может выполнить любое пароходство с не меньшей гарантией сохранности перевозимой груза.

— Вы родственник моего товарища, значит, и отношение к моему товару на вашем теплоходе будет более бережным, чем на другом судне.

— Сейчас трудно найти бизнесмена, который по собственной инициативе, не поторговавшись с перевозчиком, согласился бы оплачивать проделанную работу в двойном размере.

— Значит, я такой еще неопытный торгаш, но все равно я от своего обещания не отказываюсь, — улыбнувшись, заверил Ломакина Капитан.

— Ну если так, то будем считать, что предварительное соглашение между нами достигнуто. Окончательно мы сможем с вами договориться у меня в офисе в любое угодное вам время, только прошу предварительно уведомить меня о встрече по телефону, — подавая Капитану свою визитную карточку, попросил Ломакин.

Зная, что Лом оставил их одних в своей квартире, они, закрыв ее, оживленно беседуя, покинули дом.

Доктор технических наук, академик Ростислав Всеволодович Першин с большой неохотой прилетел в Лондон на научно-практическую конференцию, куда был лично приглашен Английской академией наук. Работая в секретном НИИ, он не печатал и нигде не издавал материалы о своих научных открытиях. Поэтому его личность как ученого была известна очень узкому кругу коллег.

Все то, что открывал Першин, а потом претворял в конкретные дела, было до такой степени важно для обороноспособности страны, что все его открытия хранились в строжайшей тайне.

Однако чрезмерная, преступно-халатная дозволенность обсуждения журналистами в печати любых тем сделала возможным появление в нескольких центральных газетах информации о работе академика Першина над новым видом оружия. Эти статьи, безусловно, не остались незамеченными на Западе, да и ЦРУ обратило на Першина внимание.

Ничего не сообщить ученым на симпозиуме Ростислав Всеволодович не мог, этого не позволял авторитет страны, которую он представлял, а поэтому был вынужден осветить ряд принципиальных моментов своей научной деятельности. В своем докладе он не раскрывал основных положений своего открытия, но и той информации, которую ученые услышали от него, оказалось достаточно, чтобы их интерес к нему и его открытию еще больше возрос. Одни ученые изъявляли желание подольше с ним побеседовать, другие — подискутировать, а третьи попытались узнать от него болтано информации, чем он нашел нужным с ними поделиться.

Среди присутствовавших на симпозиуме был англичанин русского происхождения Вениамин Захарович Арканов, десять лег назад работавший в руководимом Першиным НИИ младшим научным сотрудником и эмигрировавший на Запад в поисках лучшей жизни.

Уступая настоятельной просьбе Арканова, проявляя интерес к его жизни с целью познания психики эмигранта, а также помня, что подающий надежды молодой ученый хорошо играет в шахматы, а игра в шахматы была слабостью Першина, он согласился принять приглашение на уик-энд.

Вместе с двумя телохранителями Першин приехал к Арканову. Разглядывая дом-дворец, являющийся архитектурной достопримечательностью, он поинтересовался у Арканова:

— Интересно, сколько стоят такие хоромы?

— Два миллиона фунтов стерлингов, — гордо ответил Арканов.

— И ты смог его купить за свои деньги? — вновь удивился Першин.

— Моих денег в этом доме нет. Этот дом достался моей жене по наследству, — ответил Арканов, предлагая гостю первым пройти в дверь своего дома. Там он познакомил его с: о своей женой — костлявой, высокой, плоской, как доска, тридцатипятилетней шатенкой и семилетней, похожей, на мать, дочерью.

Уик-энд веселым и оживленным не получился. Миссис Елизавета и ее дочь Мария не говорили на русском языке, а Першин не считал нужным хвастаться знанием английского и говорить с соотечественником на чужом языке. Ему было обидно за Арканова, который не счел нужным научить если не жену, то хотя бы дочь своему родному языку. Не исключено, что у него и не было такой возможности, так как хозяином в доме была жена.

После знакомства миссис Арканова, посчитав свою миссию хозяйки выполненной, сославшись на недомогание, оставила мужчин одних.

— Ростислав Всеволодович, как вы смотрите на то, чтобы вспомнить молодость и сразиться в шахматы?

— Не откажусь, — охотно согласился Першин.

За игрой они разговорились, беседа стала более непринужденной.

— Когда я работал под вашим руководством, уже тогда вы испытывали установку, которая на расстоянии ста метров своей аккумулирующей энергией в листах металла делала отверстия различной величины.

— Было такое дело, — не желая опровергать факт, делая ход пешкой, согласился Першин.

— Как далеко у вас сейчас продвинулась эта работа?

— Вениамин Захарович, ты же когда-то работал в секретном НИИ и давал подписку о неразглашении секретной информации, а поэтому не будь наивным и не думай, что я пожелаю ответить на твой вопрос.

— Другого ответа я от вас и не ждал. Теперь позвольте мне, Ростислав Всеволодович, перейти к откровенному разговору.

— И кто же уполномочил тебя на ведение его со мной?

— Одно самое могущественное ведомство.

— Случайно не Пентагон ли?

— Пока не будем его конкретизировать. Но ему известно, что вы завершили создание очень нужного нашей стране оружия. Эго ведомство, его страна предлагают вам остаться на Западе, они покупают вам такой же дом, какой есть у меня, полностью обставляют его за свой счет и кладут на ваше имя десять миллионов фунтов стерлингов. Так что ваша жизнь, жизнь вашей семьи и даже потомков будет обеспечена на многие поколения.

— Все, что ты мне сейчас предложил, — плод твоей фантазии, не имеющей под собой никакой реальной почвы, — подзадорил Арканова Першин,

— Можете не сомневаться в моих словах. Если мы с вами сейчас договоримся, то уже завтра компетентные люди смогут с вами заключить соответствующий контракт. Вы убедитесь в серьезности наших намерений в отношении вас.

— Как я понял, ты разведчик какой-то могущественной державы?

— Нет, Ростислав Всеволодович, вы сделали ошибочный вывод, Я не разведчик и занимаюсь только научной деятельностью, но представители этой страны установили, что когда-то я работал под вашим руководством, и они решили через меня наладить с вами контакт. С этой целью был назначен и проведен сегодняшний симпозиум ученых.

— Какой размах! Какие возможности у страны, чьи интересы ты представляешь! — усмехнулся Першин.

— Вы так и не поверили тому, что я вам сообщил?

— Очень даже Поверил, но какими бы заманчивыми ни были твои предложения, я их принять не могу.

— Почему? Сейчас тысячи ученых из бывших социалистических стран, особенно из России, работают на Западе, получая за свой труд такое вознаграждение, какое не снилось даже вашему президенту. Чем вы хуже их?

— Каждый человек живет своим умом, имеет свои взгляды на жизнь, свои принципы, поступиться которыми он не может. Ты правильно сказал, что выходцы из бывшего СССР сейчас составляют костяк научных кадров как США, так и других развитых стран Европы и Азии. В настоящее время между нашими странами нет военного противостояния, но каждая держава хотела бы иметь у себя в руках дубинку потяжелее, чем у соседа. Поэтому нам, ученым России, оставшимся преданными ей, приходится трудиться и за себя, и за тех, кто перешел на сторону соседа,

— Вы же в России имеете нищенскую зарплату, которую не всегда вовремя получаете, а у нас вы будете жить в роскоши. Неужели вы не понимаете, что отказываетесь от шанса, который выпадает одному из десятков миллионов человек? Вам этого наши дети не простят.

— Кому ты, Вениамин Захарович, это говоришь? Посмотри на себя и свою семью, сделай глубокий анализ увиденному и тогда ты начнешь завидовать мне.

— Почему же? — удивился Арканов.

— Потому что я с членами своей семьи, своим народом разговариваю на языке предков, потому что не тебе, а мне "богатый дядя" предлагает выгодные для меня условия работы… Почему именно я, а не ты или кто-то другой из моих учеников, ушедших Пса Запад, сделал открытие, которое сейчас всех вас заинтересовало? Ты но сможешь ответить на мой вопрос, так как для ого решения еще но созрел. Я тебе сам на него отвечу. Я работал над своим изобретением не ради денег. Я чувствовал и видел, как оно нужно не кому-то вообще, а именно моему пароду. Мы сейчас экономически ослабели и кажемся бедными, но мы живем единой семьей. У нас есть неисчерпаемые ресурсы, и такие головы, как у меня, еще не перевелись, а это дает нам веру в реальность нашего светлого будущего. Наша держава до революции была одной из самых развитых стран мира. Даже как социалистическая держава наша страна могла противостоять всему капиталистическому миру. Подумай, какая другая страна мира способна была бы к такому противостоянию? Никакая. Теперь нам, устраняя свои прошлые ошибки да имея умное правительство и президента, не составит особого труда своим детям построить светлое будущее. Я горжусь, что в одной упряжке со своим народом несу свою ношу, какой бы ухабистой ни была дорога. Может быть, поэтому среди нас много таких, как я, "чокнутых", поступающих, на твой взгляд, нелогично.

— Вы рассуждаете, как ярый коммунист.

— Я тебе, Вениамин Захарович, вот что скажу. Идея построения коммунизма очень толковая, но взяточники, карьеристы и расхитители, из тех же коммунистов, стоявшие у руля власти, ее выхолостили, извратили и испохабили. Не будем на этой теме останавливаться, так как в настоящее время нет смысла о ней говорить, она исчерпала сама себя.

— Жаль, что вы не захотели со мной найти общий язык.

— Не всегда и члены одной семьи говорят на общем языке, а уж нам с тобой простительно, — улыбнувшись, заметил Першин.

Доставив Першина и его телохранителей обратно в отель, где они остановились, Арканов, расставаясь с ученым, с нескрываемой грустью в голосе сказал:

— Я не испытываю сожаления, что вы отказались от выгодного и лестного для вас контракта. Я не имею права гордиться вами как подданным своей страны, но как русский горжусь, что среди нас есть такие, как вы. Не обижайтесь на меня за то, что я говорил вам. Мне за это хорошо заплатили и я честно отработал свой хлеб. На прощание я хочу вас предупредить и предостеречь. Берегитесь у себя дома, чтобы вас не убили или не выкрали.

— Так меня спецслужба, на которую вы работаете, может здесь убить или попытаться выкрасть, — заметил Першин.

— В Англии вы находитесь под защитой ее авторитета и закона.

— Ну, а дома меня всегда родные степы защитят, — беспечно заверил Першин.

— Дай Бог, чтобы было так, как вы говорите. Другого я нам больше ничего не могу пожелать.

Беседа с Першиным нарушила душевный покой Арканова, пробудила "нездоровые" воспоминания об оставленных на Родине без внимания и заботы старых родителях. Боль, осуждение себя как подлеца кольнули его самолюбие, но жизнь в Англии приучила думать прежде всего о личном благополучии, а поэтому, освобождаясь от гипноза воспоминаний, он решил: "Поезд домой давно ушел без меня, и нечего мучать себя угрызениями совести. Лучше бы я не соглашался на беседу с Першиным. Жди теперь, пока успокоюсь и перестану бередить свои раны".

Содержание своего разговора с Аркановым Першин передал оперативным работникам, которые охраняли его. Те, в свою очередь, по инстанции доложили выше. Першина теперь стали охранять не два, а три чекиста…

Прошел целый год после неприятного разговора. О том, что он состоялся, Першин не жалел. Он умышленно тогда не пошел на конфликт с Аркановым, дал ему возможность высказаться и только после этого сообщил свое отношение к его предложению. Арканов понял его такт и в знак благодарности позволил некоторую откровенность. У себя дома он на это не пошел ввиду того, что их разговор прослушивался и записывался на магнитофон. Вот почему Арканов сообщил ему о грозящей опасности около отеля.

Постоянно находясь под охраной телохранителей, которая старалась как можно реже попадаться на глаза, Першин смирился с ее присутствием, признан ее такой же необходимой, как одежда, еда и воздух, поэтому старался находить с ней общий язык.

Даже в отпуск к родителям, проживающим на Кубани, он приехал не только с женой и двумя сыновьями, но и с неизменной охраной, в распоряжении которой были оперативный автомобиль и рация,

По случаю приезда в гости сына Всеволод Гаврилович поручил двум сыновьям и зятю забить кабана. С детства знакомое и приятное "мероприятие" даже Ростиславу Всеволодовичу не было в тягость Большая и дружная семья Першиных, не мешая друг другу, занималась своими делами. Пока мужчины разделывали тушу кабана, женщины кипятили воду, готовили ящики и холодильники под мясо и сало.

Свекровь Пелагея Васильевна первоначально пыталась предложить повестке Светлане Даниловне и внукам отдохнуть с дороги, но получив категорический отказ и видя, что гостья переоделась в рабочую одежду, разрешила ей включиться в хозяйские хлопоты, при выполнении которых они взаимно обменивались новостями.

Дети Ростислава Всеволодовича, двенадцатилетний Иван и десятилетний Михаил, крутились около мужчин, по их требованию подавая то нож, то солому, то поднося воду в ведрах.

Всеволод Гаврилович с членами семьи, занявшись фермерством, получил сто гектаров кубанского чернозема в личное пользование, Теперь он занимался выращиванием и откормом крупного рогатого скота. Фермерское хозяйство Першина было крепкое, прибыльное, и Всеволод Гаврилович гордился им. Поэтому неудивительно, что перед тем, как сесть за стол ужинать, отец повел сына с внуками на ферму, чтобы показать свое хозяйство.

Один оперативный работник ФСК остался в доме, а двое других пошли охранять свой "объект". Отец и сын привыкли к такой процедуре, а поэтому принимали ее как необходимость.

— Ну как, отец, ты относишься к фермерству? — похлопав отца по крутым мощным плечам, ласково спросил Ростислав Всеволодович.

— Во сто крат, сынок, приходится сейчас больше работать, чем я работал в колхозе. Но этот труд мне в радость, так как я не только вижу, но и пользуюсь плодами своего груда. Поначалу было невыносимо трудно. Теперь вроде бы мы все втянулись и легче стало работать. Да и внуки с внучками уже начинают помогать.

— А что они делают?

— Дома все хозяйство лежит на них: кормят свиней, птицу, чистоту наводят. Мы же, вес взрослые, трудимся на ферме, в поле, — после некоторой паузы, видя, что сын не задает ему вопросов, он спросил: — Ну а у тебя, сынок, как идет жизнь?

— Лично у меня, отец, все вроде бы идет ничего. Но в целом отношение власти к пауке и ученым если не преступное, то безответственное.

— В газетах пишется, по телевизору говорится, что зарплата у вас маленькая, даже атомщики бастуют, многие из вас уезжают за рубеж искать счастья.

— Вот видишь, даже ты осведомлен о наших бедах, а правительство не хочет ни слышать, ни понять. Поэтому не приходится удивляться, что многие, притом очень сильные в своих областях знаний, чтобы не протянуть ноги с голода, бегут на Запад.

— И осуждать их, сынок, что они так делают, как-то язык не поворачивается. Каждый бежит туда, где легче и лучше жить. Я вот взял и ушел из колхоза в фермеры. Почему я так сделал? Потому, что решил работать на себя, а не на дядю. Вот такие пироги, сынок… Ты к нам надолго в гости пожаловал?

— Мы у вас погостим недельку, а потом поедем на море отдыхать. Каникулы мои пацаны побудут у тебя. Перед школой за ними приедет жена, заберет. Только смотрите, не закормите их тут, — пошутил Ростислав Всеволодович.

— Наоборот, буду кормить, как на убой, — ласково заверил его отец. — Хлопцы в этом году у вас не болели?

— Нет.

— Ну, слава Богу.

Управившись по хозяйству, выпустив сторожевых собак, охранявших ферму, Першины возвратились домой, где из свежатины было приготовлено и жареное, и вареное мясо. Стали подходить родственники, школьные друзья Ростислава Всеволодовича. Воспоминания о сладком и невозвратимом детстве, шутки, песни продолжались во дворе Першиных до глубокой ночи.

В шумной и пьяной компании трезвыми были всего три человека — это находящиеся постоянно при исполнении служебных обязанностей оперативные работники, которые, наевшись и напившись парного молока, сейчас с удовольствием прикорнули бы на пару часиков, но видя в гостях у Першиных множество незнакомых лиц, они себе такой роскоши позволить не могли. Только когда гости разошлись и Першины ушли на покой, двое оперативных работников сочли возможным тоже пойти отдыхать, доверив охрану "объекта" своему товарищу.

Дни отдыха у родителей для Ростислава Всеволодовича пролетали в приятных встречах с друзьями, добрых и теплых воспоминаниях о далеком беззаботном детстве.

В один из таких солнечных дней он предложил жене Светлане и детям пойти на речку под скромным названием Грязнуха и показать им там места, где он в детстве "тарзанил" на деревьях, ловил рыбу, раков, где прошла его юность, С высоты прожитых лет они были для него сейчас милы и дороги.

Река Грязнуха называлась так потому, что весной, получив ощутимую подпитку водой от освобождающихся от снега гор, страшным драконом, неся в своем теле глину, ветки и все, что попадалось у нее на пути, устремлялась с горы, холмов в долину. Имея в ширину всего четыре-пять метров, она в это время года была опасной, губившей немало жизней “храбрецов" — подростков, пытавшихся покорить се на глазах своих сверстников. Летом же она была тихой и спокойной, превращаясь в ласкового и доброго змея, отдыхающего под яркими лучами солнца: как бы искупая свой грех перед людьми за свое весеннее безобразие, она давала людям возможность купаться в себе, ловить рыбу, раков, спокойно отдыхать, не боясь за свою жизнь. Но как бы летом река ни пыталась искупить свою вину перед людьми, они все равно за своенравность и жестокость прозвали ее Грязнухой.

Наступает время, гости перестают быть гостями, а становятся обычными членами семьи, когда хозяева уже не могут уделять им столько внимания, как в первые дни, и должны заниматься своими повседневными заботами. Поэтому инициативу сына о походе на речку Всеволод Гаврилович одобрил.

Прихватив с собой топор, ведра и рыболовные снасти, семейство Ростислава Всеволодовича вместе с племянниками и племянницами на “уазике" отправилось на речку.

В ожерелье деревьев и кустарников Грязнуха представляла живописное зрелище. Остановившись под кроной огромной ивы, Першины устроили лагерь.

В ловле рыбы и раков не принимала участия лишь Светлана Даниловна. Ростислав Всеволодович как старожил этих мест информировал членов своей "бригады", где лучше всего ловить раков, а где рыбу. За час они сеткой наловили около ведра плотвы, ершей, окуней — так называемой сорной рыбы. Раков они наловили немного больше.

Когда на костре варилась уха, на предложение сына Ивана сварить и раков Ростислав Всеволодович, отказан ему в просьбе, нож пил:

— Раков сварим дома, их очень любит мама, твоя бабушка.

На древесных углях, оставшихся после приготовления ухи, Першин поджарил шашлыки с ребрышками из недавно забитого кабана.

Расправляясь с ухой, шашлыками, распивая спиртное с женой и телохранителями, Першин делился своими воспоминаниями, связанными с Грязнухой. Домой они вернулись под вечер, уставшие, но довольные приятно проведенным днем. Однако приготовление раков и новое застолье дома с родственниками было неизбежной процедурой.

Ростислав Всеволодович был физически развитым и здоровым мужчиной. Гемы предков хлеборобов, запорожских казаков, имели в нем крепкие корни, но в распитии спиртных напитков он сильно уступал своим родственникам, включая даже отца, который уже давно был пенсионного возраста. Если в городской компании людей никто не понуждает и не заставляет пить больше, чем тебе хочется, то у станичников, если сосед не выпил, как он, рюмку горилки, это вызывало недовольство и обязательно замечание. "Проблема" исчезала только с выпитой нарушителем установленного правила рюмкой.

Чтобы не нарушать этого правила, Ростислав Всеволодович под благовидным предлогом, в которой раз за вечер, сумел покинуть стол, где родственники и гости уже начали петь и как-то ослабили к нему внимание. Присев около дома на лавочке, вдыхая приятный прохладный чистый воздух со знакомыми с детства запахами, Першин, обращаясь к оперработнику, тоже сидевшему на лавочке, добродушно заметил:

— Больше двух-трех дней я такого гостеприимства не выдержу.

— С такими быками вам бесполезна соревноваться — кто больше зальет водки за воротничок, — засмеявшись заметил тот.

— Да я с ними и не пытаюсь соревноваться. Они никак не могут понять, что я их гостеприимством уже сыт по горло.

— Вы для родичей находка, по поводу и ради которой грех не выпить.

— Что поделаешь, так уж у нас заведено, — согласился с ним Першин.

На мопеде подъехал Евгений, пятнадцатилетий племянник Першина. Поздоровавшись с ними ломающимся голосом, он собрался закатывать мопед во двор.

— Постой, Женя, дай я на твоем коне покатаюсь, — попросил Першин.

— Берите! — доброжелательно улыбнувшись, согласился тот, отдавая мопед.

— Зачем вам такое катание? — недовольно пробурчал оперативник.

— Давно мечтал на мопеде с ветерком покататься. Сам подумай, где я еще смогу получить такую возможность, как не тут, дома.

Считая бесполезной затеей спор с начальством, оперативник сказал ему:

— Без меня никуда вы не поедете, буду сопровождать вас.

— Виктор Иванович, посиди, отдохни. Тут тебе не город, здесь все свои, бояться некого и нечего. Я туда и назад по улице крутанусь на твоих глазах.

Подумав, глубоко вздохнув, оперативник неохотно согласился:

— Вы меня, Ростислав Всеволодович, толкаете на нарушение инструкции.

— Ничего страшного, твой грех я беру на себя, — успокоил его Першин.

Взревев мотором двурогого "скакуна", имевшего мощность две лошадиные силы, улыбающийся Першин помчался по улице. От езды на мопеде он испытывал не сравнимое ни с чем удовольствие.

Вместо обещанного одного квартала он проскочил несколько, выскочив на окраину хутора. Когда Першин, сбавив скорость, стал разворачиваться назад, на него напали двое здоровенных мужчин, неизвестно откуда взявшихся. Его попытка сопротивления результата не дала. Повалив свою жертву на землю, они приложили к его носу мокрую марлю. Ростислав Всеволодович потерял сознание.

Пришел он в себя в темной, зарешеченной комнате, лежащим на кровати. Вскочив с нее, как ужаленный змеей, Першин руками и ногами застучал по решетке, поняв, что стал жертвой похищения. Под потолком в металлической кольчуге загорелась лампочка, после чего в комнату зашли его похитители. Першин бросился на них с кулаками, но похитители, парируя его удары, скрутили ему руки за спину и надели на них наручники. Першин понял, что драться с такими натренированными громилами ему бесполезно, шансов на победу у него совершенно не было.

Усадив его на кровать, громила с перебитым зигзагообразным носом, которого Першин уже окрестил Курносым, миролюбиво сказал:

— Драться с нами, Ростислав Всеволодович, не стоит. Мы всегда успеем вам переломать ребра и свернуть шею. В наручниках сидеть — тоже не самое приятное занятие. Общаться нам с вами придется очень долго. Если вы пообещаете вести себя цивилизованно, то мы снимем с вас наручники.

— Принимай наши условия, пока мы добрые, — поддержал Курносого второй громила, ниже Курносого ростом, но зато шире в плечах. В нем чувствовалась недюжинная сила. Его Першин условно назвал Здоровяком.

— А вы со мной цивилизованно поступаете? — возмутился Першин.

— Когда вам в Лондоне предлагали цивилизованный путь решения проблемы, вы не захотели. Поэтому теперь нам пришлось на вас охотиться и несколько грубо воспользоваться вашей неосмотрительностью.

После такой информации Курносого Першину стало понятно, зачем и кто его похитил.

— Ну, допустим, вы захватили меня. И как вы в дальнейшем намерены со мной поступить?

— Вам это и без нашей подсказки известно, — ухмыльнулся Здоровяк.

— Вам не удастся переправить меня через границу. Если же вы и сможете это сделать, то все равно там от меня ничего не добьетесь.

— Если бы наша затея была безнадежной, мы бы за нее не брались, — возразил Курносый. — Мы выполняем всего лишь ту часть операции, которую нам поручили, а заговорите вы там или нет, нас это совершенно не касается, Но как нам, так и вам, известно — сейчас разработаны и применяются такие препараты, которые развязывают язык любому, и вы не будете исключением. Не думайте, Ростислав Всеволодович, что вы имеете дело с дилетантами. Наши хозяева рассчитали, продумали и предусмотрели в отношении вас все варианты, так что ни на какие осечки и просчеты с паевой стороны можете не надеяться.

Откровенность похитителей, их развязность и уверенность в себе подтверждали Першину, что сказанное ими — не бравада, а профессиональная, опирающаяся на надежный фундамент реальность. В бессильной ярости вскочив с кровати, Першин ударил головой стоявшего ближе к нему Курносого. Тот вместе со Здоровяком усадил Першина на кровать и с учительскими нотками в голосе сказал:

— Вам, Ростислав Всеволодович, свою голову нельзя зашибать ни о какой предмет. Ваша голова очень дорого стоит, а поэтому мы вас бить не будем. Но если вы будете по-прежнему буйствовать, то мне придется сделать вам "успокоительный" укол, после которого вы станете послушным барашком в наших руках. Даже наручники на вас не надо будет надевать. Так что я вас предупредил, к чему может привести непослушание, чтобы потом не обижались на меня.

Быть послушным и безвольным существом в руках похитителей? Довольно-таки неприятная перспектива. Но пока он в здравом уме, у него есть шанс как-то потягаться бежать от злоумышленников. Для начала он решил припугнуть их.

— Если вы такие грамотные, то вам должно быть известно, что от применения ко мне вашего препарата в качестве “успокаивающего" средства моя голова, когда она попадет к вашим хозяевам, не сможет работать так, как сейчас. Поэтому именно с вас будет тогда спрос, почему вы вместо ученого привезли к ним дебила. За свою работу вы вместо вознаграждения получите наказание. Вам вспомнят все убытки и издержки, которые были сделаны напрасно.

Такой экскурс в область медицинских знаний озадачил Курносого и Здоровяка, заставил их задуматься. А вдруг то, чем Першин им сейчас пригрозил, действительно может с ним произойти? Тогда хозяин снимет с них головы. Они не исключали возможности, что Першин просто их шантажировал, но в медицинском учреждении России по интересующему их вопросу брать справку было опасно. С другой стороны, такой умной голове, стоящей десятки миллионов долларов, трудно было не поверить.

В конечном итоге стороны пришли к компромиссу: пленник не будет буянить и предпринимать попыток к бегству, в свою очередь похитители пообещали как можно реже делать ему наркотические уколы.

Прослушивание магнитофонной записи беседы Капитана с бизнесменом Ломакиным дало основание Томилко прийти к выводу, что Ломакин законопослушный человек и к махинациям Капитала не причастен. Но по своему недомыслию он может быть втянут отпетым негодяем в такую авантюру, тяжесть последствий которой даже он, начальник управления, не может сейчас предугадать, а значит, и предотвратить возможное преступление с его стороны.

Томилко решил не допустить обстоятельствам замарать доброе имя Ломакина, а потому счел необходимым вывести его из-под возможного удара закона.

Дозвонившись в офис Ломакина с четвертой попытки, Томилко, представившись бизнесмену, сказал:

— Вячеслав Филиппович, как вы смотрите на то, чтобы нам встретиться у меня в кабинете?

— Для чего?

— Мне надо с вами побеседовать на интересную для нас обоих тему.

— Говорить вам, что я занят, бесполезно. Сами понимаете, что мне от приглашения отказываться нельзя, да я и не имею такого намерения…

— Будем считать, что вы мое приглашение приняли, — перебив Ломакина, уточнил Томилко.

— Да, да! Конечно! — быстро согласился Ломакин.

— О предстоящей встрече, кроме пас с вами никто не должен знать, — предупредил Томилко.

— Понял.

— Сейчас отправляйтесь к стоянке транспорта у драм-театра. Там вы оставите свою машину и сядете в "москвич" с тремя пятерками, его водитель будет с черной бородой. После беседы со мной он вас доставит назад к драмтеатру.

— К чему такая конспирация? — удивился Ломакин.

— Так надо. После беседы со мной вы все поймете.

— Понятно, но не совсем. Вы звоните из своего служебного кабинета?

— Да, — ответил ему Томилко.

Закончив разговор, Ломакин, взяв телефонный справочник, нашел в нем номер служебного телефона начальника управления и позвонил ему:

— Виктор Николаевич?

— Да.

— Вы узнаете, с кем беседуете?

— Если не ошибаюсь, то с тем человеком, с которым несколько минут тому назад имел телефонный разговор.

— А точнее?

— С Вячеславом Филипповичем, я не ошибся?

— Не ошиблись. Извините, что был вынужден еще раз вас: побеспокоить, так как нет желания быть жертвой чьей-то грубой шутки.

— Я ваш звонок именно так и понял. Считаю, что он благоразумен и необходим. Так что я продолжаю вас ждать.

— Как меня информировали, на вас, Вячеслав Филиппович, у нас нет компрометирующего материала, — продолжая ранее начатый разговор, сказал Томилко Ломакину уже у себя в кабинете.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовался Ломакин, довольный таким известием.

— Для вас это очень хорошо, так как в противном случае настоящей беседы между нами не было бы.

— Допускаю такой расклад.

— Мне, наверное, не стоит вам говорить, что из себя представляет личность Григория Даниловича?

— Капитана что ли?

— Да.

— Его личность многим в городе известна.

— С положительной или отрицательной стороны?

Подумав, Ломакин произнес:

— Лично мне он ничего плохого не сделал, но я о нем наслышан больше с отрицательной стороны.

— Если так, то меня удивляет тот факт, что вы решили с ним сотрудничать.

— В каком плане?

— Помочь ему вывезти из страши в Турцию контейнер с товаром.

— Не нелегально же, а документально оформленный, проверенный таможней, — не считая нужным опровергать уже известный начальнику управления факт сделки, одновременно удивляясь его осведомленности, ответил Ломакин.

— Лишь поэтому мы с вами так мирно и дружески беседуем.

— Спасибо за доверие.

— А вы доверяете мне?

— Хотелось бы.

— Если так, то давайте договоримся, что вы, доверяя мне, никого не будете информировать о нашем разговоре. Это вы мне можете обещать?

— Вполне!

— Так получилось и так приходится констатировать, что практически нет служб, где не было бы взяточничества, коррупции и злоупотреблений. Поэтому мы не исключаем, что Капитан, пользуясь содействием подкупленного им работника таможни, хочет на вашем теплоходе вывезти за рубеж контрабанду. Представьте себе, что мы ее обнаружим на вашем судне после того, как вы получите "добро" таможни на ее вывоз.

— Вы хотите сказать, что Капитан ради своих корыстных интересов пошел на то, чтобы подставить меня?

— Не исключено!

— Если такое произойдет, то мне на моем бизнесе можно смело ставить крест, — сокрушенно заметил Ломакин.

— Чтобы не допустить такой ошибки, я предлагаю вам свое сотрудничество.

— Что я должен делать?

— Вы от заключения с ним контракта не отказывайтесь. Когда он придет к вам с этой конкретной целью, постарайтесь просмотреть первичные документы, запомнить номер контейнера, кто является его отправителем…

— То есть вы хотите, чтобы я стал стукачом и работал на вас? — перебив Томилко, поинтересовался Ломакин.

Осуждающе улыбнувшись, — Томилко произнес:

— Если откровенно говорить, кто на кого работает, то получится, что не вы, а я работаю в ваших интересах.

— Как это? — удивился Ломакин.

— Когда мы с вашей помощью в порту узнаем все о контейнере Капитана, то не на теплоходе, а в пакгаузе вскроем и все узнаем о его содержимом. Если это будет контрабанда, то заранее отведем от вас нависшую беду. То есть за преступление будет отвечать тот, кто непосредственно в нем замешан.

Внимательно выслушав его доводы, Ломакин, смутившись, произнес:

— Вы извините меня за "стукача", как-то сорвалось с языка. Я вижу, что не сотрудничать с вами мне нельзя,

— Многие молодые люди страдают тем, что не сдерживают, когда надо, свои эмоции, и, не дослушав, перебивают собеседника. Вы меня поймите правильно. Мы работаем не на себя и не в своих интересах, а на таких, как вы и вам подобных граждан. И не помогать в таких случаях нам будет с вашей стороны просто глупостью, — беззлобно-поучающе проворчал Томилко, прощая ему бестактность.

— Виктор Николаевич, я к вашим услугам, — с готовностью сказал Ломакин.

— При заключении сделки с Капитаном от его условий не отказывайтесь, какими бы они ни показались для вас подозрительными, но о подробностях я обязательно должен знать. Запомните! Только я буду принимать окончательное решение — когда и где пресечь дальнейшее развитие преступления. Капитан в задуманной им игре сделал на вас большую ставку и, безусловно, постарается не допустить в ней проигрыша. Чтобы обезопасить себя от возможных с вашей стороны неожиданностей, он может организовать за вами постоянную слежку. Людей у него для этого достаточно. Поэтому нам с вами придется после очередной встречи в порту подумать о более безопасном канале связи.

— Может быть, по телефону?

— Хотелось бы иметь с вами телефонную связь, но ее могут прервать, подслушать, а поэтому лучше иметь связника, не вызывающего со стороны Капитана никаких подозрений.

Подумав некоторое время, Ломакин сказал:

— Есть у меня такой человек.

— Кто же он?

— Мой двоюродный брат — Ломакин Иван Васильевич.

— Так он же в банде Капитана! — удивил Ломакина Томилко своей осведомленностью.

— Он недавно освободился из колонии и действительно состоит в банде Капитана, но брат в моем конфликте с Капитаном примет только мою сторону.

— Доверяться вашему брату мы не можем, а поэтому вам пока открывать наши карты ему не стоит.

— Я за него ручаюсь как за самого себя, лучшей замены ему не будет.

Погладив пальцами невидимую щетину на подбородке, Томилко, обдумав только ему известный вариант задачи, произнес:

— А что, можно и рискнуть. Значит так, Вячеслав Филиппович. В банду Капитана нами внедрен и работает наш оперативный сотрудник. Вечером он прибудет к вам домой. Вы его там на время укройте от постороннего глаза. На это время пригласите к себе своего брата и поговорите с ним по душам. Сами понимаете, при этом разговоре жены и детей дома быть не должно. Если он станет нашим сторонником, то слава Богу. Если же не поймет вас и захочет выслужиться перед Капитаном, то, извините меня, нашему сотруднику придется его задержать, и мы его изолируем на время проведения операции, чтобы он ее не сорвал. Другого выхода я не вижу.

— Я принимаю ваши условия и понимаю, что иначе вы поступить не можете, но надеюсь, что предусмотренные вами меры предосторожности в отношении моего брата не понадобятся.

Расставание Томилко с Ломакиным было более теплым, чем встреча. Пожимая друг другу руки, они доброжелательно улыбались.

Возвратившись к себе в офис, Ломакин застал там Капитана, приехавшего заключить с ним контракт.

Ознакомившись с представленными документами на подлежащий к перевозке в контейнере груз, Ломакин убедился в их подлинности и надлежащем оформлении. Без каких-либо проволочек он, подписав контракт, поручил бухгалтеру взять с Капитана двойную провозную плату за предстоящую работу.

Довольный удачно складывающимися отношениями, Капитан но преминул поинтересоваться у Ломакина:

— Когда вы думаете произвести погрузку контейнера на теплоход?

— Послезавтра в грузовом порту на теплоход будут грузить рис, тогда же заодно возьму на борт ваш контейнер.

Получив ответы на все свои вопросы, Капитан, добродушно улыбаясь, простился с Ломакиным.

Ломакин, стоя у окна, задумчивым взглядом проводил автомобиль Капитана, набрал номер телефона Томилко и сообщил ему результаты недавнего разговора с Капитаном.

В грузовом торговом порту контейнер с товаром Капитана был вскрыт начальником таможни Пилипенко в присутствии Томилко и Ломакина. В нем они обнаружили вместо медицинского оборудования, как было указано в документах, миноискатели.

— Теперь вы понимаете, в какое болото пытался затащить вас клиент? — довольный результатом вскрытия контейнера, спросил Томилко Ломакина.

— Вот негодяй, как он меня провел! Да я его после всего этого на пушечный выстрел не подпущу к себе, возмутился в свою очередь Ломакин.

— Как мы с вами договаривались, Вячеслав Филиппович, вы должны с клиентам вести себя так, как будто ничего не знаете о его контрабанде. Не забудьте о встрече, которая предстоит нам кое с кем вечером.

Дождавшись, когда Пилипенко вновь опломбирует контейнер, Томилко вместе с ним прошел на таможню. Там Пилипенко, сказав секретарю, что он занят и чтобы она к нему никого не пускала, уединился с Томилко в кабинете. Они продолжили ранее начатый разговор.

— При всем уважении к вам я не могу, Виктор Николаевич, допустить, чтобы миноискатели были вывезены в Турцию.

— А я и не настаиваю на этом, — не желая спорить, миролюбиво ответил Томилко.

— Но вы мне недавно говорили, что хотите, чтобы теплоход Ломакина покинул порт с контрабандой, — напомнил Пилипенко.

— Именно так, но теплоход из нашего порта отправится не в Турцию, а…

— Какая в этом необходимость? Зачем вы себе и мне усложняете работу?

— Как вам известно, Артем Тарасович, хозяин контрабанды не отправляется за рубеж вместе со своим грузом. Он отправится в Турцию на пассажирском теплоходе, когда убедится, что его товар прошел таможенный досмотр и теплоход с ним покинул порт. Вы, Артем Тарасович, уж не лишайте меня возможности и удовольствия выявить и арестовать с. поличным контрабандиста. Не забудьте о том, что мы помогли вам выявить и избавиться от служащего, который не смог отличить медицинское оборудование от миноискателей.

— За такую помощь с меня магарыч. Но все равно я не могу тебе предоставить прав больше, чем дают мне инструкции.

— Пойми меня правильно, приманка в виде контейнера еще до конца себя не исчерпала, и мы не можем исключить, что на нее больше никто не клюнет.

— Я тебя как оперативник понимаю, но мы так можем слишком далеко зайти. Не лучше ли в свои планы посвятить вышестоящее начальство?

— Боишься ответственности?

— Скорее неприятных последствий.

— Их не может быть, так как мы полностью владеем ситуацией.

— Если так, то тем более необходимо поставить в известность руководство,

— Я в корне против твоего предложения, — категорически заявил Томилко.

— Почему? Неужели не желаешь делиться с нами своими лаврами? — улыбнувшись, спросил Пилипенко.

— Скорее не хочу, чтобы о нашей операции знал больший круг людей, чем знает сейчас. Не забывай, что мы можем подставить под удар Капитана наших помощников. Ты на горьком опыте убедился, что как среди вашего брата, так и среди наших сотрудников могут быть тайные помощники противника.

— Против такого довода возражать не имею права. Ты меня убедил, пускай будет по-твоему.

Настроение у Капитана было приподнятое. Как сообщил ему Лом, контейнер с "медицинскими приборами" наконец-то в грузовом порту погрузили на теплоход Ломакина. Достав из холодильника жестяную банку с пивом и открыв ее, он, стоя у окна, стал выливать содержимое в горло, глотая малыми порциями, так как пиво было холодное, а он страдал хронической ангиной, боялся простудить горло, но любовь к такому виду прохладительного напитка побуждала его идти на определенный риск. Чтобы как-то "смазать" горло, согреть его, он положил в рот столовую ложку осетровой икры, с наслаждением стал ее пережевывать.

Осторожный, но настойчивый стук в дверь прервал приятное занятие.

— Войдите! — недовольно бросил он незваному посетителю, допивая пиво, понимая, что дальше при постороннем ему не удастся его смаковать, придется беседовать, и тогда ему будет не до пива.

В кабинет вошел среднего роста крепыш, с накачанными мышцами и наглыми цепкими зелеными глазами. После того, как эти глаза обежали помещение и не обнаружили в нем посторонних, посетитель любезно произнес:

— Здравствуйте, Григорий Данилович.

— Здравствуй! — не очень любезно ответил ему Капитан, ставя на подоконник пустую жестяную банку, удивляясь, зачем вдруг он понадобился незнакомцу.

— Вы уж извините меня, Григорий Данилович, что я по своему неведению оторвал вас от такого приятного занятия…

— Кончай трепаться, приступай ближе к делу, вали, зачем прикантовал ко мне, — прервал гостя Капитан.

— Ну, если вы так настаиваете, то я перейду сразу к делу. Мы предлагаем вам сотрудничество с нами. Оно принесет вам навар в несколько лимонов.

— Присаживайся к столу. Говори, кто такой и чего тебе от меня надо? — уже более доброжелательно, проявляя интерес к посетителю, произнес Капитан.

Посетитель, присев на стул рядом со столом, поставил у ног кожаный дипломат черного цвета. Чтобы дальше не интриговать читателя, сообщу ему, что посетителем был Здоровяк.

— Кто я такой и чьи интересы представляю, пока замнем для ясности. Если вы, Григорий Данилович, сочтете для себя возможным сотрудничать с нами, то тогда я как-то смогу открыться вам.

— Ты кончай со мной темнить и ходить вокруг да около. От лимонов, да к тому же в зелененьких, я никогда не отказывался. Только что-то мне не верится, что у такого хмыря, как ты, водятся в достаточном количестве лимоны.

Поставив на стол дипломат и открыв его, Здоровяк показал его содержимое Капитану. Расширившимися от удивления глазами тот увидел пачки банкнот в американских долларах.

— Заяц трепаться не любит, можешь убедиться своими глазами, — Здоровяк только тогда закрыл свой дипломат, когда по глазам Капитана убедился, что он произвел на хозяина кабинета гипнотизирующее действие.

— Ты меня убедил в том, что я имею дело с серьезными людьми. Может быть, распорядиться, чтобы нам сервировали стол в кабинете ресторана? Там за рюмочкой и продолжим наш разговор.

— Когда мне приходится решать важные вопросы, спиртное не пью, — категорически произнес Здоровяк,

— Похвально! — отказываясь от своего намерения, согласился с ним Капитан. — Я готов выслушать твое предложение.

— Нам известно, что твоя организация, если тебе это более приятно для слуха, закупила приличную партию миноискателей, которую в контейнере уже погрузила на теплоход "Добрыня" для последующей ее отправки в Турцию. С хозяином "Добрыни" у тебя очень доверительные отношения…

Ошарашенный такой осведомленностью гостя о своем секрете, Капитан, как выброшенная на берег рыба, только молча открывал и закрывал рот, не зная, что сказать. В этой ситуации он не придумал ничего лучшего, как попытаться вызвать своих громил из ресторана и с их помощью захватить посетителя, забрав у него одновременно деньги.

Предугадывая его намерение, Здоровяк заметил:

— Ты своих мордоворотов не спеши сюда вызывать. Они помешают нашему разговору. Мне придется их вместе с тобой отправить к праотцам, — показал он Капитану под мышкой левой руки облегченную кобуру с пистолетом. — Давай сначала потолкуем, а потом решим: или нам полюбовно разойтись или мы начнем тесное сотрудничество.

Для себя Здоровяк уже решил, что если между ними сговора не получится, он обязательно уничтожит Капитана, который будет знать слишком много.

— Что тебе от меня надо? — отказавшись от намерения захватить посетителя, спросил Капитан.

— Не мне, а нам, — поправил его Здоровяк, чтобы Капитан не принимал его за дурака-одиночку, с которым легко можно расправиться без неприятных последствий для себя. — Мы хотим с твоей помощью переправить на Запад, само собой разумеется, нелегально, двух человек.

— Какие вы шустрики! Как будто в таком перевале для меня нет проблем!

— Нас твои проблемы не интересуют, Мы платим деньги, а ты решай все свои задачи.

— Если даже я соглашусь сотрудничать с вами, то не исключено, что хозяин "Добрыни" станет в позу.

— Хорошим куском его можно поставить в любую позу, какую мы захотим, — убежденно заверил его Здоровяк.

— Нет, дорогой, тут о куске не может быть и речи. Ты его не знаешь, он на твой кусок и не взглянет.

— Если кусок будет в лимон баксов, то он быстро станет сговорчивым.

— Если ему лимон за работу, то сколько же я получу за свои услуги?

— Ты получишь столько же, сколько и он.

Сумма была внушительной, но Капитан не был бы тем, кем являлся, если бы не устроил торг, видя, что клиент попался денежный и есть возможность его подоить.

— Мне лимона мало, меньше чем за два я не соглашусь.

— Наша фирма очень серьезная. За вашу работу предложена хорошая плата. Торговаться с тобой я не буду, больше, чем я сейчас предложил, ты не получишь ни пенса. Если мои условия ты не примешь, то за свои бабки мы всегда сможем найти другого охотника, который выполнит нужную нам работу, но тогда ты на своих миноискателях поставишь крест, так как уже сегодня они будут у тебя конфискованы таможней. Как видишь, от несостоявшейся сделки с тобой мы практически ничего не теряем, тогда как ты не только понесешь значительные убытки, но и потеряешь в лице хозяина "Добрыни" канал связи с заграницей.

— Ты что, говнюк, решил меня шантажировать?

— Допустим! — улыбнувшись, согласился Здоровяк, довольный, что Капитан крепко сидит у него на крючке.

— Ничего из твоей затеи не выйдет, — удивил его Капитан.

— Почему, дорогой?

— Потому, "дорогуша", что не на того напал. Я тебя тоже раскусил, как гнилой орех, и увидел твое настоящее нутро. За мою информацию о тебе в управлении федеральной службы контрразведки мне все простят и не исключено, что еще медаль дадут за разоблачение шпиона.

— Почему ты считаешь, — перестав улыбаться, нахмурился Здоровяк, — что имеешь дело со шпионом? Может быть, мы уголовники, которым из-за своих грехов надо сматываться за кордон.

— Я не совсем дурак, чтобы не отличить урку от шпиона. Но я не собираюсь заниматься проверкой ваших личностей. У пас в стране есть учреждение, которому вменено в обязанность этим заниматься. А теперь можешь уматывать от меня на все четыре стороны. Посмотрим, чьи козыри окажутся выше, твои или мои, — стараясь сохранить самообладание, заявил Капитан, проверяя крепость нервной системы собеседника и своей тоже.

Его эксперимент удался. Впервые Здоровяк растерялся, почувствовав себя не в своей тарелке, потерял наступательность и инициативу в разговоре. Видя такое его состояние, Капитан злорадно подумал: "Будешь знать наших".

Здоровяк не предполагал, что в лице главаря воровской банды встретит такого опасного противника. На выяснение его преступной деятельности им была потрачена не одна неделя. Был собран отличный компрометирующий материал, плодами которого он решил воспользоваться, Но кто знал, что Капитан окажется таким крепким орешком,

"Он, негодяй, так упирается, как может поступать только дурак, не видящий нависшей над ним беды. Хуже того, он даже посмел перейти на меня в атаку, — которая, как он сейчас убедился, оказалась не такой уж безуспешной, — я умнее его и не имею права рисковать, как он, а поэтому должен уступить ему", — решил Здоровяк. — Больше двух лимонов у нас сейчас средств нет, чтобы оплатить ваш труд. Когда вы переправите в Турцию наших двоих, то там вы от нашего представителя получите чек на третий лимон.

Капитан кивком головы дал понять Здоровяку, что он его условие принимает.

"Если я не приму его предложения, то ему ничего другого не останется, как ухлопать меня. Мне соревноваться с ним в ловкости и умении владеть оружием не приходится, поэтому хватит заниматься вымогательством, а то еще доиграюсь. Конечно, обещанный лимон я вряд ли получу от его друга в Турции, но и того, что получу, мне вполне хватит", — довольно подумал он, а вслух сказал:

— Вот на этих условиях я согласен с вами сотрудничать и больше не пытайтесь меня пугать. Я этого не люблю, могу обидеться, задавлю вас своей кодлой, не помогут ни “дуры", ни ваше мастерство.

— Ты тоже должен зарубить себе на носу, что имеешь дело не с шутниками, и мы нанесенных нам обид тоже не прощаем. Как бы там ни было, но я доволен, что мы с гобой наконец-то договорились. Два лимона баксов я сейчас же оставляю тебе, — вновь беря инициативу разговора в свои руки, повеселел Здоровяк. — Они тебе нужны на подкуп хозяина "Добрыми”. Не жадничай, его услуга стоит нашего куша. Он пользуется доверием работников таможни, и ты правильно поступил, что сделал на него ставку.

— Потому и сделал на него ставку, что до вас знал то, о чем вы вздумали мне сейчас сообщить, — с гордостью за свою дальновидность небрежно пробурчал Капитан.

— Если операция провалится, то тебе придется не только вернуть нам баксы, но мы еще подумаем, что делать с твоей шкурой, то ли натягивать ее на барабан, то ли делать из нее перчатки, — не удержавшись, вновь высказал угрозу Здоровяк.

— Я же тебе говорил, что не люблю, когда меня путают.

— Обязан тебе напомнить, что ты имеешь дело не с уголовниками, а с профессионалами, которые могут вправить мозги многим таким группировкам, как твоя.

— Я знаю, в какое дерьмо влезаю, и чувствую, как оно будет вонять, если у нас с вами все путем не получится.

— Вот теперь я вижу, что ты меня правильно понял, а значит, между нами будет хорошее сотрудничество, — констатировал Здоровяк.

— Ну что, обо всем мы с тобой переговорили? — поинтересовался Капитан.

— Нет еще, — возразил Здоровяк. — Тебе надо немедленно встретиться с Вячеславом Филипповичем, вручить ему не менее миллиона баксов и подробно обговорить с ним, когда ему удобнее всего взять на борт наших пассажиров, когда таможня будет его проверять и на какой день она дает ему разрешение покинуть порт приписки.

— Это для меня сделать особого труда не составит. Но скажи мне, кто из нас возьмет на себя обязательство по доставке пассажиров на борт теплохода?

— Эту заботу мы берем на себя, только скажешь, к какому времени и к какому борту теплохода их доставить.

— Среди ваших пассажиров больных нет?

— Тебе не все ли равно? — насторожился Здоровяк.

— Если бы было все равно, то не спрашивал, — окрысился на него Капитан. — То ли придется им опускать трап, то ли достаточно будет и того, чтобы катнуть веревочную лестницу,

— Поднимутся с лодки по лестнице, — удовлетворенный пояснением Капитана, успокаиваясь, заверил его Здоровяк.

Так состоялся сговор уголовника с агентом иностранной разведки.

Даже без предупреждения Томилко, в силу своей наблюдательности, Ломакин сначала почувствовал, а потом обнаружил за собой слежку. События текущего дня полностью выбили его из повседневного трудового ритма. Фактически он из бизнесмена в одночасье превратился в оперативного работника, поглощенного разгадыванием ребусов, которыми ранее никогда не увлекался.

Особенно его удивило да и потрясло то, что Капитан вступил в сговор с иностранными агентами, более того, “вовлек" его в сферу своих интересов, не пожалев на подкуп целый миллион долларов. От таких новостей можно было легко получить инфаркт, но, спокойный за свой тыл и зная, что его страхуют, он смог вытерпеть и перенести бурю новостей, сделок и предложений. Вот и сейчас: у него дома должна состояться встреча с братом. К ней все было готово, сотрудник Томилко укрылся в темной кладовке. Как пройдет встреча, сохранятся ли у них с братом родственные отношения или они расстанутся врагами? Здесь середины не могло быть. Или они встанут по одну сторону баррикады, или она их разделит. Жизнь сейчас проверяла его на зрелость. В своем решении, его верности он не сомневался, но сможет ли брат правильно понять и точно так же верно определиться? Вот что сейчас мучало Ломакина.

Начитавшись детективной литературы и насмотревшись видеофильмов, Ломакин, когда к нему пришел Лом, из предосторожности пригласил его не в зал, а в ванную комнату. (Вдруг в комнатах установлены подслушивающие устройства?).

В ванной, не скрывая от брата волнения, он открыл краны с водой, прислушавшись к ее журчанию, сказал:

— Из-за твоего Капитана у меня сейчас предвидятся большие неприятности.

— Но он мне говорил, что у тебя с ним все чин чином!

— Брехня! Он мне подсунул самую настоящую контрабанду. Если таможня ее обнаружит, я не только буду банкротом, но и залечу в тюрьму где-то на десяток лет.

— Пока не поздно, верни ему назад товар. Пускай ищет другого козла отпущения, — предложил Лом.

— Если бы можно было так просто решить мою проблему… Но все гораздо сложнее.

— Значит, у тебя еще есть проблемы?

— Похлеще первой!

— Какие?

— Как ты смотришь на измену Родине в интересах даже не знаю какого государства?

— Отрицательно! Неужели эта сволочь хочет втянуть тебя в шпионаж?

— Дал мне за согласие целый миллион зелененьких, — открывая хозяйственную сумку и показывая ее содержимое, сказал Ломакин.

— Так что, Капитан, оказывается, шпион?

— Выходит, что так, и меня за собой тянет.

— Вот уж не думал, что он такая дрянь! Но его судьба мне до лампочки, а вот как тебя вытянуть из этого дерьма, просто не знаю, — растерявшись, задумчиво произнес Лом.

— Ты тоже в дерьме, — напомнил ему Ломакин.

— Чего ты путаешь кислое с пресным? Я уголовник, а не изменник Родины. Меня предателем ни за какие деньги не сделаешь, Я тебя считал умнее себя. У тебя все есть, чего пожелаешь, — и квартире, и дача на море, и машина, и жена, и дети, и даже корабли. И вот при таких возможностях как ты согласился продаться за какой-то гнилой лимон?

— Я, Иван, не захотел становиться предателем, и обо всем, что я тебе сейчас рассказал, сообщил куда надо.

— Тогда зачем ты меня сейчас дурачил говоря, что стал чуть ли не шпионом? — обиженно пробурчал Лом.

— Я тебя не дурачил и не дурачу. Я верю в тебя и хочу, чтобы ты помог нам разобраться со всем змеиным клубком, в который Капитан меня затащил.

— Ну если так, то считай, что я на тебя уже не обижаюсь и даю согласие на помощь вам.

— Спасибо! Только, брат, учти, что если мы станем помогать работникам милиции и чекистам, то рискуем своими головами.

— Всю жизнь по-дурному рисковал ею, а уж за благое дело не жаль будет ее положить. Ты меня, Славик, прости, что я затянул тебя в ловушку Капитана.

— Но он для нас уже отрезанный ломоть и давай о нем больше не будем говорить. Ты сейчас тут в ванной побудь один, а я приведу сюда одного оперативного работника, в присутствии которого мы потом продолжим наш разговор. Не возражаешь против такого предложения?

— А не тесно ли нам будет втроем в ванной? — только и мог спросить Лом,

— Зато никто не подслушает, — увидев на лице брата скептическую улыбку, Ломакин пояснил ему: — Запомни, мы имеем дело не только с твоим паханом, но и с профессиональными иностранными разведчиками, а их брат очень способный на разные финты.

Ломакин привел Примакова. Лом познакомился с ним и согласился признать в нем своего кореша по колонии — Климова Евгения Борисовича, но кличке Клим,

Братья внимательно выслушали требования Примакова:

— Мы с вами будем работать по раскрытию тяжких преступлений. Чтобы не было никаких неожиданностей и неприятностей, с данной минуты — никакой самодеятельности. Без согласования со мной не принимать никаких решений, тем более не совершать какие-либо оперативные действия. Значит так, Иван Васильевич, впредь я буду звать тебя только по кличке, мы с тобой вместе тянули срок. Постарайся нашу встречу в ресторане представить как можно правдоподобнее, чтобы все видели, что мы с тобой действительно кореши.

— Сделаю в лучшем виде. Теперь все менты мои кенты, — пошутил Лом, показав в улыбке белые зерна крепких красивых зубов.

— Сейчас, Иван Васильевич, нам не до шуток. Если кто-то из пас будет действовать не по инструкции, а по своему усмотрению, то такому нарушителю это может стоить больших неприятностей, если не самой жизни, — продолжал поучать своих новых помощников Примаков.

— Мы понимаем, что из этой бяки нам без вас не выбраться, — заметил Ломакин.

— Моей доброжелательности к тебе, Клим, хоть отбавляй, а поэтому я думаю, что мы с тобой сработаемся, — заверил Лом.

— Я сейчас поеду доложу начальству о вашей готовности, Вячеслав Филиппович, Какое от него последует указание, я, возвратившись в ресторан, вам передам через своего кореша, — доброжелательно похлопав по крупным плечам Лома, сказал Примаков. — Ну что, друзья, будем разбегаться?

— Что мне делать с "зелененькими"? — поинтересовался Ломакин.

— Мне бы твои проблемы, — пошутил Лом.

— Спрячь подальше, пускай они пока побудут у тебя дома, — распорядился Примаков.

Сначала Ломакин проводил из квартиры своего брата, а потом Примакова. Тот, прощаясь с ним, сообщил:

— Мы проверили твою квартиру на наличие в ней подслушивающих устройств, ничего подозрительного не обнаружили, но твои меры предосторожности мне понравились.

Спустившись по лестнице, Примаков нырнул в дверь подвала. Пройдя по подвалу три подъезда, он вышел в первом. Закурил сигарету и как бы от нечего делать осмотрелся: никакого наблюдения за собой он не заметил. Пройдя к "девятке", оставленной ранее на стоянке, он сделал на ней несколько поездок но разным маршрутам. И только убедившись в отсутствии "хвоста", поехал в управление.

Информация Примакова о состоявшемся сговоре Капитана с агентами иностранной разведки и "вербовке" им в соучастники своей грязной операции Ломакина, явилась для Томилко полной неожиданностью. В информации новости были как приятные, так и плохие. Он был доволен, что Примаков нашел с Домом общий язык и теперь вновь сможет вернуться в ресторан под личиной Клима.

Интересы государственной важности заставили его заняться прежде всего ими, отложив решение других дел. Подняв телефонную трубку, он набрал номер начальника управления федеральной службы контрразведки полковника Качанова.

— Сергей Георгиевич, у меня в кабинете сейчас находится меж оперативный работник, который по интересующему тебя вопросу может дать очень важную информацию… — Да, я буду с ним у себя в кабинете ждать твоего прихода.

Качанов оказался темно-русым здоровяком высокого роста, плотного телосложения, на вид не старше пятидесяти лет. На нем были коричневые брюки, такого же цвета рубашка с короткими рукавами и кремовые туфли. По своему внешнему виду он скорее походил на коммерсанта, ну, в крайнем случае, на борца в прошлом, но только не на человека, которому была поручена борьба с иностранной разведкой в крас. Почему о нем первоначально складывалось такое мнение? Потому что он был слишком подвижен и неусидчив.

Томилко познакомил Качанова с Примаковым, сообщил ему, чем тот в последнее время занимается. Качанов с нескрываемым интересом попросил Примакова поделиться с ним имеющейся у него информацией относительно иностранного агента.

Выслушав Примакова, сказал:

— За такое известие вам обоим большое спасибо. Оно меня не только обрадовало, но и вдохновило на активизацию работы по поимке иностранных разведчиков. Вы в моей работе продвинулись очень далеко и на скорую руку я вас своими сотрудниками заменить не могу, не причинив вреда нашему общему делу, а поэтому я попрошу вас: делая свою работу, помогайте нам.

— В каком плане? — решил уточнить Томилко.

— Если иностранный агент вступил в контакт с Капитаном, то он и его сообщники отлично знают все его окружение. Появление в нем новых личностей, в лице моих сотрудников, может насторожить их и заставить отказаться От дальнейшего сотрудничества с ним, воспользоваться другим каналом переправки своих людей через границу…

Ранее Качанов сообщил им о похищении ученого Ростислава Всеволодовича Першина иностранными агентами, а поэтому, не останавливаясь на этом факте подробно, а только касаясь вскользь, он продолжал дальше развивать мысль.

— …Я думал, что они нашего ученого вывезли из края в другой регион страны, где попытаются переправить за рубеж. Сейчас вы меня приятно обрадовали — он находится где-то рядом. Теперь мы не можем позволить себе еще одну глупость и вновь потерять его след. Мы берем на себя выявление места нахождения базы иностранных агентов, Постараемся их там всех захватить, а на вашей совести, Виктор Николаевич, захват на судне, и только живыми, нелегальных пассажиров. Особенно прощу вас: принять все меры к тому, чтобы враг в последнюю минуту, почувствовав опасность, не пошел на крайность и не убил нашего ученого.

— Хозяин теплохода Ломакин — молодой и здоровый человек, но в захвате опытного иностранного разведчика мы не можем воспользоваться его услугами, так как из-за неопытности он будет больше мешать, чем помогать. Поэтому мы не можем Пойти на такой риск, — заявил Качанов.

— В чем ты видишь риск? — поинтересовался Томилко.

— Слишком мало в нашей стране осталось самородков-ученых, подвижников в своей работе, преданных своему народу, чтобы рисковать их головой, — пояснил Качанов.

— Тогда мы можем привлечь в помощники кого-то из членов экипажа, — вновь подкинул мысль Томилко.

— Тоже не пойдет, — возразил Качанов.

— Почему?

— У них тот же недостаток, что и у Ломакина. Они не профессионалы и могут допустить оплошность, из-за которой нас будет ждать трагедия.

— Неужели мы не найдем выхода из этого чертового лабиринта? — сокрушенно спросил Томилко.

— Я хочу предложить вам следующее: вместе с работниками таможни, в их форме, на теплоход прибудут два моих оперативника. Они останутся на судне, а вместо них его покинут в форме работников таможни два матроса Ломакина. Второй вариант следующий: Ломакин заявляет Капитану, что у него на теплоходе нет сообщников, которые помогли бы ему в отсеке трюма, где уложены мешки с рисом, сделать тайник для двух "зайцев. Поэтому пускай он попросит Капитана, чтобы тот выделил ему и доставил на судно Лома и Клима для выполнения этой деликатной миссии. Если наши задумки осуществятся, то обе группы захвата на судне объединятся и выполнят задачу.

— Вячеслав Филиппович имеет слабость и большое доверие к своему брату и его другу, а поэтому Капитану других парней на судно Ломакина не удастся протолкнуть, — догадливо заметил Томилко. — Я твой план полностью одобряю.

— Я его тоже считаю самым приемлемым, — вступил в разговор Примаков. — Меня смущает в нем только то, что я не знаю в лицо ученого, а поэтому мне на месте трудно будет определить, кого в первую очередь надо ненавидеть и обезвреживать, а кого защищать.

— У Виктора Николаевича есть фотография Першина. Он вас с ней, Игорь Сергеевич, обязательно познакомит, — заметил Кочанов.

— Не сейчас, немного попозже, — сказал Томилко.

Получив от Примакова необходимые данные обо всех интересующих его лицах, Качанов оставил своих помощников в кабинете и поспешил к себе в управление, чтобы дать соответствующие распоряжения оперативным работникам,

А Томилко продолжил свой разговор с Примаковым.

— Теперь ты можешь смело возвращаться в ресторан и включаться в свою плодотворную работу, — улыбнувшись, заметил он.

— Фундамент для моего появления там подготовлен внушительный, — согласился Примаков. — Я бы вас просил, Виктор Николаевич, передать Кристине, чтобы она уже сегодня проведала меня в ресторане. Если там что-то случится важное для нас, то я смогу через нее передать вам информацию.

— Ha свою помощницу не обижаешься?

— Нет. А почему вы вдруг спросили?

— Если плохо помогает тебе в работе, то могу заменить другой, — охотно пояснил ему Томилко.

— Мы с ней, Виктор Николаевич, не только сработались, но и подружились, а поэтому заменять ее ни в коем случае не надо.

— И как долго ты думаешь с ней “дружить", если не секрет?

— Пока не поженимся, — не раздумывая, как давно решенное, сообщил Примаков.

— Ну что же, дай Бог, чтобы ваши планы свершились, — расставаясь с капитаном, пожелал Томилко.

Увидев Клима на работе, Капитан сердито поинтересовался:

— Ты почему, засранец, так долго отсутствовал?

— Вы же знаете, ездил к матери по телеграмме.

— Ну как там она, живая или умерла?

— Живая! Вроде бы здоровье пошло на поправку. Но сами понимаете — семьдесят восемь лет такой возраст, что…

— Без тебя знаю, какое здоровье в таком возрасте, — перебил его Капитан. — Я тебя хочу спросить, почему ты такой задирака? Или на работе тебе приходится редко кулаки точить? Почему ты такой необузданный?

— Это вы о чем? — сделал удивленное лицо Клим.

— Ты не корчи из себя невинную девицу. Из ментовки Пугачева пришла на тебя компра, что ты там за мелкое хулиганство получил десять суток. Теперь требуют, чтобы я из твоей зарплаты удержал определенную сумму за оказанные тебе услуги и переслал им. Ты что, тогда совсем был на мели и у тебя не было бабок, чтобы с ними, говнюками, расплатиться?

— Я не просил и не заказывал их дурацких услуг, а поэтому принципиально за них платить не буду.

— Я, как ты, принципиально с ними поступить не могу, а поэтому, чтобы не воняли, уже рассчитался с ними за тебя. Скажи хоть, что ты там сделал?

— Один пьяный козел в ресторане стал на меня катить бочку, потом к нему подписались ого друзья. Менты должны были мне спасибо сказать за то, что я хулиганов на место поставил, а они меня, шакалы, упукарили в изолятор. Не было на земле справедливости и не будет.

— Если ты и у меня в ресторане так необдуманно будешь устраивать драки, то сразу же выгоню с работы к едрене фене, — беззлобно, скорее формально, пробурчал Капитан.

Кристину и ее подругу Клим усадил в ресторане за служебный столик, за которым обычно сидел он с напарником Тронутым. Девушкам поставили две бутылки шампанского, коробку шоколадных конфет и вазу с крупным розовым виноградом.

Попивая не спеша вино, беседуя с девушками, не забывая поддерживать в ресторане порядок, Клим и Тронутый весело и беззаботно проводили свое рабочее время.

В десять часов вечера Клима позвал к себе в кабинет Капитан. К тому времени у него там находились Здоровяк и Лом. Капитан обратился к Климу:

— У Лома есть брат, который выручил его из тюряги. Сейчас тому в свою очередь срочно понадобилась ваша помощь. Лом согласен ее оказать, но ему нужен еще один человек. Ты не поможешь?

— Вы за кого меня принимаете? — попытался обидеться Клим.

— Вот видишь? Я тебе говорил, что от них отказа не будет, — обращаясь к Здоровяку, произнес Капитан. — Бери их и мотай на теплоход.

Вместе со Здоровяком и Курносым, который ждал их на "четверке" около ресторана, Клим и Лом выехали за город, где проехали к незаметной маленькой бухте. Там их уже ждала байдарка. На байдарке Здоровяк, Лом и Клим подошли к теплоходу "Добрыня", По спущенной сверху веревочной лестнице они все трое поднялись на палубу, где встретились с Вячеславом Филипповичем. В трюме, загруженном мешками с рисом, в указанном Ломакиным месте, они стали делать тайник, для чего пришлось переместить кучу мешков. Работа оказалась тяжелой, и поэтому на первом часу работы они вспотели. Первым разделся до пояса Лом, потом его примеру последовал Клим.

Увиден на телах своих помощников целую картинную галерею из наколок, зная со слов Капитала, что они вместе отбывали наказание в колонии, Здоровяк получил наглядное подтверждение, что имеет дело с бывшими зеками, проникся к ним доверием и тоже разделся до пояса.

Во время совместного труда Клим имел массу возможностей обезоружить и захватить Здоровяка, но он такой возможностью решил не пользоваться, так как пленение Здоровяка ому ничего не давало. Ученый по-прежнему оставался бы в руках иностранных агентов. Задержание Здоровяка только вспугнуло бы их.

За два часа работы они среди мешков сделали схорон для двух человек, при этом внешнее расположение мешков выглядело не нарушенным.

Довольный, Здоровяк заметил:

— Отличную работу проделали вы, парни. Теперь давайте сматываться на берег.

На трассе, куда Дом с Климом поднялись из бухты, уже стояли два автомобиля. На одном из них Курносый отвез их в город к ресторану "Наш дом". Перед расставанием Курносый каждому вручил по пачке российских десятитысячных банкнот со словами:

— Это вам за работу. Но если вы хотите дожить до старости, то должны немедленно забыть все, что сегодня пришлось проделать.

Проводив взглядом умчавшийся от них автомобиль и разглядывая пачку денег, Лом довольно пророкотал:

— Целый лимон отвалил за работу. За такие бабки я готов пахать без выходных.

— Сильно-то на них не рассчитывай. Они являются вещественным доказательством, а поэтому из твоей пачки, да и моей, не должно пропасть ни одной банкноты.

— Так что, выходит мы зря с тобой пахали? — недовольный перспективой расставания с деньгами пробурчал Лом.

— За что мы с тобой пахали и в чьих интересах, я тебе подробно расскажу позже, а сейчас пошли к такси, пока оно не уехало, — сказал Клим, увидев на стоянке автомобиль с горящими шашечками и зеленым "глазом".

В такси они увидели, помимо незнакомого водителя, Кристину с подружкой.

— Думали, что до утра не дождемся вас, — с облегчением в голосе поведала им Кристина.

Они отвезли домой Лома, йотом подругу Кристины, и "Только после этого водитель открылся Климу, что является оперативным работником:

— У вас есть что передать шефу?

На недоуменный взгляд Клима Кристина сказала:

— Петрович наш человек.

— Информация очень важная, поэтому, Петрович, извини, даже тебе я не могу ее доверить.

— Тогда поехали на конспиративную квартиру и оттуда но телефону передашь, а мы с Кристиной подождем в машине, — не обидевшись, спокойно предложил Петрович.

— Нам с Петровичем не привыкать то ждать, то догонять, — смиренно произнесла Кристина.

После телефонного разговора с Томилко Клим, вернувшись к машине, вручил Петровичу запечатанный конверт с коротким донесением.

— Отвезешь его домой шефу. Он тебя ждет. На сегодня ты нам не нужен.

Оставшись вдвоем, Кристина заметила:

— А ты, оказывается, порой бываешь занудой.

— Ты так обиделась за Петровича?

— И за себя тоже.

— Ради пользы деда пускай каждый знает об операции столько, сколько ему положено. Слишком многое и важное поставлено на карту, поэтому мы не должны допускать ошибок.

— С тобой на эту тему спорить бесполезно, пошли лучше отдыхать…

Резиденту агентурной группы иностранной разведки, прожившему в России четырнадцать лет под фамилией Фокина, работавшему в собственной студии фотографом, за все время пребывания в России здорово везло. Ему не изменила удача и тогда, когда из полученной шифровки он узнал, что его группе поручено похитить и переправить на Запад крупного ученого-атомщика Першина.

Сейчас Першин находился у него дома под надежной охраной. Задание выполнялось легко и успешно. Осталась последняя, не самая сложная, его часть — переправка Першина за кордон. Такое везение в осуществлении задуманного другого человека радовало бы и вдохновляло, но Фокина оно настораживало и выводило из равновесия. Он понимал: не может человеку постоянно везти, когда-то должно наступить время неудач. Но когда? Этот вопрос стал его Постоянной головной болью. И на то били веские причины, не учитывать которые он просто не мог, При выполнении нового задания приходилось вступать в контакт с новыми лицами, которые были еще недостаточно изучены и проверены. В силу незначительного и ограниченного количества агентов, находящихся у него в подчинении, ему невозможно было за всеми новичками установить надлежащее наблюдение, проверять их связи, прослушивать разговоры. Тем более что дело не терпело отлагательств: необходимо было форсировать переправку Першина на Запад.

Он видел недостатки в своей работе, но был вынужден смириться с ними. Чем дольше ученый находился у него дома в заточении, тем большей вероятности он подвергался быть раскрытым чекистами, которые шли по его следу. Он не знал, как далеко оторвался от них, но чувствовал: если остановится сейчас и даст себе передышку, то будет настигнут преследователями. Такого финала в своей работе Фокин боялся больше смерти.

После развала СССР ему в России стало работать очень легко. Как будто у россиян в один миг исчезли все ценности и государственной важности документы, которые уже отпала надобность охранять. Неизвестно куда подевались все знающие и все видящие чекисты.

Выполняя задание, Фокин знал, что идет но заминированному полю, уверен был, что должен подорваться, но удачно пройдя через него, не верил в свою удачу. Доставив на своей машине за город Першина, напичканного разными препаратами, под воздействием которых его психика была подавлена и он стал послушным, как ребенок, Фокин сейчас ждал наступления одного из сложных моментов операции, когда можно будет переправить тайно на теплоход ученого с сопровождающим его агентом. Томительное ожидание нервировало не только его, но и трех агентов, помогавших резиденту.

Только одного человека в бухте не волновало ничто. Этим человеком был Першин, Тупо уставившись взглядом в одну точку, он безучастно относился ко всему происходящему на берегу, ничего не понимая и ничему не давая оценки. В нем трудно было узнать прежнего жизнерадостного и целеустремленного человека. Только внешний вид говорил, что перед нами сидит Першин, тогда как внутренний мир его стал другим. Они покорили его психику и волю, а поэтому, как таковой, личности сейчас перед нами не было,

Возвратившись с теплохода, Здоровяк подробно доложил резиденту о результатах своей поездки, не забыв отпустить несколько лестных слов своим случайным помощникам, которых Курносый отвез в город.

Было уже три часа ночи, приближался рассвет. На байдарке Курносый, Здоровяк и Першин отправились к теплоходу. Первым на палубу по веревочной лестнице поднялся Здоровяк. Там его встретил Ломакин. Держа конец страховочного капронового троса в руке, Здоровяк, натянув его, дернул. Трос был привязан к поясу Першина. Получив таким образом сигнал, Курносый помог Першину подняться по лестнице на палубу, после чего. спустившись на байдарку, быстро отвалил на ней от судна, направившись к берегу.

Ломакин вместе со Здоровяком подняли на борт лестницу. Здоровяк, в последний раз мимолетным взглядом проводив уделявшуюся от судна байдарку, поинтересовался у Ломакина:

— Вы не сможете нас проводить к себе в каюту?

— Зачем?

— Мне надо сделать другу укол.

— От чего?

— Его внешний вид мне не нравится. По-видимому, обстановка повлияла на него — испугался, а сердце слабоватое, — пояснил Здоровяк.

Такому объяснению Здоровяка трудно было поверить, Першин скорее походил на запрограммированного робота, чем на человека, у которого разболелось сердце.

Позволить иностранному агенту издеваться над земляком, да еще у себя на глазах, Ломакин никак не мог, такое мероприятие и не входило в его план, разработанный чекистами.

— Каюта у меня есть, но я бы не советовал вам пользоваться ее услугами, — поучительно заметил он.

— Почему? — насторожился Здоровяк, оглядываясь по сторонам, как бы почувствовав опасность.

— Моя каюта — как штаб армии, куда часто приходят члены команды для решения тех или иных вопросов. Что я им скажу, когда они увидят у меня в каюте двух посторонних субъектов? Им даже моих комментариев не потребуется, чтобы понять что почем.

— Вы правы. Я ляпнул, не подумав о последствиях. Но мне надо немедленно сделать ему укол!

— В трюме есть освещение. Там вы в спокойной обстановке окажете другу медицинскую помощь.

Лучшего варианта в данной ситуации Здоровяк не смог бы придумать.

— Пускай будет по-вашему. Вы хозяин судна, вам виднее, — согласился он, про себя отметин, что они и так долго задержались на палубе, занимаясь болтовней.

Когда Ломакин открыл люк к трюм, Здоровяк на мгновение замешкался, определяя, кому первому спускаться вниз, ему или Першину. Пропустив к лестнице Першина, он сказал:

— Полезай вниз.

Спускаться по лестнице надо было где-то на два метра. До такого уровня в трюме были уложены мешки с рисом.

Чекисты с Ломакиным заранее обговорили: если первым в трюм начнет спускаться Здоровяк, то Ломакин, оставив на палубе Першина, закрывает в трюме с чекистами Здоровяка, где они без риска для жизни Першина задерживают агента. Если же случится так, как определил Здоровяк, то чекисты, обеспечив безопасность жизни Першина, должны были приступить к задержанию Здоровяка, то есть в любом случае жизнь ученого не должна была подвергаться опасности.

Когда Здоровяк собрался спускаться в трюм, Ломакин, отвлекая его от ожидавшей ловушки, решил дать последний совет:

— Свое нахождение в трюме вы ничем не выдавайте, замаскируйтесь, и все будет окей. Вы у меня не первые такие пассажиры и, надеюсь, будете не последними.

— Не волнуйся, как вести себя в таких ситуациях, обучены, — успокоил его Здоровяк.

Он начал спускаться по лестнице в трюм и неожиданно для себя услышал:

— Вы задержаны работниками контрразведки. Руки от поручней лестницы не отнимать. Если не подчинитесь нашим требованиям, ваши действия сочтем за сопротивление, а значит, будем вынуждены стрелять на поражение.

Посмотрев вниз, он увидел двух мужчин с накачанными бицепсами, не уступавших ему в силе, но у них к тому же в руках были пистолеты, чем он похвастаться не мог. Увиденная картина ему не понравилась, а поэтому он с надеждой посмотрел вверх. Он увидел Ломакина, своего "сообщника", у которого в руке тоже был пистолет, направленный в его голову.

— Не будь дураком и не сопротивляйся. Ты в нашей ловушке. У тебя нет даже одного шанса, чтобы обмануть нас, — "успокоил" его Ломакин.

— Медленно спускайся вниз, руки от поручней не отнимай, — послышалась снизу новая команда.

Заскрипев зубами от злости, бессилия и мгновенно определившись, Здоровяк понял, что попал в западню, устроенную ему такими же профессионалами, как он сам. Рассчитывать на их ошибку в момент его задержания было бы глупо, и если он не выполнит полученную от чекистов команду, его ожидает немедленная смерть. Чтобы спасти жизнь своего ученого, они легко пойдут на убийство. Поэтому он был вынужден признать свое поражение. Когда он встал на мешок с рисом, последовала новая команда:

— Расставь ноги шире плеч, держась за поручни лестницы, сделай шаг назад.

Оглянувшись еще раз назад, Здоровяк увидел, что чекисты для него недосягаемы, если бы он вздумал сделать к ним бросок. Стоя от них в двух метрах, он был стопроцентной мишенью. Не видя шансов на победу в схватке с противниками, он вновь подчинился их требованию.

Стоя спиной к своим противникам, Здоровяк приготовился к личному обыску. Он не услышал, как к нему подошел один из чекистов и резко ударил пальцем в нижнюю часть черепного изгиба, где начинается первый шейный позвонок. Потеряв сознание, Здоровяк, падая, разбил бы себе лицо о металлическую лестницу, но чекист успел подхватить и поддержать его. Как заботливая мать, тот бережно положил его на верхний ярус мешков с рисом. Оба чекиста, надев на руки Здоровяка наручники, изъяли у него из карманов все, что там находилось, извлекли из подплечной кобуры пистолет, сняли с плеч вещмешок, забрали у него все, что представляло для них интерес, даже туфли, так как в них могла содержаться масса сюрпризов — от тайников, где могла храниться секретная информация, до холодного и огнестрельного оружия.

После выполнения неотложных формальностей, связанных со Здоровяком, парии позволили себе отвлечься от него и обратить внимание на Першина, который, молча наблюдая происходящее, плакал. Трудно было предположить два месяца тому назад, что такой здоровый, сильный и волевой мужчина способен так расслабиться, чтобы заплакать, но происходящее было фактом.

Парни, подойдя к Першину, тоже расстроенные его видом, обняв, стали успокаивать. Першин, обнимая их и целуя, говорил:

— Я уже потерял надежду на свое освобождение и приготовился к худшему. Большое вам спасибо, ребята, от меня и моей семьи.

— А вы уж простите наших сотрудников за то, что они не уберегли вас, что повлекло за собой такие мучения, — попросил его один из чекистов, белокурый, крупноголовый гигант.

— В случившемся не их вина, а моя беспечность. Я знаю, что их ваше начальство будет наказывать, но я постараюсь за них заступиться. Вы хоть мне представьтесь, чтобы я знал, кто меня спас, — блаженно улыбаясь, еще полностью не избавившись от воздействия наркотиков, попросил чекистов Першин.

Белокурого гиганта звали Валерием Михайловичем, его напарника — Николаем Владимировичем.

— Ростислав Всеволодович, как вы себя сейчас чувствуете? — поинтересовался у него Николай Владимирович,

— А что такое?

— Мы беспокоимся о вашем здоровье. Как вы считаете, вам сейчас нужна скорая медицинская помощь или можете потерпеть?

— У вас сейчас из-за меня какие-то проблемы?

— За судном ведется наблюдение его друзей, — показав большим пальцем правой руки через плечо на Здоровяка, заметил Николай Владимирович. — Судно в три часа дня покинет порт. Нежелательно, чтобы мы высадились в порту. Где-то в открытом море нас возьмут на борт пограничники, а до того времени нам придется побыть на судне.

— Конечно, мне надо показаться врачу, так как "лекарства" этого шакала и его друзей мне здоровья не прибавили. Но если я мучался и терпел два месяца, то уж денек как-нибудь перебьюсь на судне без опасных последствий для своего здоровья. Только, парии, пускай радист теплохода передаст на берег моим родственникам, что я жив, здоров и скоро увижусь с ними.

— Это мы сможем осуществить, — пообещали ему чекисты в два голоса.

Несмотря на то, что парии годились Першину в сыновья, они сейчас разговаривали с ним как медицинские работники, — нежно и доброжелательно, с: некоторой виноватостью в голосе, как бы беря на себя часть вины в том, что позволили Першину подвергнуться такой опасности…

Оставим Першина и его окружение на судне и обратимся вновь к группе иностранных агентов.

Возвратившись на берег, Курносый доложил резиденту о выполнении возложенного на исто задания. Довольный приятным сообщением, Фокин поручил водителю и Курносому загрузить байдарку камнями. Те, выполняя его указание, отбуксировали лодку от берега метров на пятьдесят и утопили ее в море. Выйдя на берег, они, не стесняясь резидента, поснимали с себя трусы и стали выжимать из них воду, тогда как Фокин, не теряя зря времени, продолжал давать им указания:

— Ты, Леонид Васильевич, останешься здесь на дежурстве, дождешься отправления теплохода. Он должен в три часа дня покинуть бухту. Алексей Иванович за тобой прибудет в шестнадцать часов.

Он мог данного указания Курносому и не делать, так как ранее уже дал такую команду. Поэтому Курносый, одевшись, прошел к своему автомобилю и взял из багажника огромный сверток, в котором находились принадлежности аквалангиста, продукты питания и другое. Проходя мимо Фокина, Курносый деловито произнес:

— Дай Бог, чтобы все прорезало, как мы хотим.

— Дай Бог, — согласился с ним резидент, на всякий случай даже суеверно перекрестившись.

Когда машина с резидентом ушла, Курносый немедленно распаковал свой сверток. Взяв из него прибор и включив его, он удовлетворенно констатировал, что прибор подает устойчивые, постоянные ровные сигналы. Облюбовав под скалой, у самой воды, удобное для себя место, рассчитанное на многочасовое дежурство, как бы застолбив его, он кинул на него кусок брезента.

В том, что в назначенное время за ним приедет товарищ, чтобы отвезти домой, Курносый нисколько не сомневался, но до шестнадцати часов надо было еще продержаться, и тут на товарища никакой надежды не было. Надо рассчитывать только на себя. Не считая чекистов профанами и страхуя себя от возможной неприятной неожиданности, он надел костюм аквалангиста, приготовил баллон с кислородом, чтобы тот был постоянно под рукой.

Только после выполнения этих мер предосторожности он позволил себе плотно позавтракать. Не спеша пережевывая пищу, вспоминал, что из того, что они должны были сделать, он еще не выполнил. Прервав завтрак, он прошелся по бухте, подобрал два окурка. С удовлетворением отметил, что в бухте не осталось следов пребывания его друзей. Положив окурки под камень, он вернулся к месту своего привала и продолжил завтрак.

С трассы его "гнездо" не просматривалось. Обнаружить его практически можно было только со стороны моря. Возвышающаяся над ним козырьком скала не давала посторонним возможности видеть его, наблюдать и контролировать его действия.

Закончив завтракать, Курносый по привычке посмотрел на приемник, довольно отметил, что принимаемые им сигналы с теплохода постоянные. Обстановка благоприятствовала отдыху, можно было бы немного поспать, но Курносый отогнал от себя такой соблазн. Перебарывая в себе, желание уснуть, подкрепляясь из термоса глотками крепкого кофе, он, бдительно нес возложенное на него дежурство, не завидуя Здоровяку, которому на теплоходе со своим пленником было менее уютно.

"Там, на теплоходе, Здоровяк находится, как в ловушке. Правда, если у него все пройдет гладко, то он раньше меня попадет домой, но зато я меньше подвергаюсь риску. Кругом — горы и камни. Ко мне никто не сможет подойти незаметно, не вызвав камнепада", — успокаивая себя, думал Курносый.

Несмотря на то, что Томилко слишком поздно проинформировал Качанова о намерении иностранной агентуры тайно вывезти из страны российского подданного, тот к вечеру уже успел установить за Капитаном плотное наблюдение, из которого тот, как из-под колпака, уже не смог бы выбраться.

Предположение Качанова, что агенты намерены вывезти из страны ученого-атомщика Першина, соответствовало действительности, а поэтому размах принимаемых им в операции мер был вполне оправдан.

Через Капитана оперативники Качанова вышли на Здоровяка, окружив его своим "вниманием и заботой". Когда у резидента Фокина началась операция по высадке "десанта" на теплоход Ломакина, она тоже проходила под наблюдением чекистов.

По тому, как энергично она проводилась, Качанов понял, что ему и его подчиненным ночью спать не придется. Понимая всю ответственность, которая сейчас автоматически была возложена на его плечи, Качанов вместе с оперработниками был на передовой позиции, где на месте без проволочек немедленно давал подчиненным необходимые указания, Работы у него было столько, что о сне не приходилось даже думать.

По рации Качанов получил сообщение от своего сотрудника, пост которого находился в непосредственной близости от тайной бухты иностранных агентов. Тот сообщил, что к ранее находящимся на берегу агентам на "москвиче" подъехала новая группа из трех человек. Среди прибывших он опознал ученого-атомщика Першина.

Не успев завершить разговор по рации с оперработником, Качанов был побеспокоен радистом походной лаборатории, который, остановившись рядом, молча ждал конца разговора, чтобы сообщить какую-то новость.

— Ну, чего там у тебя случилось? — спросил его Качанов.

— В квадрате сорок пять, — то есть там, где находится бухта, — заработал маяк, подающий устойчивые, одинаковой силы однообразные сигналы.

— А ну пойдем посмотрим.

Поднявшись в походную лабораторию, начиненную сверхсовременной радиотехникой, Качанов замедлил свои движения, боясь повредить какой-либо прибор по неосторожности. Предназначение находящегося в автомобиле оборудования даже он полностью не знал, так как не был узким специалистом в этой области знания. Радист показал ему прибор, в котором тревожно мигала красная лампочка индикатора.

— Видите, Сергей Георгиевич, прибор фиксирует работу маяка.

"Интересно, зачем он им понадобился?", — не находя ответа, подумал Качанов.

Когда иностранные агенты повезли Першина на теплоход, о чем Качанов узнал из сообщения по рации с поста рядом с бухтой, пришедший к нему из лаборатории радист вновь побеспокоил его своим сообщением:

— Товарищ полковник, импульсы на приборе стали более слабыми.

Разгадав ранее нерешенную задачу, Качанов сообщил ему:

— Передатчик из бухты доставили на судно.

— Я понял, увеличилось расстояние между нами, а значит, слабее стал сигнал, — довольно подытожил радист.

Такого огромного количества иностранных агентов Качанову никогда не приходилось задерживать. Однако сейчас он видел проблему в другом. Он ещё не определил, то ли задерживать агентов сейчас — немедленно, то ли установить за ними наблюдение и попытаться выяснить как можно больше об их связях. В том, что он имел дело с целой агентурной группой, он не сомневался. Взвесив все "за" и "против", он остановился на первом варианте.

"Агентов надо задерживать, но только не в бухте и не в городе, а где-то на трассе", — определившись таким образом, он дал своим подчиненным соответствующее распоряжение.

Проехав от бухты по серпантину трассы около трех километров, Фокин почувствовал, что его автомобиль стал трудноуправляемым, его вело все время к круче, невозможно было держаться прямого направления. Удивленный таким открытием, он был вынужден сбавить скорость, а затем совсем остановиться. К его удивлению, переднее правое колесо "москвича" было не только спущено, но от долгой езды оказалось пожеванным. Подъехавший следом за ним агент, выйдя из машины, подошел к нему. Они не успели переброситься и двумя фразами, как оказались в окружении группы автоматчиков в пятнистой защитной форме, неизвестно откуда и как появившихся. Автоматчики, — набросившись на агентов, молча обезвредили их.

Подошедший к ним полковник сказал:

— Мы работники федеральной службы контрразведки. Вы нами задерживаетесь…

Пока обескураженные агенты, слушая Качанова, приходили в себя, на них были надеты наручники, их обыскали, после чего в двух автомобилях увезли в управление. На трaсce остался всего лишь один оперработник, чтобы заменить на "москвиче" пробитый скат на запасной.

Задержание Курносою оказалось не таким легким, как это произошло с его руководством. Качанов поручил чекистам захватить Курносого только живым, что, безусловно, усложнило их задачу. Курносый звериным чутьем почувствовал надвигающуюся опасность. Внимательно осмотревшись и не увидев ничего, он, не поленившись, выглянул из своего секрета и посмотрел на бухту. Там он увидел трех парией с автоматами, которые, не замечая его, медленно двигались в его направлении, осматриваясь по сторонам. Моментально спрятавшись за выступ скалы, Курносый водрузил на спину баллон с кислородом, надел на голову маску, вставив в рот мундштук, стараясь меньше производить шума, на руках стал спускаться из своего секрета в море.

Как он ни был осторожен, звук его погружения был все же услышан преследователями. Они увидели Курносого погружающегося в глубину моря.

— Виктор глушанул его гранатой? — поинтересовался автоматчик у старшего группы.

— Нам дано задание захватить его только живым, — ответил тот строго.

— Нам его живым не взять. Он от нас уйдет.

— Пускай уходит. Мы не имеем права поднимать шум. Это категорическое требование полковника.

— Понятно, — с разочарованием в голосе, прикрепляя гранату к поясу, пробурчал автоматчик.

Так Курносому удалось избежать смерти.

Уведомленные с берега по рации чекисты, находящиеся на теплоходе “Добрыня", знали, что у Здоровяка должен быть при себе передатчик. Однако при самом тщательном обыске и досмотре его вещей злополучный передатчик не был найден.

Здоровяк божился и клялся, что у него интересующего их прибора нет, и он ничего о нем не может сообщить.

Объяснив Першину свое затруднение, они попросили позволить им обыскать его одежду, не исключая, что передатчик может быть зашит в ней. Но и обыск Першина не дал положительного результата, о чем они с сожалением были вынуждены сообщить по рации полковнику Качанову.

Так как постоянное наблюдение за судном со стороны иностранных агентов было снято, Курносый, чтобы не быть задержанным чекистами, успел сбежать. Теперь ему надо было думать, как спасти свою шкуру, а не выполнять указания резидента. При поспешном бегстве со своего наблюдательного пункта Курносый оставил там все свое имущество, в том числе и принимающее сигналы с судна устройстве Теперь уже можно было не бояться открыто на катере посетить теплоход "Добрыми".

Качанов поручил работнику научно-технической службы лейтенанту Подроманцеву с прибором Курносого прибыть на теплоход. Там Подроманцев с помощью прибора должен был разрешить связанную с передатчиком проблему.

На судне Подроманцев установил, что передающее устройство находится… в теле Першина. Рентгеновский снимок показал, что передатчик — в пищеводе профессора.

Когда чекисты сообщили это академику, тот, искренне удивившись, сообщил им, что не помнит, когда резидент принудил его проглотить миниатюрный передатчик. Впоследствии тот естественным путем вышел из организма.

В затею с передатчиком Фокин членов своей агентурной группы не счел нужным посвящать. Каждый из них знал столько, сколько ему положено было знать в пределах выполняемой им работы.

Для чего Фокиным была реализована в жизнь данная идея? Прежде всего для того, чтобы иметь возможность на расстоянии контролировать и наблюдать перемещение интересующего его "объекта".

Не будучи осведомлен о затее резидента, Здоровяк, попав в руки чекистов, не имел возможности выдать секрета своего руководителя А тот имел бы возможность установить, куда с судна чекисты увезут и спрячут от него своего ученого. Однако предусмотрительный ход Фокина не получил того продолжения, на которое он рассчитывал. Все сложилось не так, как ему хотелось. И вины его в том не было совершенно. Просто на нуги осуществления его задания встал противник, который по своим деловым и профессиональным качествам оказался на голову выше.

Проявив весь свой профессиональный опыт и звериное желание выжить, Курносый не только вырвался из приготовленной ему западни, но и незамеченным проник и город, избежав проверки личности появившимися, как грибы, многочисленными постами ГАИ, ВАИ и других служб.

Взяв такси, он проехал мимо дома резидента. На крыше дома телевизионная антенна стояла повернутой с юга на север, что говорило об отсутствии Фокина. Но его фотоателье тоже было закрыто, чего раньше в рабочее время никогда но было, ибо в отсутствие Фокина его обязательно замещал Криворотой, тоже член их агентурной группы, работавший у резидента помощником.

"Не исключено, что их схватили чекисты, — сделал Курносый неутешительный вывод. — Если так, то, пока не поздно, мне надо отсюда уматывать".

Приняв такое решение, Курносый поехал в филиал торгового турецкого объединения “Пионер-Кавказ", где работал по контракту бухгалтером Джексон Кристонсон. Хозяин объединения взял его к себе на работу потому, что Кристонсон хорошо владел турецким, русским, английским языками, а поэтому помимо основной работы еще выполнял функции переводчика при официальных встречах его представителей с русскими деловыми кругами.

Оправдывая свое название, объединение "Пионер-Кавказ" первым из турецких фирм пустило корни сотрудничества на российской земле.

Встретившись с Кристонсоном и пройдя с ним в мужской туалет, где кроме них никого не было, Курносый потребовал:

— Завтра в десять часов в Турцию отправляется теплоход "Ломоносов", закажи и восьми на него мне один билет на имя Ричарда Оуэна, подданного Великобритании.

— Я сейчас занят, — недовольный поручением, попытался отказаться Кристонсон.

— Ты дурака не валяй. Мы тут пашем, рискуем головой, а у тебя нет времени выполнить дерьмовое поручение. Вечером я забегу за билетом, — не терпящим возражений тоном потребовал Курносый.

— Давай деньги!

— Купишь на свои, шеф нотам долг вернет. Ты до какого времени работаешь?

— До шести вечера.

— Я к концу работы к тебе подъеду.

— Постараюсь к этому времени выполнить закат. У вас что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросил Кристонсон, почувствовав что-то неладное.

— Ничего страшного, мне поручены кое-какие курьерские обязанности. Одно домой отвезти, а другое из дома доставить сюда. Если хочешь, то можешь вместо меня выполнить поручение. Я возражать не буду.

— Ты же знаешь, что я не имею права без разрешения сверху менять место работы, — несколько повеселев после такого ответа Курносого, напомнил ему Кристонсон.

— А я думал, что тебе нравится путешествовать на теплоходе в люксовской каюте, — зная трусливый характер собеседника, подшутил над ним Курносый, тем самым пытаясь его взбодрить и убедить, что ему дано простое, обычное поручение.

Когда его попытка удалась, Джексон разговорился и уже не спешил на свое рабочее место.

— Ты так и живешь в гостинице? — поинтересовался у него Курносый.

— Да.

— В триста восемнадцатом номере?

— Да.

— Дай мне ключи от своего номера, — потребовал Курносый.

— Зачем?

— До вечера я хочу отдохнуть в твоем номере.

Увидев подозрительный взгляд Кристонсона, обращенный на него, Курносый успокоил Джексона:

— Не бойся, я тебя не обкраду. Мы же свои люди и должны друг Другу помогать. Возможно, буду ночевать у тебя в номере, а поэтому сегодня на ночь не приводи к себе никаких баб. За внимание к моей персоне перед расставанием ты получишь от меня кусок баксов.

Являясь поклонником слабого пола и кутилой, Кристонсон сразу увидел явную выгоду для себя но осторожность все же взяла верх над жадностью.

— А чего ты не хочешь ночевать у себя дома?

— Таково желание шефа. Поговори с ним: если он посчитает возможным изменить свое первоначальное мнение, то я с удовольствием воспользуюсь твоим советом, тем более что и баксы останутся при мне.

— Что-то в последнее время наш шеф стал слишком много чудить, — недовольно сказал Кристонсон.

— Если ты за ним заметил что-то плохое, не стесняйся, скажи мне сейчас. Я дома канну на него кому следует, сославшись на твое донесение, и его от нас заберут. Честно говоря, он действительно стал нудным мужиком и перестал мне правиться, а поэтому я твое недовольство всегда подержу.

— Ты неправильно меня понял, — отдавая Курносому ключи от своего номера, стал оправдываться Кристонсон, боясь, что Курносый может дома все свалить на него. — Мне просто не нравится его скрупулезность и чрезмерная опека, как будто мы дети и не можем сами принимать умные решения.

— Когда доживешь до его лет и его уровня знаний, будешь занимать его пост, тогда и ты будешь рассуждать иначе. Он принимает решения, руководствуясь имеющейся у него информацией, а поэтому ни ты, ни я не доросли, чтобы его критиковать, — перестав подыгрывать Кристонсону, строго заметил Курносый.

— По-видимому, так оно и есть, — поспешно согласился с ним Джексон — Поэтому забудь наш разговор о шефе.

— Считай, что я его не слышал, — успокоил Курносый. — Пока, до вечера.

В номере Джексона Курносый, сидя перед зеркалом, не спеша, старательно, со знанием дела накладывал на себя грим, перевоплощаясь в совершенно другого человека. В заключение он водрузил на переносицу массивные очки в роговой оправе. Довольный своей работой, он вспомнил, что сегодня совершенно не ел. Заглянул в холодильник, достал колбасу, сыр, лимонный напиток, тушенку. Набросившись на еду с аппетитом здорового человека, не уверенного, что ему в ближайшем будущем придется еще так поесть, он стал насыщаться про запас.

Съездив в универмаг, он купил там себе приличествующую денежному иностранцу одежду. Не желая привлекать к себе внимание работников торговли, он не стал переодеваться в универмаге, предпочел это сделать R номере Джексона.

В половине третьего он был на лодочной станции, где находился до пятнадцати часов. Теплоход "Добрыня", как в застойные времена, ровно в пятнадцать часов, подняв якорную цепь, подав несколько прощальных гудков, покинул порт.

"Слава тебе Господи. Кажется, на нашей улице не так уж и плохо, — довольно подумал Курносый. — Плохо только, что все лавры и награды за ученого достанутся Здоровяку, но я постараюсь не упустить своего шанса и часть сдобного пирога заберу у него", — завистливо, но с надеждой на восстановление справедливости подумал он.

Вечером перед концом работы Кристонсона он нанес ему визит в контору, где взял купленный на теплоход билет. Поблагодарив агента за оказанную услугу, Курносый и не подумал дать обещанную тысячу долларов. Уже ненужному ему агенту он сказал:

— На прощание я тебе в виде платы за оказанную услугу дам добрый совет: заболей или куда-нибудь смойся на пару дней.

— Для чего? — удивился Джексон.

— Кажется, наш корабль дал трещину. Если не хочешь утонуть вместе с ним, то надо бежать с него. Если будешь сидеть у себя в номере, то не исключено, что уже сегодня тебя заметут чекисты.

Оставив растерявшегося агента с его проблемами, Курносый ушел, не- желая и дальше говорить с ним на неприятную тему. Он не стал бы предупреждать Джексона о грозящей ему опасности, но если того оставить в благодушном настроении, то чекистам не составит особого труда найти и задержать трусливого агента, которого могут выдать резидент со своим помощником. Джексон, в свою очередь, поспешил заложить его со всеми потрохами. Тогда у него пропадет шанс выехать домой на теплоходе. Такая перспектива его не устраивала. Предупредив и напугав Джексона, Курносый знал, что он заставил того немедленно "заболеть" и залечь на дно, где будет находиться до лучших времен или пока его не задержат чекисты. К тому времени он уже сможет покинуть пределы России. Такой вариант был самым приемлемым.

В десять часов вечера Курносый вновь проехал на такси мимо дома Фокина. В окнах горел свет, что говорило посторонним о том, что хозяин дома, но телеантенна по-прежнему стояла повернутой с юга на север, указывая посвященным на его отсутствие.

"Шефа чекисты задержали, но пока не успели расколоть». Сейчас чекисты ждут меня в доме, но, дорогие мои, вам меня не дождаться. Шеф дает нам шанс выбраться за кордон и выполнить задание", — впервые с благодарностью к резиденту подумал Курносый.

Сев в такси, Курносый попросил таксиста, чтобы тот отвез его в ресторан "Наш дом". Стоя на улице перед зданием ресторана, он закурил сигарету и стал анализировать события прошедшего дня:

"Урки не могли задержать моего шефа. Если бы они это сделали, то на теплоходе "Добрыня" таможня обязательно обнаружила бы моего друга с ученым, но теплоход беспрепятственно и без задержки отправился в Турцию. Я ничем не рискую, если сделаю поход в ресторан. Там я, возможно, смогу получить ответы на мучающие меня вопросы. Только я не должен никому задавать эти вопросы, а опираться на свою интуицию",

Зайдя в зал ресторана, он опытным глазом окинул столики и сразу же увидел парня, которого ему пришлось подвозить от бухты до ресторана. Как читатель догадывается, это был Клим.

Присев за свободный столик в противоположной стороне от Клима, Курносый сделал заказ официанту. К плотному ужину он заказал две бутылки шампанского, которое не очень жаловал, предпочитая ему русскую водку, но сейчас не время было напиваться допьяна. Он стал коротать вечер в ресторане, ко всему приглядываясь и прислушиваясь. Спешить было некуда.

Его терпение было вознаграждено. Перед закрытием ресторан покинул Капитан вместе со стройной девушкой, которая с улыбкой соловьем что-то "пела" ему на ухо.

"Путана старается набить себе цену перед этой рухлядью, — пренебрежительно подумал Курносый о девушке. Но увиденная картина его здорово обрадовала. — Значит, "землетрясение" урок не коснулось, и Капитан завтра поедет в Турцию получать деньги за свой товар. Мне его нечего бояться, так как он меня не знает в лицо", — успокоенный таким выводом, довольно подумал он.

Залпом осушив бокал шампанского, расплатившись с официантом, Курносый покинул ресторан.

Согласовав свое решение с Качановым, Томилко поручил оперработникам задержать Охрименко и Шайхисламова, после чего немедленно у них дома и на работе произвести обыски.

Если через Шайхисламова Томилко имел намерение установить лица, занимавшиеся хищением миноискателей с завода, то Охрименко ему нужен был для выполнения не менее важных оперативных действий. Безусловно, теперь-то уж Томилко счел для себя возможным и целесообразным задержание группы Кабана, участвовавшей в нападении на инкассаторов. Какие еще грехи имеются на совести этой группы, следователь разберется в процессе расследования их уголовного дела. В свою очередь Очкась тоже получил возможность от оперативной работы с Труфановым перейти к официальному предъявлению обвинения Кабану, так как время кропотливого сбора материала кончилось, вступив в новую фазу, когда каждый правонарушитель должен знать, в чем он конкретно подозревается и чем доказана его вина во вменяемом ему "грехе".

В кабинет Томилко Капитан был доставлен уже после допроса его следователем Соколовым, которым он был уведомлен, в совершении каких преступлений подозревается. А он подозревался в бандитизме, даче взятки, контрабанде, измене Родине, незаконном хранении огнестрельного оружия, — вот далеко не полный перечень статей, по которым Капитану теперь предстояло нести ответственность. За эти преступления ему полагалась смертная казнь с конфискацией имущества.

Ознакомившись с мерой наказания по каждой статье уголовного кодекса, по которой он был привлечен к ответственности, Капитан был вынужден признать, что выбирать ему не приходится. Если он хочет остаться после суда в живых и "заработать" наказание в виде лишения свободы, то должен немедленно воспользоваться обстоятельствами, смягчающими наказание, указанными в статье тридцать восьмой Уголовного кодекса: в частности, активно способствовать раскрытию всех совершенных им преступлений.

Придавленный ношей тяжкого наказания и видя, что следователю его преступная деятельность досконально известна, он, обреченно посмотрев на Соколова, сказал:

— Я сейчас никаких показаний давать не буду. Мне надо подумать. Пускай меня отведут в камеру.

Однако из следственной комнаты Капитан попал не в камеру следственного изолятора, а в кабинет начальника управления. Томилко, зная, что ему предстоит встреча с "важным" гостем, был одет в форменную одежду.

Томилко предложил Капитану присесть. Тот сел с такой осторожностью, словно боялся, что стул под ним провалится в преисподнюю. Найдя силы поднять голову и посмотреть в лицо Томилко, он вновь уронил ее на грудь.

— Как мне доложили, Григорий Данилович, вы не пожелали давать показания своему следователю? — Видя, что Капитан не желает с ним вступать в беседу, Томилко продолжил: — Правильно меня информировали или нет?

— Да.

— Чем вызвано такое ваше поведение?

— Жизненным опытом и склерозом, — глубоко вздохнув, выдавил он из себя шутку.

— Я вас, Григорий Данилович, считал и считаю умным, рассудительным и дальновидным человеком.

— С чего вы это взяли? — впервые не формально, а заинтересованно спросил он,

— Вы не знаете, но мы с вами давно плечо в плечо сотрудничаем, и я по результатам вашего труда смог сделать такой лестный вывод о ваших способностях.

— Гражданин начальник, я зги приманки, поддавки и разную лесть так хорошо изучил, что давно уже перестал на них клевать.

— И правильно сделали. Иначе при таком опасном профиле "работы" вы давно бы были разоблачены и сидели бы передо мной гораздо раньше.

— Сейчас я жалею, что раньше не попался вам.

— Вот здесь я с вами полностью согласен.

— Почему?

— Потому что не успели бы натворить тех глупостей, которые совершили сами и на которые толкали своих "шестерок".

— Какие же я совершил глупости? Я же говорил вам, что у меня склероз.

— Вам о них говорил следователь Соколов, а поэтому я не буду повторяться.

— Одни намеки, одни слова — этого мне мало, Вы бы, гражданин начальник, чем-нибудь меня реальным, толковым удивили.

— У меня есть чем вас удивить, но эти новости будут для вас опять неприятными.

— Мне теперь не привыкать к неприятностям. Уж лучше горькая правда, чем сладкая ложь, — заметил Капитан русской пословицей.

— Я человек гостеприимный, а поэтому вынужден удовлетворить вашу просьбу, — улыбнувшись, сказал Томилко. Соединившись по селектору с нужным ему кабинетом, он приказал: — Капитан Примаков, возьмите видеокассету и немедленно зайдите ко мне, — Закончив разговор но селектору, он, обращаясь к Капитану, пояснил: — Мы сейчас с вами документальный видеофильм посмотрим.

— Сейчас мне в моем положении не хватало только заниматься просмотром каких-то документальных видеофильмов, — недовольно заметил Капитан.

— В некоторой степени вы правы, но этот фильм вас должен заинтересовать, — заверил его Томилко.

Повернувшись на звук открываемой двери, Капитан увидел зашедшего в кабинет Клима но только тот был в форме работника милиции, в звании капитана и с академическим значком на груди.

Улыбнувшись ему, как старому знакомому, Примаков деловито поздоровался:

— Приветствую вас, Григорий Данилович, у нас в гостях.

Удивленно захлопав ресницами, но быстро справившись с растерянностью, Капитан произнес:

— Теперь мне понятно, где ты насобачился драться.

— С детства, Григорий Данилович, занимаюсь каратэ. Занимаюсь спортом не для кого-нибудь, а для себя. — Вставив кассету в видеомагнитофон, Примаков вопросительно посмотрел на Томилко, ожидая от него распоряжения.

— Включай, Игорь Сергеевич. Григорий Данилович так любит сюрпризы, что томить его ожиданием будет просто грех.

Демонстрируемым на экране кадрам Томилко давал пояснения:

— Перед вами, Григорий Данилович, на берету пруда находился начальник колонии строгого режима подполковник Труфанов Александр Ильич. Если вы думаете, что он приехал на пруд ловить рыбу, то сильно ошибаетесь. Он приехал туда на встречу с вами. Вы же прибыли туда не только поговорить, но и передать взятку. Какую цель вы преследовали своей взяткой? Вам надо было освободить из ИТК Ломакина Ивана Васильевича…

"Вот, оказывается, с каких пор я нахожусь у них под наблюдением, Значит, следователь меня не обманывал, говоря, что мою вину будет легко доказать", — затравленно подумал Капитан.

— Выключи эту "шарманку". — грубо потребовал Капитан, не желая дальше смотреть на свою оплошность.

Однако Примаков его требованию не подчинился, но увидев кивок Томилко, выключил видеомагнитофон.

Состоялся долгий и откровенный разговор. Теперь Капитан известные Томилко факты не отрицал, а при знавал и сожалел, что пошел на них.

— Ну как, помог я вам восстановить память? — спросил Томилко.

— Немного.

— Вы, Григорий Данилович, совершили огромную ошибку, вступив в сговор с агентами иностранной разведки. Что вас за это ждет, вы знаете?

— В курсе дела, — понуро ответил тот.

— Нам с чекистами удалось задержать почти всю агентурную группу, но одного агента чекисты упустили, и он где-то тут у нас должен обитать. Не поможете ли нам поймать его? У вас есть возможность смягчить себе наказание.

— Черт меня попутал связаться с ними! Конечно, я согласен вам помочь, но я знаю из них только одного.

— Его мы задержали на теплоходе.

— Значит, я вам ничем не смогу помочь, — разочарованно произнес Капитан.

— Вы ошибаетесь, — возразил Томилко. — Мы подумали и нашли вам применение.

— Что я должен делать?

— Вам надо сегодня утром сесть на теплоход "Ломоносов" и отправиться на нем в Турцию. Тем более что билет туда у вас есть.

— Вы не боитесь, что я от вас сбегу?

— Нет.

— Почему вы так поступаете? Неужели поверили в мою порядочность?

— Мы вам не верим, но вынуждены пойти на определенный риск. Однако, чтобы исключить с вашей стороны какую-либо неприятность, вас будут сопровождать Игорь Сергеевич, известный вам под кличкой Клим, и его "кореш" Иван Васильевич, больше известный вам под кличкой Лом…

— Даже Лома смогли перетянули на свою сторону! — удивился Капитан.

— Кроме этого чекисты, в свою очередь, обеспечат вам второй эшелон "охраны", — завершил свою мысль Томилко.

— Такие хлопоты в отношении моей персоны, а к чему, не пойму, — удивился обескураженный Капитан.

— Мы вас — в свои секреты, по известным причинам, посвящать не будем, достаточно того, что рискуем, ставя на вас: и обращаясь к нам за помощью.

— Спасибо за доверие, — грустно улыбнувшись, произнес Капитан.

Подводя итог состоявшейся беседы, Томилко поинтересовался:

— Так вы согласны с нами сотрудничать?

— Только в отношении шпионов, — поставил условие Капитан.

— Все необходимое из одежды для отправки в Турцию мои сотрудники взяли у вас дома и доставили в управление. Отсюда вы в сопровождении своей охраны отправитесь на теплоход. Запомните, что все указания Игоря Сергеевича для вас закон и обсуждению не подлежат. Если вы такие условия не принимаете, то нам придется отказаться от нашей помощи.

— Чего уж гам со мной либеральничать. Я полностью к вашим услугам,

За двадцать минут до объявления посадки на теплоход "Ломоносов" Капитан со своей почетной охраной приехал на пассажирский вокзал. Там они примкнули к группе отъезжающих на теплоходе "Ломоносов". Лом, Клим и Капитан одними из первых поднялись по трапу на теплоход и сразу прошли в свою каюту. Приказав Лому и Капитану до его возвращения не покидать каюту, на всякий случай еще закрыв ее на ключ, Клим поднялся на палубу и с ее высоты стал внимательно рассматривать отъезжающих, которые после соответствующей проверки служащими таможни не спеша поднимались по трапу на теплоход, скрываясь в его утробе. Курносого среди пассажиров он не заметил. Подошедший к нему чекист сообщил неприятную новость:

— Видишь, девушка поднимается по трапу?

— Вижу.

— Это последний пассажир.

У Примакова было такое состояние, как будто в душе скреблись кошки. По кислой физиономии чекиста он понял, что его коллега находится не в лучшем состоянии.

Примаков был вынужден констатировать, что задуманная ловушка на Курносого не сработала.

Лому, как и Капитану, в каюте было жарко. Они как бы находились в теплице с микроклиматом. Поэтому Лом не стал возражать, когда Капитан открыл иллюминатор, в который устремился чистый и прохладный морской воздух. Лом не боялся того, что Капитан может его обмануть, физически расправиться с ним и убежать. Лом был намного сильнее Капитана, да и в два раза моложе, что тоже было немаловажным фактором в его пользу. Присев за стол у иллюминатора, наслаждаясь свежим воздухом, но не забывая курить сигарету, Капитан завел "дружескую" беседу с Ломом:

— Я тебя вытащил от “хозяина". Вместо благодарности ты продался ментам и сейчас бессовестно продолжаешь работать на них. Уж о ком бы я не подумал, что он станет сексотом, так это о тебе. Я не скажу, что мне стыдно за тебя, но ты меня здорово разочаровал.

— Ты, Капитан, кончай давить на мою любимую мозоль. Если кто кого и разочаровал, так именно ты меня, — присаживаясь за стол напротив Капитана, заметил Лом.

— Чем же я тебя так разочаровал, что ты пошел на предательство?

— Ты своими миноискателями подвел моего брата под статью. Если бы он знал, что ты хочешь вывезти из страны контрабанду, то он ни за что не стал бы идти на сотрудничество с тобой. Ты не считаешь разве это своей подлянкой по отношению к нему?

— Что нам его интересы, если он для нас чужой человек?

— Но он мой брат!

— Видишь ли, ты думаешь только о себе и о брате, а мне приходится своим чердаком кумекать за всех вас. К примеру, выручая тебя, мне пришлось отстегнуть "хозяину" несколько лимонов. Ты думаешь, они добыты праведным путем? Нет, дорогой, мне тоже пришлось где-то фраернуться и нарушить закон.

— Честно говоря, я тебя за твою химию не осуждаю, сам не из благородных и с паршивым душком. Но как ты додумался продаться иностранным агентам и помогать им тайно вывезти из страны нашего ученого? Это у меня и сейчас в голове не укладывается. В таком дерьме я тебе не помощник. Ты хоть знаешь, на разведку чьей страны работаешь?

— Нет! — раздавливая окурок в пепельнице, бросил Капитан.

— А зачем тебе это знать, лишь бы хорошие бабки платили. И ты не один с такой идеологией. Ты же видишь, до чего довели нашу страну разные правители. Исконно русские земли росчерком пера раздали бывшим союзным республикам, обворовываем, обижаем свой парод, делаем десятки миллионов россиян беженцами или малыми нациями в теперь уже суверенных странах. Даже Крым умудрились отдать Украине, так Многоуважаемому Хрущеву вздумалось своей бывшей вотчине сделать приятный подарок. И все это у нас делается под лозунгом нерушимости границ и территориальной целостности. Блевать хочется от политики таких перевертышей.

— Ты сам додумался до такой истины или тебя просветили менты?

— Я в зоне не поленился посмотреть несколько документальных фильмов кинорежиссера Станислава Говорухина. Я услышал тревожный набат патриота страны, беспокоящегося о будущем своей нации. Жаль, что бывшие коммунисты, теперешние демократы, глухи к его голосу, но истинные патриоты его услышат и не допустят ослабления и развала России.

— В том, что я сглупил и сьякшался со шпионами, хотел помочь им выкрасть ученого из страны, я признаю свой грех, а поэтому согласился помочь Климу в его затее. Только пока не вижу никакого смысла в ней и никакого результата…

— Теперь ты сам ответил себе, почему я согласился помочь Климу в его работе. Я, к твоему сведению, не сексот, а патриот, который в меру своих сил и возможностей защищает интересы своей Родины. Если такие, как я и мне подобные, этого не будут делать, то такие, как ты, ее распродадут по частям…

— Все равно ты сексот, — чтобы обидеть Лома и вывести его из равновесия, заявил Капитан.

— Пускай даже будет так. Может быть, это единственное нужное дело, которое я выполняю в своей жизни осознанно и с удовольствием.

— Ну ты прямо совсем в патриоты записался,

— А я им всегда и был, — убежденно заявил Лом.

— Куда уж тебе, урке, рассуждать о высоких материях.

— Будешь наглеть и заводить меня, получишь по рогам.

— Неужели ты посмеешь поднять на меня руку? — удивился Капитан.

— Я теперь хезаю на таких паханов, как ты. Честно говоря, я тебя уже в упор не вижу.

— Быстро ты перелицевался.

— Запомни, что одно дело магазины грабить и другое дело Родину предавать. Эту истину ты сам поймешь, когда зеки в зоне начнут вправлять тебе мозги через одну точку…

Они, ведя нелицеприятный разговор, совершенно забыли об осторожности, говорили порой на высоких тонах, поэтому с находящейся выше их каюты палубы стоящему там Курносому содержание беседы было хорошо слышно. Поняв, что попался в западню, что не может тайно покинуть теплоход, что бывшие "союзники" могут его опознать, он принял решение немедленно расправиться с ними…

Подойдя к своей каюте, Примаков, остановившись, прислушался. Из нее не раздавалось никаких звуков. Примаков, настороженный тишиной, стоя за дверью, стал медленно открывать ее, одновременно по оперативной привычке цепко изучая взглядом каюту.

Каюта была слишком мала, чтобы не заметить произошедших в ней изменений. Он увидел поломанный стул, стоящий в вертикальном положении только потому, что своей спинкой упирался в стол, торчащие из-под кровати ноги в туфлях сорок пятого размера. Увиденное дало Примакову основание не торопиться заходить в каюту, тогда как Курносому это было нежелательно. Стоявший в коридоре Примаков мог привлечь к себе внимание чекистов. В том, что они были сейчас на судне, сомневаться не приходилось. Поэтому Курносый решил действовать первым. Спрыгнув с дивана, где он прятался, Курносый, наставив на Примакова пистолет, приказал:

— А ну заходи в каюту, красавчик, закрывай за собой дверь, посидим, поговорим.

Примаков понял, что у Курносого в руке не пистолет, а сделанная под него зажигалка. Такой обман мог пройти в отношении цивильного, сугубо гражданского человека, но только не у выпускника милицейской академии, Сделав такой вывод, Примаков уже совершенно не боялся противника. Более того, он даже не позвал на помощь чекистов для задержания иностранного агента. Эту задачу он решил осуществить собственными силами. Однако благоразумие взяло верх и, зайдя в каюту, он за собой дверь не прикрыл,

— Закрой за собой дверь, иначе буду стрелять, — грубо и жестко потребовал Курносый.

— Кончайте блефовать, зажигалки пока еще не стреляют. Положите ее на стол, Я капитан милиции. Вы мною задержаны на месте преступления.

Курносый, проникнув через иллюминатор в каюту, без особого труда убил Лома и Капитана. Оружия при нем не было, иначе он не смог бы пройти таможенный досмотр, поэтому вместо пистолета ему пришлось применить свои руки.

Если бы ему удалось убить так же и Клима, то его личность еще долго была бы не установлена, пока арестованные чекистами его товарищи не дали бы показания в отношении его, но к тому времени он был бы далеко за границей, в полной безопасности. И вот сейчас на пути к его благополучию стоит какой-то сопляк.

Не считая нужным скрывать своего истинного лица, это было бы сейчас бесполезно, Курносый, усмехнувшись сквозь сжатые губы, произнес:

— Вот уж не думал, что меня будет задерживать какой-то мент.

— Повернитесь лицом к иллюминатору, облокотитесь руками на стол и сделайте шаг назад, — потребовал Примаков, не желая воспользоваться находящимся в его плечевой кобуре пистолетом.

Какая была необходимость так вести себя Примакову? Никакой! У молодежи много положительных качеств — она сильная, смелая, отважная, но не всегда ее поступки до конца продуманны и последовательны. Именно так себя повел Примаков.

Его ошибкой немедленно решил воспользоваться Курносый:

— Даже и не подумаю. И что же ты тогда сможешь сделать со мной?

— Сейчас увидишь, — психологически настраивая себя к предстоящей схватке ответил Примаков, не забывая о необходимости контролировать все движения противника. Он понимал, что сейчас имеет дело не с пьяным дебоширом в ресторане, а с иностранным агентом, который, безусловно, должен владеть многими приемами ручного боя. Убийство Курносым Лома и Капитана дало основание Примакову сделать вывод, что перед ним опасный противник. Тем более ему хотелось на нем проверить свое мастерство.

Примаков подошел к Курносому но расстояние, с которого можно было нанести чувствительный удар. Тот метнул вперед правую ногу, пытаясь ударить его но коленной чашечке, но Примаков, сделав ножницы руками, осуществил захват его ноги. За ногу потянув Курносого на себя, заставив противника перенести всю тяжесть тела на левую, Примаков так крутанул ногу, находящуюся у него в захвате, что если бы Курносый не подчинился его силе и не повернулся к нему спиной, то правая нога его была бы сломана. Отпустив ногу Курносого, Примаков с огромной силой припечатал к полу лицо противника. Хруст ломаемой переносицы показал Примакову, что его прием завершен успешно.

На звериный крик Курносого, лицо которого представляло кровавую маску, прибежали не только чекисты, но и некоторые пассажиры теплохода.

В наручниках, поддерживаемою с обеих сторон чекистами, Курносого по трапу свели с теплохода. Трудно было определить, почему он так сильно кричал. Или был слишком чувствительным к физической боли, или его бесило то, что его обманула самонадеянность и он неожиданно поддался какому-то работнику милиции. А может быть, он уже сейчас понял, что за убийство российских граждан военный трибунал может приговорить его к исключительной мере наказания — расстрелу. Возможно, все эти три фактора подсказали ему, что было бы гораздо лучше, если бы он действовал благоразумно, не шел на обострение с представителями власти и сдался им, когда понял, что попал в ловушку и сопротивляться бесполезно. Но теперь сожалеть ему о содеянном было поздно. И не нам его жалеть.

Из-за случившегося на судне чрезвычайного происшествия отправление теплохода было задержано на два часа.

Томилко понимал, что задержание управлением ФСК в городе иностранной агентурной группы вместе с ее резидентом загрузило работой Качанова под самую завязку, не оставив ему свободного времени для отдыха. Поэтому, когда он увидел зашедшего в кабинет Качанова, то был более чем удивлен его визитом.

"Интересно, теперь-то, когда он во мне не нуждается и занят, зачем Сергей Георгиевич пожаловал ко мне?” — отвлекаясь от работы, подумал Томилко.

В том, что Качанов пришел к нему по делу, Томилко нисколько не сомневался. Слишком хорошо он его знал, чтобы ошибиться в своих прогнозах.

Обменявшись крепким рукопожатием с Томилко, Качанов сказал, показав рукой в потолок:

— Мое высокое начальство очень довольно результатами нашего с нами сотрудничества. Не исключено, что кое-кому из твоих сотрудников придется сверлить дырочку в кителе для высокой награды.

— Я согласен, что кое-кто ее достойно заслужил. Жаль только, что погиб Ломакин.

— В том, что погиб по-глупому, виноват он сам. Зачем ему надо было открывать иллюминатор в каюте?

— От этого его матери легче не станет. Человек не знал специфики нашей работы. За несколько дней общения с Примаковым, безусловно, он никак не мог постичь все наши премудрости, — заметил Томилко.

— Давай мы с тобой напишем в свои министерства ходатайства, чтобы его мать получила компенсацию от государства, как если бы он был работником правоохранительных органов и погиб при выполнении своего служебного долга.

— Согласен и одобряю твое предложение, Хотя теперь уже никакие деньги не заменят матери погибшего сына,

— Что можем на данный момент, то и делаем. Чтобы видно было всем, в том числе и нам, что Иван Васильевич погиб не зря.

— Похороны, памятник, поминки наше управление взяло на себя, — сообщил Томилко.

— За это тебе спасибо. Я так закрутился, что просто упустил это из головы.

Обсудив и разрешив с Томилко все вопросы, Качанов, задумавшись, по-прежнему продолжал сидеть за столом, не собираясь уходить. Будучи занят и загружен работой не меньше Качанова, Томилко, желая скорее завершить встречу, сказал:

— Сергей Георгиевич, если у тебя ко мне нет других вопросов, давай будем заканчивать беседу и разбегаться.

— То есть, попросту говоря, ты, батюшка, показываешь мне на дверь? — удивился тот.

— Что поделаешь — дела, — разведя руками, не смутившись, согласился с ним Томилко. — У меня, как и у тебя, сейчас по делам возникли такие проблемы, которые на потом откладывать никак нельзя,

— За что я тебя люблю, так это за прямоту. А поэтому не буду тоже крутить вокруг да около и перейду непосредственно к тому разговору, из-за которого в сущности я и пришел к тебе.

— Интересное слышу вступление! Что тебя еще беспокоит?

— Скажи, как ты характеризуешь по работе капитана Примакова?

— Зачем тебе на него данные? Пока он мой подчиненный, и его личность тебя интересовать не должна.

— Ну ответь мне, будь друг ом, — попросил Качанов.

— Я его характеризую с отрицательной стропы.

— Это еще почему? — удивился такому вступлению Качанов.

— Хвалить его особенно не за что. Вместо того, чтобы позвать твоих сотрудников и вместе с ними провести задержание иностранного агента, он, как мальчишка, вступил с ним в единоборство. Ведь оно могло для него кончиться так же плачевно, как и для Ивана Васильевича.

Чтобы впредь не допускал на службе таких вольностей, хочу его наказать в дисциплинарном порядке.

— Ты к нему необъективен. Парень спортивный, имеет черный пояс по каратэ, смелый, находчивый. Уверенный в своих силах, он решил не упустить шанс и проверить свою спортивную подготовку в контактном бою. Конечно, он немного лихачнул, но когда-то ему надо было проверить себя и убедиться, что он уже не пацан, а настоящий боец.

— Интересно, с чего вдруг ты нанялся ему в защитники?

— Хочу попросить тебя, чтобы ты не возражал и не препятствовал его переходу в мое управление.

— Еще как буду возражать! — возмутился Томилко. — Мы растим, холим свою кадру, а ее такие, как ты, покупатели, приходят и уводят. Мы тебе так здорово помогли в работе, а ты теперь в знак благодарности угощаешь меня такой горькой пилюлей!

— Виктор Николаевич, не надо так со мной разговаривать, все равно ты меня не разжалобишь. Мы с тобой друзья и до сегодняшнего дня понимали друг друга. Только поэтому я не действую через твою голову и пришел к тебе на поклон. Ты меня пойми правильно. Ваша работа необходима государству. Не мне доказывать тебе эту истину. Но если проникнешься и поймешь важность нашей работы для безопасности страны, то должен меня правильно понять, что в первую очередь в нашем ведомстве должны работать такие самоотверженные и преданные делу люди, как Игорь Сергеевич, который к тому же такой сильный спортсмен.

— Ты с ним на эту тему беседовал?

— Пока еще нет.

— А вдруг он не пожелает с нами расставаться? — с надеждой в голосе спросил Томилко.

— Если я уговорил тебя, то его постараюсь как-нибудь переубедить. Хотя надеюсь, что мне его переубеждать не придется.

— Опасный ты человек, — оттаял Томилко. — Если тебе удалось меня сделать своим союзником, то уж о парне и говорить не приходится. Ты его быстро перетянешь на свою сторону.

— Надеюсь! — довольный состоявшейся беседой, согласился с ним Качанов.

Расставаясь, Качанов напомнил:

— Завтра в одиннадцать часов встречаемся на кладбище.

— Неприятная, ни необходимая процедура, — соглашаясь с ним, заметил Томилко.

За многие десятки лет впервые на траурной церемонии похорон Ломакина Ивана Васильевича вместе находились его родственники, его друзья — бывшие зеки, работники милиции и контрразведки. Общее горе и печаль оба, единили разных людей в одну траурную процессию…

Посещение управления ФСК, долгая беседа с его начальником Качановым, заботы текущего дня не дали Примакову возможности днем встретиться с Кристиной и Побеседовать с ней на волнующую его тему.

Если бы несколько месяцев назад Качанов предоставил ему работу в своем учреждении, то Примаков, не задумываясь, принял бы его предложение, сочтя это для себя высокой честью. Но встреча с Кристиной, взаимная любовь внесли существенные коррективы в его личные планы. Теперь ему приходилось думать не только о себе, но и о невесте. Он уже полностью принадлежал себе. Поэтому, несмотря на доводы и уговоры Качанова, Примаков не дал ему сразу согласия на работу в его ведомстве. Самое большее, чего Качанов смог добиться у Примакова, так это подумать над его предложением и через сутки дать окончательный ответ.

Вечером, придя на явочную квартиру, Примаков с ужасом установил, что Кристины там нет. Да ее и не могло там быть, так как операция с бандой Капитана завершилась и Кристина, являясь работником паспортного стола в одном из райотделов милиции, приступила к работе по прежнему месту жительства. Где Кристина работала, где она жила, он не знал, но встреча с ней ему была нужна позарез. После долгого раскачивания и раздумий он пришел к выводу, что его беде может помочь только начальник управления. Но звонить Томилко домой но личному вопросу было если не смелостью, то приличной наглостью. Однако у Примаков.) не было выбора, и он решил воспользоваться имеющимся шансом. Из телефонного автомата Примаков позвонил домой Томилко:

— Виктор Николаевич, ни извините меня за беспокойство, но мне срочно необходимо встретиться с Распутиной, чтобы через нее выяснить некоторые важные для меня обстоятельства. Вы не подскажете, как ее найти?

— Я знаю, как ее найти, но позволь мне поинтересоваться: она тебе нужна по службе или имеешь личный интерес?

— Имею личный интерес.

— Ну что ж, так и быть, помогу твоему горю.

— Спасибо!

— Ты где находиться?

— У дома, в котором она жила.

— Тебя устроит, если я ей передам, чтобы она к тебе туда подъехала.

— Конечно! — обрадовался Примаков.

Минут через тридцать томительного ожидания на такси подъехала Кристина, на которой были белая блузка с глубоким вырезом, черная юбка, такого же цвета туфли. В руках — черного цвета сумочка. Отпустив таксиста, она легкой походкой приблизилась к Игорю. Поцеловав его в щеку и получив в ответ такой же подарок, она капризно произнесла:

— Ты где целый день пропадал? Я никак не могла тебя найти.

— Сейчас скажу. У меня огромная куча новостей, — обнимая ее за талию, сказал он.

Довольная таким его пояснением, Кристина, озабоченная уже другой проблемой, произнесла:

— Как сегодня жарко и душно!

— Градусов за тридцать было днем, — согласился он.

— Так чего же тогда ты паришься в куртке? — удивилась она.

— У меня пистолет под мышкой, — пояснил он.

— Сейчас оставим твою куртку у меня на квартире и пойдем гулять, — предложило оно.

— А как же быть с пистолетом? Его я на квартире оставлять не могу.

Подумав, она предложила:

— Положим его в мою сумочку.

Прогуливаясь по городу с Кристиной, Игорь поделился с ней своими новостями, в том числе он сообщил ей о разговоре с Качановым.

— Ну и как ты решил? Примешь его предложение?

— Наверное, откажусь, — задумчиво сказал он.

— Почему?

— А вдруг меня отправят служить в другое место или пошлют за границу с заданием?

— Ну и что тут такого?

— Я же могу тебя потерять…

— Ну и что тут такого? — снова повторила она, озорно блеснув глазами.

— Ты не вредничай. Мне сейчас не до шуток. Я обращаюсь к тебе как к самому близкому человеку. Скажи, как я должен поступить?

— Я тебе только близкий человек и это все? Может быть ты мне еще что-то забыл сказать?

— О том, что я тебя любил и люблю, ты знаешь,

— Сейчас впервые услышала. Неужели ты меня любишь?

— Еще как.

— И даже будешь прислушиваться к моему мнению?

— Конечно!

Остановившись, Кристина поцеловала Игоря в губы.

— Пускай все остается пак, как есть. Мы с тобой и так находимся на передовом фронте и от опасности, которая у нас появляется в работе, не уклоняемся. Страна наша огромная, и тебе в службе контрразведки всегда найдется достойная замена. Тем более что мы, с трудом встретившись, при неблагоприятных обстоятельствах можем легко потерять друг друга,

— Я подумал именно так, как ты сейчас сказала, поэтому другого решения у меня не будет, — заверил он ее,

В одиннадцатом часу ночи они забрели в бар "Арлекино", где под открытым небом за столиком сидели две пары молодых людей. Приятная музыка и вечерняя прохлада располагали к лирическому настроению.

Официант, он же и бармен, выполнив их заявку, вернулся к бару. Расправляясь с сочным шашлыком, попивая сухое красное вино, беззаботно смеясь, они дали возможность уставшим от ходьбы ногам отдохнуть.

Занятые друг другом, они не заметили, как попали в поле зрения парня, подъехавшего к бару на "Жигулях". Увидев Игоря и Кристину, парень, быстро развернувшись, уехал. Через, некоторое время он вернулся снова, но с ним было еще четверо, Они с гомоном поднялись в бар.

Игорь, повернув голову в сторону шумной компании, увидел среди парней забияку и задиру по кличке Волчок. Ему было где-то двадцать два — двадцать три года. Он был среднего роста, худой и слабосильний. Несмотря на свой возраст, уже успел дважды побывать в местах лишения свободы, куда попадал за хулиганство. В силу своего характера, а может быть, от нехватки ума, Волчок, употребив спиртное, начинал приставать к окружающим, поддерживаемый себе подобными хулиганами, упиваясь временной вседозволенностью.

Примакову в роли Клима несколько раз приходилось в "Нашем доме" пресекать хулиганские действия Волчка и его компании. Результатом стало то, что Волчок перестал посещать ресторан Капитана. И вот сейчас он со своим постоянным окружением зашел в бар.

Его компания сразу же проследовала к столу, за которым сидели Игорь с Кристиной,

К официанту, подошедшему, чтобы принять от него — заказ, Волчок отнесся грубо. Небрежно отстранив его от себя рукой, он с угрозой в голосе бросил ему:

— Отвали! Нам сейчас не до тебя. — Представ перед Примаковым, он, довольно улыбнувшись, заметил: — Ну что, Клим, вашу лавочку развалили? "Ваш дом" теперь стал ментовским. Я вижу, тебе с подругой уже стало негде выпить. Пришлось переться из центра аж в "Арлекино".

— Топай своей дорогой, куда хотел. Я раньше с гобой вдоволь наговорился, — недовольно поморщившись, попросил ого Примаков, почти уверенный, что разговором общение с Волчком не закончится и тот сейчас испортит ему вечер.

— Только дурак откажет себе в удовольствии поговорить с тобой, когда у тебя за спиной не стало Капитана. Ты уж но ломайся, дорогой, сделай милость, поговори со мной.

— Официант, скажите этому молодому человеку, чтобы он оставил нас в покое, — решил заручиться свидетелем Игорь.

Обдумав просьбу клиента, официант решил ее удовлетворить и даже успел сделать два шага в сторону Волчка, чтобы приступить к ее осуществлению.

Повернувшись к официанту, Волчок прошипел ему:

— Пошел вон, козляра, а то я мигом сделаю из тебя клоуна.

Посчитав свои возможности исчерпанными, официант благоразумно решил не связываться с Волчком и вернулся к бару, откуда стал наблюдать за происходящим,

— Ты чего, Волчок, разгоношился? Опять хочешь себе срок намотать за хулиганство?

— За такую гниду, как ты, меня судить не будут, — заверил его Волчок.

— Чего тебе от меня надо?

— Мы хотим тебе вправить мозги так, как ты недавно вместе с Тронутым вправлял их нам у себя в ресторане.

— Как я понял, вы впятером хотите заняться моим воспитанием? — вытирая губы салфеткой, уточнил Примаков.

— Мы все, и притом одновременно, хотим вернуть тебе затянувшийся долг, — пояснил Примакову здоровенный парень из компании Волчка.

Все парни были совершеннолетними, рослыми. По их агрессивному поведению Примаков понял, что его первоначальное предположение подтверждается.

Такое количество противников Примакова не вывело из равновесия и не напугало. Его сейчас волновал лишь один вопрос: вооружены они или нет? Если вооружены, то чем?

Нагнувшись к Игорю, Кристина прошептала ему:

— Возьми пистолет!

— Обойдется, — также шепотом ответил он,

— Ты чего, шмара, ему бормочешь? — недовольно заревел на Кристину Волчок.

— Ты девушку не оскорбляй, а то я тебе уши надеру, — строго потребовал Примаков.

— Тоже мне шустряк нашелся, Пойдем за баром поговорим, — предложил Примакову Волчок, наученный жизненным "опытом", что драться в общественных местах нельзя, за хулиганство потом приходится платить годами лишения свободы.

— Пойдем! — сердито бросил ему Примаков. — Только потом не жалуйся на меня, шакал вонючий, что я с тобой неласково обошелся.

— Давай топай и не набивай себе цену. Все равно нам потом придется ее с тебя сбивать.

Внутренний настрой Примакова был таков, что он сразился бы сейчас не с пятью, а с целой армией противников.

— Я тоже с вами пойду, — поднимаясь из-за стола, сказала Кристина,

— Сиди и не пыркайся. Нам свидетели не нужны, — бросил ей Волчок, вместе с Примаковым и друзьями покидая бар,

Следовавшей за ними Кристине, отставшей от них на несколько метров, никто не мешал наблюдать за дракой. Вообще она в настоящее время, кроме. как для Игоря, ни для кого не представляла интереса, а зря. Достав из сумочки пистолет, дослан патрон в патронник, она, укрыв правую руку с пистолетом левой рукой, в которой была сумочка, стала наблюдать за дракой, незаметно, шаг за шагом приближаясь к ее эпицентру.

Отразив ногами первое нападение на себя наиболее активных хулиганов, среди которых был Волчок, позволив им подняться с земли, Игорь сказал:

— Давайте, парни, будем жить мирно. Запомните, что чем дальше в лес, тем больше будет дров. Идите своей дорогой и забудьте, что я с вами встречался.

Размазывая по лицу кровь рукой, один из побитых зло заявил:

— Ничего, говнюк, как-нибудь доберемся до тебя. Вот тогда уж мы на тебе попляшем.

Видя, что первое сумбурное нападение не принесло ожидаемого успеха, каждый из хулиганов стал доставать из своей "заначки" оружие. У одного из них в руке оказалась велосипедная цепь, у другого швайка, у третьего нож. Среди них не оказалось ни одного, у кого не было бы холодного оружия.

Хулиганы не видели, что Кристина держала пистолет уже открыто, готовая стрелять из него. И только отсутствие сигнала и просьбы Игоря удерживали ее от этого.

— Остановитесь, ребята, вы слишком далеко зашли.

— Ты смотри, как сразу соловьем запел, — произнес один из хулиганов, с велосипедной цепью в руке,

— Зайца гоняет, — согласился с ним другой парень, с кастетом на правой руке.

— Нападем на него сразу все, — подал команду Волчок своим сподвижникам, играя правой рукой колодочкой финского ножа.

Игорь, постоянно перемещаясь, не давал возможности своим противникам окружить себя, сгруппироваться и всем сразу напасть. Волчок так надоел ему со своим ножом, постоянными попытками ударить им или в живот, или в грудь, что он, не удержавшись при последнем нападении Волчка, ребром ладони перебил ему кисть правой руки. Хруст ломаемой кости не подействовал на остальных хулиганов отрезвляюще. Волчок, поддерживая левой рукой перебитую правую, нянчась с ней, как с ребенком, присел на корточки и стал по-щенячьи выть от нестерпимой боли.

Поймав конец цепи, Игорь, подскочив к ее владельцу, коленом правой ноги так ударил по подбородку противника, что голова хулигана едва не соскочила со своей оси. Вырвав у падающего на землю цепь, конец которой у того был намотан на кисть руки, Игорь вооружился ею и стал поворачиваться к оставшимся хулиганам, чтобы продолжить с ними драку. Но секунд, которые он потратил на завладение цепью, хватило одному хулигану, чтобы ударить его ножом в ягодицу, В знак "благодарности" Игорь огрел его цепью по голове, не забыв потянуть ее на себя, разрывая кожу на голове…

Видя, что драка приближается к своему завершению и Игорь так и не попросит о помощи, Кристина решила дать о себе знать. Она трижды выстрелила из пистолета вверх.

Трое хулиганов, прекратив драку, убежали к машине. Двоих побитых задержал Игорь. Кристина, в свою очередь, стала преследовать убегавших. Сев в машину, хулиганы попытались скрыться с места преступления. Прострелив в машине два передних ската и открыв дверцу в салон со стороны водителя, Кристина строго потребовала:

— Если не хотите быть застреленными, то сидите в машине и не двигайтесь. Буду стрелять без предупреждения.

К месту драки, услышан пистолетные выстрелы, сразу подъехали две патрульные машины с нарядами милиции, которые одних хулиганов отправили в милицию, а тех, кто нуждался в медицинской помощи, вместе с Примаковым отвезли в больницу.

Несмотря на то, что рана на ягодице у Примакова была большой, она не была опасной, так как находилась в мягких тканях и кость была не задета. Поэтому, вытерпев серию уколов, без наркоза позволив врачу зашить рану, Игорь не согласился ложиться в больницу и покинул ее.

Уже под утро, выйдя из здания больницы, он увидел Кристину, которая со слезами на глазах бросилась его обнимать.

Такого нападения на себя Игорь отразить не мог. Только, не удержавшись, застонал, так как резкие движения тела резонансом отдались в ране.

Бережно ощупав его руками и убедившись, что на этот раз Игорь легко отделался от хулиганов, пытливо смотря ему в глаза, она поинтересовалась:

— Ну, что сказал врач?

— Сказал, что до свадьбы заживет.

— А ты ее хочешь?

— Хочу!

— Пока тебя не убили и совсем не изуродовали, завтра подаем заявление в загс. Нечего нам с тобой по улицам болтаться и искать себе приключений.

— Так что, выходит, мы с тобой вчера плохо провели вечер?

— Если бы не драка, то неплохо, — заметила она с оговоркой.

— Я с тобой не согласен. Пускай будут конфликты хулиганов с работниками милиции, но не с гражданскими лицами. Я тебе гарантирую, что вчерашние хулиганы после отбытия наказания вряд ли вновь пожелают совершить аналогичные "подвиги".

— Почему ты так думаешь?

— Слишком дорого для собственной шкуры они им обошлись.

— Игорь, как ты смотришь на то, чтобы на время твоей болезни ты пожил у меня дома, чтобы я могла за тобой ухаживать?

— Ни в коем случае!

— Почему?

— Я очень стеснительный, да и не знаю, как твои родители отнесутся к инвалиду-жениху.

— Можешь быть уверен, мои предки к тебе настроены очень хорошо.

— На основании чего ты сделала такой вывод?

— Папа о тебе отзывается очень доброжелательно, — улыбнувшись, сказала она.

— Откуда твой отец меня знает?

— По работе.

— По какой работе? Кто он такой?

— Твой начальник управления.

— Виктор Николаевич, что ли?!

— Да.

— Так ты же Распутина, а он Томилко.

— Игорек, не будь наивным. Я Распутна только по легенде.

— И он тебе позволил участвовать в операции, бросаться на машину?

— Что здесь такого? Я же действительно мастер спорта по гимнастике и более подходящей кандидатуры для той роли у нас в управлении не оказалось.

— Я бы на такой риск с участием своей дочери не пошел, — убежденно заявил Игорь.

— Я что, плохо выполнила свои обязанности?

— Нет. Но мне только сейчас вдруг стало страшно за тебя. Вдруг каскадерский трюк у тебя не получился бы и ты погибла?

— Ничего, это пройдет, — как бы успокаивая его, довольно улыбнувшись, заверила она.

Увидев подъехавшую к ним черную "Волгу" и вышедшего из него Томилко, Игорь испуганно спросил у Кристины:

— Это ты его вызвала?

— Да!

— Что я ему скажу о своем ранении?

— Я засвидетельствую, что ты не трус и от хулиганов не бегаешь,

— Скажи ему, что я не провоцировал хулиганов на драку, а то как в прошлый раз опять начнет на меня бурчать, — обратился он с последней просьбой к Кристине перед тем как к ним подошел Томилко.

Черная "Волга" со своими пассажирами умчалась с территории больницы, скрывшись в предутреннем тумане. Впереди у Игоря и Кристины была целая жизнь с ее печалями и радостями, Встретимся мы еще с ними или нет, никто не знает. Но если верить научному утверждению, что Земля круглая, то такая встреча главных героев с читателями, но только в другом романе, не исключается.

Международный симпозиум элиты интеллектуалов в области медицины, техники, прикладных и других наук, проходящий в Москве, собрал ученых из девяносто одной страны. Такое солидное представительство говорило о большой заинтересованности и желании ученых принять участие в обсуждении поднимаемых на симпозиуме вопросов.

На четвертый день заседания утром трибуна была предоставлена ученому из России Ивану Филипповичу Кажакину. Его фамилия некоторым сидящим в зале ничего не говорила, но большинство ученых прибыло на симпозиум с целью ознакомиться с научным открытием Кажакина и поддержать его, если он сумеет их убедить в том, что собирался изложить. Если же доводы Кажакина окажутся неубедительными, то общими усилиями развенчать его как ученого, убедить отказаться от фантастических прожектов, показать ему, что шарлатанство за научное открытие у них не пройдет.

Когда Кажакин шел к трибуне, все обратили внимание на его молодость. Ему было двадцать восемь лет. Он был Очень высокого роста, широкоплеч, весил сто килограммов. Его прическа — коротко стриженные светло-русые волосы — больше подходила борцу классического стиля в тяжелом весе, чем ученому, но мягкий взгляд карих глаз выдавал в нем наивного и простодушного человека. Светлый молодежный костюм довершал это впечатление. Другой на его месте, чтобы выглядеть солиднее, безусловно надел бы черный костюм, который обычно надевают на приемах, но, как видно, Кажакин к мнению окружающих относился безразлично.

Несмотря на относительно молодой возраст, он был в своей стране признанным ученым и в области медицины, и в области технических наук, и даже в астрономии.

Проходя по залу к трибуне, Кажакин ловил на себе заинтересованные взгляды коллег. Одни смотрели на него с любопытством, другие с пренебрежением, но он был доволен, что не увидел ни одного безразличного лица.

Когда Кажакин стал освещать в своем докладе сделанное им открытие, оживление в зале переросло в тишину, которая неизвестно во что могла вылиться после его сообщения — в овации или во всеобщее осуждение, непонимание, Кажакин, в частности, научно пытался доказать, что человеческие возможности сейчас используются где-то на три-четыре процента, тогда как весь остальной, заложенный в человека потенциал бездействует и находится в состоянии покоя. Задача науки заключается в том, чтобы его пробудить, заставить работать на улучшение жизни людей.

В частности, он сказал:

— Мы, глядя на человека, видим прежде всего его физическую оболочку, но далеко не все ученые-медики видят, чем начинен человек, чем он болен, как его лечить, и лишь единицы из нас понимают, о чем он думает, и знают, что у него есть душа, которая может легко покидать тело и путешествовать в пространстве и даже во Вселенной.

Человек является уникальным мыслящим существом с огромными, неиспользуемыми пока энергетическими возможностями. Если мы овладеем имеющимся у нас потенциалом, то способны будем не только мысли, но и душу и даже самого человека посылать в экспедиции, пока что по Земле, а дальше — в космос. Теперь мы не всегда уверены в успешном завершении экспедиций, на осуществление которых тратим огромные суммы из казны своих государств, что является самым настоящим транжирством.

Даже общение между людьми с помощью отдельных звуковых сигналов говорит о низком уровне нашего развития, тогда как познание окружающей среды, да и самого человека, должно осуществляться через воздействие энергетических потоков, волны которых имеют различную длину. Научившись принимать их, обрабатывать, управлять ими, мы сможем с помощью этих полей общаться между собой, не нуждаясь ни в каком другом языке. Но путь человека к такому совершенству очень труден, Если я скажу, что самые легкие задачи на пути к нему — это научиться создавать вокруг себя ионный режим, аэронизацию воздуха, ходить по воде, то вы должны представить, какие трудности ждут ученого, решившегося это постичь и усвоить…

После такого сенсационного сообщения, не нашедшего поддержки большинства присутствовавших в зале, ему с большим трудом удалось завершить свой доклад. К трибуне ринулась огромная толпа ученых, пытавшихся выразить свой гнев, развенчать в пух и прах выводы Кажакина, тем более что они не были подкреплены примерами.

С критикой Кажакина выступили ученые из Германии, Англии, Италии, Японии и США, не говоря уже об ученых развивающихся и слаборазвитых стран. Подводя черчу под такими выступлениями, председательствующий предоставил слово профессору из России Павлу Григорьевичу Лапшину, бывшему учителю Кажакина, Последний превзошел своего учителя потому, что полностью отдался изучению науки, тогда как Лапшин занимался и хирургической практикой. Это был выдающийся хирург, его ежегодно по несколько раз приглашали в разные страны для выполнения уникальных операций на коре головного мозга и на сердце. Он был пятидесятилетним плотным коротышкой, с крупной головой, выпуклым сократовским лбом и серыми спокойными глазами. Голова его была полностью лишена растительности и блестела, как бильярдный шар. Обращали на себя внимание холеные, тонкие пальцы — пальцы хирурга. Уверенной походкой человека, привыкшего выступать, он подошел к трибуне и сказал:

— Многоуважаемые дамы и господа, мой коллега Кажакин сообщил вам не какую-нибудь чушь или бред, как вы изволили высказаться, а научную сенсацию. По этой теме он защитил докторскую диссертацию. Я, будучи его учителем в том, что он постиг и усвоил, значительно отстал от него в новой для нас науке, но не настолько, чтобы не суметь на практике отстоять то новое, что сегодня преподнес вам господин Кажакин. Если коллеги желают опровергнуть теорию моего бывшего ученика или убедиться в ее жизненности, то я предлагаю вам принять участие в эксперименте, Все присутствующие в зале господа должны разделиться на две равные половины и разъехаться в разные концы города. В одной из групп буду находиться я, в другой — Кажакин. Любой ученый из моей группы, записав в блокнот свой вопрос, мысленно должен задать его господину Кажакину, который по видеотелефону, а если нам предоставят такую возможность, то и по телевизору, будет отвечать на эти вопросы. Потом подобный эксперимент ученые, находящиеся в его группе, могут провести со мной.

От такого предложения никто не отказался, все постарались как можно активнее участвовать в эксперименте. Решили каждому проверяемому задать по пять вопросов. Обе группы ученых разъехались на исходные позиции. Ученый из группы, где находился профессор Лапшин, написал на листке: "Я желаю, чтобы господин Кажакин сказал, кто я такой, где родился и когда, женат ли, есть ли у меня дети?”

Когда председатель группы соединился по телефону с Кажакиным, то услышал его ответ:

— Вопрос мне был задан ученым из Пакистана господином Балагуном Шабуто, родившимся пятнадцатого марта тысяча девятьсот девяносто пятого года в городе Карачи. От первой жены, которую зовут Розой, у него детей нет, а от второй жены — Азизы — трое детей: две девочки и мальчик. Азиза в настоящее время болеет неизлечимой болезнью, какой, господин Шабуто знает, но так как он не уполномочил меня делиться данным секретом со всеми, я его оглашать воздержусь.

На этом связь между группами прервалась. После ознакомления всех собравшихся с записью вопросов профессора Балагуна Шабуто и ответов на них, удивлению ученых не было предела, а особенно был шокирован тот, кто задал и получил ответ на вопрос. Ученые видели, что вопрос был задан не соотечественником Кажакина, не был заранее подготовлен и на него можно было ответить только благодаря тем знаниям, которыми владеет Кажакин, руководствуясь своей теорией. Так же успешно Кажакин ответил и на все последующие вопросы.

После этого вопросы были заданы учеными из группы Кажакина профессору Лапшину. Профессор калифорнийского университета мистер Джеймс Варншток, среднего роста, худощавый мужчина лет шестидесяти, записав в блокнот, поинтересовался у профессора Лапшина: “Я бы хотел услышать от коллеги господина Лапшина ответ на следующий вопрос: чем я сейчас занимаюсь в своей лаборатории?"

— Вам, мистер Варншток, от фирмы "Кайя Тукутай" поступила заявка, вы заключили с ней договор о выведении нового вида бактерий против возбудителей сибирской язвы…

Джеймс Варншток, слушая ответ профессора Лапшина, утвердительно кивал головой, что говорило слушателям о правильном ответе Лапшина и о ненужности его сверки с записями мистера Варнштока.

Между тем Лапшин, выйдя за пределы поставленного вопроса, продолжал говорить.

— Ваша работа практически уже завершена, но вы даже не догадываетесь, что выведенные вами в лабораторных условиях бактерии являются страшным для человечества биологическим оружием, не уступающим тому яду, против которого они были выведены. Вот почему вашей работой заинтересовались сотрудники Пентагона. Перед поездкой в Москву вас посетил их представитель полковник Стюарт, который настоятельно просил вас о своей работе на симпозиуме не говорить.

На этом связь между ними прервалась. Мистер Варншток, упав на стул, обхватил голову руками и прошептал:

— До такой степени потрясающе, что даже страшно и не хочется верить услышанному.

После эксперимента уже ни в одной группе не осталось скептика. Для них прошло незамеченным, что профессор Лапшин четыре раза был готов неверно ответить на поставленные вопросы, но информация, полученная им от Кажакина, исключила подобный казус.

После эксперимента, проведенного русскими учеными и прошедшего с ошеломляющим успехом, к доктору Кажакину обратился председательствующий, убеленный сединами, семидесятилетий высокий худой старик господин Фридрих Шварц. Он был одним из немногих, кто не подверг критике теорию Кажакина, изложенную в его докладе,

— Я, наверное, выражу мнение всех находящихся в зале, если попрошу вас более подробно остановиться на возможности души человека покидать тело и перемещаться в пространстве. Что это может дать полезного человечеству?

Бурные аплодисменты в зале дали понять Кажакину, что его ответ на вопрос господина Фридриха Шварца интересует всех. Улыбнувшись доброй, обезоруживающей улыбкой, несколько смущенный таким вниманием, Кажакин вновь поднялся на трибуну, но теперь его слушали с интересом, пытаясь не опровергнуть, а понять.

Каждое его сообщение было сенсацией, в которую трудно поверить даже ученому. В частности он сказал:

— Во многих странах правительства к сообщениям своих граждан о том, что в домах живут непонятные, невидимые существа, разные домовые, Чебурашки относятся скептически, с недоверием, а главное, не проверяют эти сообщения. В России правительство отнеслось к этой проблеме с должным вниманием, поручив нескольким научным лабораториям, в том число мне и профессору Лапшину, проверять эти сигналы и выяснять, ложные это сведения или соприкосновение с неопознанным явлением. Так, в течение текущего года нами были проведены тщательные проверки в домах семнадцати заявителей, и только в квартирах двух респондентов были обнаружены души инопланетян. С ними мы установили контакт и выяснили, что их тела находятся, по их желанию, на планете или на космических кораблях, которые периодически раз в два-три года посещают Землю. Тогда Чебурашки вселяются в свои тела и возвращаются на свои планеты, а на их месте для наблюдения за землянами остаются другие. Из бесед с ними я сделал вывод, что они прибывают с разных планет, но все на много позиций в умственном развитии ушли вперед, но это особая тема, выходящая за пределы моего научного труда, а поэтому я не буду пока на пей останавливать ваше внимание.

Как я убедился и сейчас пытаюсь убедить вас, контакт между высшими живыми существами с разных планет возможен без обмена звуковыми сигналами, лишь бы человек научился рационально пользоваться своими биологическими, магнитными полями, энергетическими ресурсами, полностью использовать данный ему Богом потенциал, понял, что мы являемся частью Вселенной, должны подчиняться ее законам и, постигнув их, черпать из окружающей среды знания, опыт, совершенствуясь сами и развивая общество, в котором живем…

Воспользовавшись паузой в выступлении Кажакина, господин Фридрих Шварц вновь попросил:

— Иван Филиппович, поподробнее, пожалуйста, остановитесь но своих контактах с инопланетянами, кто они такие и что из себя представляют?

— Из общения с душами инопланетян, — ответил Кажакин, — я с радостью установил, что умственный контакт с ними осуществим и в этой части между нами барьера нет. Я узнал от них, что нашу матушку-Землю посещают космические корабли где-то почти с десятка планет, находящихся от нас на расстоянии множества световых лет. Они не находят нужным объяснять, как они умудряются посещать нас, покидать и вновь возвращаться к нам на Землю в течение одного поколения, У меня тоже пока нет ответа на этот вопрос, но я близок к его разрешению. У меня, как у нас, у русских, говорят, пока не хватает на это шариков в голове.

Его шутка вызвала оживление в зале. Он продолжал развивать свою мысль дальше:

— Однако, как первый, так и второй "Чебурашка" сообщили мне, что из посещающих Землю космических кораблей с других планет большинство пришельцев настроено к землянам миролюбиво, доброжелательно, занимаются наблюдением, не вмешиваясь в нашу жизнь, и только посланники двух планет настроены к нам враждебно, даже агрессивно. Они похищают землян и увозят к себе на планеты, где производят с ними разные опыты, цель которых пока неизвестна. Делают разные аномалии, катастрофы. При их способностях и научных возможностях они давно бы развернулись с большим размахом, чтобы причинить нам вред, а возможно и уничтожить. Однако их сдерживает то, что на Земле имеются глаза и уши покровителей землян с других планет, которые могут в любое время заступиться за нас. И такое противостояние между пришельцами из-за землян уже было в конце июня 1908 года, когда от космических кораблей, находящихся над нашей планетой, Земля ночью освещалась как днем. Это противостояние завершилось сражением 30 июня между инопланетянами. Тогда был сбит нашими союзниками космический корабль с враждебной нам планеты. У пас, землян, это событие было определено как падение Тунгусского метеорита. Об этом природном явлении вы все наслышаны, имеете по этому поводу свое мнение, а поэтому я на нем останавливаться не буду. Просто я хочу обратить ваше внимание на то, какой колоссальной энергией могут управлять инопланетяне и что они могут с нами сделать, если когда-нибудь захотят с нами расправиться.

На этом Кажакин хотел закончить свое выступление, так как посчитал, что исчерпывающе ответил на все интересующие ученых вопросы, и, поблагодарив за внимание, собрался покинуть трибуну, но несколько голосов из зала попросили его описать им облик инопланетян. Задержавшись на трибуне, он заявил:

— Извините меня, господа, но этого я сделать не могу, так как имел контакт не с физическими телами инопланетян, а всего лишь общался с их душами, которые мне рекомендуют, чтобы я о них ничего вам не говорил, так как обладаю незначительной информацией. Чтобы не искажать действительность, воздержусь от подобного высказывания. Я только сообщу, что души инопланетян, с которыми я в контакте, сейчас находятся вместо с нами в зале, и они не возражают сфотографироваться и сняться на кинопленку вместе со мной, чтобы как-то удовлетворить ваше любопытство и чтобы вы смогли сами сделать вывод о том, как они выглядят. Я думаю, и по-видимому, разделяю ваше мнение, что в новой области знаний все наши открытия еще впереди.

Был приглашен кинооператор и профессиональный фотограф. Их аппараты имели возможность снимать и отражать такие факты в инфра-красном спектре, какие человеческий глаз не видит. Фотограф и кинооператор произвели съемки доктора наук Кажакина с якобы находящимися рядом с ним душами инопланетян. Через некоторое время эти снимки были размножены и розданы участникам симпозиума. На снимках они увидели крупные светящиеся объекты, расположенные с обеих сторон от ученого.

Участникам симпозиума пришлось услышать и увидеть столько необычного, неожиданного, душой и сердцем постигнуть, насколько они слабы и беззащитны перед окружающим их миром. Поэтому заботы завтрашнего дня уже полностью их поглотили. Они стали думать, как облегчить свою участь, предотвратить катастрофу.

За время существования Земли было пять глобальных катастроф, повлекших за собой смену цивилизации. Им не хотелось, чтобы землян и их потомков постигла такая трагическая участь. В зале уже не было беспечного оживления, которое было утром. Кажакин при гробовой тишине покинул трибуну и возвратился на свое место.

Как бы то ни было, но доклад Кажакина стал сенсацией года, а он сам за несколько дней из неизвестного ученого стал мировым, признанным светилом в области новой, практически еще не изученной науки, в которой только у Кажакина и Лапшина были определенные результаты. В связи с этим Лапшин, а особенно Кажакин стали до такой степени знамениты и популярны, что постоянный интерес со стороны правительств многих стран, научные делегации, телефонные звонки выбили их из русла привычной жизни на несколько месяцев. Такая популярность мешала им в работе, нервировала.

Все компьютеры мира не могли вобрать в себя и половины той информации, которая была в головах двух русских ученых — овладев знаниями, достигнутыми человечеством в течение тысячелетий, они теперь черпали информацию от инопланетян. Такие знания можно было уничтожить, вместе с их носителями, но выкрасть было невозможно. Верховный Совет России, понимая, что Лапшин и Кажакин являются гордостью и ценностью не только страны, но и всех землян, специальным указом выделил им усиленную постоянную охрану, создал все необходимые условия для творческой работы.

Россия, используя знания своих ученых, зашагала вперед семимильными шагами, обогнав мировую науку. Научный прогресс страны сразу же сказался на благосостоянии народа. Промышленные предприятия внедряли у себя на производстве такие научные разработки, которые в течение одного-двух лет полностью себя окупали и приносили огромные прибыли. Наша страна никогда не была агрессором по отношению к другим государствам и не вела захватнических войн, а поэтому внешняя политика правительства, находящегося у власти, в этом отношении никаких существенных изменений не претерпела. Однако обороноспособность России была на самом высоком уровне, обеспечивающем ее готовность дать должный отпор любому посягательству извне.

Руководители ведущих стран мира понимали всю тяжесть последствий, если будет развязана термоядерная война с применением биологического, химического, лазерного и другого оружия массового уничтожения. Это могло привести к уничтожению всего живого на планете, поэтому отношения между странами строились на взаимопонимании, добрососедстве,

Прошло больше года со дня выступления доктора Кажакина на симпозиуме в Москве. За это время ему пришлось побывать в США и выступать со своим докладом в ООН, Мировое сообщество обратилось к России с просьбой разрешить Кажакину возглавить экспедицию по установлению дружеского контакта с посещающими Землю инопланетянами, ибо несмотря на наличие множества встреч землян с пришельцами, контакт между сторонами так и не был установлен. Предложение было интересным, важным и почетным. Однако глава Российской делегации не имел права принимать единолично такое решение и пообещал поставить его на рассмотрение Верховного Совета страны.

После долгих дебатов Верховный Совет России, идя навстречу интересам жителей планеты, с перевесом всего в девять голосов, дал согласие на участие Кажакина в экспедиции. Депутаты Верховного Совета России приняли во внимание то, что профессор Лапшин продолжит работу Кажакина как по обучению его учеников, так и по развитию тех знаний, которым они посвятили последние годы жизни. Их студенты, набранные из талантливых выпускников вузов, за два года учебы достигли больших успехов в области новой науки и стали уже практически претворять их в жизнь. Данный факт сыграл немаловажную роль в согласии депутатов страны разрешить доктору Кажакину возглавить международную экспедицию.

Среди ученых оказалось столько желающих участвовать в предстоящей экспедиции, что Кажакин сразу понял нереальность участия всех их в необычном мероприятии, Поэтому ему было предоставлено право самому комплектовать состав экспедиции, не выходя за пределы ее количественного состава. В силу имеющегося у него дара читать мысли другого человека, Кажакину не составляло труда установить деловые качества человека; эгоистичный он или нет, смелый или трусливый, добрый или жестокий. Пожилые, больные, слабые люди с отрицательными наклонностями были им отвергнуты в первую очередь, а потом уже и ученые, не обладающие нужными для такой работы качествами. Так он отобрал для экспедиции десять человек, в числе которых была и женщина, хирург по специальности.

С отобранными претендентами Кажакин стал заниматься по своей программе, обучая их парапсихологии, телепатии, телепортации, психометрии, постижению аномальных явлений и многому другому, о существовании чего претендентам впервые довелось услышать. Через шесть месяцев интенсивных, порой до изнеможения, занятий Кажакин решил сделать своим коллегам первый экзамен. Вечером после занятий он привел их всех в плавательный бассейн. После купания Кажакин, собрав претендентов, напомнил им:

— Вы знаете, я добиваюсь от вас, чтобы ваши души умели покидать тела, перемещаться в пространстве, пользоваться своим энергетическим потенциалом. Все это для некоторых станет несбыточной мечтой, если они не пройдут через простейшие препятствия. Я вас сегодня привел в бассейн, чтобы посмотреть, сможете ли вы преодолеть самый первый простейший барьер, а именно, пройти по воде, не погружаясь в нее. Вы знаете, что в верхнем слое воды имеется воздушная пленка, вам надо так пройти по воде, чтобы не нарушить этой пленки. Вы должны с такой же уверенностью идти по воде, как зимой по льду. Если начнете сомневаться в своих силах и робеть, то заверяю вас, рассчитывать на положительный исход экзамена бесполезно.

Кажакин уже говорил раньше о сдаче такого экзамена, и вот его время пришло.

— Для того, чтобы вы поверили в свои силы, я сейчас продемонстрирую вам, как это просто делается. — Кажакин беспечно шагнул в воду и пошел по водной дорожке. Вернувшись к претендентам он показал им свои туфли, подошва которых оказалась сухой. — Как видите, задача вполне осуществима, и вам остается только повторить задание.

Семь человек смогли повторить его эксперимент, трое искупались в бассейне. Однако их купание у товарищей, да и у них самих, смеха не вызвало. Еще через шесть месяцев наступил срок сдачи главного экзамена. Кажакин посчитал дальнейшее обучение претендентов лишним. Те из них, которые постигли стержень его теории, впоследствии, в экспедиции, в процессе общения между собой закрепят ее, а те, кто оказался неспособным усвоить курс науки, пускай в своих неудачах винят себя. Он уже знал умственные способности каждого претендента и мог без экзаменов отчислить из группы слабых, но ему не хотелось, чтобы у кого-то из них сложилось мнение о нем как о необъективном человеке, Поэтому на экзамен, который должен был проводиться в актовом зале Академии Наук России, были приглашены души двух инопланетян, которых в печати иногда именуют барабашки, так мы и будем впредь их называть. Каждому претенденту была предоставлена возможность вступать в мысленный контакт с ними на любую тему, какую тот найдет нужным осветить. Вступить в контакт с барабашкой было уникальной возможностью. В такой обстановке претенденты страшно волновались, но никто от сдачи экзамена не отказался, хотя только Иноко Матаситиро из Японии и Фредерику Буне из Бразилии удалось выдержать экзамен. Несмотря на ученые степени и солидный возраст, они радовались своему успеху как дети. Они ступили на первую невидимую ступень познания Вселенной, Франсуаза де Крессе, не сдавшая экзамен, как и пять других претендентов, посылала такие импульсы Кажакину с просьбой оставить ее в группе избранных (к слову сказать, от них тоже шли к нему импульсы с аналогичной просьбой, поддерживающей неудачницу), что он не стал идти против мнения коллектива и включил ее в состав экспедиции.

По требованию Кажакина члены экспедиции прошли к нему в кабинет, где он им строго сказал:

— Состав экспедиции в вашем лице исчерпывающий и больше пополняться не будет ни но чьему желанию, — улыбнувшись, он посмотрел на госпожу Франсуазу де Крессе. — С сегодняшнего дня словесного общения между нами не должно быть. Вы должны закрепить, новый метод общения, обмениваясь информацией только с помощью импульсов. Я делаю исключение из этого правила пока только мадмуазель Крессе.

Последняя благодарно кивнула ему головой. Франсуазе де Крессе было двадцать пять лет. Она была стройной девушкой с длинными сильными ногами, запрятанными в белые брюки. Тонкая белая шерстяная водолазка обтягивала стройные бедра и пышную грудь. Каштановые волосы были без завивки и прямым водопадом обрывались на ее мальчишеских плечах. Ее зеленые глаза с удивлением смотрели на Кажакина из-под разбегающихся бровей, которые парили над прямым, несколько вздернутым носиком. Маленький рот был в плену алых пухлых губ, которые изредка нервно подергивались. Франсуаза Крессе после неудачного экзамена и неожиданного везения еще не могла успокоиться.

Она была дочерью крупного французского промышленника. Не лишенная, кроме обаяния, практических навыков в медицине, она даже имела ученую степень, и жила за счет своего труда, отказываясь от помощи родителей, чтобы не чувствовать материальной зависимости от них. Независимость и самостоятельность в принятии жизненно важных решений не всегда были в ее пользу, она допустила в жизни несколько роковых ошибок, на которых мы остановимся позже.

Кажакин продолжал информировать своих коллег:

— Нам дан жесткий график работы. В течение недели мы должны собрать необходимое снаряжение и вылететь со своей охраной, обслуживающим персоналом в квадрат 1295, который находится в самом сердце Амазонки…

Услышав приятное для себя сообщение, бразилец Фредерик Буне довольно зашевелился на своем стуле, но ничего не сказал.

— У вас может возникнуть резонный вопрос; почему мы с вами летим туда, а не в какое-либо другое место на Земле? Дело в том, что "барабашки" сообщили, что в последнее время в указанном квадрате ими было замечено приземление нескольких космических кораблей и не исключено появление новых. Участвовать с нами в экспедиции они отказываются по той причине, что на такие действия ими не получено согласия их руководства, с которыми в настоящее время у них нет ни связи, ни контакта. Они мне разрешили сообщить вам следующее. Никто из пришельцев из космоса не имеет внешней физической оболочки, такой, какую имеем мы. Когда-то у многих пришельцев был гармоничный и приятный облик, но после термоядерных войн, прокатившихся по их планетам, они свой генетический облик потеряли, и сейчас он у них далек от совершенства. Эту проблему они не могут решить уже несколько сот лет. К своему стыду, они вынуждены признать, что пришельцы с двух агрессивных планет в этой части продвинулись намного дальше. Они разработали формулу, при проектировании которой могут в ближайшее время превращать себя в земное человеко-подобное существо, Оно пока несовершенно, но они на правильном пути, и не исключено, что скоро смогут найти генетическую формулу человека. Не мне вам говорить, каковы будут последствия, когда звери в облике человека начнут на Земле свои “пляски". Свое открытие эти пришельцы держат в секрете от разумных существ с других планет, и если кому-то удастся их увидеть, то они принимают все меры к тому, чтобы о них к нам не поступала никакая информация. Мы знаем, с кем нам придется встретиться в заданном квадрате, а поэтому никаких гарантий безопасности ни один член экспедиции получить не может. Пока мы не группа единомышленников и не приступили к экспедиции, любой из вас имеет право отказаться от участия в ней. Это не будет толковаться ни слабостью, ни трусостью, ни предательством, а правом каждого человека по своему усмотрению распоряжаться своей жизнью. Поэтому я хотел бы услышать мнение каждого по этому вопросу. В любом случае, я буду проводить эксперимент и участвовать в экспедиции.

Добродушный здоровяк, сорокалетний Карл Энгельгардт после затянувшегося молчания пробурчал:

— Если не мы, то почему кто-то другой должен за нас рисковать? Я с вами, господин Кажакин.

После него в том же духе высказались все участники экспедиции.

Разведя руки в стороны, как бы обнимая присутствующих, Кажакин обрадованно сказал:

— Какие мы все с вами молодцы! Я рад, что разделю с вами свою судьбу.

Только теперь Франсуаза Крессе посмела улыбнуться.

— Я тоже рада, что мне повезло работать с такими рыцарями! — восхищенно воскликнула ома, сумевшая, несмотря на то, что не сдала экзамен по парапсихологии, прочитать мысли своих коллег, которым ее комплимент пришелся по душе.

Глубоко вздохнув, Кажакин произнес:

— Один важный, можно сказать, самый главный вопрос мы решили, но и другие мы не можем откладывать на потом. Так, вы должны знать и помнить, что кроме заинтересованных глав правительств наших стран, никто не должен знать цель нашей экспедиции, в печати ей не будет уделено никакого внимания. Не исключено, что среди пас на Земле есть посланники не только с доброжелательных нам планет, но и с агрессивных, они могут вступить с нами в борьбу, к которой мы пока не готовы, а поэтому в наших интересах, да и всех жителей Земли, воздержаться от каких-либо интервью. Если, Бог даст, наша экспедиция завершится успешно, тогда другое дело, а пока мы должны свою работу держать в секрете.

После того, как Кажакин закончил инструктировать своих подчиненных, поднявшийся со стула тридцатилетний среднего роста крепыш в больших роговых очках Иноко Матаситиро, улыбнувшись, заметил:

— Мы знаем, Иван Филиппович, что вы сообщили нам не все, что должны были сообщить. Так почему вы не продолжаете дальнейшее освещение интересующих нас вопросов?

— Вы правы, господин Матаситиро, но мне хотелось бы сейчас от вас узнать, какой именно важный вопрос я упустил и воздержался от его освещения.

Вновь поднявшись, Матаситиро собрался отвечать, но Кажакин, усадив его на стул, сказал:

— С сегодняшнего дня я для вас не начальник, а вы не мои подчиненные. Мы коллеги, решающие одну общую для нас задачу, а поэтому в обращении между собой у нас не должно быть никакой официальности.

Не поднимаясь, Матаситиро ответил на его вопрос:

— Вы не сообщили сведения о том, имеем ли мы какую-нибудь возможность защищаться от плохих барабашек, если вдруг подвергнемся их нападению, тем более, что вы в реальности такой возможности не отрицаете.

— Вы правильно ответили на мой вопрос, а поэтому я сразу же начну объяснение, Я лично при всем моем желании не смог переместить барабашку из одного здания в другое, но и он не сумел осуществить с моим духом подобное. Из этого опыта мы можем сделать для себя вывод, что если дружно схватимся в борьбе с плохим барабашкой, то не исключено, что победа будет за нами. Поэтому нам всем надо постоянно упражняться в таких схватках и улучшать свои "борцовские" качества. Сначала вы должны поупражняться в борьбе между собой, а потом со мной. Мы должны уверовать в свои силы и не бояться ожидаемых нас жизненных проверок…

Если бы кто-то сейчас подслушал их разговор, то вряд ли поверил, что он происходил в Российской Академии Наук, а не в больнице для шизофреников или олигофрении.

Тяжелый военный вертолет российского производства, вооруженный управляемыми ракетами, лазерным оружием и даже магнитной пушкой доставил членов экспедиции с обслуживающим персоналом и взводом охраны спецназовцев к месту экспедиции.

Квадрат 1295 находился на Бразильском плоскогорье в окружении постоянно влажных лесов. Только очутившись в Амазонской низменности, Кажакин понял, почему инопланетяне избрали именно это место для своего приземления. Амазонская низменность, имеющая размер более пяти миллионов квадратных километров, покрытая девственными тропическими лесами, менее других частей снега освоенная человеком, была идеальным местом для

появления инопланетян, которые не желали афишировать свои визиты на Землю. Плоскогорье было выстой восемьсот метров, с несколькими пещерами, пригодными для обитания человека, но обживать их ученые пока не были намерены, хотя использовали одну из них для своего вертолета. Эта пещера была выбрана как базовый склад, а сами члены экспедиции расположились в армейских палатках, замаскированных специальными сетками. Спецназовцы, руководимые майором Игнатием Прохоровичем, занимались внешним обеспечением безопасности жителей палаточного городка. Обслуживающему персоналу и спецназовцам категорически было запрещено заходить в палатки ученых и интересоваться, чем они там занимаются, а занимались они не укладывающимися в понятии рядового человека делами. По разработанному Кажакиным графику члены экспедиции дежурили в квадрате 1295, но дежурство было необычным и своеобразным. Так, например, заступающие на дежурство Иноко Матаситиро и Фредерик Буне ложились на кровать, их тела застывали в неподвижном состоянии, как бы замирали, при нормальной температуре тела их пульс едва прощупывался, тогда как их души, покинув тела, управляемые мыслью, могли перемещаться на огромные расстояния со скоростью мысли и наблюдать происходящее в том или ином полушарии Земли. Кажакин категорически запретил членам группы использовать полученные возможности в корыстных целях, поэтому дежурные постоянно находились в квадрате, который был целью их экспедиции.

После того, как все члены экспедиции убедились в своих возможностях и уверовали в свои способности, Кажакин стал разрешать дежурным парам расширять зону наблюдения. Иногда вместе с ними душа Кажакина занималась патрулированием, чтобы проверить своих коллег в работе. Тогда же он давал им задание, чтобы они захватили его душу в плен и доставили в палатку. Однако коллеги, как дети, едва научившиеся ходить, чувствовали себя неуверенно и не могли с ним справиться, тогда как он легко захватывал их, подавляя своей силой, энергией, опытом. Но со временем ему все труднее стало справляться с ними, он пришел к выводу, что души ученых стали вести себя в пространстве так же уверенно, как и его, и душе Кажакина едва хватало сил пленить душу одного ученого, тогда как они вдвоем уже могли пленить его душу. Все они понимали важность проводимых "сражений", не принимая их за игру, так как на практике убеждались в их результативности и целесообразности для себя. В коллективе ученых сложились дружеские, творческие отношения, несмотря на то, что их возраст колебался от двадцати пяти до пятидесяти лет. Только Иноко Матаситиро и Кажакин были холостяки, остальные были женаты, имели детей — одного, двоих, а Фредерик Буне — четверых.

Свои знания Кажакин передавал ученым ровно, корректно, терпеливо, поэтому все они его обожали, преклоняясь перед ним. Кажакин знал их отношение к себе, но не злоупотреблял им, продолжая быть прежним требовательно-справедливым руководителем. Изолированность от внешнего миря давала ему много свободного времени, он стал помогать Франсуазе осваивать тот круг знаний, которые она в свое время не смогла усвоить вместе со всеми. Франсуаза с радостью приняла его помощь. Его содействие и искреннее желание Франсуазы, подбадриваемой товарищами, дали свои результаты. Прошло несколько месяцев, и наконец Франсуаза научилась перевоплощаться, распоряжаться своей душой, читать мысли других. Теперь она стала, по всем критериям полноправным членом когорты ученых. Длительные беседы Франсуазы с Кажакиным, постоянное общение, позволившее им лучше узнать друг друга, настолько их сблизили, что незаметно их дружба переросла в любовь. Они не увидели, как перешагнули эту грань. Очутившись в объятиях Кажакина, Франсуаза с радостной самоотверженностью отдалась его ласке, поняв, как близок и дорог стал ей этот русский гигант…

Если для Франсуазы, избалованной в детстве вседозволенностью, Кажакин был не первым мужчиной, разделившим с ней любовную ласку, то для Кажакина она была первой любовью. Поэтому, впервые попав в подобную ситуацию, он растерялся. От любви он не был защищен своими знаниями, а поэтому был так же беззащитен и беспомощен, как и все влюбленные, живущие на Земле. Одно он знал точно, что своего состояния ему нечего стыдиться и бояться.

Испуганно обхватив ладошками лицо, Франсуаза поведала ему:

— Теперь все наши друзья будут знать о наших с тобой отношениях, а мне пока этого так не хотелось бы.

— Может быть, ты жалеешь о том, что между нами

произошло и хочешь забыть случившееся? — робко поинтересовался Кажакин.

— А вот этого я еще больше не хочу, — улыбнувшись ему, призналась она, восхищенно глядя на своего избранника, которому готова была поклоняться, как Богу. Если встречавшиеся ей ранее мужчины были ее капризом, то Кажакин был ее любовью и совестью. Теперь ей было стыдно за свою давнишнюю несдержанность, а поэтому она ему в ней не призналась.

— Тогда я тебе помогу в твоем "горе", — разрешая ее пустяковую проблему, сообщил Кажакин.

Он достал из своего рюкзака трехцветную ленту, отрезал от нее кусок и, отдавая ее Франсуазе, сказал:

— Завяжи свои прекрасные волосы на затылке в узел.

— И что это даст? — исполняя его просьбу, поинтересовалась она.

— Это создаст помехи чужим мыслям в твоей голове и тогда посторонние смогут читать у тебя только те мысли, которыми ты захочешь с ними поделиться.

Довольная таким решением проблемы, Франсуаза замурлыкала себе под нос песню.

Когда друзья поинтересовались у нее, почему она изменила прическу и стала носить лету в волосах, она им солгала, пояснив:.

— В лесу волосы мешают передвижению, затрудняют работу.

Подумав над решением Франсуазы, Кажакин пришел к выводу, что оно на данный момент, возможно, правильно. Он понимал, что любить и быть любимым никогда не запрещалось, возникшие между ними отношения можно было не скрывать, но если Франсуаза не желает обременять коллег своими, не касающимися их, проблемами, то почему и не согласиться с ней.

В один из свободных облетов контролируемой ими территории Кажакин решил несколько подробнее изучить прилегающий к квадрату 1295 тропический лес. Удалившись на восемьдесят километров от базы, он, к своему удивлению, обнаружил лагерь индейцев, о существовании которого на подробной карте не было отметь и и никто о его наличии из чиновников бразильского правительства не предупреждал. Опустившись в центр индейского лагеря, он стал рассматривать его обитателей. Индейцы были все высокого роста, стройные, мускулистые и симпатичные, с европейскими чертами лица. Только смуглая кожа говорила постороннему, что тот имеет дело с коренными жителями Америки. Как у мужчин, так и у женщин длинные волосы на голове были заплетены в косу, Как у мужчин, так и у женщин на теле были только набедренные повязки из шкур животных или из грубой ткани, У некоторых мужчин за поясами были томагавки с каменными, острыми наконечниками, у других воинов в руках были копья с наконечниками из того же материала. Дети упражнялись в стрельбе из лука. На ногах у индейцев были мокасины из выделанных шкур животных. Кажакин исследовал домашнюю утварь индейцев, которая была такой же примитивной, как и вооружение племени. Он понял, что обнаружил неизвестное племя, которое в своем развитии находится на уровне каменного века. Исследован наконечники, орудия труда, он констатировал, что они сделаны из обсидиана, то есть из того камня, которым пользуются многие племена индейцев при изготовлении орудий труда, так как обсидиан, обладая твердостью, легко поддается обработке. Жилища индейцев были сделаны из дерева, стояли на сваях и ничего общего не имели с вигвамами индейцев, заселявших когда-то Северную и Южную Америку. Эти жилища больше походили на обычные дома.

Проникнув в самый большой дом, Кажакин обратил внимание на то, что все его жители — мужчина, женщина и двое детей (юноша и девушка) — чем-то подавлены. Глава семьи, крупный мужчина лет сорока пяти, задумчиво курил трубку, по-восточному поджав под себя ноги, сидя вы выделанной шкуре оленя. Состояние жильцов дома заинтересовало душу Кажакина, и он решил выяснить причину такого поведения. Постигнув мысли главы семейства, душа Кажакина выяснила причину поведения индейцев. Оказывается, у вождя племени, а это был могучий Меткий Томагавк, два дня тому назад пропала взрослая дочь Гордая Лань. Ее поиски всем племенем положительного результата не дали. Не было найдено не только ее тело, даже ее костей не нашли. Кажакину захотелось помочь индейцам и тоже принять участие в поиске пропавшей девушки.

Поднявшись над стойбищем, он решил сделать обзор прилегающей местности, но сразу же был вынужден от него отказаться. Деревья, кустарники и трава так плотно укрывали землю от любопытного взгляда, что с высоты на ней ничего нельзя было рассмотреть. Опустившись, Кажакин задумался: "Почему я, обладая уникальными знаниями, решил искать таким примитивным способом? Я же могу найти девушку гораздо проще, если она, конечно, жива, если полечу навстречу излучаемой ею энергии".

В лагере индейцев он никак не мог сориентироваться, куда направить свой поиск, так как было слишком много излучателей энергии. Покинув его пределы, он в лесу наткнулся на двух индейцев средних лет, идущих в сторону стойбища. Потом встретил пожилую женщину, собиравшую в кожаный мешок разные травы и коренья. Зона его поиска расширялась вес больше и больше. Где-то уже в пяти километрах от стойбища индейцев, в огромной яме, образовавшейся от корневой системы упавшего и уже почти сгнившего дерева, он увидел лежавшую на земле, сжавшуюся в комок девушку лет двадцати трех. Левая нога у нее была неестественно вывернута: очевидно, она была сломана или вывихнута. Ему стало понятно, почему Гордая Лань не смогла своевременно возвратиться домой.

Из-за большого расстояния между ним и базой его экспедиции он уже не мог мысленно беседовать со своими коллегами, в помощи которых нуждался, а поэтому, запомнив местонахождение Гордой Лани, вернулся к себе на базу. Там он сообщил о своем открытии и постигшем вождя племени несчастье. Все единодушно решили оказать помощь попавшей в беду девушке. Но как ее лучше всего было осуществить? Если послать вертолет, то он может напутать индейцев, потом их всех придется лечить от испуга, они будут не рады оказанной им помощи.

— Что же теперь нам делать.? — задумчиво поинтересовался Фредерик Буне. — Наши души могут облегчить страдания ее душе, но кто окажет помощь ее телу и доставит его в стойбище к родителям?

— В этой части проблемы не должно быть, я могу

вместе со своей душой и телом переместить в пространстве душу и тело другого человека, — поведал собравшимся Кажакин.»

— А разве такое возможно? — удивился Фредерик Буне.

— Конечно.

— Тогда с тобой полечу я, — решительно потребовала Франсуаза, — так как только я могу оказать ей медицинскую помощь.

— Вы там слишком долго не задерживайтесь, ведь если у пас вдруг что-то случится, без вас мы можем не справиться с заданием, — напомнил им Фредерик Буне.

— Ты прав, Фредерик, мы постараемся в лагере индейцев не задерживаться, — пообещал ему перед расставанием Кажакин.

Переместившись к злополучной яме телами и душами, Кажакин и Крессе внезапно возникли перед Гордой Ланью, напугав ее своим появлением так, как если бы они были не людьми, а чудовищами. Гордая Лань закричала от испуга, но потом, собрав все свое мужество, больше уже не проявляла испуга. Она изучающе смотрела на пришельцев, которые, вытащив ее из ямы, положили на траву. Кажакин послал импульс в голову Гордой Лани, не очень-то веря в возможность контакта между ними:

— Гордая Лань, мы добрые люди и зла тебе не причиним. Ты понимаешь меня?

Девушка утвердительно закивала ему толовой и даже попыталась улыбнуться, но вместо улыбки ее лицо обезобразила гримаса боли.

— Гордая Лань, скажи нам что-нибудь, чтобы мы знали, на каком языке можно с тобой говорить, — попросил Кажакин.

Девушка отрицательно покачала головой, а потом, подумав, гортанно произнесла:

— Эй! О! У! Хок!

— Ничего себе разговор у вас с ней получился, — пошутила Франсуаза, осторожно обследуя свою пациентку. — Никакого перелома у нее нет, — уверенно и вместе с тем удовлетворенно сообщила она Кажакину. — У моей пациентки всего лишь вывих левой ноги и левого плеча. Эти суставы ты мне сейчас поможешь поставить на место.

— Насколько я знаю, это болезненная процедура, — заметил Кажакин.

— Конечно! Я бы сказала, что она хуже и больнее, чем лечение и удаление зубов.

Франсуаза всего лишь раз обращалась в больницу к врачу-дантисту, а поэтому более подходящего сравнения, чтобы выразить боль, не нашла.

— Я сейчас передам Гордой Лани, что ей придется потерпеть наши "издевательства" над ней, — сообщил Кажакин.

— Ты надеешься найти с ней общий язык? — спросила Франсуаза.

— Франсуаза! Ты зря смеешься. Мне кажется, что члены ее племени общаются между собой мысленно. Только для привлечения к себе внимания пользуются теми предлогами, которые недавно она нам демонстрировала.

Гордая Лань, внимательно глядя в глаза Кажакину, утвердительно закивала головой, заставив своих спасителей удивиться в свою очередь. Теперь контакт между ними был установлен. Несмотря на то, что Франсуаза и Кажакин предупредили Гордую Лань о предстоящей боли во время вправления суставов, Гордая Лань, не удержавшись, несколько раз вскрикнула. В мыслях своих врачевателей она осуждения своей слабости не почувствовала. После операции опухоли в плече и ноге спали, но все равно девушка была еще слаба и идти не могла. Подняв ее на руки, Кажакин легко зашагал в сторону индейского лагеря. К счастью для него, Гордая Лань, указала тропу, по которой ему удобнее было идти. Постепенно, с приближением к лагерю, Кажакин почувствовал, что его ноша тяжелеет, идти становится все труднее. Они сделали несчетное количество привалов для отдыха. Если сначала он нес Гордую Лань впереди себя на руках, держа как ребенка, то потом пришлось носить ее на спине. Отдыхая на привалах, Кажакин любовался спасенной им девушкой без какой-либо похоти и корыстных устремлений, как произведением искусств. Пропорции девушки были идеальными. Она была высокой, с бронзовым цветом кожи, правильными, очень нежными и красивыми чертами лица. Длинные черные волосы, не убранные в косу, по длине были ниже бедер, высокая, голая грудь напоминала два спелых, налитых соком яблока, которые если и нельзя было съесть, то так и хотелось потрогать, погладить рукой, Если индианка к созерцанию ее прелестей относилась безразлично, то Франсуазе было так неудобно и неловко, как будто ого она обнажена и ее, обнаженную, рассматривает мужчина, Да и чувство ревности играло не последнюю роль.

Когда они наконец добрались до индейского лагеря, то на широкой поляне их поджидало все взрослое население племени во главе с вождем, который был в боевом наряде с копьем в руке и томагавком за поясом. По-видимому, разведчик племени, увидевший приближавшуюся к лагерю процессию, вместо того, чтобы помочь Кажакину нести Гордую Лань, поспешил с приятной новостью к вождю. Устало опустив на траву Гордую Лань, Кажакин с облегчением вздохнул. В сторону пришедших от толпы летели непонятные звуки типа: У! О! Хок!

Подойдя к дочери, Меткий Томагавк долгим взглядом посмотрел на нее. Поняв из ее молчаливых ответов, что с пей случилось и какова роль пришельцев в ее спасении, Меткий Томагавк распорядился, чтобы воины отнесли его дочь домой. После этого Меткий Томагавк аналогичным способом стал общаться с учеными. В этом "разговоре" фактически участвовали все индейцы, стоящие рядом с пришельцами и видевшие их. Кажакин это понял после нескольких услышанных им и прилетевших к нему из толпы звуков. Повернувшись лицом к индейцам, Меткий Томагавк молча заставил их присмиреть и впредь не выражать своих эмоций.

Разглядывая индейцев, Кажакин констатировал, что средний рост мужчин племени был где-то порядка ста восьмидесяти сантиметров. Женщины были сантиметров на пятнадцать ниже. В силу своего роста Кажакин возвышался над всеми собравшимися и выглядел более величественно, чем они. Убедившись, что Меткий Томагавк получил от него нужные ему сведения, Кажакин, молча повернувший, спиной к вождю, подошел к дереву и кинжалом срезал с него толстую ветку. Вернувшись к Меткому Томагавку, он еще раз перерезал ветку, Вложив кинжал в чехол, он протянул его в виде подарка удивленному вождю, который, преодолев соблазн получше его рассмотреть, повесил себе на пояс Вождь взял кусок ветки в руки и попытался его сломать, но последняя под его усилиями только слегка согнулась. Он недовольно откинул ее в толпу индейцев, которые стали рассматривать на ней места срезов, водить по ним пальцами, удивляясь гладкой поверхности. Между тем вождь пригласил пришельцев к себе в дом.

В лагере индейцев было порядка пятидесяти домов, где проживало около трехсот человек. Франсуаза и Кажакин обратили внимание, что одна половина племени разительно отличалась по своему внешнему виду от другой, В лице Гордой Лани я уже описал одну половину племени, тогда как другая половина имела монгольский тип лица. Эти коренастые индейцы были сделаны более топорно, но зато выглядели здоровее первых. Видно было, что племя состоит из двух родов. Члены одного рода не имели права жениться и выходить замуж за избранников внутри своего рода, а должны были искать спутника жизни в другом роду. Верховный жрец Луноликий, вождь и старейшины племени строго следили за этим.

Поднявшись по лестнице в дом, Кажакин и Крессе увидели там в окружении улыбающихся матери, сестры, брата Гордую Лань, которая уже стала приходить в себя от постигшего се несчастья. На выделанной шкуре оленя, на полу стоял ужин из жареной дичи (по-видимому это были дикие голуби или попугаи, которых в прилегающем к лагерю лесу было невиданное множество), сушеного мяса, лука, ломтиков свежей дыни, жареной рыбы. Отказываться от угощения гости даже не помышляли. Это было бы расценено как неуважение к хозяину дома, а поэтому Кажакин и Крессе попробовали понемногу всего,

После ужина они стали прощаться с семьей вождя, объясняя им в доходчивой форме, что наступает ночь, и белый вождь, отпустивший их сделать доброе дело вождю другого племени, будет беспокоиться и возмущаться, если они не поспешат домой. Признав их доводы убедительными, кивнув головой в знак согласия и сказав "Хок!", — вождь в сопровождении старейшин племени проводил их до опушки леса. Кажакин попросил дальше их не сопровождать.

Приглашение Меткого Томагавка вновь посетить его Кажакин принял с благодарностью. На память индеец подарил Кажакину копье, а Крессе — ожерелье из зубов крокодила. Прощаясь с пришельцами, вождь по очереди обнял каждого, прижав к своей груди и похлопав ладонями обеих рук по спине, что-то нечленораздельно промурлыкал. Точно так же поступили с ними и остальные провожающие.

Ученые понимали, что обнаруженное Кажакиным в девственных лесах Амазонки ранее никому неведомое племя индейцев, живущее в каменном веке, дало бы пищу для размышлений ученым разного профиля и направления. Для них аборигены леса давали возможность найти ответы на многие вопросы, которые, так и не разрешенные, оставили нам предки, забыв, а, может быть, не сумев найти на них правильные ответы.

Индейцы, живущие в каменном веке, общаются между собой с помощью энергетических импульсов. В то же время передовая паука землян всего несколько лет тому назад смогла достичь этого уровня общения. Два таких факта были настолько необычными, противоречивыми, необъяснимыми, что, посовещавшись, коллеги Кажакина пришли к выводу о необходимости немедленного изучения данного феномена. Поставленное в известность Бразильское правительство загорелось желанием немедленно направить к индейцам экспедицию, но по просьбе ученых оно согласилось передвинуть срок ее посылки на более отдаленный период, когда экспедиция Кажакина завершит свою работу. Так как в ближайшем будущем индейцами никто не должен был заниматься, коллеги Кажакина сами проявили к ним огромный интерес. Их интересовало, как индейцы достигли такого высокого уровня в общении между собой, не совершенствуя орудий труда, что у высокоразвитых существ, каким был человек, это обязательно должно было произойти. Как долго они не общались с внешним миром? Их интересовали и другие, не менее важные вопросы. В этой ситуации только Кажакин мог найти ответы, а поэтому другие кандидатуры, кроме него, на данное мероприятие не выдвигались.

Карл Энгельгардт напомнил ему:

— Тебе придется общаться с дикарями, а возможно, в сельве предстоит встреча с дикими животными, а поэтому для безопасности тебе придется отправляться к ним с оружием.

Такого же мнения были и другие коллеги Кажакина. Поэтому, направляясь к индейцам, Кажакин взял с собой миниатюрный ручной пулемет с лазерным наведением. В его руках пулемет казался детской игрушкой. Перед расставанием друзья заверили его, что он может о них не беспокоиться: если появится надобность, они пришлют кого-нибудь за ним к индейцам.

За все время экспедиции никто из ее членов не отлучался с базы более чем на несколько часов, а вот теперь Кажакину предстояло покинуть ее на несколько дней.

Он пожимал друзьям руки, выслушивая их напутствия и пожелания.

Подошла очередь прощания с Франсуазой, которая, поцеловав взволнованно его в щеку, сказала:

— Мне за тебя страшно, но что является причиной моего страха, объяснить не могу. Будь осторожен. Пока ты не вернешься, я буду сильно переживать за тебя.

Сняв со своих волос трехцветную лепту, необходимость в использовании которой, как она посчитала, отпала, и отдавая ее любимому, Франсуаза сказала:

— Пускай будет так, как оно есть, а лента будет тебе напоминать обо мне. Я думаю, друзья нас не осудят.

Потом Франсуаза помогла ему завязать ленту вокруг лба.

Наблюдавший происходящее Фредерик Буне пошутил:

— Теперь ты стал похож на индейца.

Где-то за километр от индейского лагеря душа и тело Кажакина соединились. Ближе к становищу индейцев Кажакин такое перевоплощение проводить не рискнул, боясь быть замеченным индейцами, которым увиденное невозможно было бы ничем объяснить. Индейцы могли принять его за посланника Бога, но ни в коем случае не поверили бы его научному объяснению.

Пение птиц и голоса животных сопровождали его на всем пути следования. Теперь он не жалел, что взял с. собой оружие, с которым чувствовал себя более уверенным и не таким беззащитным. Выйдя из леса, сопровождаемый любопытной детворой, он пошел к дому Меткого Томагавка. Сами индейцы допустить со своей стороны такую несдержанность не имели права, но Кажакин видел, как они провожают его взглядами.

Меткий Томагавк встретил гостя у порога своего дома, обнялся с ним как со старым знакомым, гордо осмотрев членов своей семьи, как бы показывая, какого великого человека он у себя принимает. Среди его домочадцев была и Гордая Лань, которая окончательно оправилась от болезни. Теперь счастливо улыбаться ей ничего не мешало и она показывала в улыбке свой ослепительной красоты жемчуг зубов, не боясь его рассыпать и потерять. Вождь под руку ввел своего гостя в дом, проведя его в самую большую комнату. Присев на шкуры животных, Меткий Томагавк, раскурив трубку, дал покурить ее Кажакину, которому неудобно было сидеть в такой же позе, в какой сидел вождь, но боясь обидеть его своим неуважением, он заставил себя посидеть несколько минут. Кажакин дал возможность вождю первому избавиться от груза мучавших его вопросов.

Я еще раз повторюсь и напомню читателю, что диалог между ними происходил без слов, путем обмена импульсами, а поэтому он не был секретным для членов семьи вождя, находящихся в смежных комнатах, кроме тех воинов, которые были во дворе, разделывая свежую тушу оленя. Обращаясь к Кажакину, Меткий Томагавк называл его Большим Человеком. Итак, Кажакин получил индейское имя, которым впредь мы будем его именовать, когда он находится в лагере индейцев.

— Скажи, Большой Человек, где живет твое племя и много ли в нем людей?

— Моя страна очень большая. В одном конце ее засыпает ночь, а в другом конце просыпается утро, — поведал ему Кажакин.

— О! — напевно произнес вождь.

— Людей в нашем племени очень много, как деревьев в вашем лесу.

Опять вождь удивленно произнес свое неизменное "О”, а потом спросил:

— Кто вождь вашего племени?

— У пас вождей очень много — больших, великих и совсем маленьких, Их у нас больше, чем людей в твоем племени.

— О! О! О! — опять услышал Кажакин, а потом Меткий Томагавк поинтересовался: — Если ваша страна такая огромная, зачем вы пришли к нам?

Поняв его беспокойство за судьбу племени, Кажакин ответил:

— Нам в твоей стране ничего не надо, и жить в ней мы не хотим, и питаться твоими зверями не будем. Мы явились к вам, чтобы сделать добро. Ведь если бы мы не пришли на помощь твоей дочери, то она уже давно бы умерла.

— Хок! — выдохнул из себя вождь, тем самым согласившись с его мнением.

Показав рукой на ленту, что была у Кажакина на голове, и на пулемет, висевший у него за спиной, вождь поинтересовался:

— Что это такое?

Кажакин, показывая на ленту, пояснил, что это талисман любимой девушки, пулемет он выдал за амулет, изрыгающий гром.

Меткий Томагавк попросил показать, как амулет будет изрыгать гром, но Кажакин пояснил, что удовлетворит его просьбу на охоте, так как его вождь запретил его применять в других случаях. Задумавшись, индеец выпустил струю дыма изо рта в четыре угла комнаты. Дым у индейцев считался священным живым существом, помогающим ныне здравствующим общаться с ушедшими на вечный покой предками. Сейчас вождь дымом как бы освятил четыре части света. После долгого молчания Меткий Томагавк сообщил;

— Мои предки верят тебе и велят мне принять тебя гостеприимно. Ты Большой Человек и в твоем большом сердце много доброты.

Видя, что Меткий Томагавк уже выдохся и не задает ему вопросов, Кажакин решил сам кое о чем спросить.

— Как твое племя попало в такую глушь, где обитают только звери и птицы?

— Это было очень давно, во времена великого перехода, когда еще не было даже наших прадедов.

Кажакин подумал, что это было поколений семь-восемь тому назад. Читающий его мысли вождь утвердительно кивнул головой, как бы подтверждая его догадку.

— Сюда откочевало два многочисленных и воинственных племени, которые постоянно враждовали между собой, тем самым ослабив и обескровив друг друга. Три поколения тому назад они объединились в одно племя. Если бы наши деды не послушались своих великих жрецов и не раскурили трубку мира, то мы уже давно погибли бы, так как по отдельности с сельвой сражаться не могли. Она, как дракон, съела поля, на которых наши предки когда-то возделывали маис, кукурузу, и теперь мы живем только охотой. Однако, несмотря на то, что наши племена сейчас между собой не враждуют, очень редко, но бывает, что неизвестно почему гибнут и пропадают люди. Не люди ли твоего племени их захватывают в плен? — неожиданно предположил Меткий Томагавк.

— Мои люди прибыли сюда лишь два полнолуния тому назад, а до этого белые люди здесь вообще не бывали, — успокоил вождя Кажакин, похвалив его предков, которые предпочли мир между двумя племенами полному взаимоуничтожению. Потом он сообщил: — Таких племен, как ваше, на Земле много, но там люди общаются между собой с помощью речи, звуков. Я считал, что вы тоже должны говорить между собой, но вы читаете мысли друг друга, не нуждаясь в разговоре. Когда вы этому научились?

— Когда наши племена объединились и стали жить одним племенем, то шаман плосколицых научил наших предков такому разговору. Уже наши отцы забыли язык предков и объяснялись между собой так, как сейчас мы с: тобой.

Сообщение вождя заинтересовало Кажакина, поэтому он тут же спросил;

— Мне можно встретиться и поговорить с этим шаманом?

Меткий Томагавк, побледнев, но, сохраняя годами выработанную выдержку, сообщил:

— В нашем племени шаманы избираются только из плосколицых. Они на глаза своих соплеменников без масок не появляются. Я лично сам еще ни разу не беседовал с шаманом. Он у нас очень могущественный, обладает огромной силой и властью, большей, чем верховный жрец Луноликий, а поэтому мне не подчиняется.

Посмотрев в лицо Кажакину и поняв, что его ответ последнего не удовлетворил, вождь добавил:

— Мы пошлем воина к шаману и узнаем, желает ли он поговорить с Большим Человеком.

Кажакин понял, что большего вождь ему пообещать не сможет, а поэтому был вынужден согласиться с его предложением.

Тут к ним в комнату зашла жена вождя Добрая Голубка, которая, прижав руки к груди, как бы прося извинения за беспокойство, пригласила их на веранду, где на полу на грубой, но чистой ткани, в глиняной посуде были приготовлены разные мясные блюда, кроме этого там были и вегетарианские блюда, некоторые из них Кажакин видел впервые. Следом за ними на веранду, важно ступая, вошли десять мужчин в пышных головных уборах, с лицами, раскрашенными красной и белой краской. Оставив Кажакина на веранде со своими старейшинами, главами кланов, вождь удалился от них в одну из комнат своего обширного дома. Через некоторое время он вернулся тоже в пышном головном уборе, сделанном из перьев орла, и раскрашенным как у его сородичей лицом. Отличие вождя по одежде от сородичей было только в головном уборе. Если его головной убор был сделан из перьев орла, то у его сородичей они были сделаны из перьев крупных попугаев. Насколько ото было существенным отличием, можно судить по тому, что тридцатипятисантиметровые попугаи обитали в окружающем индейский лагерь лесу. Их мог добыть даже юноша, тогда как орла надо ловить, тем более не каждый индеец обучен этому древнему ремеслу. По наличию только одного головного убора из перьев орла можно с уверенностью предположить, что племя утеряло это ремесло, и головной убор к Меткому Томагавку перешел от его предков.

По лицам присутствующих Кажакин видел, что они вырядились так в знак уважения к гостю — Большому Человеку. Его появление в лагере для них было событием и даже праздником. За ужином гости задавали Большому Человеку те же вопросы, что ранее задавал вождь. Он не ленясь так же подробно старался на них ответить.

Потом Меткий Томагавк сообщил своим гостям о желании Большого Человека встретиться с шаманом и пообщаться с ним, По движениям голов гостей и оживленному обсуждению Кажакин понял, как были удивлены его просьбой индейцы. Чтобы объяснить причину своего намерения, он сообщил собравшимся:

— Меткий Томагавк отозвался о вашем шамане как о великом и мудром предсказателе. Еще не увиден шамана, я уже испытываю к нему уважение. Поэтому у меня возникло желание узнать у него о своем будущем.

Такое пояснение нашло понимание у старейшин и глав кланов. Они с одобрением закивали головами. В это время возвратившийся от шамана воин сообщил вождю его ответ,

— Если Большой Человек подарит ему три шкуры взрослых речных крокодилов, то тогда он согласен принять гостя и пообщаться с ним.

По лицам сидящих за столом мужчин, по их реакции Кажакин понял, что шаман затребовал от него слишком большую плату. Переживания мужчин Кажакин понял по-своему, а поэтому поинтересовался:

— Разве в вашей реке нет крокодилов?

— Крокодилов в реке очень много, но мы охотимся только на молодых, так как взрослого крокодила наши стрелы не берут. Взрослые крокодилы к нам попадают очень редко, когда погибают или сами умирают, — пояснил ему вождь.

Успокоившись, Кажакин, обращаясь к вождю, попросил:

— Скажи воину, чтобы он передал шаману, что я его условие принимаю.

Брат вождя, пятидесятилетий Одинокий Охотник поведал Кажакину:

— У нас; в реке развелось столько крокодилов, что из-за них ни дети, ни даже мы, взрослые, не можем купаться.

— Завтра я постараюсь помочь вашей беде, — попытался успокоить он индейцев.

Своим ответом он еще больше пробудил их интерес к себе. Ужин они давно уже закончили, а поэтому только огромная глиняная трубка, как паровозная труба, испускающая дым, переходя из рук в руки, была спутницей беседы.

Гости поинтересовались, как завтра он будет охотиться на крокодилов, с; ели у него нет ни копья, ни стрел, а только нож. Как ни старался Кажакин объяснить устройство пулемета и его убойную силу, индейцы так и не поняли существа дела.

— Завтра, когда я буду охотиться на крокодилов, вы все увидите и поймете, — ПОЯСНИЛ он им в конце беседы.

Кажакин обратил внимание на Одинокого Охотника, который завороженно смотрел на кинжал, висевший у него на поясе. Этот кинжал он взял на базе, как и пулемет, с целью самообороны. Он прочитал в голове индейца мучившие его мысли. Индейцу очень понравился кинжал, но ему было стыдно попросить его в подарок. Однако желание обладать кинжалом было у Одинокого Охотника так велико, что мысли свои он никак не мог утаить от собравшихся. Чудодейственные возможности кинжала соплеменники Меткого Томагавка уже поняли и по достоинству оценили, поэтому интерес индейца к ножу был не слепым, а с реальными планами его применения.

Без сожаления и какого-либо сомнения, только прочитав мысли Одинокого Охотника, Кажакин, поднявшись, с поклоном преподнес индейцу свой кинжал, вызвав зависть у притихших, удивленных индейцев, которые на его месте никогда не расстались бы с таким оружием.

Озарившееся в счастливой улыбке лицо индейца говорило, как он обрадован такому подарку. Пощелкивание языками, разные восклицания, произносимые присутствующими, говорило как они удивлены щедростью Большого Человека.

В свою очередь Одинокий Охотник, сняв с шеи кожаный ремешок с амулетом, отделанным когтями гризли, достал из кожаного мешочка голубой, переливающийся всеми цветами радуги драгоценный камень размером с куриное яйцо и подарил его Большому Человеку, пояснив, что этот камень его далекие предки принесли сюда, в сельву, во время великого перехода. Гости одобрительно загудели, давая понять, что Одинокий Охотник достаточно одарил пришельца за его подарок.

Посмотрев на индейцев, Кажакин понял, что если он не примет от Одинокого Охотника его подарок, то индеец вынужден будет возвратить ему кинжал, что для последнего будет очень тяжелым испытанием. Поэтому Кажакин вынужден был принять подарок индейца, надев его амулет себе на шею. Он понимал, что алмаз после его обработки будет стоить несколько миллионов долларов, но какую ценность эти бумажки в данный момент представляли для индейца, который с помощью кинжала, используя его как дротик, как копье, будет добывать в сельве, зверя? Никакую! Поэтому он принял от индейца подарок.

Было уже поздно, поэтому гости собрались расходиться по домам. К удивлению Кажакина, все они перед прощанием с вождем и пришельцем, предлагали последнему идти с ними к ним домой и у них ночевать. Кажакин принял это за индейский обычай и не очень удивился. Однако он не мог найти отгадку причины недовольства уходивших индейцев, которым он отказал в их просьбе. Почему так нервозно ведет себя вождь и не хочет, чтобы гость уходил? Только после ухода индейцев Меткий Томагавк успокоился. Они прошли в дом, где вождь вновь раскурил свою неизменную трубку.

После ухода гостей члены семьи вождя стали лакомиться тем, что гости не смогли съесть.

— Ты где хочешь спать? — неожиданно спросил его вождь.

— Мне все равно! — беспечно ответил Кажакин.

— Я скажу, чтобы тебе постелили постель из шкур в этой комнате, — довольный его поведением, уходя сказал вождь.

Добрая Голубка и Гордая Лань сноровисто и быстро устроили на полу широкое ложе из выделанных звериных шкур, сверху накрыв их покрывалом. После этого Добрая Голубка удалилась из комнаты.

Посмотрев на Гордую Лань, Кажакин сильно удивился поведению девушки. Она вся трепетала от наполнявшего ее душу счастья. Он поинтересовался причиной ее поведения.

— Мне одной из всего племени выпало счастье разделить с тобой брачное ложе, — нежно поведала она, прижавшись щекой к его плечу.

Резко отталкивать от себя дикую индианку Кажакин не стал, понимая, что обидит девушку, живущую по законам своего племени. Он решил выяснить, почему она так себя ведет и как посмотрят родители на такое ее поведение. Она ему пояснила, что гости приглашали его к себе с той же целью, что имеет в отношении его она, что ему пришлось бы переспать с их женами или дочерьми, так как ребенок, рожденный от него, омолодит кровь семьи, которая за многие годы жизни в изоляции сильно истощилась в родственных браках. Она благодарила его за то, что он предпочел ее другим женщинам и добавила:

— Меткий Томагавк будет сильно на меня обижаться, если я тебе не поправлюсь и ты не захочешь сделать меня матерью.

Погладив ее по голове, Кажакин смущенно сказал:

— Мое сердце принадлежит той женщине, которая тебе в лесу оказала медицинскую помощь. Мы любим друг друга, а поэтому я не могу разделить с тобой ложе.

— Я тебя тоже люблю, и ты тоже запал в мое сердце, — целуя его в грудь, поведала она. — Ты самый сильный из всех воинов, которых я знаю, и другому я не хочу принадлежать.

— Извини меня, Гордая Лань, но по-твоему не будет, — решительно сказал он.

— Ты поступаешь очень нехорошо, как наш шаман, — недовольно ответила она. — Но я не буду на тебя обижаться. Давай выпьем по стакану козьего молока и я уйду.

Довольный, что ему удалось выкрутиться из такого щекотливого положения, он с удовольствием согласился исполнить ее просьбу. Приняв из ее рук кружку, он выпил холодное молоко. Налив себе молока в эту же кружку, Гордая Лань тоже его немного отпила.

Кажакин, не раздеваясь, лег на постель и сразу же уснул. Ему снилась Франсуаза с ее бархатистой кожей, доступная и ненасытная в любви. Он слышал ее стоны, пытался ее жалеть, но она, терзая себя, требовала от него новых и новых любовных ласк, и он был вынужден вновь мучить любимую женщину.

Утром, проснувшись, Кажакин долго лежал, соображая и осмысливая происшедшее. То ли оно было во сне, то ли происходило в действительности, то ли он хочет явь выдать за сон, Слабость во всем теле, засохшая кровь на ложе и другие приметы кое-что ему прояснили. Когда же к нему в комнату зашла улыбающаяся Гордая Лань, которая была прекрасна в своей наивности и наготе, он окончательно понял все.

— Я не могла поступить иначе и ты не должен на меня сердиться, — убежденная в своей правоте, сказала она, убирая с пола уже не нужную постель.

"По-видимому, она положила в молоко сильно действующий наркотик, парализовавший мою волю, после чего распоряжалась моим телом, как хотела", — запоздало подумал он.

— Я больше у вас не буду ночевать, — обиженно молвил он.

— Ты хочешь ночевать с другой девушкой? — тоже обижаясь, спросила она.

— Я ни у кого больше не буду ночевать. Буду спать в лесу, — ответил Кажакин.

— Как я завидую твоей избраннице, — щелкнув языком, успокаиваясь и вновь улыбаясь, по-видимому вспомнив прошедшую ночь и все, что произошло, сказала индианка.

Что он теперь мог поправить в случившемся? Ничего! С другой стороны дикая, гордая, честная девушка, достойная лучшей судьбы, чем та, что ей уготована, была вынуждена пойти на хитрость, чтобы лишиться девичества, стать матерью здорового ребенка. Если брать во внимание цель, которую преследовала индианка, идя на обман, то не будем ее за это осуждать, тем более, что все хлопоты, связанные с воспитанием будущего ребенка лягут на ее хрупкие плечи, а не на отца, давшему ему жизнь. Уяснив это, Кажакин уже никак не мог обижаться на индианку. Подозвав к себе обманщицу, он поднял ее на руках под самый потолок и прижал к нему, как бы припечатывая. Поставив Гордую Лань на пол, он осторожно и бережно поцеловал ее в жаркие, устремленные к его ласке губы, а потом заметил:

— Ты плохо поступила со мной, поэтому постарайся выкинуть из головы прошедшую ночь и все, что связано с ней, так как люди твоего племени будут осуждать меня. Да и люди моего племени не все поймут и не поверят в мою невиновность, — последние слова он произнес задумчиво, так как предстоящий разговор с Франсуазой ничего хорошего ему не сулил.

— Я могу так поступить, муж мой, как ты мне приказал, но Меткий Томагавк обо всем знает, — призналась она ему.

— Я не хочу с ним говорить на эту тему, а поэтому передай ему мое пожелание… — Кажакину понятно было по лицу индианки, что той не хочется омрачать себя и отца его просьбой. — …Если вы не поступите так, как я сказал, то я буду вынужден покинуть ваше племя немедленно и больше сюда никогда не появлюсь.

Только после такой угрозы Гордая Лань была вынуждена пойти передать его просьбу своему отцу.

После завтрака Кажакин вместе с Метким Томагавком, старейшинами, главами кланов, знаменитыми воинами и охотниками пришли к заболоченному берегу реки. Желающих пойти посмотреть, как Большой Человек будет охотиться в индейском лагере, было много, но по просьбе Кажакина вождь запретил другим лицам своего племени идти с ними.

По распоряжению Кажакина один индеец привязал к колышку сыромятным ремешком козленка и этот колышек с козленком закрепил в ста пятидесяти метрах от отдыхающих на берегу реки крокодилов. Их было десятка два. Индейцы, отойдя от берега метров на триста и расположившись широким полукольцом, стали ждать представления, обещанного им Большим Человеком.

Дремавшие на берегу реки и плававшие в ней крокодилы, услышан блеяние козленка, впервые оторванного от матери и очутившегося в незнакомой обстановке, обратили на него внимание, а потом, не спеша, как бы раздумывая, с пробуждающейся заинтересованностью, широким фронтом двинулись к лакомой добыче, которую теперь они не только слышали, но и видели, чувствовали ее запах. Сонливость крокодилов пропала, каждый из них стал стараться как можно быстрее? добраться до жертвы, опережая и даже пытаясь отогнать от нее своего конкурента,

Кажакин, взяв пулемет в руки, обойдя крокодилов с тыла, включил лазер и приготовился к стрельбе. Пятью выстрелами он убил двух последних крокодилов, обезопасив себе тыл. Напуганные выстрелами, крокодилы бросились прочь от козленка, которым так и не успели полакомиться, назад к реке. Идя им навстречу, Кажакин хладнокровно убил еще семь крокодилов. Остальные с завидной для их громоздкого и неповоротливого тела прытью бросились в реку, укрывшись в ее водах.

Индейцы, как и крокодилы, вначале испугались стрельбы, но вскоре успокоились, вспомнив предупреждение Кажакина, что его амулет изрыгает гром, и стали радоваться такой удачной охоте Большого Человека. Меткий Томагавк, подойдя к Кажакину, из последних сил старался сохранить самообладание и степенность, его же соплеменники посматривали на Кажакина, и их лица отражали палитру самых противоречивых чувств, — от восхищения и удивления до страха и робости.

— Ты великий охотник! — оцепил работу Кажакина вождь.

— Из этих крокодилов три шкуры надо отдать шаману, а остальные я дарю тебе и твоему племени.

Обрадованный таким подарком, Меткий Томагавк дал указание присутствовавшим индейцам немедленно приступить к разделке туш крокодилов и для ускорения работы позвать из лагеря нужное им количество помощников. Несколько, воинов побежали в лагерь за женщинами и подростками, Оставшиеся мужчины, оттащив крокодилов подальше от берега, приступили к их разделыванию, Кажакин видел, как его кинжал помогал индейцам в работе,

Теперь индейцам надолго хватит крокодильего мяса, которое у них считалось деликатесом, да и шкуры животных можно использовать для разных нужд: для изготовления мокасин, боевых щитов, колчанов. Что там говорить, если даже зубы крокодила шли на украшение местным модницам.

По указанию вождя три шкуры, снятые с крокодилов, и в придачу большой кусок мяса группа индейцев понесла шаману.

Приняв подношение, шаман сказал воинам, чтобы они

поредели Меткому Томагавку и пришельцу, что он забирает назад свое обещание, данное вчера, и встречаться с пришельцем для беседы не желает. В такое сообщение ни вождь, ни старейшины, ни главы кланов не желали верить. Много вольностей они прощали своему шаману, подспудно боясь его, но последний его поступок в отношении доброго пришельца, оказавшего большую помощь их племени, не считая того, что он спас от смерти Гордую Лань и подарил два кинжала, побудил их к немедленным действиям. Впервые они возмутились подлыми действиями шамана, при этом никто не стал его защищать, как часто бывало раньше.

По-видимому, чаша терпения лопнула.

Меткий Томагавк, обращаясь к воинам, пришедшим от шамана с плохим известием, заявил:

— Пойдите к шаману и скажите, что если он так будет себя вести, позорить нас перед уважаемым гостем, то нам такой шаман не нужен. Сегодня же вечером плосколицые выберут другого, более достойного шамана.

После его слов все посмотрели на Койота, который был первым претендентом на этот почетный пост. Довольный всеобщим вниманием, Койот, выйдя из толпы, обратился к Меткому Томагавку:

— Вождь, разреши мне передать твое требование шаману!

— Почтеннейший Койот, я уважаю твой возраст и ум, а потому пускай молодые воины отнесут мое требование.

Все индейцы понимали, почему вождь отказал Койоту в его просьбе. Если бы Койот пошел с поручением вождя к шаману, то прежде, чем его передать, обязательно начал бы его оскорблять и лишь помутив разум шамана, возможно, сообщил ему требование вождя, а то и вообще не упомянул бы о нем. При такой обстановке ответ шамана вождю был бы скоропалительным, необдуманным и тогда его участь как шамана уже была бы предрешена в пользу Койота. Ответ вождя Койоту был уважительно мудр, а поэтому Койот никак не мог на него обидеться и не согласиться с ним.

Возвратившиеся воины, уставшие бегать туда и обратно, с удивлением в глазах сообщили ответ шамана:

— Вождь! Шаман благодарит пришельца за подношение и готов в любое время принять его в своем доме и предсказать ему его судьбу с сегодняшнего дня до конца его дней, когда его душа улетит к предкам. Шаман сказал кг нам, что он но встрече пришельцу не отказывал, просто мы неверно истолковали его мысли…

Самый молодой из воинов прервал говорившего:

— Меткий Томагавк, мы клянемся, что нашей вины и ошибки в истолковании как первого ответа шамана, так и второго — нет.

Вождь, ничего не ответив, жестом руки отпустил от себя индейцев, а потом, обращаясь к Кажакину, заметил:

— Большой Человек, ты можешь идти к шаману, когда вздумаешь. Тебя к нему проводят.

Если разрешение конфликта обрадовало Кажакина, то лицо Койота сделалось печальным. Он понял, что возможность стать шаманом для него опять откладывается на неопределенный срок.

Подойдя к дому шамана, Кажакин содрогнулся от неприязни. На его дворе кучами валялись кости различных животных. Толщина покрова из костей говорила, что они тут покоятся уже поколениями. У входа в жилище его встретил младший шаман — пожилой, щуплый старичок с морщинистым безволосым лицом, размалеванным разными красками без смыслового обозначения, обезображивающими его и без того уродливое лицо. Ужимки и хихиканье младшего шамана убедительно говорили Кажакину, что он имеет дело с умственно отсталым человеком, олигофреном. Зайдя в дом, Кажакин сразу же почувствовал неладное и насторожился. Он увидел на земле три крокодильих шкуры, которые он недавно подарил шаману. На этих шкурах лежал крупный человек с маской на лице. Этот человек не излучал импульсов и энергии, которая должна была идти от живого существа. Поэтому можно было подумать, что он мертв. В это же время Кажакин почувствовал вокруг себя ту энергию, которой ему так недоставало в лежащем на шкурах человеке. Он понял, что имеет дело с барабашкой. Не подав вида, он через младшего шамана послал информацию, предназначенную шаману-барабашке:

— Я получил право и желаю побеседовать с шаманом, узнать от него предсказание своей судьбы.

— Он спит и не велел мне его будить, — сообщил ему младший шаман.

— А — ты его разбуди, иначе я сейчас же заберу свои шкуры с мясом и уйду. Вечером Койот станет новым шаманом и сделает мне то, что вы не хотите для меня сделать.

Кажакин почувствовал, как барабашка вселился в тело лежащего на шкурах существа, которое стало излучать анергию, зашевелилось и встало на ноги.

— Приветствую тебя, шаман, — как более молодой, обратился к нему Кажакин. — Еще не кончился день, а ты уже улегся спать.

Разведя руки, шаман ничего ему не ответил.

— Если ты не снимешь с себя маски, то у нас с тобой никакой беседы не получится, — предупредил Кажакин.

Кажакин, человек очень высокого роста, с удивлением отметил, что стоящий рядом с ним шаман в маске на голову выше его. Внешний вид у шамана был страшный и отталкивающий, но научившийся владеть своей волей, психикой, душой и разумом Кажакин его не испугался, скорее шаман вызвал у него любопытство. Между тем младший шаман на замечание Кажакина сообщил:

— Свою маску с себя он и ночью не снимает. — За что получил от шамана сильный удар ногой по ягодице.

Старик, упав на пол, сжался в комок, ожидая продолжения избиения. По-видимому, он уже привык к такому обращению со стороны шамана. Не дождавшись, продолжения, старик удивленно посмотрел сначала на шамана, а потом на Кажакина, которому посылал свои импульсы:

— Он меня всегда бил на полу, а сегодня почему-то впервые пожалел.

Кажакин, встав перед шаманом, сердито заметил ему:

— Хоть ты и старший шаман, но стариков обижать нельзя. Если об его избиении узнают его родичи, то они заберут его к себе домой и тебе тогда труднее будет справляться со своими обязанностями.

Он не спеша протянул руки к маске, демонстрируя намерение снять ее с головы шамана, но давая ему возможность успеть среагировать на это движение. Повязка на его голове не давала возможности шаману читать те мысли, которые не были предназначены для него.

Поведение Кажакина не понравилось шаману. Он сердито схватил его за кисти рук своими когтистыми лапами, поросшими густой шерстью, как у обезьян, и с усилием попытался опустить их, тогда как Кажакин с большим трудом, но все же оставил свои руки в полусогнутом положении, правда, он отказался от попытки снять с шамана маску. Глядя в прорезь маски шамана, он послал ему с возмущением импульс:

— Я тебе не дряхлый старик, которого ты обижаешь.

Если сейчас же не отпустишь мои руки, то мне придется сделать тебе больно.

Шаман, отпустив руки Кажакина, удивленный его силой, отошел в сторону.

— Я пришел к тебе не мерятся силами, а побеседовать. Ты желаешь со мной беседовать или нет?

Шаман отрицательно покачал головой.

— Учти, я на тебя обиделся, поэтому больше никогда к тебе не приду. Ты понял?

Шаман утвердительно кивнул головой.

— Младшего шамана больше не будешь обижать? — наконец-то найдя способ общения с существом, поинтересовался Кажакин.

Шаман отрицательно покрутил головой.

— Тогда я его родственникам ничего не буду сообщать об увиденном. Мне здесь в лагере индейцев больше делать нечего, сегодня я его покину.

Шаман с удовлетворением закивал головой. Кажакин, простившись с обоими шаманами, оставил их. Направляясь к жилищу Меткого Томагавка, он чувствовал, что его сопровождает душа неведомого существа.

Вождя Кажакин застал в кругу семьи. Из ведерного горшка они доставали приготовленное в специях мясо крокодила и лакомились им. По тому, как они его ели, видно было, что свой первый голод они уже давно утолили и теперь не спеша наедались впрок. От такого угощения Кажакин отказался. На всякий случай он также отказался от предложенной Гордой Ланью кружки козьего молока. Догадливо засмеявшись, индианка с удовольствием сама опорожнила содержимое кружки.

— Ну как, поговорил с шаманом? — закуривая трубку, поинтересовался вождь.

— У меня с ним беседы не получилось. Он оказался грубым и негостеприимным, поэтому больше я никогда не захочу с ним встретиться, — скорее для души барабашки сообщил он.

— Он у нас такой, — беззаботно улыбнувшись, признался вождь.

Кажакин решил больше с вождем о шамане не говорить, чтобы не напутать его и не насторожить.

— Я сейчас покину вас и прошу никаких проводов мне не устраивать.

— Может быть, переночуешь у меня дома, а завтра с утра отправишься к своему племени? — хитро блеснув глазами, поинтересовался вождь.

— Я но хочу вас беспокоить своим присутствием, — дипломатично ответил Кажакин.

— Можно я тебя провожу до сельвы? — робко поинтересовалась Гордая Лань.

Долгим взглядом посмотрев на нее, прочитав мольбу в ее просьбе, Кажакин не решился отказать ей в таком удовольствии.

Когда они с индианкой шли к зеленой стене леса, Кажакин почувствовал, что душа барабашки наконец-то покинула его, убедившись, что пришелец не обманул ее и действительно выполняет свое обещание.

Гордая Лань, проходя мимо соплеменников с избранником своего сердца, гордо несла свое совершенное, голое тело. Только ее распущенные, пышные волосы мешали окружающим полностью созерцать ее фигуру. Многие поколения вождей женились на самых красивых девушках своего племени, и эта селекция в лице Гордой Лани дала конечный результат совершенства человеческой фигуры. Поэтому, идя с ней, Кажакин как мужчина не мог не любоваться формами ее тела, только разум, культура и порядочность сдерживали его от проявления любовной ласки по отношению к на все согласной, любящей его женщине. Без всякого наркотика он был в плену ее чар.

— Большой Человек, как тебя зовут в твоем племени? — с грустью обратилась к нему девушка.

— Иваном Филипповичем, но ты меня можешь называть просто Ваня, — ответил он.

— Ва-ня, — остановившись, но слогам произнесла она для себя такое незнакомое и “длинное" слово. На этом ее общение с Кажакиным на русском языке кончились. Они вернулись к известному нам способу общения. — Ваня, ты не думай, что если я индианка, а не белая, как твоя женщина, то не понимаю и не знаю, Что такое любовь.

— Да я так и не думаю, — смущенно возразил Кажа-кип.

— Ты меня любишь? — неожиданно поинтересовалась она.

Подумав и не спеша с ответом, Кажакин сказал ей:

— Я тебе уже говорил, что у меня есть любимая женщина. Ее и тебя одновременно я любить не мшу и не имею права, но ты мне нравишься и после Франсуазы ты самая крас иная девушка на земле.

Такое откровение далось ему нелегко, но сообщив это девушке, он нисколько не покривил своей совестью.

— Обещай мне, Ваня, что в нашем лагере у тебя другой женщины, кроме меня, никогда не будет.

Только наивное дитя, типа этой индианки, могло задать ему такой вопрос, но на него ему надо было отвечать.

— Конечно, радость моя, — с улыбкой заверил он ее.

— Зной, чти я ни за кого из членов нашего племени не выйду замуж и буду тебя ждать как мужа, до тех пор, пока мою душу не призовут к себе мои предки.

— Прежде чем на такое решаться, ты подумай, может быть, не стоит? — расстроенно заметил Кажакин,

— Я так решила! — твердо заявила она…

Посмотрев в ее глубокие черные глаза, Кажакин увидел в них решимость и только ему излучаемую ласку.

— …Я знаю,¹ на что себя обрекаю, но нисколько не

жалею. ¹ -

— Гордая Лань, в своем племени я очень могущественный и многое могу для тебя сделать. Скажи Мне, что тебе надо и в чем ты очень нуждаешься?

— Мне от тебя ничего не нужно, и я ни в чем не нуждаюсь. Как-никак, а я все же дочь вождя. Я, однако, имею желание, но его у тебя просить не буду. Только сейчас я поняла, что вчера не должна была добиваться от тебя ласки обманом. Больше такой ошибки не допущу.

По-видимому, к такому выводу ома пришла путем анализа индейских традиций, долгого размышления, благодаря глубокому природному уму, который ей послужит и выручит в трудные моменты жизни. На ее маленьком лбу появилась морщинка, которую Кажакин разгладил большим пальцем правой руки.

— Чем больше я с тобой общаюсь, тем больше ты для меня становишься откровением, и я задумываюсь: а сколько еще в тебе неразгаданных мною загадок? — удивленно подумал Кажакин.

Однако, жизнь, поедаемая временем, подвела их к той черте, когда им пришло время расставаться.

— Моя же ты смугляночка, можно мне на прощание тебя поцеловать? — робко спросил он девушку.

— Я твоя жена и ты не должен у меня спрашивать разрешение на ласки, — с готовностью сообщила она ему.

Во время долгого поцелуя Гордая Лань, как тростинка, прижались к его груди и стояла в таком положении до тех пор, пока Кажакин не отстранил ее от себя, держа за плечи. В ее глазах были слезы печали, которые тихим, обреченным ручейком сбегали по ее лицу.

Поняв, что Кажакин обнаружил ее слабость, она, смущенно вырвавшись из его рук, побежала домой, навстречу будущим испытаниям жизни.

Оставшись один, Кажакин застыл на мгновение, Опустившись на поваленное дерево, он долго размышлял о прожитой им жизни. Почти до тридцати лет не встречал он женщины, с которой у него появилось бы желание связать свою жизнь. И вот вдруг за какой-то один год одна за другой появились у него на пути две женщины, каждая из которых запала теперь в душу и не думать о которых он не только не мот, но и не имел права.

Сколько сотен лет, а возможно тысячелетий, инопланетяне постоянно ведут наблюдение за течением жизни на нашей планете, никто точно пока сказать не может. Однако инопланетяне, избравшие индейское племя "полигоном" для своих научных исследований, этой работой занимались уже около двух веков. Они досконально изучили и познали возможности не только индейцев, но и весь научный потенциал землян. Представитель инопланетян, выдававший себя за шамана, согласившись на встречу с Кажакиным, нисколько не удивился его способности передавать свои мысли на расстоянии.

Уже много поколений представители инопланетян занимали удобное положение шамана, позволяющее им вести себя необычным образом, быть в курсе событий индейской жизни, при необходимости похищать отдельные “экземпляры" индейцев для производства нужных опытов. Чтобы знать не только то, о чем говорят индейцы, но даже их помыслы, "шаманы" запрещали под угрозой разных кар и наказаний общение между индейцами с помощью языка, добившись общения между ними только с помощью импульсов.

Читая мысли индейцев, существо с другой планеты знало все, что происходило в жизни индейцев и по мере необходимости влияло на ее течение. Читая мысли Кажакина, он ничего плохого для себя в них не увидел, а потому, проводив его за пределы индейского лагеря и убедившись, что тот не меняет своего намерения вернуться в цивилизованный мир, посчитал для себя нецелесообразным тратить по-пустому время, виден., как молодые выражают друг другу свои чувства.

Таких картин в индейском лагере он насмотрелся вдоволь и решил немедленно возвратиться в дом шамана. Ему надо было срочно разобраться с поведением младшего шамана, который из-за своей глупости слишком много сообщил гостю того, чего тому не положено было знать. С помощью систематических издевательств, унижений и побоев "шаман" превратил своего помощника из мыслящего человека в дебила, который в силу своего возраста быстро деградировал в олигофрена. Теперь инопланетянин убедился, что ему нужен помощник, который вообще бы не умел мыслить. Как помочь своему младшему шаману перешагнуть последнюю ступень, соединяющую его с мыслящими людьми? Душа "шамана", возвратившись в дом, вошла в тело инопланетянина. Поднявшись, он подошел к сжавшемуся в комок младшему шаману, лежащему на постели, и решил впервые снять с себя маску, чтобы без физического воздействия, а мысленно повлиять на своего помощника. Он легко поднял с постели младшего шамана, перенес его к очагу и посадил на больший камень, заменяющий стул. После этого, зарычав по-звери-ному на свою жертву, снял с головы маску.

Перед стариком предстало существо с маленькой обезьяноподобной головой, со скошенным лбом, низкими надбровьями, маленькими-красными глазками, со светлыми короткими ресницами, широким плоским носом, безобразно широким ртом, прикрываемым тонкими длинными, свисающими губами. Если бы старик был полноценным в умственном отношении человеком, то от ужасного вида человекоподобного существа у него обязательно бы разорвалось сердце, но он только истерически закричал и потерял сознание, А когда очнулся, то в глазах палача прочитал свой приговор: "Если ты еще когда-либо решишься вступить в контакт с кем-то из людей, то это будет последним днем твоей жизни. Ты понял меня?"

Старик, упав перед ним на колени, что-то промычал. "Шаман" понял, что его помощник потерял дар общения с другими, ему подобными существами. По морщинистому лицу младшего шамана сбежала на пол последняя слеза, которую он успел выплакать в своей долгой жизни.

Существо было посланником с агрессивной, недоброй планеты. Как и других инопланетян, будем его называть барабашкой. Барабашки с его планеты, пользуясь своими обширными познаниями в области науки и техники, обманным путем, используя мнительность и суеверия индейцев, заманили их в сердце Амазонки, где барабашкам никто и ничто не мешало проводить генетические эксперименты над человеком, тем более, что людской материал всегда был под рукой и в необходимом количестве. Мы вместе с читателями романа теперь знаем облик инопланетян и увидели, как далеко они продвинулись вперед в изучении гемов человека. Когда они впервые посетили Землю, то были безликими существами и не имели физической оболочки. Так что прогресс в постижении генетической формулы человека был ошеломляющий, а впереди им уже виделся венец их экспериментов, когда инопланетяне смогут стать совершенно неотличимыми от землян, менять цвет кожи по мере необходимости с черной на белую, как хамелеоны. Ими был выполнен огромный объем исследовательских работ, за которыми в ближайшее время с их планеты должен был прибыть космический корабль. И отвлекаться на мелочи у "шамана просто не было времени.

Однако в отношении возможностей Кажакина он просчитался. Повязка на голове, сделанная ему Франсуазой, не дала барабашке проникнуть в мысли пришельца. Если бы это ему удалось, то он не был бы так благодушно и мирно настроен к Кажакину и постарался если не уничтожить, то уж в крайнем случае не выпустить его из индейского лаг еря. Как видим, издержки бывают не только у примитивных, но и у высокоразвитых существ. Как говорится, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает,

Вернувшись на свою базу, Кажакин созвал всех ученых на совещание, отменив даже дежурство в квадрате 1295. Подробно проинформировав их о результатах экспедиции, он сообщил о возникшем у него подозрении в отношении “шамана индейцев, поведав об умении его души покидать тело, не забыв сообщить им о его внешнем виде, о заросших шерстью руках, о происшедшем между ними конфликте. Сведения Кажакина были настолько интересными и необычными, что, пока шло его сообщение, никто из коллег не только не смел что-то спросить, перебить, но они боялись даже громко дышать.

После долгого обсуждения сложившейся ситуации, ознакомившись с мнением каждого ученого, он сообщил им о своем решении:

— Я считаю, что нам необходимо немедленно сворачивать свой лагерь и лететь к индейцам, чтобы захватить лжешамана в плен и выяснить у него, кто он такой и откуда, с какой планеты прибыл к нам. Не исключено, что его поимка будет целью и результатом всей нашей экспедиции.

Его решение возражений со стороны коллег не встретило, а даже было принято с энтузиазмом. Топтание на одном месте, дежурство в квадрате 1295 всем чертовски надоело, тем более, что изматывающая работа не давала никакого положительного результата, тогда как предстоящая экспедиция могла уже в ближайшее время дать определенный результат.

Затем они приступили к отработке деталей операции. Джек Корван задал Кажакину вопрос:

— Иван Филиппович, если нам повезет, то мы сможем пленить тело и душу лжешамана. Я знаю, как охранять тело пленника, но его душа может от пас ускользнуть, а если мы ее поймаем, то где прикажете ее содержать, чтобы быть уверенным в надежности ее охраны?

— Ты поднял очень важный и серьезный вопрос. На него не только трудно ответить, но разрешение его потребует огромных материальных затрат, которые наши соотечественники в основном осуществили, но до конца еще не довели. Из Японии, родины Иноко Матаситиро, в Академию Наук Бразилии доставили изготовленную там капсулу в виде саркофага, который, если его поместить в сильное магнитное поле, становится местом пребывания инопланетянина с его душой и телом, откуда он, без нашей помощи, если мы не выключим магнитное поле, сам никогда не сможет выбраться.

— Академия Наук находится в Бразилии, а мы в дебрях сельвы. Как же тогда нам быть в сложившейся ситуации? — продолжал допытываться Джек Корван.

— По-видимому, пленив душу лжешамана, нам придется все время ее держать в капсуле, пока не доставим ее к месту заточения. Что я еще могу тебе сказать? — обезоруживающе улыбнувшись, ответил Кажакин, а потом заметил: — Что я еще могу предложить? Ничего! Вы и сами все отлично понимаете, что мы являемся первопроходцами, а им как всегда достаются все шишки. Я думаю, вы не жалеете, что попали в такую ситуацию?

Па лицах коллег, кроме улыбок и озабоченности предстоящей операцией, ничего другого не было.

— Иван Филиппович, вы бы похвастались амулетом, что подарил вам Одинокий Охотник, — попросила его Франсуаза.

Кажакин, сняв с шеи кожаный мешочек, достал из него алмаз и пустил его по рукам для всеобщего обозрения,

Карл Энгельгардт, исследовав алмаз, с уверенностью заявил:

— В нем будет но менее тысячи карат. Вы у нас, Иван Филиппович, стали в одночасье одним из богатейших людей земли.

— Не думал, не гадал, — согласился с ним Кажакин. — Не прими я его подарок, нанес бы ему тяжкое оскорбление, кроме того, ему пришлось бы возвратить мне так поправившийся кинжал.

Потом Кажакин попросил Фредерика Буне сходить к радисту и связаться с радиостанцией, постоянно работающей на них, чтобы дежурившая там оперативная группа сегодня была в боевой готовности, чтобы она проконтролировала готовность специалистов Академии Наук к запуску мощных генераторов и подготовке саркофага к эксплуатации.

Вертолетчикам Кажакин приказал подготовить вертолет к полету, а майору Наумову, — чтобы его команда была готова сопровождать их. Короче, все необходимые распоряжения перед предстоящим полетом им были сделаны. Ученые так были заняты обсуждением полученной от Кажакина информации, что не обращали на него внимание, не слушали тех распоряжений, которые он давал разным лицам. Так, они не заметили, когда Кажакин и Крессе покинули их, а может быть, сделали вид, что не обратили внимания на данный факт. Они такие умные, что нам трудно проникнуть в их мысли, а потому не будем стараться установить истину. Ученые давно прочитали мысли Франсуазы, поняли, какие у нее сложились личные отношения с Кажакиным, и нисколько не осуждали ее, Уважая ее как коллегу, они более достойного жениха для нее не видели во всем мире, так как широтой своей души, правдивостью и эрудицией Кажакин тоже полюбился им.

Возле палатки, в которой находились ученые, где-то в десяти метрах от нее, начиналась сельва. Поэтому когда Крессе и Кажакин отдалились на пятнадцать метров, то практически могли считать себя в уединении. Углубляясь в сельву, Франсуаза сообщила:

— Я так соскучилась по твоему голосу, что давай будем общаться как все люди, поговорим по душам.

— Если ты так хочешь, то я не возражаю, — охотно согласился он, переходя на французский.

Прижавшись доверчиво к нему, Франсуаза откровенно призналась:

— Я, Ваня, соскучилась не только по твоему голосу, но по всему тому, из чего ты создан и что исходит от тебя.

— Я тоже соскучился по твоему голосу и по тебе, а поэтому не прочь был бы послушать какую-нибудь песню в твоем исполнении, — расслабленно произнес он, отдыхая от всего пережитого и хлопот.

— Нет, Ваня, уже чего-чего, а петь я не намерена, — с хитринкой в голосе возразила она.

— Почему? — удивился он.

Одарив его долгим поцелуем, от которого сама едва не задохнулась, она сообщила:

— Вот почему!

— Так я об этой песне и говорил, — улыбнулся Кажакин, обнимая ее за плечи.

— Какой ты большой и сильный, мне с тобой никогда не будет ни скучно, ни страшно, — а потом, после паузы, внезапно спросила: — Ты там обо мне скучал?

— Еще спрашиваешь, конечно скучал, но там со мной произошел такой случай, о котором неприятно говорить…

— Какой? — настораживаясь, спросила она.

Кажакин мог скрыть от Франсуазы совершенную с

ним "проделку" Гордой Лани, но он любил Франсуазу, поэтому иначе поступить не мог.

Франсуаза, выслушав объяснение Ивана, после долгого молчания выдавила из себя:

— Ты сам понимаешь, что эта новость обрадовать меня никак не может… Я благодарна тебе за откровенность, за то, что ты от меня ничего не утаил. Ты мог стать жертвой и более дикого индейского обычая. Когда я увижу эту Гордую Лань, то скажу ей, что она не Гордая Лань, а Подлая Девка и пускай это имя носит до конца дней своих.

Кажакин с таким категорическим выводом Франсуазы не был согласен, но своих доводов, оправдывающих Гордую Лань, пока не стал приводить, так как Франсуаза могла их неверно истолковать. Он решил вернуться к этому разговору в более подходящее время,

— Эта Подлая Девка чертовски испортила мне настроение. Из-за нее многие приготовленные для тебя чувства и слова как-то забуксовали во мне. Ты уж извини меня, дуру, и мои “предрассудки", пойдем назад к своим. Кажется, и так наговорились вдоволь.

Они оба, как провинившиеся ученики, с опущенными головами побрели к своей палатке.

Чтобы было меньше шума, который мог напугать индейцев, на выхлопные трубы вертолета были надеты глушители. Поэтому они смогли приблизиться к индейскому лагерю почти на расстояние в километр, после чего Кажакин приказал пилоту опускаться на подходящую площадку. Спецназовцы раскинули палатку по шесть человек. Выстроив перед собой охрану, Кажакин обратился к ней:

— Как вы, возможно, догадываетесь, мы с вашей помощью занимаемся очень важным не только для своих стран, но и для всех жителей планеты, делом. Поэтому с вашей стороны не должно быть никакой самодеятельности и инициативы. Вы должны делать только то, что вам будет приказано и не выходить за рамки дозволенного. Никому из вас ни в коем случае и ни по какому поводу нельзя заходить в нашу палатку, не допускать туда никаких других живых существ, — зверей, рептилий и им подобных тварей. Если к девяти часам завтрашнего дня никто из нас не выйдет из палатки, то вы должны будете действовать по инструкции, — он передал майору Наумову запечатанный конверт. — Сам понимаешь, что до этого часа конверт не должен быть тобой вскрыт.

— Иван Филиппович, я могу знать, насколько ваша операция серьезна? — спросил голубоглазый гигант, принимая от Кажакина пакет.

Наумов с Кажакиным был одного {госта, но моложе года на четыре и более мускулист, подтянут.

— Возможно, нас к тому времени не будет в живых, — спокойно сообщил Кажакин. — В мое отсутствие любой из ученых имеет право давать вам указания, обязательные для исполнения. Теперь приступайте к несению службы и не тревожьте нас. — Кажакин, удалившись в палатку, закрыл ее брезентовую дверь на молнию,

Оставив в палатках свои тела под строгой и бдительной охраной спецназовцев, души всех шести ученых, ведомые своим учителем, направились к жилищу лжешамана. Когда они проникли туда, то душа лжешамана уже покидала свое тело, неизвестно как почувствовав надвигающуюся опасность. В короткой, но жестокой схватке, при явном превосходстве нападавших, душа лжешамана была пленена. Младший шаман даже не почувствовал происшедшей в доме схватки, спокойно продолжая спать на своей подстилке.

Пленив душу лжешамана, который имел имя Дурной Глаз, они доставили его в Бразильскую Академию Наук, где только Кажакин смог принять свой первоначальный вид, соединив воедино душу и тело. Без чего его коллеги не смогли бы вступить в контакт со своими помощниками, которые уже включили генераторы и проверяли их работу на холостом ходу. Кажакин сказал ведущему конструктору, с которым был знаком около года, чтобы тот включил генераторы на полную рабочую нагрузку, создав вокруг саркофага, в котором находился лжешаман, и своей души микроклимат. На предложение Кажакина покинуть саркофаг и оставить там только душу пленника, ученые, после ряда безуспешных попыток, сообщили Кажакину, что такое поручение им не под силу. Кажакин понимал, что если выключить генераторы, то вместе с душами ученых саркофаг покинет и душа Дурного Глаза, для которой это будет единственной возможностью получить свободу. Сейчас; перед Кажакиным стоял ряд задач, которые еще никто никогда не решал.

Подозван к себе ведущего конструктора, он попросил его выключить генераторы, если через десять минут его тело останется неподвижным в кресле. Тот, ничего не понимая, принял команду для исполнения. Кажакин, опустившись в глубокое кресло, которых было в зале около десятка, застыл в неподвижности. Его душа проникла в саркофаг к ученым, а затем, покинув его, соединилась с телом. Наблюдавший за телом Кажакина ведущий конструктор так ничего и не понял, довольный, что ему не пришлось отключать генераторы, Выполняя просьбу Кажакина, он оставил его одного.

Найдя ответ на одну из задач, Кажакин перенес тело Кроссе из палатки, расположенной в сельве, в здание Академии Наук. Душа Крессе, увидев свое тело, так же легко, как и душа Кажакина, покинула "западню". Когда Крессе обнимала Кажакина, то он видел у нее на лице слезы радости, но не стал на этом заострять своего внимания, чтобы не смущать женщину. Аналогичным образом саркофаг покинули души Ипоко Матаситиро, Джека Корвана, Карла Энгельгардта, Фредерико Буне. Друзья обнимались, целовались и вели себя так, как будто были близкими родственниками, которые встретились после многих лет разлуки.

Их можно было понять: они праздновали успех в захвате Дурного Глаза, а также торжество и успех их научной мысли. Они пока не могли объяснить принцип своего открытия, так как его практическая часть опередила научную теорию данного феномена, которую со временем им придется устанавливать, но это уже их не путало, они понимали, что можно содержать в саркофаге сразу и душу, и тело инопланетянина, но ни в коем случае поблизости, так как душа может выйти к телу с непредсказуемыми последствиями. Поэтому они решили тело инопланетянина отправить подальше от его души, для чего избрали местом его нахождения страну Восходящего солнца, с аналогичными, как и для души, условиями содержания.

Как бы ни секретничал Кажакин, но все перевоплощения, происходившие в помещении, оказались в поле зрения узкого круга персонала, обслуживающего саркофаги и генераторы. Служащие были настолько удивлены происходящим, что у них порой волосы на голове становились дыбом. Им казалось, что все это они видят в фантастическом сне. Они еще больше удивились, когда ученые стали исчезать из помещения таким же непонятным образом, как и появились.

Возвратившись в свою палатку незаметно для добросовестных служак-спецназовцев, ученые, посовещавшись, пришли к выводу, что за телом Дурного Глаза придется полететь вертолетом.

— Мы же до смерти напугаем своим вертолетом индейцев, — заметил Джек Корнам.

— Конечно! — поддержал Фредерик Буне.

— Что же тогда остается делать?

— Чего ты ко мне прицепился? — рассердился Буне. — Как будто у меня готовы ответы на все вопросы. Ты бы лучше спросил Ивана Филипповича,

Слушавший их перепалку Кажакин предложил:

— Я думаю, друзья, поступить следующим образом. Кто-нибудь из вас должен вместе со мной полететь к индейцам. Я побеседую с вождем племени. Он оповестит своих соплеменников о нашем прибытии. Тогда индейцы более подготовленно встретят вас и не будут так потрясены вторжением в их жизнь техники двадцать первого века. Кто со мной полетит? — поинтересовался он.

Никто не откликнулся на ого предложение. Потом, улыбнувшись, Иноко Матаситиро выразил мнение коллег:

— Я думаю, вместе с тобой не мешало бы проветриться Франсуазе.

Крессе, покраснев, безропотно согласилась с его предложением.

Души Кажакина и Крессе, прилетев в дом Дурного Глаза, вызвали туда свои тела и соединились. Они увидели тело Дурного Глаза, которое лежало в той позе, в какой его оставили ученые, Франсуаза, приблизившись к нему, преодолев брезгливость, подняла его волосатую лапу и нащупала пульс. Он едва прослушивался, так слабо поддерживалась жизнь в этом огромном теле. Франсуаза удовлетворенно откинули от себя лапу существа,

Кажакин тем временем занимался успокоением младшего шамана, который избегал контакта с ним. Исчерпав все возможности для общения, Кажакин, сняв с очага чашку из обожженной глины с находящимся в ней мясом крокодила, дал младшему шаману. Тот безропотно принялся утолять голод. Оставив в доме атамана Франсуазу, чтобы она наблюдала за телом пришельца, Кажакин отправился в дом вождя. Меткий Томагавк был обрадован приходу Большого Человека и распорядился, чтобы женщины приготовили ужин, но Кажакин, поблагодарив его за внимание и оказываемый почет, отказался от угощения.

Я пришел к тебе, Меткий Томагавк, чтобы сделать важное сообщение, так велел поступить мой белый вождь. Но пока я буду тебя информировать, поручи своим воинам собрать около твоего дома всех жителей племени, чтобы и они узнали о том событии.

Как ни интересно было вождю узнать новость, которую ему хотел сообщить Большой Человек, он не нарушил традиции. Индеец не спеша раскурил неизменную трубку, не забыв дать ее Кажакину, который с детства но курил, но тут вынужден был приобщиться к необходимой процедуре. Только выкурив трубку, вождь позволил себе задать вопрос Большому Человеку.

— Что заставило тебя к нам явиться, тем более, что ты только недавно нас покинул?

Выслушав сообщение Большого Человека, Меткий Томагавк вышел из дома на двор, где уже стали собираться индейцы, и распорядился, чтобы они шли к дому шамана и там, недалеко от дома, развели большой костер. С собой же в дом пригласил старейшин и глав кланов, которым Кажакин вынужден был вновь сообщить:

— В вашем лагере поселился зверь, который в течение многих лег убивал назначенных и выбранных племенем шаманов и вместо них осуществлял все ритуалы, неверно толковал расположение звезд, давал плохие советы обращавшимся к нему индейцам, убивал их и вел племя к гибели,

Несколько человек из присутствующих усомнились в правдивости сообщения Кажакина и потребовали от него доказательств.

— Вы выбирали шаманом Дурного Глаза? Знаете ли его в лицо?

— Нет! Нет! Нет! — прочитал он ответ собравшихся, которые неожиданно обнаружили, что они шамана не выбирали, а среди них были убеленные сединой мужчины.

— Вот видите как получилось. И ваши отцы и деды тоже не выбирали шамана, а вам известно, что он живет не больше, чем все мы с вами. Шаман никогда вами не признавался за Бога, а только Бог бессмертен. Чтобы убедиться в правоте моего сообщения и поверить, что я сообщил вам правду, давайте сейчас же пойдем в дом шамана и посмотрим, кто все эти годы исполнял его функции.

Против такого простого способа проверить истину, конечно, ни у кого из собравшихся возражений не было, все единодушно согласились.

Зашедшие вслед за Кажакиным в дом шамана вождь, старейшины и главы кланов увидели там, кроме Франсуазы, полоумного старика, которого они знали как члена своего племени и уважали его годы. Вождь поинтересовался у старика:

— Где шаман?

Старик, испуганно вытаращив глаза, молча показал на тело Дурного Глаза. Индейцы толпой подошли к лжешаману, и Меткий Томагавк решительно снял с его головы маску. С испугом уронив ее на пол, он отпрянул от страшилища, а его соплеменники, не сумев справиться со страхом, отбежали к двери, чтобы при случае иметь возможность первыми покинуть жилище. Вождь понял, что проявил слабость духа, почувствовал себя неловко перед соплеменниками и вновь подступил к телу Дурного Глаза. Оглянувшись назад и увидев растерянные, испуганные лица соплеменников, он несколько успокоился, так как убедился, что оказался смелее их всех. Многие со страхом подошли поближе к нему. Обращаясь к младшему шаману, Меткий Томагавк задал вопрос:

— Вот это животное все время нас дурачило?

Младший шаман утвердительно кивнул головой.

— Он тебя бил? — вновь спросил старика вождь.

Тот кивнул головой и жалобно заскулил. На теле старика было столько ссадин и кровоподтеков, что последний вопрос вождь мог ему и не задавать.

Меткий Томагавк, подняв копье, решил пронзить грудь поверженного обманщика, но Кажакин, удержав вождя за руку, напомнил ему:

— Вождь, я его победил. Он моя добыча, а значит, по праву принадлежит мне!

Тот, опустив копье к ноге, успокаиваясь бросил: "Хок!"

— Разреши, Меткий Томагавк, отвезти мою добычу в подарок моему белому вождю? — дипломатично попросил Кажакин.

— Хок! — вновь бросил Меткий Томагавк под одобрительные возгласы освобождающихся от страха индейцев.

— Твой народ, как я заметил, очень сильный и смелый, Когда я охотился на крокодилов, то никто не боялся грома моего талисмана, — покривил совестью Кажакин, чтобы сделать приятное индейцам…

Его лесть возымела немедленный результат. Индейцы заулыбались и уже не косились со страхом на тело Дурного Глаза.

— …За телом вашего врага прилетит огромная стрекоза, сделанная из такого же металла, что и ваши кинжалы.

— О!.. — прокатился возглас удивления.

— В брюхе той стрекозы будут люди моего племени. Если ты пожелаешь, они в знак уважения к тебе и твоим соплеменникам, которые меня очень тепло встретили, пойдут с. твоими воинами на большую охоту и снабдят вас мясом на много дней.

Пообсуждав между собой предложение Кажакина, от природы очень любопытные, прельщенные обещанной большой охотой, а о ее результатах они уже имели представление, индейцы решили позволить Кажакину, чтобы его стрекоза прилетела к ним.

Так как шамана Дурного Глаза все боялись, то около его дома было много свободного места, помимо места для костра, который складывали индейцы.

Договорившись по основным пунктам, индейцы покинули дом шамана и, пройдя к своим соплеменникам, сообщили им о состоявшемся договоре с Волыним Человеком. Там же они избрали нового шамана, которым наконец-то стал Койот. После этого Меткий Томагавк приказал воинам вынести во двор тело Дурного Глаза для всеобщего обозрения, но желающих рассматривать его почти не нашлось. Теперь и простые индейцы соглашались с тем, что тело такого чудовища нельзя оставлять в лагере, так как к нему будут приходить души его предков, которые могут обидеть индейцев. Они радовались, что Большой Человек увезет с собой тело Дурного Глаза, а значит, избавит их от всяких неприятных последствий.

После этого Меткий Томагавк потребовал, чтобы все его соплеменники разошлись по домам и не боялись грома, издаваемого стрекозой, которая скоро к ним прилетит. Он сказал им, что как только гром утихнет, они могут вновь вернуться к дому шамана.

Пока Меткий Томагавк общался со своими соплеменниками, душа Франсуазы слетала к вертолету и сообщила ученым, что они могут лететь к дому шамана, около которого будет гореть костер. Вернувшись сразу же назад, она, вселившись в свое тело, стала вместе с Кажакиным ждать появления десанта,

Прилетевший тяжелый вертолет осветил прожектором место предстоящей посадки. Вертолетчики, заглушив двигатели, вместе с учеными и группой спецназовцев во главе с майором Наумовым, вышли на лужайку, где лежал инопланетянин. Они стали его рассматривать, удивляться, обмениваться мнениями, суждениями. Когда первое любопытство улеглось, Кажакин приказал спецназовцам раскинуть на лужайке двадцати местную палатку. Пока они занимались этим нудным делом, ученые фотографировали тело инопланетянина в одежде шамана, раздетым в разных позах, а потом, снова одев его в одежду шамана, поместили в кожаный мешок, поручив четырем спецназовцам занести его в вертолет и положить в бронированный шкаф, который Кажакин закрыл на замок с шестизначной цифровой комбинацией,

— Может быть, нам не стоит сейчас ставить тут палатку, а сразу же доставим наш гостинец на аэродром и отправим в спальную комнату? — полушутя-полусерьезно предложил Карл Энгельгардт.

— Ты же видишь, что наступил вечер и при недостатке освещения производить обыск в доме шамана бесполезная трата времени. Если его отложить на потом, индейцы могут нарушить обстановку и то, что нас интересует, могут уничтожить. Поэтому улетать мы не можем. Завтра сделаем тщательный обыск в доме и улетим отсюда.

— Считай, что моего предложения не было, — положив руку на сердце, заявил Энгельгардт.

— Если он тут занимался какими-то исследованиями, мы должны найти то, над чем он работал. При таком стечении обстоятельств нам спешить нельзя. Русские говорят, что спешить надо тогда, когда ловят блох, — в заключение пошутил Кажакин.

— Иван Филиппович! Я понял неуместность своего предложения, — положив руку на плечо Кажакину, примирительно произнес Энгельгардт.

— Карл Францевич, а что я вам сделал плохого, что вы хотите меня сегодня проводить отсюда? — пошутил Иноко Матаситиро, которому предстояло сопровождать тело инопланетянина до Токио.

— Не понял юмора, — уже сердясь огрызнулся Энгельгардт.

Дружески положив ему на плечо руку, Матаситиро пояснил:

— Я тоже хочу принять участие в обыске, возможно, мы тут сделаем еще какое-нибудь открытие.

Поняв, что его никто не собирался обижать, Энгельгардт, успокоившись, заметил:

— Мы все стали как алкоголики, никак не можем привыкнуть к открытиям, а войдя во вкус., уже не можем остановиться на достигнутом, заставляем свой мозг работать на пределе его возможностей. Иной раз такое учудишь, что от студента было бы неудобно это слышать. — По-видимому, он имел в виду свое последнее предложение.

— То, что мы остаемся здесь с ночевкой, — это факт, но о своем решении мы должны сообщить в штаб, чтобы там знали о наших планах на сегодня и завтра, — заметил Джек Корван.

— Действительно, наш радист постоянно дежурит у рации, а мы ему работы не даем, — поддержал его Фредерик Буне. — Если вы не возражаете, я пойду к нему и по этому вопросу распоряжусь.

Желающих заменить его не нашлось. К ученым подошел майор Наумов, он сообщил Кажакину:

— Со стороны индейского лагеря приближается большая толпа разукрашенных индейцев с пиками и луками в руках. Что мне с ними делать?

— Ничего не надо делать, Сложите все свое оружие в вертолете, даже ножей не оставляйте при себе. Внутри вертолета оставьте одного вооруженного парня, остальные стойте снаружи.

— Но они, мне кажется, агрессивно настроены, — с тревогой в голосе заметил Наумов.

— Тебе, Игнатий Прохорович, именно кажется, — успокоил его Кажакин. — Я у них уважаемый человек. Сейчас пойду и установлю контакт с ними.

Ученые видели, что группа индейцев, не доходя метров пять-десять до них, остановилась, не зная, что предпринять. Впереди всех стоял Меткий Томагавк. Он в течение недели впервые увидел и постиг столько интересного, необычного, страшно пугающего, что его голова уже не могла осваивать новое без посторонней помощи. Увидев Большого Человека, других знакомых ему ученых, идущих навстречу, он приободрился и сделал еще пять шагов, которые отделили его от соплеменников.

Тогда Большой Человек подошел к Меткому Томагавку, и они обнялись. По толпе индейцев прокатился облегченный вздох, Одно дело, когда Большой Человек гостил у них сам, и другое дело, когда он прибыл со своими подданными на большой стрекозе, в чреве которой могут помещаться десятки людей. Нелегко людям каменного века понять и согласиться с такой реальностью, именно это сейчас предстояло сделать.

Большой Человек, обращаясь к индейцам, пригласил их в гости в свой лагерь. Он запретил индейцам подходить к стрекозе, трогать ее руками. Если кто-нибудь нарушит его запрет, то находящееся в стрекозе тело Дурного Глаза перейдет жить в дом провинившегося. Однако Кажакин зря беспокоился о вертолете. Самые смелые индейцы ближе, чем на пятнадцать метром, к нему не подходили.

Спецназовцы успокоились и опустили на землю с борта корабля десять коробок с конфетами, разной бижутерией. Все это богатство ученые отдали Меткому Томагавку для раздачи соплеменникам. Ученым пришлось показать предназначение каждой вещи, что принималось индейцами с удивлением и восторгом. Так же им пришлось опробовать сладости, убедить индейцев, что они съедобны и от них не умирают. Интерес общения был взаимен. Если одни удивлялись, что конфеты можно есть, то другие удивлялись такому неведению.

Когда стороны поняли, кто чего от другого хочет, Меткий Томагавк поручил ближайшим своим помощникам приступить к раздаче подарков.

К удивлению пришельцев, толчеи и конфликтов при раздаче подарков не было. К раздатчикам подходили главы семейств, которые получали от каждого понемногу того, что ему предназначалось. Только когда глава окунался в крут своего семейства, тогда только его сородичи начинали отдаваться эмоциям и решать, кому и что есть, носить, но ото уже не влияло на общий порядок. Гостям было интересно наблюдать, как взрослый индеец сосет конфету, блаженно улыбаясь, получая в организм сразу такое количество глюкозы, какое они не получали месяцами. Только теперь Наумов убедился, что за охраняемые спецназовцами объекты он может не беспокоиться.

Между гостями и индейцами сложились идиллические отношения, картину которых без нежности и удивления невозможно было наблюдать.

Меткий Томагавк в знак благодарности за оказанный прием и подарки пригласил всех пришельцев в гости к жителям своего племени. Большой Человек поинтересовался у него на всякий случай, а не обидят ли индейцы его людей. Вождь племени передал вопрос Кажакина своим соплеменникам, которые, как один, упали на колени и подняли руки вверх, Вождь пояснил Кажакину, что своими действиями индейцы показали, что своих гостей не обидят и будут их слугами.

Отпуская спецназовцев и вертолетчиков, Кажакин строго их напутствовал:

— Вы идете в дома индейцев почетными гостями, так не вздумай те уходить от них свиньями. За дисциплину ты у меня отвечаешь головой, — наказал он майору Наумову,

— Мы же не идиоты, чтобы обижать таких ангелоподобных людей, — успокоил его Наумов. — А вы разве не пойдете с нами? — поинтересовался он.

— Нет! Кто-то же должен охранять наш лагерь, — напомнил ему Кажакин. — Но ты учти, вы все должны к пяти часам быть в лагере.

Вместе со спецназовцами к индейцам отправились вертолетчики и ученые, кроме Кажакина и Крессе. О своем решении Кажакин сообщил Меткому Томагавку, который обрадовался, что так много гостей побывает у него в лагере. Кажакин попросил его передать индейцам, что не все его люди умеют передавать свои мысли без слов, поэтому гостеприимным хозяевам придется объясняться с: ними с помощью жестов. Это сообщение Кажакина удивило вождя и его соплеменников. Они считали пришельцев намного выше себя, и вдруг, оказывается, большинство не владеет приемами такого простого общения, каким владеют они. Меткий Томагавк сообщил Кажакину, что для лучшего обслуживания гостей каждого будут принимать сразу две семьи.

Кажакин рассказал Наумову об обычае индейцев, касающемся женщин, чтобы они были готовы к такой неожиданности.

— Что вы, Иван Филиппович, разве мы позволим себе такую вольность? — улыбнулся белокурый гигант.

Когда же он пошел к своим подчиненным, лихо закручивая усы, то Кажакин был уверен, что истосковавшееся по женской ласке молодое тело уже сегодня сделает себе разрядку, Ему заранее было жалко ту индианку, которая выберет его себе в партнеры. Но если в племени существует такой обычай, то и он не намерен ограничивать свободу своих людей.

Неожиданно для себя он увидел появившуюся из ночи индианку. В ней Кажакин узнал Гордую Лат». Быстро подойдя к Франсуазе, индианка сняла с себя талисман и повесила его на шею девушке, которая даже не успела воспротивиться ее поступку. При этом Гордая Лань сказала:

— Я с Большим Человеком поступила нехорошо. Он хороший, любит тебя, не обижай его, — выступившие на ее глазах слезы говорили о том, как тяжело дался ей этот короткий разговор.

Франсуаза не успела ответить Гордой Лани, которая быстро, как и появилась, исчезла в темноте.

Франсуаза только и могла бросить ей вслед:

— Наивное дитя природы, разве можно на него обижаться? — при этом она хитро посмотрела на Кажакина. — Только учти, дорогой, другой такой ошибки у тебя не должно быть.

— Мне кажется, ого последнее неизвестное жителям планеты племя, с обычаями которого я не был знаком, а поэтому другого подобного случая со мной не будет. Франсуаза, ты же знаешь, что я перед тобой и своею совестью чист, — погружая лицо в ее пышные, пахнущие духами волосы, ответил он,

— Ты чего так ко мне принюхиваешься? — игриво отстраняясь, спросила она.

— Чтобы запомнить твой запах и не спутать с другими. Я же теперь не имею права на ошибку.

Благодарно поцеловав его в губы, она, заражая его своим желанием и чувствуя это, счастливо улыбнувшись,

заметила:

— Ты очень понятливый ученик. — Уводя его в пала тку, на свою половину, она несколько смущенно улыбалась…

Лежа на кровати в объятиях Кажакина, Франсуаза с удивлением думала о нем: "Этот гений из гениев, отец многих открытии на Земле, в интимной жизни оказался неуклюжим и непонятливым медведем". Ей было приятно сознавать, что именно она открыла его в другом качестве. Любя его, как мать дитя, она постарается восполнить в нем вакуум своими знаниями и опытом, о котором, между прочим, ей сейчас было стыдно вспоминать. Она была баловнем своих родителей, единственным ребенком миллионеров, которые растили ее к роскоши и но вседозволенности. Она росла любопытным ребенком, читавшим и видевшим на экранах телевизоров секс., порнографию и связанный с ними цинизм. Однажды, в шестнадцатилетнем возрасте, нездоровое сексуальное любопытство толкнуло глупышку в объятия зрелого мужчины. Это стоило ей не только раскаяния на всю оставшуюся жизнь.

Отношения между молодыми были осознанным влечением двух любящих сердец, Они смело строили совместные планы на будущее, уверенные в их свершении, Им казалось, что впереди их ждет прямая гладкая дорога и счастливая жизнь.

Где-то к часу ночи в лагерь вернулись Фредерик Буне и Карл Энгельгардт, остальные ученые вместе с вертолетчиками и спецназовцами "задержались" у гостеприимных индейцев до утра. К семи утра все члены экспедиции уже были на месте, и ученые смогли после завтрака приступить к исследованию жилища лжешамана Дурного Глаза.

Пока они занимались этим, спецназовцы, за исключением двух, оставленных охранять базу, отправились вместе с индейцами на большую охоту. Кажакин не имел морального права посылать с ними в качестве переводчика кого-либо из ученых, так как каждому из них хотелось лично прикоснуться к отгадке предполагаемых тайн, поэтому охотникам пришлось объясняться между собой языком жестов. Общение между ними упрощалось тем, что индейцы могли читать мысли,

Исследование жилища лжешамана заняло шесть часов, но результат оказался отрицательным. По кислым лицам своих коллег Кажакин видел, что они разочарованы. Однако, несмотря на неудачу, поиск продолжался с прежней тщательностью и осторожностью. Раздев тело инопланетянина, проверили его одежду, а потом стали исследовать его тело, не брезгуя проверять все возможные "тайники". Так они дошли до полости рта. В пей их заинтересовал коренной зуб, не похожий на своих собратьев. Он был шире и неестественной формы. Франсуаза попыталась пошевелить его пинцетом и извлечь, но ей это не удалось. Пришлось обратиться к помощи щипцов. Зуб, издав своеобразный звук бьющегося стекла и несколько умет, шившись в размере, легко поддался усилиям и вышел из своего "гнезда". Все поняли, что это миниатюрный контейнер, хранимый таким оригинальным способом.

Пытаться проникнуть в секреты содержимого контейнера в доме шамана было бесполезно, поэтому его решили “потрошить" в лабораторных условиях. Поздравив себя с удачей, они, пообедав, решили немного отдохнуть. В пятнадцать часов возвратились возбужденные спецназовцы, довольные удачной охотой. Кажакин приказал им немедленно сворачивать палатку и готовиться к отлету, а сам в сопровождении коллег, которым интересно было днем посмотреть на жизнь индейцев, пошел к Меткому Томагавку проститься. Во всех домах индейцев шла кропотливая работа по разделыванию охотничьих трофеев.

Когда они пришли к вождю, то он вместе со всеми членами своей семьи тоже был занят подобным делом.

Оторвавшись от работы, вождь подошел к ним с традиционными объятиями и пригласил но пир, который они вечером будут устраивать по случаю удачной охоты. Ученым очень хотелось быть участниками этого празднества, Тогда бы они смогли стать очевидцами ритуального танца благодарения Богам, пославшим удачную охоту, жертвенного приношения, индейских самобытных танцев и других не менее интересных мероприятий, ранее не виденных цивилизованным миром и не описанных в литературе. Однако работа в лагере, индейцев была выполнена, а впереди их ждали не менее сложные задачи, и они не имели права на расслабление и на разные проволочки. Применяя сейчас на практике свои знания, они не были полностью уверены, что их достаточно для решения этих задач. Какой ученый в таких обстоятельствах может позволить себе отдых, заняться второстепенным делом? Если настоящий ученый, то никакой!

Теперь тело инопланетянина Иноко Матаситиро мог везти к себе на родину, так как вчерашние препятствия на пути к этому уже были ликвидированы.

Извлеченные в лабораторных условиях микро- и макроматериалы из зуба-тайника были предоставлены ученым фундаментальных наук для изучения и расшифровки. Такая работа заняла у них несколько месяцев кропотливого труда и увенчалась успехом. Они смогли разгадать заложенный в материалах шифр, по нему была выведена информация, которую они не смогли прочитать и расшифровать.

Когда же эта информация была заложена в самый совершенный и современный компьютер, то его экран не только прочитал заложенную в него формулу, но и изобразил то, что в ней было закодировано. Экран показал облик современного человека, с правильными чертами лица, только тело его пока еще было волосатым. Инопланетянам при решении последней проблемы удалось бы создать современную физиологическую формулу человека и принять его облик. Трудно даже представить, какие трагедии ожидали бы тогда человечество. Возможно, уничтожив людей на Земле, впоследствии инопланетяне сами бы заселили ее.

Земляне поняли ту опасность, которая нависла над ними, а поэтому по решению ООН был уничтожен весь научный материал, который возник в процессе расшифровки работы инопланетянина, а также компьютер, в память которого попал секретный материал. Ученые, работавшие с секретным материалом, дали подписку о неразглашении имеющейся у них информации, за нарушение ее исключительная мера наказания грозила не только им, но и членам их семей. Жестоко? Да, жестоко, но безопасность цивилизации требовала таких мер предосторожности, Так опасно далеко зашли инопланетяне в своих последних научных исследованиях, что другие меры предосторожности могли быть недейственными.

Если одни ученые работали с научным материалом, то другие на оборонных заводах создавали самое совершенное оружие точечного поражения. Энергию боезаряда можно не только дозировать, что будет влиять на ее поражающие факторы, но и управлять ею в процессе использования. Это оружие намного эффективнее атомного, водородного и пока оно на земле не имело себе аналогов. Оно уже было создано и проходило испытания в космосе на отживших свой срок и уже являющихся мусором искусственных спутниках Земли. Первые испытания были обнадеживающими. Так как более действенного оружия земляне еще не придумали, то было решено приступить к его серийному производству, чтобы попытаться хотя бы с помощью его защитить себя от пришельцев из космоса, противостоять возможной вооруженной агрессии оттуда. При этом в обороне планеты магнитным установкам тоже отводилась немалая роль.

Часть ученых, среди которых были коллеги Кажакина, работали с душой и телом инопланетянина. Однако при многочисленных общениях с ним никакой информации, кроме взятой от его тела, получено не было, а время работало против землян. Они не знали, когда его соотечественники прибудут на Землю для получения от него информации, где приземлится их космический корабль, сколько в нем будет посланников, как он будет вооружен, с какой планеты прибудет на Землю. Возникало множество других, не менее важных вопросов, на которые можно было бы ответить с помощью инопланетянина, но он категорически не желал делиться с ними своей информацией. Инопланетянин неизвестным способом включил в себе какое-то защитное приспособление, что препятствовало Кажакину читать запрятанные в глубине его сознания мысли.

Поэтому ученые пришли к выводу, что дальнейшее содержание инопланетянина в саркофаге было нецелесообразно. Отпустить его на волю, чтобы он при случае поделился со своими соотечественниками результатами научных исследований, которые безусловно будут использованы во вред землянам, было бы преступлением против человечества. После всестороннего обсуждения в ООН было принято решение уничтожить инопланетянина; вместе с ним погибнут его открытия в области физической оболочки человека.

Перед тем как уничтожить инопланетянина, Кажакин решил еще раз побеседовать с ним.

Душа Кажакина, проникнув в саркофаг к душе инопланетянина, сообщила о решении ООН относительно его судьбы, не скрыв, почему они вынуждены так поступить. Душа инопланетянина свой приговор приняла взволнованно. Она металась по саркофагу, но не могла вырваться, как муха, пойманная в колбу. Кажакин спокойно наблюдал происходящее. Обессилев от безуспешных попыток вырваться из заточения, душа инопланетянина поинтересовалась, каким образом земля-, не думают ее уничтожить.

— Благодаря магнитному полю, создаваемому вокруг саркофага, ты не можешь вырваться отсюда на волю, но если мы увеличим мощность генераторов, то в магнитном поле, кроме него, останутся лишь заряженные частицы. В одну из этих частиц превратится и твоя душа,

— А если я отвечу на все интересующие вас вопросы, вы мне сохраните жизнь?

— Даже если вы все расскажете, мы не сможем сохранить вам жизнь, — честно сказал Кажакин.

— Почему?

— Вы сами знаете ответ на свой вопрос.

— Да! Мы хотели вас уничтожить, но не успели, — призналась душа инопланетянина. — Выходит, я должен погибнуть, а мои соотечественники будут жить и радоваться, что они избежали моей участи? Такой несправедливости я не хочу допустить, а поэтому перед гибелью постараюсь так им навредить, чтобы они помнили меня всегда и не радовались моей гибели, а содрогались, что допустили мое пленение и уничтожение.

После этого она подробно стала излагать душе Кажакина всю ту информацию, которой до этого ученые безуспешно от нее добивались. Ее было так много и она была так насыщена, что только гениального ума человек мог ее понять, запомнить и нисколько не растерять. Так Кажакин узнал, что земляне, как и посланцы с других планет, имеют две оболочки; внешнюю, из чего состоит тело всех живых существ, и, внутреннюю, самую важную, из чего состоит душа. Душа погибает в очень редких случаях, в таких, в каком, например, сейчас находится душа инопланетянина. При гибели оболочки она может вселиться в оболочку своих будущих потомков или других себе подобных существ.

— А это в отношении землян приемлемо? — поинтересовалась душа Кажакина.

— Конечно! — как бесспорную истину, сообщила душа инопланетянина. — Мои соотечественники погибали на Земле, попадая в эпицентр ядерного взрыва, под удар электрического разряда, и только моя душа погибнет от умышленно направленных действий разума человека.

Относительно космических кораблей она сообщила следующее:

— Ноши космические корабли могут иметь любую форму, какую пожелают члены их экипажей в тот или иной момент для созерцания землян, обычно же они невидимы для человеческого глаза. Корабль может выглядеть, как тарелка, конус, и даже принимать форму облака или любого другого предмета. Корабли могут перемещаться в пространстве с такой же скоростью, как и души членов их экипажей. Поэтому наши корабли не смогут увидеть земляне, за исключением тех ученых, которые побывали вместе со мной под этим колпаком.

Душа сообщила, что к пятому полнолунию на Землю прибудут два ее соотечественника, которые должны будут оставить вместо него в индейском лагере преемника, а его с накопленным научным материалом доставить на их планету. Корабль, на котором прибудут два члена экипажа, опустится в районе квадрата 1295. Душа инопланетянина заметила;

— Вы знаете о месте приземления нашего корабля, его вам подсказали инопланетяне с других, враждебных нам планет,

— Как вам стало об этом известно? — поинтересовался Кажакин,

— Наверное, мы тоже умеем читать мысли других, — нашла она в себе силы для юмора.

— Приняв наш внешний вид, зачем вы намеревались всех нас уничтожить? — задала вопрос, душа Кажакина.

— После попадания в нашу планету огромной кометы у нас изменился климат. Мы стали вымирать. Из трех миллиардов, что было до катастрофы, нас сейчас осталось пятьсот миллионов. Вот мы и решили переселиться жить на Землю, но предварительно примять ваш облик. В силу своего развития мы легко отличаем себя от вас. Когда бы пришло время начать с вами войну в вашем облике, но с нашей техникой и знаниями, то нам хватило бы нескольких дней, чтобы расправиться с вами.

— Как много у вас космических кораблей, если вы рассчитываете на великое переселение к нам?

— Их у нас где-то порядка тысячи штук. Больше десяти инопланетян за один раз корабль перевезти не может. Поэтому нам придется делать много челночных рейсов, чтобы перевезти сюда ударную часть своего войска. Сосредоточившись в квадрате 1295, мы бы в день "X" приступили бы к осуществлению своего плана. С вами бы расправилась и одна партия соотечественников, но на Земле есть посланники с других планет, с которыми расправиться будет не так легко, как с вами, поэтому мы так тщательно готовимся. Мы одним сокрушительным ударом расправимся с вами и с ними, тем более, что они тоже не ожидают нашего нападения.

Душа инопланетянина ошарашила душу Кажакина сообщением, что они обладают способностью психического воздействия на землян, умеют заражать их неизлечимой болезнью. “Все вы, кто общался со мной в саркофаге, заражены", — сказал инопланетянин.

Душа Кажакина понимала, что собеседница не лгала, а поэтому, не ставя сообщение под сомнение, поинтересовалась:

— Как долго мы проживем и можно ли нам излечиться от болезни?

— Как излечиться от этой болезни, я не сообщу. Вы все умрете в свое время. Я только скажу, что смерть будет после того, как вы встретите посланников с моей планеты — гарибалли. Их смерти я хочу даже больше, чем вашей.

Потом она подробно рассказала устройство космического корабля, способ управления им. Здесь уместно сказать, что свои знания смертника до мельчайших подробностей передала душе Кажакина, которая стала обладательницей таких же знаний, как и оставляемая в саркофаге. Не удержавшись, душа Кажакина поинтересовалась:

— Почему ты так активно и жестоко стараешься сделать зло своим соотечественникам?

— Потому что пока я вашими руками буду расправляться с ними, я буду жить, — с торжеством сообщила та.

Покинув саркофаг, душа Кажакина вошла в свое тело. Ожив, Кажакин несколько минут сидел в своем кресле по-прежнему неподвижно, переваривая в уме полученную информацию и решая, что необходимо предпринять в первую очередь. Пригласив коллег к себе в кабинет, он рассказал им, что ему удалось получить от души инопланетянина, не упустив сообщить и "обрадовать" их, что он вместе с ними заражен инопланетянином неизлечимой болезнью. Когда они от нее умрут, неизвестно, но смерть их произойдет после того, как они встретят посланников инопланетян, которые прибудут через пять полнолуний.

Ученые трагическое сообщение, как и подобает героям, встретили мужественно, без обсуждения, как констатацию факта. Только у Франсуазы на глазах показались слезы.

Как бы не замечая ее слабости, друзья по несчастью стали неожиданно для Франсуазы Кутить, говорить глупости, балагурить. Когда на лице Франсуазы появился первый лучик улыбки и она взяла себя в руки, они продолжили беседу. Они пришли к выводу, что необходимо немедленно приступить к подготовке приема “гостей” из космоса. Когда ученые покинули кабинет Кажакина, он составил подробный отчет о полученной от инопланетянина информации и представил его для ознакомления правительствам тех стран, которые взяли на себя благородное дело финансировать эту экспедицию, отказавшись от материальной помощи ООН.

Его информация была настолько важной и ошеломляющей, что не давала времени на благодушие и раскачку. Экстренно было создано мобильное воинское соединение с самым совершенным вооружением, какое было у землян. Оно было настолько разрушительным и сильным, что его без консультаций с. учеными группы Кажакина не имели права применять. Поэтому между учеными и военными была постоянная радиосвязь. Связь была обычная, а не кодовая и не цифровая, так как инопланетяне не знали ни одного языка землян и он не мог быть расшифрован их компьютером, так как в нем не были заложены его исходные данные. Тем более инопланетяне не могли заранее знать, на каком языке военные и ученые будут между собой переговариваться. Военное командование со знанием дела стало выполнять свои задачи. Ученые теперь работали и жили не в палатке, как было раньше, а в специально вырубленных в горе помещениях, оборудованных всем необходимым для жизни и творческой работы.

Ученые вновь разработали график дежурства, Допускалась возможность приземления космического корабля инопланетян не в квадрате 1295, а в другом месте. Не исключено, что душа инопланетянина, зная информацию ученых об этом квадрате, ложно им его назвала. Поэтому Фредерик Буне, Карл Энгельгардт, Джек Корван и Франсуаза Крессе должны были постоянно дежурить в доме лжешамана, чтобы захватить в плен злого демона, который должен был прибыть на смену ликвидированному. Кажакин и Иноко Матаситиро должны были захватить космический корабль с находившимся в нем вторым членом экипажа, если, конечно, космический корабль опустится в их квадрате.

Кажакин был более чем уверен, что законами Вселенной он овладел намного лучше своих учеников, а поэтому в выполнении своего задания он мог опираться на меньшую поддержку, чем они. За прошедшие месяцы он значительно преуспел в практическом освоении новой для землян науки, перестав сомневаться в возможности овладения ее новыми неведомыми, но заманчивыми рубежами, С терпением и настойчивостью продвигаясь вперед, он заставлял своих коллег закреплять достигнутые знания на практике, повышать до его уровня, ничего от них не утаивая. Это давало ощутимые результаты, но, к сожалению, не совсем те, которые он ожидал. И все же ученые не только стали обладателями уникальных знаний, но и овладели ими практически, поверили в свои силы, а психологическая подготовка перед предстоящей схваткой с инопланетянами имела немаловажное значение.

Новые знания в последнее время стали даваться им с большим трудом, и это легко объяснимо. Они были смертниками. Черта их жизни уже была проведена. Когда они ее достигнут, они не знали, но им осталось жить всего лишь несколько месяцев. Такое состояние не располагало для особого творчества и вдохновения. Они стали более сдержанны, реже на их лицах можно было увидеть улыбку, они редко шутили между собой. Мужественно выполняли они свой долг перед землянами, данный только им, чтобы, выполнив его, так же тихо, как его выполняли, уйти из жизни. Безусловно, это ими делалось не во имя славы, почестей, а во имя своего земного предначертания — сохранить жизнь на Земле.

Франсуаза, лежа на кровати, наблюдала за работающим за столом Кажакиным. Когда увидела, что он, откинувшись на спинку вращающегося кресла, потянулся, расслабляясь, подошла к нему сзади, обняла его нежно, поцеловала в небритую щеку, недовольно заметила:

— Ваня, ты работой прямо гробишь себя. Сегодня даже не побрился.

— Я сейчас побреюсь. Утром не посмотрел на себя в зеркало, и никто кроме тебя не напомнил, а руками проводить по лицу и заглядывать в зеркало некогда, — пошутил он, через голову протянул к ней руки и нежно прижал ее грудь к своей голове. Освободившись от его объятий, Франсуаза присела рядом на мягкий стул.

— Мы не можем покинуть место работы, чтобы проверить свое здоровье у светил медицинской науки, но их можно доставить в военный лагерь, где оборудован небольшой госпиталь, и нам можно там всем провериться, чтобы врачи установили, чем мы больны. Возможно, наша болезнь излечима.

— Конечно, надо так поступить, — согласился с ней Кажакин.

— Так чего же мы сидим сложа руки и ничего не делаем для своего спасения?

— Мы не сидим сложа руки и не ждем своей смерти, а выполняем ту работу, которую за нас никто не может выполнить. Ты у нас медик, и я поручаю тебе проведение в жизнь твоего плана, против которого не имею возражений. Но если среди нас найдется человек с другим мнением и захочет проверить свое здоровье в стационарных условиях, то я не возражаю,

— В твоей команде отступников нет, — убежденно заявила Франсуаза. — Возможно, ты намекаешь на меня, что я могу быть таким исключением?

— Эго я сказал в виде примечания. Разве я могу подумать о тебе такую глупость? — возразил он,

— Тогда скажи, какая я — плохая или хорошая? — капризно, как ребенок, потребовала она.

— Ты у меня умная, добрая, внимательная, хорошая, ласковая, красивая, привлекательная, — загибая Пальцы на руках, стал перечислять достоинства Франсуазы Кажакин.

Улыбка на лице Франсуазы показала ему, что она его ответом довольна, но прервав перечисление ее достоинств поцелуем, она все же поинтересовалась:

— Я не слышала в перечислении, ты меня любишь или нет?

— Конечно! — разведя руки, приглашая ее в свои объятия, воскликнул он. — По-моему, я это тебе говорил много раз.

— Кашу маслом не испортишь, — кажется, так у вас, у русских, говорят? — забравшись к нему на колени, заметила она, вновь целуя его в небритую щеку. — Я, Ваня, тоже тебя люблю и считаю, что мы должны пожениться. Закатим в Париже или в Москве грандиозную свадьбу. Ты не забывай, что мои родители миллионеры.

— Для меня это не существенно, уж богатую свадьбу и безбедную жизнь в будущем я тебе гарантирую.

— На когда будем назначать свадьбу? — поинтересовалась она, не откладывая этот вопрос на потом.

— После того, как завершим свою операцию с инопланетянами.

— Но она неизвестно когда начнется и когда кончится, — капризно пробурчала она. — Доживем ли мы до тех дней?

— Мы обязаны дожить, — жестко произнес он, окунувшись опять в реальность.

— Значит, наша свадьба пока не состоится, а я так хотела перед смертью на ней погулять, — мечтательно произнесла она. — Если уж сейчас не до свадьбы, давай сегодня объявим друзьям о нашей с тобой помолвке. Конечно, я не о том мечтала, но с таким избранником на лучшее надеяться не приходится.

— Ты у меня умница, — погладив ее ладонью по волосам, согласился он.

Она в его руках выглядела маленьким, беззащитным ребенком, доверившим ему свою жизнь. Светящиеся радостью глаза Франсуазы говорили о ее полном удовлетворении результатами состоявшегося разговора,

— Что бы я делал в этом кошмаре без тебя? — нежно прошептал он ей в ее маленькое бархатное ушко.

— Такие, как ты, Сократы, — Франсуаза с восхищением посмотрела ему в лицо, — могут в себя влюбить не только такую дурочку, как я, но и весь мир.

— Ты меня не очень хвали, а то зазнаюсь, задеру нос и тебя не увижу, — пошутил он.

— Я тебе зазнаюсь! — с улыбкой погрозила она ему пухленьким указательным пальцем правой руки.

— Франсуаза, радость моя, разве я могу и посмею когда-либо запятнать нашу любовь, которой выпала такая жестокая проверка, —  успокоил он ее.

— Ну вот, опять ты меня расстроил. — Подумав, она предложила: — Пусть этот день будет и помолвкой, и свадьбой?

Задумавшись на мгновение, он бросил:

— А почему бы и нет? Нам теперь придется спешить жить.

— Мы теперь спать будем вместе. Я так понимаю? — хитро улыбнувшись, поинтересовалась она.

— Если ты так понимаешь, то и я так считаю. Только спать вместе нам вряд ли придется. Ты уедешь в лагерь индейцев, а я с Иноко остаюсь здесь, — напомнил он ей.

Беззаботно рассмеявшись, Франсуаза заявила:

— Ты меня не смеши этими пустяковыми проблемами. У меня такой муж, что если захочет меня увидеть, то легко может взять откуда угодно и доставить куда ему вздумается…

Они оба рассмеялись, поняв, что разлука для них не такое уж непреодолимое препятствие…

В течение двух дней в военный городок были доставлены специалисты разных областей медицинских знаний с соответствующим оборудованием. Они подвергли ученых группы Кажакина всестороннему глубокому исследованию со взятием различных проб и анализов. К своему удивлению, никаких внутренних изменений в организме ученых медики не обнаружили, только выявили истощение нервной системы, нуждающейся в отдыхе от повседневных перегрузок, понижение температуры тела до тридцати пяти градусов и пониженное артериальное давление. Такому феномену они не могли найти объяснение. Никакие лекарства и препараты не могли изменить ни один из этих показателей в лучшую сторону. Организм ученых на них не реагировал и просто игнорировал. Врачи с сожалением были вынуждены признать свое бессилие перед новой болезнью, не найдя ей ни объяснения, ни названия, но понимая, что земляне могут в любое время потерять уникальную плеяду ученых, ставших заложниками болезни, которая их практически не беспокоила и редко когда напоминала о себе.

Ученым не надо было выслушивать от медиков результаты исследований. Они сами прочитали в их головах неутешительные для себя выводы, удивив медиков своими способностями и покорив своей эрудицией.

Вернувшись к себе на базу, ученые решили, что пока живы, должны продолжать начатое дело. Они понимали, что если не помогут человечеству своими знаниями и опытом, то землянам понадобится несколько лет, чтобы вновь создать такую же дружную и боевую команду, тогда как нападение гарибалли (пришельцев) на жителей Земли могло быть уже в текущем году.

Будучи людьми высокого гражданского долга, ученые, вместо того, чтобы удариться в панику и растеряться от свалившегося на них личного горя, стали более интенсивно работать в интересах всего человечества.

Являясь заложниками гарибалли, не зная, когда наступит их смерть, ученые предпринимали все возможные меры, чтобы с жителями Земли не случилась такая трагедия, которая постигла их. Работа стала смыслом их жизни, но в борьбе с гарибалли они шли вперед по неведомой тропе войны и не знали, куда она может их привести. Как бы там ни было, эта война обреченных на смерть людей была бескомпромиссной и стала смыслом их жизни.

В связи с ожидавшимся визитом инопланетян бразильское правительство согласилось с мнением ученых, что пока целесообразно воздержаться от организации научной экспедиции к индейцам, в сельву Амазонки, с целью изучения их жизни и быта. Поэтому индейцы продолжали жить своей размеренной жизнью, своим укладом. Вновь избранный шаман Койот категорически отказался жить в доме бывшего лжешамана на том основании, что дом осквернен нечистой силой, которая будет ему препятствовать в предсказании будущего, лечении соплеменников и выполнении других его обязанностей. Его довод был настолько убедительным для индейцев, что ни у одного из них не вызвала сомнения необходимость постройки Койоту нового дома. Он был построен в середине лагеря. Как пояснил токую необходимость Койот — для того, чтобы он как можно быстрее имел возможность прийти на помощь каждому страждущему. И этот довод вождь и старейшины признали убедительным. Фактически же Койот преследовал совсем иные цели: будучи от природы трусливым, он боялся жить на краю индейского лагеря, тогда как в центре его чувствовал себя в безопасности.

Если шаман Койот боялся вселяться в дом своего предшественника, то уж простые индейцы старались его обходить стороной. Тем легче было душам четырех ученых обжить брошенный дом.

Все радиотелескопы мира работали круглосуточно и прощупывали космос своими радиосигналами, чтобы попытаться своевременно предупредить ученых о приближении космического корабля с инопланетянами. Друзья Кажакина, не полагаясь на научные достижения землян, также установили круглосуточное дежурство, неукоснительно соблюдая дисциплину, понимая, что может последовать, если они к своим обязанностям отнесутся халатно.

Только Франсуазе как невесте-жене Кажакина они делали послабление в работе. Она для них была объектом внимания, доброты и нежности, а поэтому все гили навстречу ее желаниям, капризам, получая от этого не меньше удовольствия, чем она сама. Однако они поставили условие, что ее отлучки будут не частыми, в обеденное время, и продолжительностью не более четь, грех часов. Они считали, что в такое время появление инопланетян менее всего вероятно.

Наземные и космические службы наблюдения, к сожалению, никакой информацией не обеспечивали, поэтому ученые постепенно потеряли надежду на их помощь и полагались только на себя.

Условия труда и отдыха Кажакина и Матаситиро были более цивилизованными, чем у их коллег. Правда, они не могли позволить себе роскошь дежурить вдвоем, а дежурили по одному, чтобы другой мог отдохнуть. Можно себе представить, какой ото был изнурительный труд. Такая работа, не требующая умственных усилий, была изматывающе скучной, неинтересной, а поэтому особенно тяжелой.

Мысли о неизлечимости болезни, неизбежности смерти особенно удручали их, обидно было "бесполезно" проводить, оставшиеся месяцы, а возможно недели или дни своей жизни. Только высокие цели, долг перед землянами побуждали их терпеливо и неэффективно, как им казалось, сжигать последние дни жизни.

Наступило третье полнолуние их однообразной, неинтересной жизни. Возвратившийся с дежурства Кажакин спал, а в квадрате 1295 патрулировала душа Иноко Матаситиро. И вдруг разбудивший Кажакина Матаситиро сообщил, что видит космический корабль, который приземляется в их квадрате.

Так и не получив от станций слежения предупреждений, Кажакин по рации поставил военных в известность о свершившемся факте, после чего вместе с напарником полетел к космическому кораблю пришельцев.

На естественной площадке, созданной природой за многие миллионы лет существования Земли, они увидели сигарообразный, длиной в пятнадцать метров, диаметром не менее трех метров блестящий, как бы купающийся в лучах солнца космический корабль. Его турбины засасывали в себя воздух, Было понятно, что находящиеся в летательном аппарате пришельцы пополняют запасы кислорода. Дверь, ведущая в летательный аппарат, не была задраена, а только прикрыта.

— Что будем делать? — взволнованно поинтересовался Матаситиро, обращаясь к Кажакину.

— Тянуть резину нам сейчас не к чему. Надо принимать решение, — заметил тот.

— Пойдем на захват? — поинтересовался Матаситиро.

— Сейчас сообщим главному командованию о своем решении и двинем, — ответил Кажакин.

Так как рацию с собой они не взяли, то Кажакин решил связаться с: командованием с помощью микролептонного поля. В штабе у военных находился его учитель Лапшин, который владел парапсихологией не хуже его

самого и мог его информацию передать военным. Одновременно Кажакин попросил профессора Лапшина, чтобы военные прекратили какое-либо видимое передвижение и не выдавали своего присутствия. Кажакин получил подтверждение, что его сигналы поняты, приняты и будут исполнены. Одновременно Лапшин попросил разрешения принять участие в осуществлении захвата корабля с пришельцами.

— Павел Прокофьевич, я не имею права вами рисковать, а поэтому лучше выполняйте то, что вам поручено. Ваше нахождение в штабе уже является помощью нам. Связь прерываю.

Безусловно, Лапшин но должен был принимать участия в схватке, конечный результат которой был неизвестен, Если они погибнут, то на Земле не останется ни одного ученого, который смог бы продолжит}» их дело. Кроме того, большая группа молодых ученых осталась бы без своего наставника.

Подумав, Кажакин телепатически вновь передал Лапшину указание, что если космический корабль вдруг неожиданно будет совершать подъем без их ведома, командование группы войск должно быть готово к его уничтожению. Убедившись, что все необходимые подготовительные меры приняты, они приступили к осуществлению задуманной операции.

Проникнув в космический корабль через слабо прикрытую дверь, они не спеша, осторожно стали обследовать его кубрики, постоянно находясь рядом друг с — другом. Корабль удивил их своей идеальной, совершенной формой и рациональным расположением имеющегося в нем оборудования. Кажакин ориентировался в нем уверенно, как если бы он находился в своей квартире.

В рубке космического корабля они увидели двух человекообразных существ. Одно из них было, в кресле в неподвижном состоянии, так как в нем отсутствовала душа. Оно было по размерам такое же, как и лжешаман. Второе существо было сантиметров на семьдесят меньше первого и спало в своем кресле. Когда оно проснулось, его душа попыталась проскочить мимо них и покинуть корабль, чтобы не попасть в плен к землянам, но ученые не позволили ей осуществить свой маневр. Несмотря на отчаянное сопротивление, они захватили душу и не мешкая доставили ее в пещеру, где поместили в саркофаг. Теперь уже опытные инженеры включили свои генераторы.

Кажакин и Матаситиро сообщили Лапшину о пленении инопланетянина и о том, что они сейчас попытаются захватить его корабль, предупредив, чтобы военные не вздумали его уничтожать. Они вернулись на космический корабль, задраили дверь. Кажакин с помощью Матаситиро взял громоздкое тело инопланетянина и положил на пол. На его место уселся Кажакин. Сейчас представилась возможность на практике проверить ту информацию по управлению космическим кораблем, которую дал ему лжешаман. Он без особого труда запустил двигатели корабля, которые работали не громче механизма ручных часов. Оторвав корабль от площадки, под ликование Матаситиро, Кажакин сделал несколько маневров вверх, в одну, другую сторону и вниз. Убедившись, что корабль ему послушен, Кажакин повел его в туннель, сделанный в горе военными.

Заглушив двигатели и откинувшись на спинку кресла, Кажакин, облегченно вздохнув, сообщил напарнику:

— Я слетаю к индейцам, узнаю, как там обстоят дела у наших друзей,

— Может быть, нам не стоит распылять свои силы? Мы не знаем, что ждет нас тут. А там их вполне достаточно, — осторожно заметил Матаситиро.

Успокаивающе обняв его, Кажакин произнес:

— Я с тобой разумом согласен, дорогой мой Ипоко Матаситиро, но душа мне говорит, что у них там какое-то ЧП и Франсуаза просит моей помощи.

Иноко Матаситиро прочитал в мыслях товарища и другие, более веские аргументы, которые тот не пожелал ему передать, а попытался утаить: "Ее боль, волнение, страх передались мне, и я не могу оставить их без внимания".

Поэтому Иноко Матаситиро ничего другого не оставалось как согласиться с решением своего учителя. Ему самому тоже хотелось поспешить друзьям на помощь, если, как Кажакин считает, они в ней нуждались, что он понимал, какое важное задание выполняет, а поэтому сдержал свое желание.

Оставив Матаситиро охранять корабль, он заставил его задраить все люки. Перед расставанием Кажакин запретил Матаситиро кому-либо открывать дверь и впускать внутрь до его возвращения. О своем решении Кажакин сообщил Лапшину, и тот завалил его вопросами, на которые у Кажакина не было времени отвечать.

Прилетев в лагерь индейцев, оп едва собрал вместе своих единомышленников: они метались по всему лагерю в поисках души инопланетянина, которую не смогли захватить в плен. В завязавшейся схватке они мешали друг другу и упустили пришельца. Теперь, шарахаясь из стороны в сторону, они не знали, где его искать и как поступить. К слову нужно сказать, что пришелец был сильнее и хитрее каждого из них в отдельности и умело воспользовался своим единственным преимуществом.

Сообщение Кажакина о результатах своей операции несколько приободрило коллег. Теперь они почувствовали себя увереннее, как ребенок около своей матери. Кажакин приказал Франсуазе лететь на базу и бить в подчинении Матаситиро до его возвращения. Она попыталась ему возразить, но его решение было непреклонным, и она была вынуждена ему подчиниться.

— Нам теперь в индейском лагере делать нечего. Душа инопланетянина, очевидно, полетела к месту стоянки своего космического корабля, — предположил Кажакин.

— Конечно, ему больше некуда лететь, как только к своему кораблю, — согласился с ним Джек Корван, выражая мнение остальных.

Со стремительностью мысли проникнув на космическом корабле на Землю, инопланетяне не была запеленгованы ни одной из станций землян, ловящей, слушающей и наблюдающей за космосом, что нам плюсов не дает, но заставляет сделать для себя надлежащий вывод, чтобы в ближайшее время попытаться ликвидировать свой технический пробел в этой части. Не долетая сотни километров до квадрата 1295, пассажир космического корабля, в полном подчинении которого был пилот, показал последнему место на карте, где тот должен был приземлиться. Он приказал остановить в воздухе корабль, открыл дверь и выпустил его наружу, потребовав, чтобы тот его ждал в указанном квадрате, пока он там не появится. Пилот космического корабля относился к средней расе очагонов, тогда как его пассажир был не только высшей расы гарибалли, но и одним из влиятельнейших руководителей страны, беспрекословно подчиняться которому очагон уже привык, несмотря на то, что ненавидел своего господина, однако страх немедленной расправы приучил его к повиновению.

Очагон Землю увидел впервые. Она по сравнению с его планетой была большего размера, более зеленой и красивой, но жить на ней его не прельщало. Когда гарибалли переселятся на Землю, очагоны станут полновластными хозяевами своей планеты и если гарибалли вздумают использовать их в качестве рабов, то они дадут им бой и не позволят править сразу двумя планетами. Очагон готов был сейчас выполнить любое поручение гарибалли, лишь бы последние скорее оставили очагонов одних на планете.

Если самые низкие женщины гарибалли были ростом не менее двух метров, то все очагоны — полтора метра, хотя внешне были копией гарибалли, копией в миниатюре. Жизнь заставила очагонов мириться со своей участью, так как с гарибалли они жили на одной планете, которая была для них общим домом.

Душа гарибалли, подлетев к дому лжешамана, не стала в него проникать сразу, а сделала разведку — на всякий случай. Предосторожность умудренного опытом гарибалли не раз помогала ему избегать и опасности, и неприятности, тем более, что у него на вооружении был не только жизненный опыт, но и все научные достижения его планеты. У каждого живого существа должно быть развито чувство самосохранения, а это зависит и от подсознания, и телепатии, и от умения пользоваться спинорными или микролептонными полями. У гарибалли они были сильнее, чем у человека, по сравнению с которым они представляли более развитые существа.

Облетев дом, гарибалли почувствовал в нем присутствие четырех биополей, присущих землянам, а вот биополя гарибалли он не почувствовал. Возможно, душа лжешамана находится где-то рядом? Тогда его тело должно быть в доме. Чтобы проверить свою версию, гарибалли залетел в дом, где на него набросились души четырех людей. Он был обескуражен и удивлен, информацией о возможностях людей он не владел. К его счастью, нападавшие не были готовы к встрече с ним: увидев его, вначале растерялись, а потом, мешая друг другу, бросились к нему. От прикосновения некоторых из них к своей душе он понял, что они сильны и ему с ними не справиться, поэтому, улучив возможность, он вырвался и улетел.

Возвращаясь к своему космическому кораблю, гарибалли думал: "Почему лжешаман не сообщил нам о возможности землян перевоплощаться? Из-за чего стал жертвой сам и едва не сделал ею меня? Если земляне устроили в забытом Богом уголке засаду из четырех душ, то по-видимому у них таких способных людей много и борьба мне с ними еще предстоит". Он испытывал к своему соотечественнику не жалость, а скорее неприязнь. Так поставить его под удар!

Прилетев в квадрат 1295, гарибалли действительно растерялся, не обнаружив своего корабля в заданном районе квадрата. Возникло сразу столько проблем, что на лету их, а точнее, с лета невозможно было решить. Облетев гору и прилегающий к ней лес, он обнаружил какие-то замаскированные объекты и людей в маскировочных халатах. В крутом обрыве горы он увидел пасть замаскированной пещеры. Интуитивно гарибалли почувствовал, что разгадка находится внутри горы. Как бы люди, делавшие в ней выработку, ни маскировали плоды своего труда, ему все равно сверху была видна и тропа, ведущая в пещеру, и очищенные от дикой растительности подходы к ней. Проникнуть в пещеру ему не составляло труда, но вдруг там устроена такая же засада, как в доме лжешамана? Если так, то в пещере он будет, как в ловушке. Поэтому он сразу же от своего первоначального плана действий отказался.

Облетев лагерь военных, он увидел огромного негра почти что своего роста. Дождавшись, когда тот отойдет от товарищей в лес, он напал на него и уничтожил его душу, вселившись своей душой в тело негра. Теперь ему стало легче, Сперва он решил добыть пленника, чтобы от него узнать о судьбе своего космического корабля. Не рассчитав силы, он одного воина ударом кулака по голове убил и не смог воспользоваться его информацией. Сделав выводы из своей ошибки, он оглушил другого воина в камуфлированной форме и отнес его в лес. Придя в сознание, с кляпом во рту, воин с вытаращенными от страха глазами только мычал, но несмотря на это, гарибалли почерпнул из его головы нужные ему сведения, Он узнал, что его космический корабль сейчас находится в пещере, что она тщательно охраняется и посторонним вход в нее строго запрещен. Получив от своей жертвы нужные сведения, гарибалли не долго думая убил ее прежним способом и стал пробираться ко входу в пещеру. Подавив волю двух солдат, охранявших вход, он смело прошел мимо них в глубь пещеры. Однако, когда он стал углубляться в пещеру, его душа затрепетала и ему стало плохо. Он понял, что подвергает себя какой-то страшной опасности, а потому, свернув с пути, стал удаляться в сторону от центра.

Около одной двери стояли с автоматами еще два солдата. Ударом кулака по голове он сломал им шейные позвонки и проломил основание черепа, затем открыл дверь и затащил убитых в комнату. Там он увидел лежащие на кроватях четыре безжизненных тела. Негр догадался, кому они принадлежат, и злорадная усмешка появилась на его лице. Это была его последняя в жизни улыбка. Гарибалли покинул тело негра и вселился в тело Кажакина, так как по размерам он больше всего подходил ему. Да и внешний вид светло-русого гиганта ему больше поправился, чем тело негра. Выйдя из комнаты, гарибалли, встречая людей, читал в их головах почтение и уважение к себе. Теперь он решил более тщательно изучить пещеру и пополнить нужную информацию. Метрах в двухстах от входа в пещеру он наконец-то увидел свой космический корабль. Обрадованный, он поспешил к нему. Неожиданно из корабля вышла симпатичная женщина с трехцветной лентой на лбу, которая, увидев его, поспешила ему навстречу. Это была Франсуаза. Ее радость и улыбка померкли, когда они встретились. Франсуаза в голове Кажакина прочитала совершенно чуждые ему мысли, а именно: "Как от этих землян угнать свой корабль? Почему мы их раньше не уничтожили?"

Резко отвернувшись от "Кажакина", она вновь вернулась к Матаситиро, которому сообщила о своем подозрении.

"Кажакин" к Франсуазе не проявил никакого интереса. Она была для него чужой, да и мысли ее почему-то им не могли быть прочтены, с удивлением констатировал он. Из-за предосторожности "Кажакин” не стал сразу же подниматься на космический корабль, а начал издали его обследовать. Только после этого он поднялся по трапу к двери корабля и обратился к находящемуся там человеку с просьбой впустить его, но получил отрицательный ответ. С возмущением отвернувшись, гарибалли увидел метрах в ста от космического корабля девушку, которая безжизненно упала на пол.

Проклиная свою оплошность и то, что не смог прочитать мысли обманувшей его женщины, он догадался, что се душа полетела за помощью, и решил ее немедленно догнать и уничтожить.

Покинув тело Кажакина, душа гарибалли устремилась в погоню. Франсуаза почувствовала, что ее душа летит не так быстро, как хотелось, и гарибалли ее настигает, но ничего изменить не могла. Она знала, что преследователь ее не пощадит, и он так бы и сделал, по душа Кажакина телепатически почувствовала надвигающуюся опасность и поспешила навстречу, сопровождаемая своими сподвижницами.

Между душами четырех ученых и душой гарибалли произошла жестокая схватка. Инопланетянин понимал, что если не одолеет землян и не сообщит о происшедшем на свою планету, то не только рухнут планы о переселении гарибалли на Землю, но и он сам погибнет. Сохранить свою жизнь и вернуться на корабле домой сейчас для него было наиглавнейшей задачей, на пути к осуществлению которой были четыре души землян, душу женщины он не принимал во внимание. Такой беспомощной, слабой и беззащитной она ему казалась из-за своего страха перед ним.

Сначала с ним в схватку вступил старший из группы землян, с которым они сражались на равных минут десять. Потом и остальные земляне померились с ним силами. Схватку с гарибалли Кажакин удлинил, чтобы его коллеги набрались бойцовских качеств и окончательно поверили в себя. Земляне вчетвером так измотали гарибалли, что в конце борьбы у него не было другого желания как только отдохнуть. Он понял, что его участь предрешена, Плененная душа гарибалли была доставлена в пещеру и помещена в саркофаг, где поняла, почему раньше ей нездоровилось.

По случаю успешного завершения операции никакого праздника не было устроено, так как пять жертв не позволяли и не давали права на его проведение. По просьбе командования группы войск военнослужащим было разрешено посмотреть на пленников и на космический корабль. Чтобы они поняли, что жертва была принесена во имя человечества и не напрасна.

По просьбе друзей Кажакин вместе с ними поднялся на космический корабль, они решили совершить путешествие вокруг Земли. Путешествие в космическом пространстве было захватывающим, впечатляющим и интересным. Когда они приземлились и Кажакин сообщил, что они сделали полный оборот вокруг Земли, в это трудно было поверить, так быстро двигался корабль. На предложение Франсуазы еще раз повторить путешествие, а по лицам ученых было видно, что она выражает общее мнение, Кажакин ответил отказом, объяснив его следующим:

— Возможно, нам понадобится космический корабль для нужд Земли, а мы израсходуем его топливо на бесполезное развлечение.

Против такого резонного возражения никто не посмел возразить.

По просьбе Кажакина военное командование не отменило боевой готовности, так как операция не была завершена. Еще не были допрошены пленники, не выяснены их планы и намерения, а без этих данных нельзя было делать окончательных выводов и расслабляться.

За прошедший день ученые так устали и физически, и психически, что всесторонне и полно допросить своих пленников не смогли бы. Они все остро нуждались в отдыхе, некоторые даже отказались от ужина. Поэтому допрос пленников был отложен на следующий день.

Когда Франсуаза и Иван остались наконец-то вдвоем в своей комнате, то она уже не сдерживаясь и не скрывая накопившиеся в ней слезы, с рыданием бросилась к нему на грудь. Вместе со слезами ее душу покидал ужас и кошмар прошедшего дня.

— Чего ты плачешь? У нас так удачно день прошел, — попытался успокоить ее Иван.

— Какой там удачный, — вспылила Франсуаза, — если душа инопланетянина вошла в твое тело и, прикрываясь тобой, пыталась действовать, как бандит, при этом я разговаривала с ней и ничего не могла ни предотвратить, ни изменить,

— Даже уничтожив мое тело, ты ничего страшного не смогла бы ей сделать, — заметил Кажакин.

— Потом она за мной гналась и едва не уничтожила, — прижимаясь к нему, сообщала она ему известную истину, вновь переживая случившееся.

— Не бойся никого, если тебе будет угрожать опасность, я всегда приду к тебе на помощь, как в этот раз,

— А вдруг не успеешь? — с сомнением заметила она.

— Такого не может быть, — заверил он ее.

— А вдруг не успеешь? — вновь задала она провокационный вопрос.

— Тогда можешь открутить мне голову.

— Открутишь тебе голову, когда меня не будет, — улыбнувшись и успокаиваясь, поцелуями лаская тело любимого, заметила она. После некоторой паузы она произнесла задумчиво; — Знаешь, Ваня, я только сегодня почувствовала, что мы живем на одно измерение выше наших соотечественников, и мне так захотелось вернуться в их общую массу и затеряться там, что до слез стало жалко себя.

— Ну уж такую слабинку, Франсуаза, я от тебя не ожидал, — сделал он ей выговор, поняв ее состояние. — Когда мы выясним отношения с инопланетянами, то твоя жизнь будет намного легче, чем у тех, кому ты сегодня позавидовала.

— Нам, Ваня, осталось жить очень мало, а ты никому из нас не делаешь послабления. Я вижу, как ты всем нам нужен, и понимаю эту необходимость, но я хочу, чтобы ты хотя бы ночью принадлежал только мне.

— Я стараюсь так и поступать, — благодарный за ее внимание, заметил он.

— Вас, русских, очень трудно понять, порой вы рассуждаете и поступаете, как безумные, но что характерно, твоим безумствам сейчас подвержены все мы,

— Нам легко сейчас распоряжаться своими жизнями, но, увы, мы лишаем своих родителей радости видеть нас. Поймут ли они нас, простят и не осудят ли? — задумчиво произнес Кажакин.

— Я не знаю, как на это посмотрят твои родители, но мои будут удивлены, так как от кого-кого, но от меня они такой жертвы никогда не ожидали, — заметила Франсуаза.

— Почему так?

— С юношеских лет я поступала всегда по-своему, была своенравна. Они меня считали почему-то легкомысленной, не способной на умное, серьезное решение.

— Вот уж совсем не так! Если ты без посторонней помощи пробилась в нашу группу, то сомневаться в твоих умственных способностях не приходится.

Засмеявшись, Франсуаза огорошила его своим признанием;

— А я как раз впервые в жизни, чтобы попасть к тебе в ученицы, была вынуждена воспользоваться протекцией своих родителей. — Говоря это, она даже смутилась.

Удивленно посмотрев ей в глаза, Иван прошептал:

— Правильно сделала, иначе мы с тобой никогда бы не встретились,

— Вот это уж точно! Если даже здесь, в Богом забытом уголке, мне трудно к тебе пробиться, то уж в цивилизованном мире, да еще после всех этих сногсшибательных открытий, аудиенции с тобой было бы добиться труднее, чем с президентом Франции,

— Я против популярности, шумихи, славы. Если мне будут мешать работать и любить тебя, то мы найдем способ так спрятаться от любопытных на каком-нибудь экзотическом клочке суши, что нас без специальной I экспедиции никто никогда не найдет.

— Фантазировать ты умеешь, а вот в действительности это осуществи, — подзадоривая Кажакина, порекомендовала Франсуаза, беззаботно засмеявшись…

Пока они были живы, они пользовались предоставленной им возможностью брать от жизни крохи радости, понимая, что большее пока для них невозможно, хотя они и достойны его.

На другой день Кажакин, отдохнув, пошел к гарибалли, решив его допросить. Его душа, проникнув к гарибалли в саркофаг, около часа промучилась, пытаясь получить хотя бы один ответ на вопросы, но гарибалли был глух к его попыткам, выплескивая в его адрес оскорбления, планы мести, пренебрежение. Кажакин, сняв с головы повязку, позволил гарибалли прочитать мысли, которые он ранее скрывал. Гарибалли перестал браниться, в его голове появился страх за свою жизнь. Он понял, как погиб его соотечественник и что точно такая же участь ожидает его. Однако он все равно отказался отвечать Кажакину на его вопросы. Неудачными были и попытки других ученых найти с ним контакт.

Гарибалли не желал отвечай, на вопросы не из патриотических чувств. Жители его планеты руководствовались в общении с другими живыми существами принципами, которые заключались в причинении как можно большего вреда всем. Гарибалли думал: "Если я им не раскрою наших секретов, то тем самым больше сделаю неприятностей, которые получат земляне от общения с моими соотечественниками".

Поняв бесполезность попыток найти контакт с пленником, его пришлось уничтожить так же, как и его соотечественника. Впервые увидев гибель гарибалли, очагон

понял, что земляне не тупоголовое племя, а именно такое мнение было распространено о них на его планете, а высокоразвитое общество. Поэтому очагон решил не повторять ошибок гарибалли, идти навстречу пожеланиям землян и ничего от них не скрывать, тем более, что убедился в их умении читать мысли. Привыкнув подчиняться одному хозяину в лице гарибалли, ему сейчас не так уж трудно было переподчиниться другому, более сильному господину.

В физическом отношении очагон для ученых опасности не представлял, поэтому его душе было позволено соединиться с телом. Он был препровожден учеными в кабинет Кажакина, куда пришел поприсутствовать руководитель объединенными вооруженными силами генерал армии Добронравов. Просто присутствовать, а не принять участие в допросе пленника генерал Добронравов вынужден был потому, что не мог общаться с очагоном, но зато он первым прочитает стенограмму его допроса, да и само присутствие на таком необычном допросе тоже было интересно. Стенограмму допроса очагона вела Крессе.

Добронравов видел, как происходил мысленный обмен информацией между учеными и очагоном по высоко поднимаемым бровям, улыбкам, движению рук… При этом в кабинете стояла мертвая тишина.

Очагон не только не сожалел о гибели гарибалли, а даже получил моральное удовлетворение от этого. К своему удивлению, он не мог читать мысли землян так легко, как они читали его.

"Возможно, мне мешают читать их мысли цветные повязки, что красуются у них на головах", — догадался он.

Он сообщил землянам, что на их планете готовится десант из тысячи космических кораблей, который доставит гарибалли на Землю для ее захвата.

— Когда должен высадиться десант? — обеспокоенно поинтересовался Кажакин.

— Дата пока не определена. После нашего возвращения домой и обработки доставленной с Земли информации правительство гарибалли определило бы срок захвата вашей планеты.

— Как вы считаете, когда они все же намерены напасть на нас? — продолжал допытываться Кажакин.

— Я не знаю точно, когда на вас будет нападение, в этом году или в следующем, но ожидать нападения вы должны в ближайшие годи, — заверил их очагон.

— На скольких базах сосредоточены ваши космические корабли?

— Наша планета маленькая, удобных мест для хранения кораблей там немного, а поэтому у гарибалли создана только одна база. Там корабли не только хранятся, но и обслуживаются, и ремонтируются, но туда, если вы вздумаете полететь, вам ни за что не проникнуть, — очагон не подозревал, что своим предположением подсказал Кажакину информацию для размышления.

— Почему вы так думаете?

— Вся планета, а база с космическими кораблями особенно, охраняются от пришельцев из космоса гораздо тщательнее, чем ваша Земля. Я понимаю, что ваша техника не идет ни в какое сравнение с нашей, а потому я вам только поясню, что когда чей-либо корабль приближается к нашей планете из космоса, на экране нашего центрального пункта управления появляется не только летательный аппарат, но и генетический код пилота космического корабля вместе с его пассажиром, не говоря о том, что пассажиры корабля видны также дежурному на пульте. Если все показатели совпадают с данными, заложенными в картотеку центра управления, что космический корабль наш и им управляют жители нашей планеты, получившие право на полет в космос, то они пропускаются на планету для приземления. Но если, не дай Бог, какой-нибудь показатель не совпадет, то в компьютере автоматически включается команда защитным средствам на уничтожение пришельцев из космоса, — гордо сообщил он.

— Случаи срабатывания аварийной сигнализации у вас были? — продолжал интересоваться Кажакин.

— При моей жизни был один случай, а всего, говорят, их было семь.

Потом очагону стали задавать свои вопросы другие ученые, которым он так же подробно продолжал отвечать. После того как допрос был закончен и надо было отводить его опять в саркофаг, очагон сообщил:

— Мне гарибалли говорил, что кроме вас, землян, на вашей планете живут посланники с друг их планет, но они с гарибалли не, хотят объединяться, чтобы уничтожить вас. Они пока только присматриваются к вам, не вмешиваясь в вашу жизнь, но их вам тоже надо бояться, как гарибалли, так как неизвестно, к какому решению придут они в отношении вас: держать нейтралитет или уничтожить. Если вы будете дружно действовать в отношении

своих врагов, то вы сумеете отстоять свою планету от нападения пришельцев из космоса.

Кажакин поинтересовался у него:

— Когда вы с гарибалли должны были возвратиться на свою планету?

— Завтра к вечеру, — поступил лаконичный ответ.

— Сколько требуется времени, чтобы к этому сроку вы успели возвратиться?

— Наш корабль перемещается в пространстве и во Вселенной со скоростью мысли, но и при этой скорости потребуется не меньше трех часов.

— А топлива в нем хватит? — продолжал допрашивать Кажакин,

— Для перемещения в пространстве кораблю не требуются двигатель и топливо. Он перемещается только благодаря желанию своего пилота. Я вижу, что вы можете перемещать свое тело в пространстве. Мы ушли дальше вас и можем перемещать в пространстве не только себя, но даже свои космические корабли. Вы должны попять, что никакого топлива не хватило бы, чтобы достичь вашей планеты, не говоря уже о том, что нам пришлось бы еще возвращаться назад.

Удивлению Кажакина и ученых не было предела, и на обсуждение при других обстоятельствах ушел бы не один час, но сейчас следовало продолжать допрос.

— Мы видели на корабле разные электрические приборы, машины. Они должны работать на каком-то виде энергии. Поясни, пожалуйста, в чем секрет, — потребовал Кажакин.

— На нашем корабле установлены два эффективных генератора, достаточно и одного, но для страховки имеется и второй, которые вырабатывают электроэнергию для обеспечения жизнедеятельности пассажиров, а также для обеспечения работы всех имеющихся на нем приборов и механизмов. Генераторы получают энергию из космоса, ее кладовая неисчерпаема.

— Получается, что ваш космический корабль может летать столько, сколько пожелает его пилот, — сделал вывод Кажакин и получил на него утвердительный ответ очагона.

— Как вы посмотрите на то, что мы попросим вас помочь нам уничтожить базу космических кораблей гарибалли? — неожиданно спросил у пленника Кажакин.

Тот надолго задумался, а потом ответил:

— Гарибалли — заклятые враги очагонов. Они живут на самых плодородных землях. Но хотя они и проживают компактно, всех их вам не удастся уничтожить.

— Мы не хотим их истреблять, а только желаем уничтожить корабли, чтобы они оставили нас в покое и забыли, что мы есть.

— Я и мои соплеменники живут с ними на одной планете, а поэтому я не желаю и не буду вам помогать во вред своим соплеменникам, — выразил он жестко свое решение.

— Если твои сородичи постоянно находятся в конфликте с гарибалли, то благодаря нам вы, возможно, сможете стать от них независимы, — попытался уговорить его Кажакин.

— Конфликт между гарибалли и нами — это наше внутреннее дело, и я не хочу, чтобы в нем появилась другая сторона.

Было очевидно, что очагона невозможно переубедить, а поэтому его допрос был закончен. Когда очагона уводи- * ли, он попросил, чтобы его тело и душу они содержали в одном саркофаге, но Кажакин категорически воспротивился его желанию. Пока ученые помещали душу и тело очагона в разные саркофаги, Кажакин, оставшись вдвоем с Добронравовым, вкратце рассказал ему содержание прошедшего допроса. Когда ученые, выполнив поручение, возвратились в его кабинет, их беседа была продолжена уже с участием Добронравова.

— У нас есть шанс уничтожить базу космических ко- раблей гарибалли и тем самым избавиться от новых их посягательств на нас и нашу планету. Вы видели, как гарибалли голыми руками расправлялся с нашими соотечественниками, вселялся в них и даже в мое тело. Мы должны представить, что станет с нами, когда многотысячная армия гарибалли прибудет к нам в своих космических кораблях и приступит к претворению плана уничтожения землян. Не надо быть предсказателем, чтобы понять, что нашими силами их не сдержать и не уничтожить. Наши космические корабли неплохо вооружены и защищены от нападения других космических кораблей. Вооружение я проверял, но для уничтожения базы космических кораблей такого вооружения недостаточно. В связи с этим я бы попросил генерала Добронравова сообщить, на какое дополнительное вооружение космического корабля мы можем сейчас рассчитывать?

— Я не буду перечислять, как мы вооружены и подготовлены для встречи непрошеных гостей из космоса. Это займет много времени. Остановлюсь на самом действенном, совершенном оружии. Оно действеннее атомной и водородной бомбы. Боезаряд с этой установки может делать точечное, "хирургическое" поражение, можно дозировать его как в сторону уменьшения, так и в сторону увеличения его поражающих факторов.

— Кузьма Ювенальевич, как вы понимаете, кто-то из пас завтра полетит на планету к гарибалли, а поэтому я попрошу вас распорядиться, чтобы на космический корабль такое вооружение было поставлено, и проконтролируйте, пожалуйста, чтобы оно к утру уже стояло и было готово к применению. Оценку его работы, если нам доведется после экспедиции свидеться, я обязательно вам сообщу, — из слов Кажакина стало понятно, что он летит к гарибалли обязательно, но "кто-то", второй член экипажа, еще не определен.

Добронравов ушел выполнять полученное задание. Ученые, оставшись одни, не согласились с мнением Кажакина, что он должен лететь завтра к гарибалли. Особенно возражали Карл Энгельгардт и Джек Корван. Им не нравилось, что во всех операциях, особенно в заключительной стадии, всегда главная роль отводилась Кажакину. Теперь они требовали, чтобы каждый кандидат доказал друг им, что именно он, а не кто-то другой, достоин быть членом экипажа предстоящей опасной экспедиции, Такого сопротивления своей кандидатуре Кажакин не ожидал, но был готов постоять за себя:

— Друзья, товарищи, мне приятно, что нм все рветесь в бой, но кроме энтузиазма нужно и умение. Вы вчера убедились, что космический корабль послушен моей воле. Если вы все сможете переместить свое тело в космический корабль, вывести его из пещеры, я сразу же снимаю свою кандидатуру на участие в предстоящей экспедиции. Я, как и вы, не привык свои обязанности перекладывать на плечи других, но кое-кто из вас должен понять, что свой единственный шанс из-за личных амбиций мы не должны упускать, тем более портить друг другу настроение перед такой операцией.

Кажакин впервые так резко выступил в отношении провинившихся и сурово отчитал их. Энгельгардт и Корнам были вынуждены извиниться за свою бестактность, и инцидент был исчерпан.

Улыбнувшись им прежней доброй улыбкой, Кажакин продолжил:

— Если коллеги не будут возражать, то вторым членом экипажа я бы предложил Иноко Матаситиро.

Иноко Матаситиро, услышав предложение Кажакина, не сдержал радостной улыбки и, приподнявшись со стула, благодарно прижал правую руку к сердцу.

Энгельгардт и Корван вновь принялись возражать, каждый из них предлагал себя вторым членом экипажа. Прерывая затянувшийся, в общем-то благородный спор, возбужденная Франсуаза своим выступлением примирила всех, никому не дав шанса на возражение и оспаривание ее доводов.

— Вы знаете, что мы все, присутствующие здесь, обреченные смертники. Срок нашей жизни сокращен этими проклятыми гарибалли. Никто из нас не должен и не имеет права лететь с Иваном Филипповичем, и только я, его жена, имею право разделить с ним все те тяготы, которые выпадут на нашу долю.

На ее выступление претенденты ответили молчанием, что было равносильно капитуляции перед ее предложением.

Однако нашелся человек, который выступил с возражением против ее кандидатуры. Эго был сам Кажакин.

— Нс женское дело ввязываться в мужскую работу, придется разрушать, убивать, короче, пейзаж не для слабого пола.

— Все эти гарибалли и очагоны меня до того довели, что я готова забросать их даже нечистотами, — не сдавалась она, отстаивая свое предложение.

— Ну что будем с ней делать? — обращаясь за помощью и поддержкой к собравшимся, спросил Кажакин.

— С ней, как и с вами, спорить бесполезно, — сердито заметил Джек Корван, выражая общее мнение.

После совещания Кажакин и Крессе пошли обследовать космический корабль. В рубке пилота они нашли штурманскую карту, на которой был указан путь движения корабля от планеты гарибалли до Земли. В этой ситуации Кажакину не составляло особого труда проложить в космосе обратный путь. По его просьбе ученые вновь привели к нему очагона, который показал ему предназначение каждого механизма и как им пользоваться. К тем знаниям, которые Кажакин почерпнул от гарибалли (лжешамана), прибавились практически всего лишь несколько дополнений, но теперь Кажакин себя подстраховал и убедился, что очагон его ни в чем не обманывает. Он решил вновь выяснить его отношение к предстоящему мероприятию:

— Я своего намерения и решения менять не буду, хотя ваши помыслы мне понятны и на нашем месте, возможно, я бы поступил так же.

— Если вы поможете мне, то я в знак благодарности позволю вам остаться на своею планете, — решил "купить" его таким предложением Кажакин.

— Даже ради итого я не могу предавать своих соотечественников, и не надо меня уговаривать, я вам в этой авантюре не помощник.

Задумавшись, Кажакин озабоченно произнес:

— Мотивы нашего отказа мне тоже понятны. Если бы ваши соотечественники жили на Земле, то, я думаю, мы бы нашли общий язык и таким нецивилизованным образом не выясняли бы своих отношений.

Отправив очагона назад в саркофаг, Кажакин распорядился, чтобы тело и душа ото находились в разных саркофагах. Попросив всех удалиться из космического корабля, в том числе и Франсуазу, он, опустившись в кресло пилота, надолго задумался. Наконец, после нескольких часов раздумий, он покинул корабль. Когда вечером он встретился в столовой с коллегами, они увидели у него на голове повязанную ленту. Теперь ее предназначение все знали, а поэтому догадались, что их учитель что-то решил от них утаить. На молчаливые любопытные вопросы своих учеников Кажакин пока воздерживался отвечать, но он был бодр и настроен оптимистически. Его настроение передалось коллегам, и ужин прошел в непринужденной обстановке. После ужина Кажакин сказал Джеку Корнапу, своему постоянному заместителю, чтобы он проконтролировал работу военных по снаряжению космического корабля соответствующим вооружением

— Я знаю, что вы уже решили, как лучше осуществить операцию. Скажите всем нам о своем плане, чтобы мы не думали и не беспокоились, — попросил его Кор-ван.

— Вот как раз поэтому я и не хочу говорить о своем решении. Я прошу вас всех подумать, может быть, вы подскажете более приемлемый вариант решения задачи. Завтра утром вы мне его скажете, а я вам сообщу о своем плане.

Это было резонно. Как говорится, ум хорошо, а два лучше. Поэтому коллегам Кажакина пришлось до утра поломать свои головы, решая предложенный учителем ребус.

Укладываясь спать, Кажакин потребовал от Франсуазы:.

— Ты тоже не прохлаждайся, а ложись. Перед предстоящим полетом мы должны хорошенько выспаться.

— Как же мы полетим, если очагон отказывается нам помочь, а на планете гарибалли такая строгая проверка прибывающих? — озабоченно вздохнула Франсуаза, ложась в постель.

Хитро посмотрев ей в глаза, он сообщил ей свой секрет:

— Если мы не смогли повлиять на души гарибалли и очагона, то уж телами их никто не помешает нам воспользоваться.

— То есть как это? — стремительно вскочив и присев на кровати, пугаясь своей догадки, спросила она.

— Если гарибалли для достижения своей цели пользовался моим телом, то почему мы с тобой не можем воспользоваться телами пришельцев из космоса?

— И какую же роль ты мне уготовил в своем экипаже?

— Больше всего по комплекции тебе подходит очагон, поэтому ты у меня будешь пилотом, а я твоим пассажиром в теле гарибалли.

— Я не согласна влезать в это омерзительное тело, — передернув плечами, брезгливо сказала девушка.

— Франсуаза, я нахожусь в таком же положении, как и ты, и мое отношение к этому маскараду однозначно твоему, но ты должна понять, что если мы к нему не прибегнем, задуманную операцию нам не осуществить.

— Чего ты меня уговариваешь? Я понимаю важность нашей операции, а поэтому согласилась участвовать в ней, пойдя на определенную жертву. Но я женщина и думаю о том, что будет, когда мой муж увидит меня в обличье этой твари.

— Я ведь тоже буду выглядеть не лучше тебя, — привел он ей очень убедительный аргумент. — Я клянусь, что это перевоплощение не изменит моих чувств к тебе после нашего возвращения на Землю.

— Если нам еще удастся вернуться назад, — пробурчала подавленно Франсуаза, сломленная его доводами. — Позволь хотя бы до половины пути побыть моей душе в своем теле, — умоляюще произнесла она.

— Франсуаза, радость моя, мы не имеем права позволить себе даже такую слабинку. Мы за время пути к гарибалли должны свыкнуться со своим новым обликом. На космическом корабле столько разных приборов, что когда мы достигнем планеты гарибалли, не исключено просматривание ими нашего корабля, который им будет виден со своим содержимым как на ладони. Пойми, мы отправляемся в неведомое, и лишние тайны и неприятности нам не нужны.

— С тобой спорить бесполезно, ты даже тела наших врагов заставил работать на себя. Куда мне со своими доводами бросаться в сражение с тобой? Еще возьмешь и заменишь меня Иноко Матаситиро, — обреченно сдалась она.

Иван, обняв ее за плечи и приласкав, довольно прошептал ей на ухо:

— Ты у меня умница. За то, что ты понимаешь меня и разделяешь мои взгляды, я еще больше тебя люблю и ценю,

— Тебе только шаманом быть хоть у индейцев, хоть у белых. Тогда бы ни одна девушка, на которой бы ты остановил свой взгляд, не смогла бы избежать твоих чар и ласки.

— Но у меня и с тобой вроде бы все неплохо получается, зачем же мне искать других девушек? — пошутил Иван.

— Ты смотри у меня! Я тебя выстрадала и не хочу делить ни с кем. Только благодаря тебе я увидела мир другими глазами, открыв в нем цель, радость и любовь.

— Я, Франсуаза, кроме тебя никого не вижу, не желаю видеть и знать, — повалив ее на кровать для любовной ласки, признался он ей.

Утром коллеги Кажакина ничего нового и интересного ему предложить и посоветовать не смогли. Когда же он поделился с ними своим планом, они удивились, как такая простая идея не пришла им в голову. Вселившись в тела гарибалли и очагона, сфотографировавшись на память с провожающими, Кажакин и Крессе попрощались с ними,

Провожающие горячо пожимали им руки, но поцеловать никто не рискнул. Кажакин и Крессе прошли вместе с военным инженером в космический корабль. Инженер объяснил им, как пользоваться вооружением, и убедившись, что Кажакин усвоил его инструктаж, покинул корабль,

Кажакин осторожно вывел космический корабль из пещеры. Он видел, как несколько человек снимали кинокамерой это величественное, впечатляющее историческое событие. Выведя корабль из пещеры, Кажакин сразу же дал ему мысленную скорость, поэтому никто не увидел, куда делся корабль. Он как бы исчез. Трудно было поверить, что мгновение тому назад его можно было увидеть и даже потрогать.

Провожающие, не сговариваясь, посмотрели на свои наручные часы, которые показывали девять часов сорок семь минут.

В начале полета Франсуаза, воспитанная в закрытом учебном заведении для избранных, чувствовала себя в теле существа с другой планеты довольно неуютно. Ей неприятно было смотреть и на Кажакина. Она понимала, что и ему не очень приятно видеть ее. Она старалась не смотреть на Кажакина, но управление огромным космическим кораблем требовало общения членов экипажа и взаимопомощи. Постепенно она стала входить в свою роль, с которой смирилась еще на Земле, роль пилота, который должен управлять космическим кораблем и быть на экране диспетчерского пункта гарибалли во всей своей "красе", Кажакин объяснил ей принципы управления кораблем.

Через два часа полета Франсуаза пожаловалась Кажакину, что чувствует общее недомогание и большую физическую усталость. Выслушав ее, он сказал:

— Я, как и ты, тоже устал, Здесь на корабле имеется оздоровительная барокамера. Я испытаю ее воздействие на себе. Посмотрю, какой будет результат, если положительный, то тогда и ты пройдешь через нее.

Он пояснил Франсуазе принцип работы барокамеры и только после того, как убедился, что она его усвоила, решил проверить ее воздействие на себе. Зайдя в камеру, он сел в кресло и через некоторое время отключился — то ли потерял сознание, то ли уснул, то ли глубоко задумался. Очнулся он уже тогда, когда Франсуаза, открыв дверь барокамеры, разбудила его и сказала:

— Освобождай место, твой сеанс закончен.

Поднявшись с кресла, Кажакин почувствовал приятную легкость во всем теле. Поэтому не делясь впечатлением, молча уступил ей свое место.

— Каков результат? — повернув к нему голову, поинтересовалась она.

— Мы приближаемся к цели, отложим беседу на потом, — ответил он, — тем более сейчас сама узнаешь воздействие барокамеры на организм.

Опустившись в кресло, она, нажав кнопку, откинула его широкую спинку, что дало ей возможность находиться в нем в полулежащем состоянии.

— Даже здесь без комфорта не можешь, — пошутил Иван, покидая барокамеру,

Пока Франсуаза принимает процедуру в барокамере, можно вкратце остановиться на результате, который получил Кажакин от пребывания там. Когда он находился в барокамере, то чувствовал блаженство от происходящих в его душе процессов. Его ощущения можно было бы сравнить с состоянием наркомана, когда тот, получив дозу наркотика, "ловит кайф". Теперешнее физическое состояние было намного лучше, чем то, в каком они с Франсуазой отправились в экспедицию. Он понимал, что в нем произошли какие-то благоприятные для здоровья процессы, но какие — не знал и пока не пытался заниматься их отгадкой. Все это предстояло решать впоследствии, если повезет вернуться на Землю.

Когда Кажакин выпустил Франсуазу из барокамеры, то по ее поведению понял, что она получила не меньший заряд бодрости. Довольный результатом он машинально похлопал ее своей заросшей шерстью лапой по плечу. Только его вид заставил ее удержаться от довольной улыбки. Действительно, она уже стала привыкать к телу, в котором находилась.

Они уже подлетали к цели своего путешествия, и

Франсуаза села в кресло пилота, чтобы продолжить управление кораблем. Внезапно они увидели конечную цель своего путешествия. Перед ними появилась увеличивающаяся в размерах планета гарибалли. Когда до планеты было еще несколько тысяч километров, они получили команду с диспетчерского пункта гарибалли зафиксироваться в одной точке и не двигаться. После десятиминутной проверки они получили разрешение на приземление в районе семнадцатого ангара.

— Что-то я среди вас не вижу индейского шамана? — получили они с планеты вопрос гарибалли, сидевшего у пульта управления. Они видели его на своем экране.

После некоторого замешательства Кажакин сообщил ему:

— Он изъявил желание остаться на второй срок, так как надеется в скором времени завершить работу и не хочет делиться своим успехом со мной.

— Он такой! — согласился с ним гарибалли на диспетчерском пункте. — Давай, спускайся и подходи ко мне с отчетом.

На этом прямая связь между ними прервалась. Франсуаза с замиранием сердца слушала разговор гарибалли с Иваном, боясь и за себя, и за мужа, но проверку они вроде бы прошли благополучно. После этого они стали с меньшей скоростью приближаться к планете, вошли в верхние слои се атмосферы. Они увидели цель своего путешествия. Аккуратными рядами стояли ангары. В некоторые из них заходили космические корабли, другие корабли стояли возле своих ангаров, третьи были закрыты в них. Около десятка космических кораблей находилось в воздухе. Когда они достигли центра базы, то Кажакин, наведя на базу установку, что смонтировали ему за ночь военные, нажал на кнопку оружия наибольшего поражающего фактора, направив удары его конвертным способом: четыре по краям аэродрома

космических кораблей и один в центре.

Пять ядерных взрывов невиданной разрушительной силы разбили ангары, как карточные домики, превратив космические корабли в кучи металла. Сфотографировав результаты своей "работы", они немедленно начали уводить корабль назад к Земле. Вся операция по уничтожению базы космических кораблей гарибалли заняла не более одной минуты. Однако, несмотря на быстроту маневра, он был замечен, и находившиеся в атмосфере четыре космических корабля бросились преследовать их.

Посадив Франсуазу за управление кораблем, Кажакин сел за пульт управления оружием, которое показало отличный результат в бою. Все корабли были уничтожены боезарядами точечного поражения, он увидел ото на экране своего локатора. Теперь Кажакин поверил словам инструктировавшего его военного специалиста, что боезаряд из ого установки может проникать через десятки метров бетона, как рентгеновский луч проникает через человека, накапливаться в нужном количестве, а потом проявлять свои ошеломляющие поражающие свойства. Безусловно, на поверхности планеты разрушающие свойства оружия были еще более действенными.

Возвращение на Землю Кажакина и Крессе было таким же трудным, как полет на планету гарибалли, поэтому с целью поддержания здоровья и духа им вновь пришлось воспользоваться барокамерой. Теперь уже космическим кораблем управлял один Кажакин, а Франсуаза, задумавшись, сидела рядом с ним.

— Ты о чем задумалась? — осторожно поинтересовался он.

— Знаешь, Ваня, я так хорошо себя сейчас чувствую, как не чувствовала до болезни, И у меня возникло такое предложение: пропустить через эту барокамеру всех наших друзей. Возможно, она не только возвращает израсходованные в работе силы, но и лечит.

— Мысль хорошая, но обнадеживать товарищей пока не будем. Сначала проверим себя, и если обнаружится сдвиг в лучшую сторону, тогда лишь сообщим им. Знаешь, все эти разочарования так надоели, что лишнее не хочется получать.

— Конечно, Ваня, я только после проверки анализов у пас позволю себе обратиться к ним со своим предложением.

— Если бы наше предположение сбылось! — мечтательно заметил Кажакин, довольный, что они остались живы, выполнили свою миссию и теперь возвращаются на Землю.

Проводив Кажакина и Крессе в трудную, опасную для жизни военную экспедицию, их друзья, имея обширную программу исследований, никак не могли приступить к продолжению работы, находя разные причины, проволочки, чтобы не работать. В настоящее время никакие творческие мысли и идеи не шли им в головы. Каждый из них беспричинно, втайне один от другого, бичевал себя, что из-за его благополучия почему-то рискуют другие.

"Я же не прятался от трудностей и опасностей за спины других, и не моя вина, что выбор пал не на меня", — так думал каждый из них, но такие оправдания душевного облегчения не приносили.

В гаком состоянии ни о какой работе не могло быть и речи. Томительные часы ожидания так их измотали, что они уже не знали, куда девать так медленно идущие минуты. Самый простой способ ускорить бег времени — принять снотворное, но такой поступок был бы кощунством по отношению к коллегам, которые сейчас рисковали собой ради них.

Уже в пятнадцать часов они, не сговариваясь, стали выбираться из пещеры и с нетерпением посматривать на небо, которое словно предрекало беду: хмурилось грозовыми тучами и обливало их теплыми слезами дождя.

За время совместной работы, обладая уникальной возможностью общения, бригада ученых-единомышленников, объединенных не только знаниями, интересами, но и горем, стала монолитной как одна семья, где потеря любого члена являлась личной трагедией каждого.

Промокшие, едва держащиеся на ногах, они уже теряли надежду на благополучное завершение экспедиции, но их терпение наконец-то было вознаграждено. Прорван злобную, недобрую черную тучу, к ним в шестнадцать часов тридцать минут стал опускаться теперь уже такой желанный и дорогой их сердцу летательный аппарат, который они встретили громкими криками приветствия. Знаменитым людям планеты, ученым мужам вроде бы было неприлично проявлять такую несдержанность, но они не могли сдержать чувств. Доброта, непосредственность, отзывчивость присущи только хорошим людям, независимо от их возраста и занимаемого положения в обществе…

Поставив космический корабль в пещеру, как в гараж, Кажакин и Кроссе приняли свой естественный облик, вселив свои души в свои тела. Сняв с себя нечто гадкое, неприятное, они сразу же обнялись и расцеловались, после чего, как священные иконы, исцелованные и обласканные одними, переходили в руки других, чтобы получить от них такое же благословение.

Так они выражали свою радость по случаю успешного завершения операции, радость за землян, от которых отвели реальную опасность поголовного уничтожения. К счастью для последних, они нависшей опасности над со-

Пой но чувствовали и продолжали заниматься своими обычными земными делами…

Поело того как радость первой встречи улеглась и стороны получили исчерпывающие ответы на свои вопросы, Франсуаза, улучив минутку, сходила в военный госпиталь, расположенный в той же пещере, и у врача-терапевта проверила температуру тела и давление. Как температура тела, как и артериальное давление у нее вернулись в норму, что она и предполагала еще будучи в космическом корабле. Обрадованная полученными результатами, она вернулась в кабинет Кажакина, где ученые продолжали оживленную беседу.

Не скрывая своей радости, Франсуаза сообщила собравшимся:

— Когда мы с Иваном Филипповичем были в полете, то сильно изматывались и утомлялись. С целью восстановления тонуса нам приходилось пользоваться барокамерой. Ее восстановительные возможности прямо потрясающие. Это побудило меня обратиться к вам с предложением воспользоваться барокамерой для излечения нашей общей болезни. Я сейчас была в госпитале и проверилась у врача-терапевта, установлено, что давление и температура моего тела пришли в норму. Значит, с помощью барокамеры мы все можем вылечиться от неизвестной болезни, поселившейся в наших организмах.

По предложению Франсуазы, ученые поднялись в космический корабль.

Кажакин, чтобы ускорить процедуру, вновь решил первым пройти через барокамеру, тем самым подав наглядный пример готовности поддержать предложение Франсуазы, Его авторитет как ученого и репутация доброго человека были так высоки у коллег, что его примера им было достаточно для того, чтобы они последовали за ним не только в барокамеру, но и самому черту в пасть.

Ученые, пройдя через барокамеру, получили такие же неповторимо приятные ощущения, как ранее Кажакин и Крессе. Проверив в госпитале давление и температуру, они с радостью убедились, что оба эти показателя у них в норме. На следующее утро Франсуаза дважды повторила процедуры, Теперь они принимали их с пониманием и желанием. После лечения в барокамере здоровье у всех было восстановлено, что подтвердили последующие проверки в стационарных, более комфортабельных условиях. Можно себе представить, состояние людей, обреченных на неминуемую смерть, с которой уже смирились, когда они вдруг ив рук земной богини по имени Франсуаза получили неожиданное исцеление. Своей радости они не скрывали, и каждый из них поздравлял другого с выздоровлением, По такому радостному поводу они устроили праздничный ужин, главной героиней которого была очаровательная Франсуаза, которая не скрывала, что ей приятны комплименты, которые, не скупясь, дарили ей друзья. Румяная, жизнерадостная, довольная, что сумела доставить друзьям радость, Франсуаза впервые почувствовала себя счастливой, понимая, что получает заслуженные поздравления.

Ученые понимали, что они задания правительств своих стран выполнили и наступает время расставания, а поэтому в конце праздничного вечера загрустили.

На другое утро к ученым впервые были допущены журналисты армейских газет, которые за несколько часов смогли сообщить миру, какой трагедии ему удалось избежать, какой ценой, поименно указав погибших воинов, вознеся хвалу героям своих репортажей. Для опубликования в газетах им были предоставлены снимки планеты гарибалли с уничтоженными космическими кораблями.

По настоянию ученых и военных, журналисты обязались не указывать в своих сенсационных репортажах даже предполагаемого района развернувшихся событий, чтобы не привлекать к нему чрезмерного любопытства тех землян, которые за свой счет могли организовать. экспедиции с целью воочию убедиться в реальности газетных сообщений и хотя бы отдаленно прикоснуться к сенсации. Такие миллионеры могли в течение месяца превратить дикий уголок природы в переполненный зрителями спортивный стадион.

Выполнив задание, ученые стали разъезжаться, разлетаться по своим странам, Фредерик Буне должен был в ближайшее время возглавить научную экспедицию Бразилии в индейский лагерь, но для этого ему нужно было поближе познакомиться с вождем племени и получить от него разрешение. Поэтому он попросил Кажакина слетать с ним на вертолете к индейцам и представить его Меткому Томагавку, Кажакин тоже должен был лететь домой, а перед этим ему хотелось проститься со своими индейскими друзьями, по которым он соскучился и которых ему было жаль за их беззащитность перед природой и окружающим миром. Поэтому он предложение Фредерика Буне принял с удовольствием.

Если Кажакин, отправляясь в экспедицию с Крессе на планету гарибалли, не брал с собой телохранителей, то теперь они с Фредериком Буне должны были лететь на военном вертолете с постоянной личной охраной Кажакина, руководимой неизменным майором Наумовым.

Когда их вертолет опускался на площадку около заброшенного дома лжешамана, Наумов, глядя из вертолета на бегущих к нему индейцев, недовольно сказал:

— Не нравится мне чрезмерная доверчивость индейцев. Если сюда нагрянут бандиты, они перебьют их, как куропаток.

— Когда наша экспедиция прибудет сюда, я включу в псе военного специалиста, чтобы он позанимался с индейцами и объяснил им, как вести себя при посещении незваными визитерами, — заверил его Буне.

Вышедшего из вертолета Кажакина Меткий Томагавк и его приближенные встретили как старого дорогого гостя. Вместе с ним они приветствовали и Фредерика Буне. Одарив индейцев подарками и объяснив их назначение, получив и от них разные сувениры и талисманы, Кажакин и Буне вместе с Метким Томагавком и другими старейшинами племени пришли в дом к вождю. На веранде женщины готовили разные угощения; мужчины же прошли в дом, где, усевшись на шкуры, завели беседу, ради которой ученые и прилетели к индейцам. Как водится, разговор происходил с неизменным поочередным раскуриванием трубки вождя,

После того как курительная трубка несколько раз прошла по кругу, Кажакин обратился к Меткому Томагавку:

— Как твое племя относится к нам — пришельцам? Имеется ли со стороны индейцев недовольство нами? Как племя смотрит на то, чтобы и в дальнейшем не порывать дружбы с нами?

Сделав несколько затяжек из курительной трубки, проследив, как тает дым, Меткий Томагавк передал трубку другому индейцу и ответил:

— Вы добрые и желанные гости моего племени. Мои люди рады вас. видеть и принимать у себя дома. Мы хотим дружбы с нашим великим братом Большим Человеком. Наш великий жрец, хранитель огня и мира Луноликий, сказал мне, что только благодаря Большому Человеку наше племя не уничтожил лжешаман, поэтому он потребовал, чтобы мы тебя, Большой Человек, избрали нашим почетным вождем с правом решать дела нашего племени…

Индейцы все, кроме вождя, упав перед Кажакиным на колени, сложили ладони вместе и, не отовариваясь, произнесли: "Хок!" Что можно было понять как согласие, и признание ими решения верховного жреца.

— Верховный жрец Луноликий предупреждал нас еще до Большого Человека, что шамана надо прогнать из племени, так как он плохой. Дурной Глаз портил людей, но Дурной Глаз затуманил наши мозги, и мы не верили словам Луноликого. Только теперь мы поняли, как были не правы. Мы Луноликому принесли много подарков, принесли в жертву крокодила и оленя, и Луноликий нас простил, Теперь мы стали почитать его, как прежде почитали наши предки.

— Я рад, что между нами такое понимание, мы хотим дружить с вами и поддерживать своей силой, если кто-то попытается вас обидеть.

— А кто нас; теперь может обиден*? — поинтересовался у него глава клана плосколицых Мудрый Бобер.

— Вдруг появится еще один лжешаман? — допустил такую возможность Кажакин, не желая говорить о другой, более вероятной опасности. После этого он продолжил: — Я улетаю очень далеко от вас и не знаю, когда смогу посетит], вновь.

— Как далеко ты от нас уходишь? — обеспокоенно поинтересовался Меткий Томагавк.

— Много дальше того места, откуда вы сюда перекочевали.

— О!.. — разведя руки, с пониманием ответил Меткий Томагавк. — Мы очень будем тебя ждать. Пока мы живы, ты останешься в наших сердцах.

— Вместо меня вас будет посещать мой брат, — сообщил индейцам Кажакин, положив руку на плечо Фредерика Буне, который в вежливом поклоне выразил уважение Меткому Томагавку.

— Твой брат — мой брат. Мы ему будем оказывать такие же уважение; и почести, как и тебе, великий Большой Человек, — напыщенно сообщил Меткий Томагавк.

— Можно мне со своими соплеменниками немного пожить у тебя в лагере? — осторожно вступил в беседу Фредерик Буне, довольный складывающейся ситуацией.

Широкая, радостная улыбка Меткого Томагавка ответила Фредерику Буне раньше на его вопрос, чем вождь успел выразить свою мысль:

— Живите сколько хотите вместе с моим племенем. Дом лжешамана пустует, и вы можете в нем жить. Будем вместе с вами ходить на охоту.

Заинтересованность индейцев в присутствии пришельцев в их лагере нетрудно было почувствовать. Довольные ответом вождя, присутствующие индейцы блаженно улыбались.

Меткий Томагавк, обняв Кажакина, сообщил:

— Предложение Луноликого в отношении тебя мы обсудили на совете старейшин, глав кланов, где избрали тебя нашим почетным вождем с вручением отличительных атрибутов власти.

Под одобрительные возгласы индейцев "О!", "Хок!" и другие, он вручил ему боевое убранство вождя, сделанное из перьев неизвестных Кажакину птиц, копье, лук с колчаном, наполненным стрелами, и щит, сделанный из кожи крокодила, Индейцы Заставили Кажакина облачиться в свои подарки, искренне восхищаясь новым членом племени, гордые тем, что такой Большой Человек стал покровителем их племени, защитником от злых духов.

Поблагодарив индейцев за оказанное ему внимание и почести, Кажакин сказал, что должен уважаемых соплеменников тоже одарить подарками на память, а поэтому ему надо сходить в свой летающий дом и принести их сюда, а они пускай в его отсутствие побеседуют с его младшим братом.

Когда Кажакин вошел в смежную комнату, то увидел там прекрасную в своей невинности и красоте Гордую Лань. Ее тело, которое дышало силой, грацией и красотой, притягивало его, как металлическую иголку сильный магнит. Ее налившиеся упругие груди, округлившийся живот говорили, что она ждет ребенка. По ее счастливым глазам, устремленным на Кажакина, видно было, что предстоящее материнство ее не пугало, а радовало, будущее ребенка, которому помогут многочисленные родственники, се не волновало. Гордую Дань радовало, что ее муж стал вождем; смущенно улыбнувшись, она подобострастно упала перед ним на колени. Подняв ее за [туки с пола, боясь поверить своей догадке, он поинтересовался:

— Кто отец твоего ребенка?

— Ты, мой любимый муж, — прочитал он лаконичный ответ.

От такого ответа он растерялся. К тому же, ему стало жалко наивную женщину:

— Гордая Лань, ты знаешь, что я женат, зачем так нехорошо со мной поступила?

— Нашему Богу угодно было, чтобы я родила тебе; маленького сына. Если бы он не пожелал и не дал мне ребенка, то, значит, я была неугодна тебе и не стала бы твоей женой. Теперь ты мой муж, — убежденно сказала она ему,

— Но я тебе еще раз повторяю, что я женат, — растерянно пояснил он.

— Там далеко ты женат на белой женщине. Там тебе она жена, а тут, у пас в лагере, все знают, что ты мой муж и именно от тебя я жду ребенка, который станет, как и его отец, вождем.

— Я знаю, что многие молодые женщины вашего племени, как и ты, ждут детей от пришельцев, но все они вышли замуж и живут со своими соплеменниками-мужьями.

— Нс) я не хочу быть ничьей женой, а только твоей, потому что люблю только тебя одного. По воле нашего Бога, он свел пас, чтобы я была твоей рабыней и женой.

— Я не имею права иметь две жены и не хочу здесь жить. Мое племя живет далеко отсюда, и мой вождь сильно на меня разгневается, если я его ослушаюсь, — продолжал как можно доходчивее пояснять ей Кажакин.

— Гордая Лань не может приказывать своему господину не подчиняться своему верховному вождю, но и ты мне не можешь приказать не любить тебя. Верховный жрец сказал мне, что если я тебя покину и забуду, то я умру от тоски и горя. Мой муж, не прогоняй меня от себя, — исчерпав все свои доводы, взмолилась она.

Что он мог противопоставить природной чистоте и наивности индианки? Правила хорошего тона, свои обязательства перед любимой женщиной? Все это было за пределами се понимания. Поэтому он решил на время присутствия в индейском лагере не пригонять от себя индианку и оказать ей внимание как человеку, который волей случая стал ему уже не чужим. Он знал, что каждый родившийся ребенок был гордостью племени, все соплеменники оберегали и старались поддерживать его, как если бы ребенок был им родным. Однако Кажакину надо было уже сейчас позаботиться о средствах существования для семьи Гордой Лани, тогда как к такому неожиданному повороту он не был еще готов. Он пригласил Гордую Лань пойти с ним к вертолету.

Проходя мимо соплеменников, она с удовольствием намечала выражаемое ими уважение и почтение как ее мужу, так и ей, "Пускай все видят и знают, какой у меня муж. Он великий охотник, победивший плохого шамана, облегчивший жизнь всему племени. Пускай теперь Гривастый Волк больше ко мне не пристает со своими ухаживаниями. У меня есть муж, почетный вождь нашего племени, пренебречь уважением к которому теперь ему не позволят соплеменники", — так думала Гордая Лань, легко ступая рядом с Кажакиным.

То, что он вместе с Фредериком Буне хотели подарить индейцам, они уже подарили. Больше практически дарить было нечего, но ему очень хотелось что-нибудь еще преподнести индейцам.

Поднявшись в вертолет, он увидел там ящики с лимонадом, и у него сразу отпал вопрос, что же дарить индейцам. Лимонад для них должен быть приятнейшим напитком. Это он определил по тому, с каким удовольствием пила лимонад Гордая Лань.

На плече одного спецназовца из охраны он увидел снайперскую винтовку, что толкнуло Кажакина на интересную практическую идею.

Он приказал спецназовцам отнести три ящика лимонада в дом вождя и один из них оставить лично для семьи вождя. Кроме того, он приказал отнести в дом вождя три цинковых ящика с патронами для снайперской винтовки. Попросил сообщить гостям вождя, что. он с Гордой Ланью пойдет в сельву, где будет обучать ее приемам владения винтовкой, которую решил подарить ей, а поэтому пускай они его не ждут и гуляют без него.

Увидев в вертолете двух овчарок, Гордая Лань испугалась их. Таких животных она не видела. Овчарки были похожи на гривастых волков, но только значительно крупнее. Ее удивило, что собаки по отношению к людям вели себя мирно и ласково, позволяя им себя гладить, отвечая им лаской. В индейском племени собак не было, а поэтому гривастые волки были частыми гостями индейского лагеря, где воровали то, что индейцы оставляли на дворе, забывая прибрать или надежно припрятать.

— Не подарить ли индейцам наших собак? — спросил у стоящего рядом с ним Наумова Кажакин.

— Ты же знаешь, какой они редкой выучки и способностей. Если индейцам нужны собаки, то я им привезу десятка два беспородных,

— Будем считать, что мы с тобой в отношении собак договорились, — уступил ему Кажакин, понимая, что действительно дрессированным собакам в индейском лагере делать нечего. Позднее Наумов договорился с Фредериком Буне, чтобы тот привез индейцам дворняжек, Фредерик Буне согласился исполнить такую простую просьбу, понимая, какая помощь от собак будет индейцам в войне с пришельцами из сельвы и удивляясь, как эта идея раньше не пришла ему в голову.

Между тем Кажакин, оставив в вертолете свой индейский наряд, взял снайперскую винтовку и вместе с Гордой Ланью пошел в сельву. Там он объяснил индианке, как правильно пользоваться оружием, дал посмотреть в оптический прицел. Гордая Лань посмотрела в прицел и испуганно оттолкнула от себя винтовку, и если бы Кажакин не поддержал ее, она упала бы на землю. Индианке показалось, что бредущий в зарослях сельвы олень-мазам сейчас проткнет ее рогами. Искренне веря "мужу", она, преодолев страх, стала, подчиняться его указаниям и с самоотверженной решительностью снова посмотрела в окуляр прицела.

Постепенно успокаиваясь и получая удовольствие от такого созерцания окружающего мира, она стала прислушиваться и к другим его советам, таким нужным ей в ее дикой жизни. Он терпеливо учил ее, как правильно целиться из винтовки, объяснил, где мушка, где собачка на винтовке и что с чем надо сводить и как, чтобы выстрел попадал точно в цель, как надо давить на курок.

Ему было интересно проводить время с ней, он получал от общения с индианкой душевное успокоение и удовольствие. Ее милое личико, ее мысли были ему понятны и близки.

Убедившись в том, что индианка его теорию хватала на лету и легко ее усваивала, Кажакин стал ее готовить к практическим упражнениям. Он показал, как заряжается магазин, как посылается пуля в затвор, заставив это упражнение повторять несколько раз, чтобы убедиться, что она его не забудет. После этого он приступил к самому ответственному моменту. Надо было показать женщине, как производится выстрел из винтовки. Он предупредил ее, чтобы она не боялась звука, издаваемого винтовкой при выстреле.

— Я его слышала, когда ты охотился на крокодила. Мне тогда было сильно страшно.

— Ты должна понять, что "сильно страшно" должно быть крокодилу, оленю, волку, в которых ты будешь стрелять, а не тебе. Твой отец — вождь и великий воин, и тебе не подобает показывать свой страх и поддаваться ему, — применяя метод убеждения, стал внушать он ей.

— Я смелая и бояться винтовочного грома не буду, — наконец заверила она его после некоторого колебания.

— Мы сейчас начнем охоту, идя по следу оленя, — сообщил он ей.

Через оптический прицел он, останавливаясь несколько раз, осматривал сельву, и его терпение было вознаграждено. В окуляр прицела он увидел оленя, стоящего в мелком подлеске неподвижно, как маятник,

— С помощью вот этого приспособления мы имеем возможность рассмотреть зверя на большом расстоянии от себя. Посмотри в этот глазок!

Посмотрев в окуляр и увидев стоящего оленя, который их не видел и не чувствовал, индианка в удивлении расширила свои черные глаза, потом догадливая улыбка осветила ее лицо; пухлые алые губы раскрыли ослепительной белизны зубы, неповторимой красоты и формы. Залюбовавшись ею, Кажакин не сразу вспомнил, зачем они пришли в сельву, а потом пояснил ей;

— Я сейчас буду целиться в голову оленя и, если мой выстрел будет удачным и я не промахнусь, то он станет нашей добычей.

Не спеша прицелившись, соблюдая те правила, которым он недавно учил Гордую Лань, он плавно нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел.

— Муж мой, прости меня, я опять напугалась, — сокрушенно сообщила ему индианка.

Спорить с ней, что он ей не муж, было бесполезной затеей, поэтому Кажакин промолчал. Его обрадовало то, что выстрел был удачным. Они сходили за оленем. Там Кажакин отдал винтовку Гордой Лани, а сам, взвалив оленя себе на плечи, пошел с индианкой в сторону индейского лагеря. Когда он устал нести оленя и положил его на землю, чтобы передохнуть, Гордая Лань попросила его;

— Муж мой, разреши и мне выстрелить.

Он ждал от нее такой просьбы, а поэтому охотно пошел ей навстречу. Отойдя от нее метров на двадцать, он

нашел толстый сухой пенек, поставил его на поваленное дерево и потребовал:

— Заряжай винтовку и внимательно целься вон в тот пенек, а потом можешь стрелять, Если ты попадешь в пенек, то он или упадет, или разлетится на мелкие части.

Гордая Лань долго целилась в пенек, забыв закрыть левый глаз, поэтому Кажакину вновь пришлось повторить с ней пройденный урок. После каждого из первых пяти выстрелов женщина пугалась, отчего ее лицо становилось бледным, но постепенно стала привыкать, а потом ее страх прошел. На седьмом выстреле от пенька остались лишь мелкие щепки. Гордая Лань торжествовала победу над пеньком и над своим страхом, который сумела преодолеть. Потом Кажакин напомнил ей, что она должна беречь пули, так как без них винтовка становится бесполезной и через ее окуляр можно будет только видеть зверя, но нельзя убить.

Стрельба не осталась незамеченной соплеменниками Гордой Лани, которые прибежали на выстрелы. Гордая Лань торжественно сообщила им:

, — Мы с мужем охотились на оленя. Я умею стрелять из этой винтовки, — чем несказанно удивила своих соплеменников.

Два индейских воина сноровисто стали разделывать тушу оленя своими каменными ножами, с ними осталось еще два подростка. После освобождения туши животного от внутренностей, они должны были ее принести домой к вождю.

Кажакин и Гордая Лань в сопровождении около десятка индейцев пошли к лагерю. Когда они проходили мимо Амазонки, где на берегу нежилось два крупных крокодила, Гордая Лань попросила Кажакина:

— Разреши мне убить крокодила.

— Это очень опасная затея. Если ты не сможешь его убить, то он съест и тебя и меня, — предостерег он ее,

— Я дочь вождя, — напомнила она ему гордо, не считая нужным больше ничего объяснять.

Кажакин понимал, что индианке хочется показать свое умение стрелять из винтовки перед соплеменниками, поэтому ему ничего не оставалось делать, как согласиться с ее просьбой, но он потребовал, чтобы она полностью зарядила обойму винтовки пулями и чтобы стреляла крокодилу только в голову.

Завороженные соплеменники с интересом смотрели

на приготовление к охоте. Они видели, как Гордая Лань с винтовкой в руках смело пошла к крокодилам в сопровождении Кажакина и шла к ним до тех пор, пока ее не остановил "муж". Крокодилы, повернув свои безобразные морды, подслеповатыми глазами с любопытством смотрели на двух наглецов, посмевших потревожить их покой. Почуяв добычу, они лениво, как бы раздумывая, поползли к пей, приподнявшись на лапах, виляя клиновидными хвостами,

— Стреляй в ближайшего к тебе, — посоветовал ей Кажакин.

С хладнокровностью, граничащей с безрассудством, присущим только дикарям, она, подпустив ближайшего крокодила метров на пять, произвела три прицельных выстрела в голову, от которых крокодила как мячик кидало из стороны в сторону даже тогда, когда он был уже мертв. Второй крокодил, как циркач, поднявшись на лапах с земли, с неожиданной для его неповоротливого тела прытью бросился к реке под громкие крики торжествующей публики.

Общими усилиями индейцы "отбуксировали" подальше от берега убитого крокодила, где его ждала та же участь, что и убитого оленя.

Кажакин залюбовался Гордой Ланью, когда она, довольная и радостная, принимала от индейцев поздравления с успешной охотой. Когда Кажакин и Гордая Лань продолжили путь к лагерю, он изъявил желание помочь ей мести винтовку, но она, капризничая, отказалась от его помощи. Индианка наглядно убедилась в пользе нового "орудия труда", поэтому осознанно решила с ним не расставаться, тем более, что винтовку ей подарили.

По дороге к лагерю Кажакин сердито втолковывал ей;

— Из этой винтовки ты можешь целиться к свою добычу на таком расстоянии от нее, на которое не хватит силы зрения человека. Ты не должна была так близко подходить к крокодилу. Тебе надо было отойти от него на безопасное расстояние и, прицелившись, стрелять. Иногда так бывает, что пуля дает осечку, и по желанию охотника винтовка не всегда стреляет. И тогда, если охотник близко находится от зверя, тот может на него напасть и растерзать. Если ты не будешь соблюдать этот правила, то я буду вынужден винтовку у тебя забрать.

Не услышав похвалы за удачную охоту, а, наоборот, получив нагоняй, она растерялась. Индианка понимала, что Большой Человек искренне хотел подарить ей винтовку, и вот сейчас он, боясь за ее жизнь, может лишить ее подарка, а причина кроется в том, что она не послушалась его наставлений. Ей не хотелось лишиться подарка, она осознала, наконец, как важно и необходимо неукоснительно выполнять все привила обращения с оружием. Выступившие на ее глазах слезы показали, как она огорчена его замечанием и тем, что может лишиться такого подарка. Ему стало ее жаль. Улыбнувшись, погладив ладонью по ее волосам, он, смягчаясь, поставил условие:

— Если ты больше не нарушишь моего запрета, то я винтовку оставлю тебе.

— Клянусь нашей любовью и нашим будущим сыном, что я буду поступать так, как требуешь ты, муж мой и господин.

— Гордая Лань, я так строг к тебе потому, что не хочу, чтобы эта винтовка принесла тебе горе и несчастье.

— Я поняла, что ты на меня сердился, желая мне добра, — успокаиваясь от пережитого неприятного внушения и вновь оживляясь, одними глазами ответила она. В них он увидел прежнюю преданность и любовь к себе.

У дома Меткого Томагавка они увидели Фредерика Буне в окружении его новых друзей.

— Ну как, фронт предстоящей для себя работы подготовил? — спросил Кажакин.

— Вполне! — заверил его Буне.

Меткий Томагавк предложил гостям переночевать у него, обещая накормить жареным мясом убитых животных, но они вежливо отказались.

Расставаясь с Гордой Ланью, Кажакин сказал:

— Я тебя буду навещать и помогать воспитывать нашего сына, но если ты нарушишь мой запрет, то я, увидев это с неба, больше к тебе никогда не приду в гости.

— Гордая Лань не позволит себе ослушаться своего господина-мужа, — заверила ома с гордым достоинством.

Возвращаясь на вертолете в квадрат 1295, Кажакин задумчиво сидел в своем кресле. Перед его глазами все время стоял гордый облик любящей его индианки, желавшей, но так и не попросившей у него любовной ласки. Ее любовь интуитивно подсказала единственно правильное поведение: если любишь мужчину и хочешь ему понравиться, то не следует быть навязчивой, нужно себя сдерживать.

Когда Фредерик Буне отправился к индейцам со своей экспедицией, Кажакин передал Гордой Лани массу разных подарков, в том числе кавказской породы овчарку — дрессированного, умного ласкового кобеля по кличке Рекс, который должен был стать телохранителем Гордой Лани и ого будущего сына.

Прошло три года с того момента, когда Кажакин выступил со своим сенсационным докладом на международном симпозиуме ученых в Москве. Теперь не осталось в мире ни одного скептика, который решился бы сомневаться в фантастических прожектах русского Ивана. Он стал знаменитостью, одним из самых уважаемых ученых планеты. Его заработной плате мог позавидовать президент любого высокоразвитого государства. Каждая академия считала за честь избрать его своим почетным членом.

Кажакин, обладая уникальными знаниями и возможностями, по-прежнему был одним из самых плодотворно работающих ученых. Он работал как в области научного познания, так и в претворении научных разработок в промышленности.

Его жена Франсуаза де Крессе-Кажакина, являясь дочерью крупного промышленника, очень хороню изучила и усвоила законы капиталистической жизни. Поэтому все финансовые вопросы мужа она решала сама с помощью своих высокооплачиваемых помощников. Кажакин в финансовые дела жены не вмешивался, во веем соглашаясь с пей, потакая ее слабостям и капризам. К слову сказать, их у нее было не так уж и много. Она любила красиво одеваться, проводить время с мужем, ходить с ним в Большой театр на выступления знаменитых артистов. Кажакин во многом шел навстречу ее желаниям, так как они в основном совпадали с его. Он был непреклонен только в одном — в нежелании покинуть Россию и уехать жить к ней на родину.

Это было не только желание Франсуазы, но и французского правительства, но как она убедилась, своего "медведя" она могла заманить туда лишь в гости к своим родителям или для кратковременного официального визита в академию.

В старинной части Москвы они купили дворец графа Шереметева. Только благодаря огромному авторитету Кажакина и уважению к нему, правительство ораны и Верховный Совет сочли возможным пойти навстречу желанию Кажакина. Таким проявлением уважения к заслугам мужа со стороны органов власти Франсуаза была покорена и смирилась с той участью, что ей придется жить в снежной и с холодной зимой стране,

Франсуаза, в зрелом возрасте повстречав и полюбив Кажакина, порой со страхом думала: "Без моего большого Ивана моя жизнь могла превратиться в пустое, бесполезное существование. Благодаря ему я научилась жертвовать собой ради других, испытывая от этого но страх, а гордость. Я увидела многих людей подобных ему, одержимых любовью к человечеству, искренних и честных, как дети. Я являюсь их единомышленником".

В их семейной жизни никогда не было конфликтов и ссор, не говоря уже о невысказанных обидах. Они стремились друг к другу. Родители Франсуазы и Ивана [задевались их семейному счастью и при встречах напоминали, что им давно уже пора стать дедушками и бабушками. Иметь детей было сокровенным желанием и самих молодых. Однако в этой части у них прогресса не было, хотя они, не сдерживаясь, одаривали друг друга любовными ласками. Когда все возможные сроки истекли, Франсуаза убедилась, что ома не только не может родить ребенка, но доже ни разу не забеременела.

Заподозрив неладное, Франсуаза потребовала, чтобы они с мужем сходили к врачу и выяснили причину такого неприятного факта. Проверку они прошли в Академии медицинских наук России, где консилиум авторитетных врачей дал категорическое заключение, что только по вине Франсуазы у них с Кажакиным никогда не будет детей, так как у нее сильно травмирована и деформирована шейка матки, а поэтому она не способна выполнять уготованную ей природой роль. Болезнь была страшно запущена и не было никакой надежды на успешное ее лечение какими-либо медицинскими способами.

Франсуаза вспомнила свое первое школьное увлечение учителем математики, которое она тогда приняла за любовь. Теперь результат ошибки молодости прямо сказался на се потомство и семейной жизни. Кажакин как мог успокаивал Франсуазу, говоря, что они любят друг друга и отсутствие детей в семье не отразится на их отношениях, Его доводы и уговоры почему-то действовали на нее раздражающе, Франсуаза по-прежнему была нежна, внимательна к мужу, отвечала на его ласки, но у нее сломался какой-то стрежень, который перечеркнул весь интерес к жизни.

Соглашаясь с доводами мужа, она вместе с тем отлично понимала, что своим бесплодием обворовывает его, лишая неповторимой радости жизни. Промучившись два месяца после обследования в больнице, она, отпросившись у Кажакина, поехала в Париж проведать своих родителей и еще раз провериться у специалистов и узнать у них, есть ли у нее шанс на выздоровление. Она пробыла у родителей четыре месяца. За это время Кажакин семь раз прилетал ее проведать, справиться о здоровье, про-. явить участие и внимание. Он видел, как она переживает, но практически ничем не мог ей помочь. Деньги здесь были бессильны.

В одну из первых своих поездок Кажакин имел откровенный разговор с тестем господином Андре де Крессе. Тесть упрекал себя за то, что будучи занят работой в своем концерне, практически не уделял внимания воспитанию дочери, увлеченно накапливая капитал, который и так был внушительным. Он сожалел, что так получилось.

— Со слов Франсуазы я знаю о вашем отношении к этой неприятности, но дочь задалась целью родить ребенка, и мы с ней ничего не можем сделать.

— Да и я исчерпал все методы убеждения, желая, чтобы она не переживала и смирилась с постигшей ее неизбежностью. В крайнем случае, мы можем усыновить дитя из дома ребенка, — самоотверженно сообщил тестю Кажакин.

— Извини нас, Иван Филиппович, — ответил тесть, — но у нас есть к тебе убедительная просьба. Пускай дочка поживет у нас и полечится, не забирай ее пока домой. Она будет под присмотром, а там видно будет.

В завершении беседы они с удовольствием выпили по фужеру вина, которое принес им слуга,

— Вы знаете, Иван Филиппович, — уважительно обратился к нему тесть, — многие завидуют мне, что вы мой зять.

— Господин де Крессе, мы уже давно договорились говорить друг другу "ты".

— Извини, еще не привык к мысли, что мы теперь родственники, — поправился тог, — Такой зять, как ты, — это лучшая реклама для моей продукции.

— Если бы деньгами можно было решить нашу проблему, то и бы завалил ими всю эту комнату, — задумчиво поведал Кажакин.

— А я разве пожалел бы на нее свой капитал? — согласился с ним тесть, с тяжелым осадком на душе от своей беспомощности.

Месяцы лечения в Париже у разных врачей не дали положительного результата. И однажды Кажакину позвонил тесть, который сообщил, что Франсуаза, отравившись ядом, умерла. В тот же день Кажакин вместе со своими родителями специальным рейсом прилетел из Москвы в Париж. Трагедию и переживание семей де Крессе и Кажакиных невозможно было выразить словами. Кажакин, пройдя в зал, где покоилось тело жены, увидел, что она уже лежит в траурно убранном гробу. Наклонившись над телом жены, он долгим взглядом посмотрел на нее, как бы запоминая и прощаясь. Скупая слеза упала на восковое, но по-прежнему прекрасное лицо женщины. Кажакин предложил душе Франсуазы выйти из тела и побеседовать с ним, чтобы она объяснила ему свой безумный поступок, но она отказалась, сказав, что явится к нему на беседу только после похорон тела.

— На похороны соберутся все наши друзья. Ты позволишь им участвовать в предстоящей встрече? — спросил он.

— Конечно! — получил он от нее лаконичный ответ.

— Если ты так решила в отношении нас, то почему на беседу не пригласить и наших родителей? — продолжал он интересоваться у нее.

— Я им оставила записку, но если ты считаешь это нужным, то я не возражаю, любимый. А сейчас оставь меня, — потребовала она строго.

— Я еще хочу побыть с тобой рядом, — возразил он.

— Пойми, у меня уже нет сил терпеть мучение, на которое я себя, погорячившись, обрекла, и если ты не оставишь меня сейчас в покое, то я вынуждена буду покинуть не только тело, но и пределы страны, чтобы не мучить ни тебя, ни себя.

Поклонившись и еще раз поцеловав ее в губы, Кажакин отошел от тела покойницы.

Среди провожавших Франсуазу в последний путь были все ее друзья по научной экспедиции. Только они поняли тот безмолвный, короткий разговор, который состоялся между душами супругов,

Подойдя к Андре де Крессе Кажакин сказал ему:

— Мне сейчас удалось побеседовать, а точнее обменяться информацией с душой Франсуазы. Она мне сообщила, что перед смертью написала вам письмо.

Господин де Крессе знал о гениальных способностях зятя. Он знал, что все ученые немного чокнутые, люди не от мира сего. Слова зятя утвердили его в этом мнении. Как это вдруг он мог "побеседовать" с мертвым человеком?! Однако не отвесить было неприлично, тем более, что к зятю он никаких претензий не имел, да и сейчас не время было выяснять его умственные способности.

— Да! Действительно есть такое письмо, — подтвердил он и полез за ним во внутренний карман своего пиджака. Кажакин, положив свою руку на плечо тестя, сказал:

— Не надо мне давать его читать. С текстом письма я ознакомился, считав информацию в вашей памяти.

— А такое разве возможно? — обескураженный прошептал де Крессе.

— Все мои и Франсуазы коллеги, которые стоят рядом с вами, обладают такими же способностями, как и я.

— Невероятно! Иван Филиппович, чтобы я поверил тебе, перескажи мне текст ее письма.

"Любимые, мои папа, мама, Ваня, простите, что я так подло поступила с вами, решив покинув вас таким диким способом. Из-за того, что у нас с Иваном нет детей, он Tie будет полностью счастливым, хотя и заверяет меня в обратном. Из-за любви ко всем вам я решила таким приговором оценить свою ошибку молодости. Глубоко обдумав мое решение, вы поймете, что оно единственно правильное. Папа и мама, у вас остался мой большой ребенок — Ваня, не обижайте его. Он моя совесть. Если вы меня поймете и по-прежнему будете любить, то моя душа иногда будет посещать вас".

— Невероятно! — вновь произнес удивленный Андре де Крессе, но уже шепотом. Теперь до него дошло, чем занимается его зять, и он поверил окончательно тем сообщениям, которые печатались во многих газетах мира. Он был горд, что его единственная дочь тоже преуспела в такой науке, достигнув определенных знаний, давших ей возможность спасти жизнь гениям человечества от болезни, принесенной пришельцам из космоса.

Даже если бы Франсуаза только для этого родилась на свет, то и тогда, подводя итог ее жизни, можно было бы сказать, что она не напрасно прожила жизнь. А если учесть, что она вместе с мужем уничтожила базу космических кораблей гарибалли, которые оставили наконец-то землян в покое, то можно с уверенностью констатировать, что ее имя навечно останется в памяти и сердцах людей планеты Земля, — как ее воина, врача, любящей дочери и жены. Все это говорили друзья на кладбище, когда провожающим Франсуазу было предоставлено последнее слово…

После поминания родители Франсуазы и Ивана Филипповича вместе с учеными прошли в кабинет Андре де Крессе, где на всех хватило мягких кресел. Иван Филиппович, обращаясь к своим родителям и родителям жены сказал:

— Не удивляйтесь и не пугайтесь увиденному и услышанному в этом кабинете. Со временем вес: жители Земли смогут между собой общаться так, как сейчас: общаемся только мы да еще несколько десятков человек.

Оба свата и обе свахи с удивлением заметили, как ученые, неожиданно задвигавшись, оживились. Кажакин пояснил им, что появилась душа Франсуазы, и они сейчас с ней здороваются своими душами. Кажакин, обратившись к Карлу Энгельгардту, попросил его быть беспристрастным переводчиком их беседы с душой Франсуазы. Тот вежливо согласился, но попросил:

— Если я что-нибудь неверно переведу, то прошу вас, уважаемые коллеги, поправить меня. — После некоторой паузы он начал переводить беседу. — Она попросила, чтобы ее поступок сейчас здесь не обсуждали, так как уже поздно и бесполезно о нем говорить. Предложила беседу о будущем.

— Франсуаза, доченька моя, как же мы теперь будем без тебя жить? — молитвенно произнесла Изабелла до Крессе.

— Моя душа, дорогие родители, постоянно будет делить себя между вами и Иваном, Когда он женится и у него появится ребенок, то моя душа войдет в него и даст ему жизнь, только тогда она обретет покой. Тогда вы сможете общаться с: о мной и даже пощупать меня, а пока принимайте меня такой, какая я сейчас.

— Что она говорит? — обескураженная, спросила госпожа де Крессе.

— Папа, ты с мужем беседовал до похорон моего тела, поверил в то, что я сейчас говорю, а поэтому попозже объясни маме за меня то, что она сейчас не понимает.

Попа и мама, если вы пожелаете поговорить с моей душой и увидеть ее, то обратитесь к господину Энгельгардту, который живет недалеко от вас. Я думаю, что он вам не откажет помочь овладеть необходимыми навыками, чтобы вы смогли вступить со мной в контакт.

— Конечно не откажусь, — скачал Энгельгардт.

— Тогда считайте, что мы вас попросили и с сегодняшнего дня стали вашими учениками, — уведомил его за жену и себя Крессе. — А тебе, доченька, я скажу, что сегодня вечером я всю эту фантастику объясню матери.

— Андре, о какой женитьбе дочка ведет речь? На ком должен он жениться? Я что-то совсем запуталась. Да и время ли сегодня, в день похорон, говорить о женитьбе зятя?

— Мама, в таком составе мы уже никогда не соберемся, следовательно, на потом такой разговор откладывать нельзя, так как случай уже не Представится, Коллеги-друзья, вы, наверное, не забыли квадрат 1295 и проживающую в индейском лагере Гордую Лань. Она оказалась чище меня душой и телом, а поэтому с сегодняшнего дня я отдаю сердце мужа этой дикой индианке, Ваня, тебе не надо искать другой женщины себе в жены. Я тебя прошу учесть мою просьбу и заклинаю тебя ее исполнить…

Кивки ученых, кроме задумавшегося Кажакина, говорили, что ее мысли понятны и они их с ней разделяют…

— Папа и мама, вам, кроме меня, завещать свои богатства некому, поэтому, если верите происходящему здесь, то вам не трудно будет определиться, кому дарить или завещать.

Еще долго беседовали между собой родители, Кажакин и ученые с душой Франсуазы. Наконец подошло время прощания.

— Дорогой муж, друзья, пускай ваши души покинут тела и в последний раз обнимутся со мной, — обратилась к мим душа Франсуазы.

Родители Кажакина и Крессе видели, как застыли в неподвижности в креслах тела ученых и только колыхание тяжелой портьеры говорило, что в кабинете творится что-то необъяснимое. Потом тела ученых вновь ожили. После этого Энгельгардт сообщил родителям:

— Вырвите из календаря по листочку и держите от себя на расстоянии вытянутой руки, к кому душа Франсуазы явится прощаться, у того будет колебаться листок календаря в руке,

Ее душа начала прощаться с родителями Кажакина. Все видели, как у Филиппа Николаевича в руке затрепетал листочек. Потом ото повторилось у Веры Петровны, Андре де Крессе. После того, как душа Франсуазы простилась с отцом, она подлетела проститься с матерью. Сердце Изабеллы де Крессе не выдержало эффекта колебания листочка у нее в руке и она потеряла сознание. Привести ее в чувство таким специалистам не составило особого труда. Душа Франсуазы, убедившись, что здоровье матери вне опасности, покинула родительский дом, чтобы теперь жить своей жизнью.

В тот период, когда так неудачно сложилась личная жизнь Кажакина, вокруг него. кипела научная и техническая мысль. Космический корабль гарибалли, — помещенный в цех подземного военного завода, тщательно изучался там и исследовался учеными в области космической техники и других наук, надобность в которых возникала по мере его изучения. Исследованию подвергались не только узлы и агрегаты корабля, но и материал, из которого они были изготовлены. К сожалению, многие из них не имели себе аналогов на Земле, поэтому приходилось подбирать им заменители, которые обладали качествами заменяемых материалов. Во время проектирования и сборки опытного образца космического корабля Кажакин занимался подготовкой пилотов для него. Будущие пилоты, прежде чем научиться управлять космическим кораблем, должны были овладеть умением без слов передавать и принимать информацию, расшифровывать ее, переносить свое тело из одной точки Земли в другую, а затем передавать предметы, размеры которых в процессе практики увеличивались. В конечном итоге они должны были уметь подчинять своей воле космический корабль. Пока же студенты старались поверить в свою исключительность, легкость своего тела, научиться ходить по воде, не погружаясь в нее. Только усвоив эти элементарные азы, можно было приступать к подъему на новую ступень знаний. В группе обучающихся пилотов были представители разных стран, в том числе два курсанта из России. В связи с тем, что надобности в пилотах космических кораблей была потребностью многих заинтересованных стран, их обучение оплачивалось из материального фонда ООН.

Увлеченный работой Кажакин совершенно не обращал внимание на личную жизнь. Когда же у него выпадало свободное время и он вырывался в Париж, то там он обязательно приходил на кладбище к могиле Франсуазы, чтобы положить цветы, вспомнить все, что связывало их. Ему трудно было поверить, что они, имея столько общего с Франсуазой, так до конца и не поняли друг друга. После таких "свиданий" он обязательно навещал ее родителей. В свое последнее посещение Парижа он по настоянию тестя и тещи остался у них ночевать. Вечером после ужина Изабелла де Крессе, несколько смутившись, поинтересовалась у зятя:

— Извини меня за нескромность, Иван Филиппович, но почему ты ничего нам не рассказываешь о своей личной жизни?

— А что я должен рассказывать? — без всякой наигранности, наивно спросил он.

— Прошло больше года со дня смерти Франсуазы. Ты еще; молод и должен попытаться еще раз жениться. Франсуаза говорила, что ее душа вселится в тело твоего ребенка. Пожалей нашу старость, — слезы жалости к себе выступили у нее на глазах.

— Финансирование поездки за женой я беру на себя, — как давно решенное сообщил ему Андре до Крессе.

— Я подумаю над вашим предложением, — устало сказал Кажакин, угадав те их мысли, которые они не стали ому дальше развивать, зная, что он их и так поймет,

— Наш разговор дочка не подслушивает? — горько усмехнувшись, поинтересовался Крессе.

— Она сказала нам тогда, когда явится, а сейчас ее среди нас нет, — разочаровал его Кажакин.

Глубокий, обреченный вздох двух измученных родительских сердец прозвучал в унисон.

— Иван Филиппович, если можно, расскажи нам о Гордой Лани. Эго не праздное любопытство. Она теперь стала для нас своего рода надеждой, — несмело попросил Крессе.

Рассказ Кажакина супруги Крессе слушали завороженно, как сказку, и когда Кажакин его закончил, то видно было, что судьба индианки их растрогала, заинтересовала и удивила.

— И ты ее ни разу больше не видел? — с осуждением в голосе поинтересовался г-н Крессе.

— Почему же? — возразил Кажакин. — Ежегодно по несколько раз я прилетал туда, но визиты мои были кратковременные, несколько часов. Я общался с сыном, оказывал им материальную помощь, Так как нм никакая опасность ниоткуда не угрожала, то длительное мое присутствие не вызывалось необходимостью.

— Удивительный ты человек, Иван Филиппович. Чем больше я тебя узнаю, тем больше мне приходится удивляться тебе, — задумчиво произнес Крессе.

Все жители индейского племени знали, что у Гордой Лани родился мальчик от Большого Человека, но не все верили ей, что она стала его женой. Многие индианки испытывали любовные ласки белых пришельцев, родили от них детей, но не считали себя их женами и повыходили замуж за своих воинов, от которых у них тоже были дети. Поэтому индейцы без всякого злого умысла относили Гордую Лань к таким женщинам. Однако дальнейшие наблюдения индейцев за жизнью Гордой Лани, а ее жизнь проходила у них на глазах, поколебало первоначальное мнение. Большой Человек вновь прилетел к ним в лагерь и был провозглашен старейшинами племени почетным вождем. Верховный жрец Луноликий в своих проповедях призывал их к уважению к нему и подчинению. Они видели, как Большой Человек гулял с Гордой Ланью в сельве, охотился на зверей, поучил стрелять из винтовки, подарил ее ей вместе с патронами. После такого количества доказательств его внимания к Гордой Лани они согласились, что она является младшей женой почетного вождя. Еще больше они уверились в этом, когда к ним прибыла многочисленная научная экспедиция, возглавляемая Фредериком Буне, который передал Гордой Лани от мужа многочисленные подарки. Их у нее оказалось больше, чем у Меткого Томагавка. Особенную зависть у индейцев вызвал подаренный Гордой Лани огромный кобель по кличке Рекс. Многие индейцы тогда обзавелись домашними собаками, но они не шли ни в какое сравнение

с ее огромным, лохматым псом. С ним Гордая Лань ходила на охоту, на нем оттуда доставляла свою добычу. Рекс был самоотверженно предан своей хозяйке и не позволял никому поднимать на нее руку. Индейцы смеялись, удивлялись, но вместе с тем и боялись допускать подобные шутки с Гордой Ланью.

С появлением домашних собак в индейском лагере жизнь несколько оживилась. Ночные схватки собак, возглавляемых Рексом, с гривастыми волками окончились поражением последних и те были вынуждены отступить, оставив индейский лагерь собакам как зону их влияния, по периодические схватки между враждующими сторонами продолжались.

По предположению Фредерика Буне Гордой Лани, как жене Большого Человека, его люди вместе с индейцами построили дом, в котором теперь она жила со своим трехлетним сыном, которого она назвала Маленький Сын Большого Человека. Это имя ему было дано временно, до тех пор, пока он не вырастет в крепкого воина и своими подвигами не заслужит себе более достойного имени. Вынужденная самостоятельно обеспечивать свою семью пропитанием, Гордая Лань была особенно довольна, что среди последних подарков мужа опять были ящики с патронами. И хотя теперь в лагере индейцев еще у четырех старейшин кланов и ее отца тоже были винтовки, но только она владела винтовкой с оптическим прицелом. Добываемого мяса ей хватало впрок. Оно было у нее заготовлено и в сушеном, и в свежем виде, излишки она отдавала родственникам, соседям, которые в свою очередь помогали ей, чем могли,

За четыре года цивилизации, что чуть коснулась лагеря индейцев, у них появилось огнестрельное оружие, а женщины стали носить не только набедренные повязки, но и повязки, закрывающие грудь. Такую моду индейские женщины переняли у женщин — членов экспедиции Фредерика Буне, которые в выходные дни загорали в купальниках, В остальном племя продолжало жить своей размеренной жизнью. Индейцам жилось среди дикой природы очень тяжело. Приходилось охотиться, выделывать шкуры, сушить мясо, заготавливать топливо, шить мокасины, ремонтировать примитивные орудия труда. В этих условиях о любовных игрищах, о половом распутстве ни у кого в голове не появлялось и мысли.

За четыре года Гордая Лань окончательно сформировалась как женщина, созревшая для любви и ласки. Не имея возможности отдавать ласку мужу, она все свое тепло и нежность дарила сыну, который рос крепким, смелым, озорным ребенком, баловнем не только своей мамы, но и бабушки с дедушкой. Как старики любят поросль своих детей, словами невозможно передать. А поэтому ни Гордая Лань, ни ее сын со стороны родственников недостатка внимания не чувствовали. Жизнь в племени текла однообразно, но индейцы к такой жизни привыкли, а поэтому не ощущали ее неполноценности.

Однажды ранним солнечным утром они услышали стрекотание железной птицы. Пока она подлетала, индейцы, захватив с собой только оружие, укрылись в сельве. Такому маневру их научил белый человек из экспедиции Фредерика Буне, как мере предосторожности при возможном нападении бандитов. Находясь в кустах, индейцы видели, как железная стрекоза опустилась около заросшего, заброшенного дома лжешамана. Из вертолета вышло с десяток вооруженных автоматами людей. Вместе с ними на землю сошел Кажакин. Вооруженные люди были его личной охраной. Приказав охране находиться около вертолета, Кажакин широким шагом пошел в сторону лагеря. Индейцы, увидев, кто к ним прилетел, с радостными возгласами выскочили из леса и побежали к Кажакину, Первым к нему подошел Меткий Томагавк. Они троекратно обнялись под радостные возгласы индейцев, успокоенных и обрадованных, что тревога оказалась напрасной. Освободившись от объятий вождя, Кажакин новел глазами поверх голов собравшихся индейцев и увидел пробиравшуюся к нему Гордую Лань с мальчиком на руках. Подойдя к ней, он легко поднял ее с ребенком в воздух и закружил. Гордая Лань с испугом прижимала к груди свою драгоценность, боясь се уронить. Осторожно опустив индианку с ребенком на землю, он прижал их к груди, ласково проведя рукой по ее смоляным, пышным, длинным волосам. Потом взял у нее из рук сына — напуганный комочек плода своего древа — и тоже прижал к груди, всем своим огромным телом чувствуя как испуганно бьется сердце сына. Ребенок, посматривая по сторонам и видя радостные улыбки матери, деда с бабкой и другой родни, не разделял их настроения и собирался заплакать. Кажакин, предупреждая его попытку, вернул его Гордой Лани, ребенок сразу же

успокоился. Кажакин, обращаясь к Меткому Томагавку, сообщил ему, что прилетел к нему по важному вопросу, который они должны обсудить вдвоем, но старейшины и руководители кланов пусть не расходятся, так как у него и к ним тоже есть дело. Последние вместе с вождем одновременно получили касающуюся их информацию и в знак понимания и согласия закивали головами.

Ученый, уединившись с вождем, по заведенному ритуалу раскурили глиняную трубку. Они обменялись информацией и ответили друг другу на второстепенные вопросы и лишь потом Меткий Томагавк поинтересовался, зачем Большой Человек прилетел к нему в лагерь.

— Вождь, ты, как я вижу, уже стал дедушкой? — начал издалека излагать свою мысль Кажакин.

Выпуская дым изо рта, Меткий Томагавк кивнул ему гордо головой.

— Кто отец твоего внука? — спросил Кажакин.

— Ты сам знаешь, так как Гордая Лань твоя жена, — резонно ответил вождь на такой нелепый вопрос,

Кажакин отлично знал, что женщины в таких беседах участвовать не должны, поэтому о присутствии Гордой Лани при разговоре, хотя и касающемся ее дальнейшей судьбы, не могло быть и речи. Разговор с ней он отложил на потом.

•— Если я ее муж, то позволь мне тебя спросить, может ли она вместе с сыном последовать за мной в страну, где живет мое племя?

Меткий Томагавк, передав ему курительную трубку, внимательно посмотрел на него и задумчиво ответил:

— Жена должна следовать за мужем туда, куда он скажет.

— Я признаю Гордую Лань своей женой, как и признаю ее ребенка моим сыном, а поэтому я желаю, чтобы они полетели на вертолете вместе со мной в мой дом.

Ни один мускул не дрогнул на лице вождя, хотя сообщение ему было очень неприятно.

— Когда вы будете улетать? — только и спросил он.

— Я погощу у вас семь дней, а потом нам придется расстаться.

— Хок! — не очень весело, но решительно выдавил из себя вождь. Даже ради своего благополучия он не имел права вынести неверное решение.

— Если мы с тобой обо всем договорились, то позволь мне, как много лет назад устроить с моими воинами большую охоту, после чего я устрою праздник, на который ты можешь пригласить всех своих соплеменников.

Смирившись с мыслью об отъезде дочери и внука с. Большим Человеком, вождь успокоился. Похлопав рукой по плечу Кажакина, забыв недавнюю печаль, а возможно смирившись с нею как с неизбежностью, Меткий Томагавк поставил условие:

— Мои воины тоже должны участвовать в охоте вместе с твоими воинами, чтобы были такими же смелыми как твои воины и не боялись грома, издаваемого выстрелами винтовок.

— Я согласен, но предупреди их, чтобы они не искали ссоры с моими воинами, — на всякий случай попросил вождя Кажакин.

— У пас не принято обижать гостей, — успокоил его вождь.

— Поручи своим двум десяткам воинов, чтобы они сходили к вертолету и вместе с моими воинами принесли сюда мои подарки.

Кажакин долго думал, что привезти индейцам. То, что в цивилизованном мире было в цене, у индейцев не вызывало интереса и не пользовалось спросом. Они с удовольствием принимали то, что могло пригодиться им в, повседневной жизни. Поэтому он привез им топоры, пилы, кухонные ножи, рыболовецкие сети, удочки, армейские плащи, ну и, конечно, по случаю такого праздника — шампанское, лимонад, пиво, конфеты, сахар, печенье и другие продукты.

Выйдя из дома, Меткий Томагавк сообщил ожидавшим его старейшинам и главам племен о результате состоявшейся беседы, не забыв дать поручение доставить подарки из вертолета к его дому. Возвращавшуюся от вертолета процессию довольных индейцев сопровождало четыре спецназовца, тоже несших подарки в огромных картонных коробках. Эту процессию встречал у дома улыбающийся Меткий Томагавк, гордый оказанными ему почетом, уважением и вниманием. Подозвав к себе спецназовцев, Кажакин достал из одной коробки большую курительную трубку, инкрустированную слоновой костью и драгоценными металлами, в ней уже находился табак, и подарил ее вождю. Вождь немедленно решил испробовать ее. Закурив нежный табак "Золотое руно", он, затянувшись, блаженно закрыл глаза, а когда открыл

их и посмотрел на соплеменников, то понял их тайное желание покурить и неохотно дал избранным трубку.

Кажакин сказал спецназовцам, чтобы они отнесли поклажу в дом Гордой Лани, которая покажет им путь, после чего могут возвратиться назад к вертолету. Сам он стал показывать индейцам предназначение каждой вещи. Наука была простой и легко усваивалась индейцами. Действие топоров и пил произвели на индейцев должное впечатление, и они оцепили эти подарки по достоинству. Потом дошла очередь до плащей. Кажакин надел на одного индейца плащ, а потом из горшка вылил на него воду. Сняв плащ, индеец не нашел на себе и капли воды, хотя искал ее с помощью присутствующих рядом друзей. К плащам индейцы также отнеслись с интересом, так как поняли их необходимость при частых дождях в их местности. Да и после того, как плащи придут в негодность, их можно будет использовать как набедренные повязки и для других нужд.

Так как всем индейцам не могло хватить каждой привезенной Кажакиным вещи, то раздачу подарков взял на себя вождь. Не делились между индейцами лишь продукты питания, которые были занесены в дом Меткого Томагавка, чтобы они не промокли, если Пойдет дождь. Против такого решения возражений у индейцев не возникло, та к как они знали, что продукты предназначены для большого пира, который устраивает им всем почетный вождь Большой Человек.

Выполнив все необходимые формальности и убедившись, что его дальнейшее присутствие рядом с вождем не обязательно, Кажакин поспешил к Гордой Лани, где его встретил в боевой стойке, оскалив зубы волкодав. Вышедшую из дома индианку Кажакин движением руки предупредил, чтобы она не вмешивалась в его общение с собакой, поэтому Гордая Лань улыбнулась, готовая прийти мужу на помощь, и стала ждать, чем кончится встреча старых знакомых. Остановившись метрах в четырех от собаки, Кажакин, обращаясь к ней, сказал:

— Рекс, дурачок, мы же с тобой старые друзья, а ну посмотри на меня внимательно, неужели не узнаешь?

Собака перестала рычать. Знакомый запах, голос вернули Рекса в двухлетней давности прошлое и он завилял хвостом, сконфуженно скуля. Признав в Кажакине своего хозяина, доверчиво подошел к нему, позволив ему погладить себя, пропустил гостя к. своей хозяйке.

Предстояла большая охота, она побудила к активным действиям все взрослое мужское население племени. Каждый воин проверял свое оружие, чтобы оно не подвело на охоте и не опозорило его перед соплеменниками. На луках менялись сухожилия, чтобы в нужный момент не лопнула тетива, пополнялся запас стрел, проверялось крепление дротиков, наконечников на копьях, на томагавках, выполнялись и другие подготовительные работы. Ничего удивительного не было в том, что когда пришло время охоты, то в индейском лагере остались только один спецназовец, которому было поручено охранять вертолет, а также старики, женщины и дети. Из пришельцев на охоту нс; пошел лишь Кажакин, которому дома с молодой женой было интереснее. К счастью, возглавлявший спецназовцев Наумов, давно нашедший общий язык с Метким Томагавком с помощью жестов и односторонней информации, легко мог обойтись без него. Когда Кажакин сказал Наумову, что индейцы — отсталый парод и нуждаются в поддержке, то последний, частично соглашаясь с ним, заметил:

— Ничего себе отсталый парод, а владеет такими возможностями, которые не по плечу большинству землян,

— В этом они в своем развитии на несколько сот лег впереди нас. Обладая такой возможностью, мозг этих индейцев так натренирован, что легко усваивает получаемую от нас новую информацию практически без потерь, при этом возможности в. освоении познаний у них практически неограниченные, — сказал Кажакин.

— Мне; бы научиться такой их способности, — мечтательно произнес Наумов.

— По просьбе руководителей правоохранительных органов правительство решило создать группу из оперативных и следственных работников, которых мои бывшие ученики будут учить читать мысли на расстоянии. Сейчас приходится умные, светлые головы, которые можно использовать для созидания, отвлекать на борьбу с преступностью, — сказал Кажакин.

— Получается так, что, читая мысли преступника, они легко могут узнать без его признания, почему он совершил преступление, кто был его соучастником, где спрятано оружие… — догадливо предположил Наумов.

— Примерно так! — спокойно согласился с ним Кажакин, не видя в этом никакой сенсации и не желая распространяться на эту тему. — Если желаешь на "старости" лет овладеть такими способностями, то я скажу, чтобы тебя включили в эту группу. Как-никак мы с тобой давнишние товарищи.

— Мне лестно быть вашим товарищем, — ответил благодарно Наумов. — А своим предложением вы меня просто убили, так я ему рад.

— Тебя убьешь, — оглядывая его огромную, сбитую из мышц фигуру, скептически возразил Кажакин. — Ты мой старый, проверенный боевой товарищ. Мне будет трудно с тобой расставаться, но не помочь тебе и не пойти навстречу твоему желанию будет несправедливо и жестоко по отношению к тебе.

Перед расставанием они еще раз обнялись, испытывая друг к другу душевное расположение, теплоту.

— Ну я побегу, а то там, наверное, наши охотники меня заждались, — напомнил Кажакину Наумов.

— Удачи вам там! — пожелал ему на прощание Кажа-кип, глядя вслед удаляющемуся от него крупным шагом верному, но уже теряемому сподвижнику.

Кажакин вернулся в дом, где его ждала преданная жена, не способная на измену, подлость, подкуп. Мы цивилизованные люди, если бы в выражении своих чувств и преданности любимому вернулись к уровню наших индейских друзей, то я уверен, что население Земли от этого только выиграло. Если бы разводы не прекратились совсем, то были бы сведены к минимуму. Чувствуя неудовлетворенное]’]. собой, окружающими, мы чрезмерно ранимы и раздражительны, что цепной реакцией передается от одного к другому. Если бы мы научились прощать свои обиды как дети, поссорившиеся с ровесниками, то наша жизнь существенно изменилась бы к лучшему. Пускай читатель меня простит за такое отступление, но не задуматься и не высказать свою точку зрения по этому вопросу я не мог.

Когда Гордая Лань узнала от Кажакина, зачем он прилетел в индейский лагерь, то ее радости не было предела. Повиноваться мужу, быть постоянно рядом с ним, получать ласки любимого не только во сне, но и наяву, спать на его широкой груди, ощущать запахи его здорового тела, отличая их от всех других, перепоручить мужу ответственность за обеспечение семьи всем необходимым, все это было ее грезами и мечтаниями, и вот наконец-то Бог ниспослал свершение их за ее долготерпение и веру. Полученная ею от Кажакина информация была такой желанной и приятной, что она боялась ей поверить, а потому вновь углубилась в расшифровку посылаемых ей импульсов, которые говорили, что она не ошибается и то, что она поняла, — действительно реальность. Увидев улыбку мужа и его манящий взгляд, она легкой походкой охотника подошла к нему, Читая его мысли, она сбросила с себя "цивилизованное наслоение, представ перед ним в “костюме" Евы. Видя ее раскрепощенность, он поддался гипнозу и последовал ее примеру.

Самоотверженная любовь индианки, без шанса на взаимность, пробила себе дорогу сквозь массу случайностей, и вот сейчас она для обоих стала познанной необходимостью, в которой уже никому ничего не надо скрывать, объяснять и доказывать. Теперь ей не надо было плести тонкую паутину женской хитрости, чтобы насильственно окунуться в его ласку, любовь, так как их уже ничего не разъединяло. Между ними не было препятствий, их интересы во всем совпадали. Ее любовь, как старое выдери юное виноградное вино после долгого брожения, успокоилась и стала кроткой, но человек, обманутый его сладостью и употребивший чрезмерно, быстро пьянел и терял сознание, запоздало поняв свою ошибку в его оценке. Теперь они взаимно поили друг друга своей любовью, пьянея от нее, испытывая душевное и физическое влечение друг к другу.

Индейские девочки, подрастая, обучались матерями науке любви: что надо делать до, в период и после любовных ласк мужа, чтобы ему со своей избранницей не было скучно и она ему никогда не надоела. Свой опыт старшие женщины передавали младшим, и он переходил из поколения в поколение, пополняясь секретами, которые иногда им удавалось подглядеть в сельве у младших своих братьев, а к ним индейцы относили весь окружающий их мир животных и птиц. Конечно, существенное различие в воспитании привело к тому, что Кажакин сгорел раньше, чем ему хотелось. Он был неудовлетворен собой, и Гордая Лань это сразу же поняла. Она помогла ему увериться в своих силах и доказать ей, что она, дочь вождя, выбрала себе достойного спутника жизни… Глядя на жену, одетую в Евин наряд, беззаботную, порхающую вокруг него, Кажакин, не скрывая восхищения, любовался се точеной девичьей фигурой, которую даже рождение ребенка нисколько не изменило в худшую сторону. Ему захотелось прикоснуться губами к ее груди. Она с готовностью нависла над ним, подставив ему для поцелуя налитые соком жизни свои прелести, но он смущенно отогнал от себя такое "неприличное" желание, что ее удивило. "Как это отказываться от того, чего хочется, что осуществимо, приятно не только тебе, но и другому человеку", — подумала Гордая Лань, безропотно подчиняясь его воле. Как желание мужа, так и его запрет были для нее непреклонными понятиями, не нуждающимися в объяснении. Усадив жену рядом с собой на мягкую шкуру оленя, он приступил к долгой, но необходимой для дальнейшей их жизни, беседе:

— Теперь я, ты, сын будем жить вместе с моими родителями в большом доме. Многочисленный народ моего племени не может общаться между собой так, как сейчас общаемся мы. Поэтому тебе и сыну придется научиться говорить на нашем языке.

— Говорить так, как ты общаешься со своим братом? — спросила она.

Гордая Лань принимала за брата похожего на него по внешнему виду и росту Наумова. Ему пришлось объяснить ей, что Наумов не является ему родственником, но она угадала, что он хочет научить ее именно так общаться,

— Мой парод живет среди других многочисленных народов, каждый из которых общается между собой на языке своего племени. Для того, чтобы я мог говорить на языке наиболее многочисленных и нужных мне для общения народов, я знаю восемнадцать иностранных языков, — поведал он ей.

— Я тоже хочу их знать и говорить с тобой на этих языках, — наивно пожелала она.

— Мы нашли с тобой способ общения, поэтому тебе не надо изучать много иностранных языков, изучи язык народа моего племени и этого будет достаточно, С сегодняшнего дня я с тобой буду общаться только на языке моего племени, — сообщил он ей свое условие, не придав значения ее капризу.

Гордая Лань беспечно согласилась, что в его душе вызвало в некоторой степени раздражение, так как ее несерьезному отношению к решению такой важной проблемы он не намерен был потакать. Потом он объяснил ей, что за пределами сельны, места их обитания, все люди ходят в одежде не только потому, что им холодно, а потому, что этого требует приличие. В зависимости от материальных возможностей люди одеваются по-разному. Так же по-разному люди одеваются в зависимости от национальности и культурного уровня развития. Очень долго он объяснял ей прописные истины, которые были понятны даже ребенку, но не сразу доходили до ее сознания. Однако терпение одного и желание постичь непонятное другого дали возможность Гордой Лани поверить в то, что, хотя впереди ее ждет множество испытаний, неожиданностей и страхов в процессе познания неведомого и непонятного, беззаветная любовь к мужу и верп в него помогут ей все преодолеть.

Кажакин стал распаковывать коробки, доставленные в дом спецназовцами, и, доставая из них разные предметы и вещи, объяснял ей их предназначение, говорил, как они называются, заставлял ее повторять за ним все это на русском языке. Она повторяла все слова без акцента, очень правильно.

— Сейчас я тебя буду одевать, — сообщил он ей, доставая из коробки нижнее женское белье.

Однако соблазн вновь разделить с ней любовную ласку оказался сильнее, а поэтому свое намерение одеть ее он отложил на более поздний срок…

Меткий Томагавк для большой охоты выбрал отдаленное от индейского лагеря урочище, чтобы не тревожить обитающих вблизи от лагеря животных и не вынуждать их на миграцию в другие места сельвы. Видя, что индейцы и спецназовцы еще не возвратились с охоты, Кажакин решил побродить с женой по лесу, За ними увязался и Михаил, который так неожиданно приобретя отца и признав его, теперь не желал с ним расставаться. Сопровождаемые постоянным телохранителем Гордой Лани Рексом, они отправились на прогулку. Михаил то бежал рядом с родителями, то ехал верхом на отце, то отдыхал у него на руках. Кажакин не спеша поучал Гордую Лань, готовя ее к новым условиям жизни:

— В связи с тем, что ты не жила среди людей моего племени, тебе придется многому у меня учиться, Я хочу передать тебе часть своих знаний и возможностей, которые пригодятся тебе в повседневной жизни.

— Конечно, муж мой, — с готовностью ответила она ему.

Они проходили мимо полноводной, несущей множество частиц глины Амазонки, отчего ее вода была желтоватой, Река была похожа на огромного извивающегося дракона, зажатого с двух сторон вечнозеленой растительностью, вынуждавшей его ползти по заранее подготовленной ему природой просеке.

Показывая рукой на реку, Кажакин сказал жене:

— Я научу тебя ходить по воде, летать птицей в воздухе, переносить свое тело с одного места на другое со скоростью мысли, но только при одном условии — ты должна быть очень послушным и. прилежным учеником.

— Ты мой господин и твои указания для меня закон, — робко выразила она ему свое отношение к его требованиям. — Муж мой, а разве можно, чтобы человек ходил по воде как по земле? — не сдерживаясь, посмела она высказать свое сомнение по поводу услышанного.

— Если человек поверит в свои силы, то он все сможет сделать и осуществить. Надо только очень сильно захотеть чего-то, но при этом еще сильнее поверить в свои силы, чтобы ты от своего желания страдал, болел, и тогда оно претворится в жизнь. Чтобы убедить тебя в этом, я сейчас пройдусь по воде, Для меня это так же возможно и естественно, как твое хождение по земле.

Не опуская сына с рук он прошел по воде метров десять, удалившись от берега в сторону середины реки. Потом не спеша вернулся к ней, сказав:

— Ты пока не сможешь ходить по воде, но это одно из простейших моих упражнений, которое в течение нескольких месяцев интенсивного труда ты должна усвоить.

Удивленная увиденным и не находя ему объяснения, Гордая Лань, упав перед ним на колени, подняла руки вверх и с суеверной подавленностью произнесла:

— Ты самый великий из великих, живущих на земле.

Поставив сына на землю, он бережно взял жену за плечи, поднял ее и сказал:

— Если ты меня любишь и не хочешь делать мне больно, то ты не должна никогда становиться передо мной на колени и обожествлять меня. Ты должна уважать себя так же, как и меня, и усвоить, что у белых не принято так выражать свое почтение и уважение другому, Ты не хочешь, я уверен, чтобы люди над тобой смеялись, как сейчас смеются над помощником шамана.

— О! Только не это, тогда позор упадет на весь наш род.

— Если у тебя в жизни возникнет ситуация, в которой ты не будешь знать, как поступить, то посмотри на меня и я подскажу тебе. Если меня в тот момент не будет рядом, то ответ ты можешь получить и у человека, который тебе его задал.

Увидев у жены слезы на лице, он вытер их платком, успокаивая:

— Все будет хорошо. Не надо расстраиваться. Ты будешь осваивать не все сразу, а постепенно, в процессе жизни, и это не будет для тебя таким трудным, как сейчас кажется.

Он понимал, как тяжело взрослой женщине с установившимися понятиями и взглядами на жизнь вот так в одночасье перестроиться и жить в другой среде и по другим законам.

При его мировой известности, популярности и прекрасных внешних данных перед Кажакиным были неограниченные возможности в выборе богатой, красивой, широко эрудированной невесты, которую не надо было бы всему этому обучать, но подобной проблемы для него не существовало. Он видел сейчас перед собой ту женщину, которая одна могла заменить ушедшую из жизни Франсуазу.

Возможно, из-за такого понятия и взглядов на жизнь у Кажакина все получилось и сбывалось.

Размышления родителей были прерваны Михаилом, который, дергая отца за шорты, показывал пальцем на берег реки, к которому подплывал крупный крокодил. Не желая нарушать спокойствие в природе, они уступили свою территорию у берега крокодилу, а сами по тропинке углубились в сельву. Пройдя примерно километр по лесу, они услышали голоса и шум приближающейся огромной толпы индейцев — это охотники возвращались домой с большой охоты и теперь не считали нужным таиться: животный и пернатый мир сельвы благоразумно разбегался и разлетался перед ними.

Присоединившись к охотникам и узнав от них, что они идут с большой добычей и многочисленными трофеями, Кажакин со всем своим семейством возвратился в лагерь.

Вечером, пока женщины готовили ужин из охотничьих трофеев, старейшины и главы кланов исполнили танец, посвященный почетному вождю Белому Человеку. Этот танец исполнялся очень редко, он означал преимущество виновника торжества перед старейшинами. После гонца Кажакин троекратно обнялся с каждым танцором, чему последние были очень рады, так как своим уважением он как бы уравнял себя с ними.

После? старейшин и глав кланов на импровизированной сцене выступили индейские воины с танцем охотника. На площадке они расстелили шкуру волка, отложили свое оружие в сторону и образовали круги вокруг предполагаемой жертвы. По их движениям и жестам легко можно было понять, что они убеждают волка в отсутствии у них оружия, и в том, что ему незачем их бояться. Во время стремительного танца, когда индейцы решают, что усыпили бдительность "зверя", они выхватывали из-за поясов томагавки и, метнув в него, издавали победный клич.

Кажакин старательно снимал кинокамерой ганцы, заодно он заснял всех своих родственников, старейшин и глав кланов. Передав кинокамеру Наумову, он и сам снялся среди уважаемых индейцев племени, попросив Наумова фиксировать на пленке головные уборы и вооружение индейцев, которое вновь оказалось в руках воинов после окончания танца.

Меткий Томагавк, обращаясь к Кажакину, поинтересовался:

— А твои воины могут нам показать свой боевой танец?

Когда Кажакин передал Наумову вопрос вождя, тот ответил:

— Нет проблем, — и приказал шести своим спецназовцам показать приемы рукопашного боя.

Спецназовцам принесли тесть двухметровых шестов. Разделившись по парам, они стали показывать приемы боя. По завороженным лицам собравшихся было видно, что умение владеть палками их удивило. Потом спецназовцы заменили палки на копья индейцев, демонстрируя попытки нанести друг другу удар копьем, но противник вовремя успевал отразить нападающего. Потом трое спецназовцев стали нападать на одного. В толпе индейцев, наблюдавших спектакль, прошел ропот недовольства. Они считали нечестным нападать втроем на одного.

Наумов предложил Меткому Томагавку приказать трем своим воинам, вооруженным копьями, попытаться ранить спецназовца, как если бы перед ними был не друг, а враг.

Индейцы, которым выпал жребий быть противниками спецназовца, несмело стали нападать на него, но тот поочередно повыбивал копья из их рук. Копья отлетали к группе спецназовцев, которые ловили их на лету. Пристыженные индейцы, получив назад свои копья, уже нападали на спецназовцев с яростью, с чувством задетого самолюбия и жаждой реванша, но их попытка снова не увенчалась успехом.

Потом индейцам показали помер с кувшином. Наумов высоко поднял кувшин с водой, а Кажакин предложил индейцам, чтобы любой желающий попытался, подпрыгнув, достать кувшин ногой и разбить его. Несколько индейцев подходили к Наумову и примерялись к выполнению данного упражнения, но даже без попытки отказались от него, так как кувшин был поднят на высоту где-то около двух метров от земли. Тогда к Наумову подошел спецназовец, который подпрыгнул, резко оттолкнувшись ногами от земли, и разбил сапогом кувшин, а потом вновь приземлился на ноги, облитый водой из разбитого кувшина.

В завершение свой номер решил продемонстрировать Наумов. Взяв лом толщиной в пятнадцать миллиметров он пустил его по рукам индейцев, предлагая согнуть о шею, но индейцы отказались, так как считали это невозможным, убедившись в крепости и тяжести прута. Когда лом вернулся к Наумову, тот снял с себя форму, обнажив свой торс по пояс, и предстал перед зрителями во всей красе своего атлетически сложенного тела. Играя мышцами, он с усилием согнул на шее лом и завязал его узлом, предложив индейцам и спецназовцам развязать узел, но попытки тех и других оказались безрезультатными. Тогда Кажакин, не удержавшись, тоже решил попытаться. Раздевшись но пояс, так же как и Наумов, он попросил последнего лечь на землю. Тот исполнил его просьбу. С большим усилием Кажакин разогнул прут и освободил Шею Наумова от его захвата. Поднявшись, Наумов пошутил:

— Иван Филиппович, вы достойно выдержали экзамен, и я беру вас к себе в группу бойцом.

Радостные крики индейцев заглушили его последние слова. Индейцы были горды, что почетный вождь из племени отстоял их честь: Большого Человека они уже давно приняли за своего.

На этом показательные выступления были закончены и все участники соревнований пошли пировать.

Еды было приготовлено так много, что можно было подумать, что она никогда не иссякнет, но к их удивлению этого не случилось. Индейцы впервые попробовали крепленое сладкое вино, которое взбудоражило их и без того горячую кровь.

Пир и танцы продолжались вперемежку до самой ночи. Кажакин, понимая, как жена будет скучать по своим родным, соплеменникам, старался как можно больше эпизодов пира заснять на видеокамеру, не пожалев на это нескольких пленок. К глубокой ночи энтузиазм отдыхающих полностью иссяк, Тогда Кажакин предложил в первую очередь вождю, старейшинам и главам племен пойти с ним к вертолету, где они смогут увидеть себя и своих соплеменников во время пиршества. Он не отказал и всем другим, пожелавшим смотреть видеофильм.

Спецназовцы вытащили из вертолета видеомагнитофон, установили его на траве и предложили индейцам занять место перед экраном, предупредив, чтобы они к нему не прикасались.

Первые кадры документального фильма напугали и удивили индейцев, но когда они увидели себя, своих близких, то по-детски не удержавшись, стали ликовать, обмениваться мнениями. Спецназовцам пришлось несколько раз прокрутить индейцам этот фильм, чтобы удовлетворить любопытство всех желающих. Кажакин с женой и сыном ушел домой спать. На другой день Наумов сообщил ему, что индейцы смотрели фильм о себе до утра.

— Я решил потерпеть, чтобы не лишать их радости, — признался он.

— Придется ли им еще когда-нибудь увидеть такое? — задумчиво произнес Кажакин, — и сам себе ответил: — Вряд ли! Так что ты правильно сделал, что решил потерпеть. Послезавтра возвращаемся домой, — сообщил он Наумову свое решение.

— Все ли парни захотят возвращаться домой с нами? — широко улыбнувшись, заметил Наумов.

— А что такое?

— Опять моих парней уворовали индейские девушки.

— Я же предупреждал, чтобы не соглашались на такое умыкание, — сердито пробурчал Кажакин.

— Слабы оказались парни перед чарами смуглых подруг.

— Передай своим слабакам, что я ими недоволен и при повторении подобного нам придется с ними расстаться.

— Будет исполнено, — спокойно заверил его Наумов.

— Скажи также парням, чтобы они не прохлаждались, а лучше показали индейцам, как ловить неводом рыбу. Если мы не покажем невод в работе, он у них так и пропадет.

Вечером рыбаки продемонстрировали Кажакину главную добычу своего улова — огромную, более трех метров рыбину-аропайму. Одной рыбы хватило всему племени. Теперь индейцы увидели, что могут питаться не только за счет зверей и птиц, но и черпать себе продукты питания из воды.

Общение индейцев с пришельцами обогащало их новыми, полезными знаниями, поэтому отношения между ними были доброжелательными, познавательно-целесообразными, полезными.

После тяжелого и грустного расставания Гордой Лани с родителями семья Кажакина возвратилась на его родину. Так продуктивно закончился для Ивана Филипповича его краткосрочный отпуск. В посольстве России в Бразилии, при регистрации брака Гордой Лани с Кажакиным она изъявила желание носить фамилию мужа. Одновременно она получила новый российский паспорт, по которому значилась Кажакиной Галиной Ждановной. Ее индейское имя осталось в сельве Амазонки, в родном племени. Под новым именем у нее начиналась новая жизнь.

Прилетев со своим сопровождением в Москву, молодожены на аэродроме Шереметьево-2 были встречены родителями — Филиппом Николаевичем и Верой Петровной Кажакиными, которые с нетерпением ожидали своих детей и внука Михаила. Свекор и свекровь были благодарны Галине Ждановне, что она осчастливила их внуком, который сразу же перешел на их попечение, вполне сносно разговаривая с ними на русском языке, Дедушка с бабушкой в присутствии сына и невестки искупали в ванной внука, смыв с него всю ту пыль и грязь, которая еще оставалась на нем с покинутой родины. Разомлевший и уставший, он уснул на руках бабушки Веры Петровны, которая после купания, довольная доставшейся ей миссией, одела внука во все новое.

Старики с согласия молодых унесли мальчика в свою спальню, чтобы получше его рассмотреть и полюбоваться им.

Когда молодые Кажакины покинули индейский лагерь и жили в гостинице столицы Бразилии, Галина Ждановна несколько раз купалась в ванной. Ей эта процедура доставляла удовольствие, поэтому она сказала:

— Я тоже хочу искупаться в ванной и чтобы ты меня помыл так, как недавно твои родители мыли сына,

— Ты моя госпожа и твое слово для меня закон, — улыбнувшись, согласился он.

С такой наивной просьбой, без всякой задней мысли, в цивилизованном мире могла обратиться к мужчине только одна женщина — Кажакина Галина Ждановна. Кажакин понимал ее как человек, как ученый, как муж, а поэтому в чистые отношения свои с женой решил не вносить то, что уродовало бы ее душу, меняло ее мнение о нем, но ему, как молодому человеку, интересна была тема разговора.

— А ты меня помоешь? — улыбнувшись, спросил он ее.

— Ты мой господин, я обязана выполнять все твои требования. Твои желания всегда являются моими, — повергла она его своей Железной логикой.

Последние дни они постоянно находились среди друзей, знакомых и официальных лиц. Практически они не имели возможности проявить друг к другу внимание, и вот сейчас такая возможность им предоставилась.

Запустив в ванну воду, он полил ее ароматической жидкостью. Покрывшаяся пеной поверхность воды выглядела как снеговая шапка горной вершины, распространяющей запах цветущего весеннего сада. Раздев жену, он, любуясь ее непорочной красотой, погрузил ее в теплую ласковую воду, которая под "снежными" хлопьями спрятала от него прелести жены. Помыв жене голову, несколько раз обновив в ванне воду, он, не в силах сдержать своего желания, попросил у Галины разрешения искупаться вместе с ней. Он не получил отказа…

После купания Галина Ждановна надела легкое ситцевое платье бледно-голубого цвета и прошла с мужем в косметическую комнату, где Кажакин показал ей сушильный аппарат и научил им пользоваться. С его помощью она быстро высушила свои длинные волосы. Смоляной поток ее пышных волос широкой полноводной рекой бежал по голове, плечам, спине, укрывая даже ягодицы. Утопив свои руки во всесокрушающем потоке волос, Кажакин возблагодарил Бога за то, что он ниспослал ему такое дитя природы, которое трепетно волновало его, заполняло повой созидательной энергией, успокаивало душу, радовало, делало интересной жизнь.

Молодым предстояло прожить еще десятки лет, но он боялся, что отпущенного Богом времени не хватит, чтобы успеть излить накопившиеся в нем чувства к своей доброй, ласковой, нежной индианке, которая стала талисманом и амулетом всей его жизни.

Вечером за семейным ужином Кажакины решили устроить свадьбу молодым, праздник по случаю их бракосочетания, их счастливого супружеского союза. В состоявшейся беседе Галина Ждановна принимала участие как полноправный член семьи. Она легко читала мысли свекра и свекрови, понимала, что они говорили, выражала свое мнение но тому или другому вопросу, когда обращались к ней за советом.

Кажакины пригласили на свою свадьбу родителей Франсуазы, всех коллег но экспедиции в квадрат 1295, которые приехали с женами и детьми, и многих ученых, с которыми Кажакину повезло познакомиться и подружиться во время совместной работы.

Встречая гостей, молодые к каждому из них обращались на его родном языке. Если Кажакин был авторитетом в научном мире и его лингвистические способности никого уже не удивляли, то способность Галины Ждановны поразила гостей, поэтому она в их глазах уже не выглядела дикаркой и недостойной парой своему мужу.

Когда же ученые, ранее знавшие Гордую Лань, сообщили своим собеседникам, что Галина Ждановна может читать мысли других людей на расстоянии, то многие присутствующие на свадьбе;, не только женщины, но и ученые мужи, по-доброму позавидовали уму этой милой, красивой индианки.

Галина Ждановна была в белом свадебном платье. Портной сшил его с таким старанием, что все ее Богом данные прелести были подчеркнуты и выгодно оттеняли фигуру. Ее смуглая кожа была бархатно-нежна, Огромная черпая коса, пи-европейски заплетенная, вызывала у женщин тихую зависть и удивление. На голове невесты, в ее короне, был вставлен бриллиант, обработанный из алмаза, подаренного когда-то Одиноким Охотником Кажакину, на шее сверкало бриллиантовое колье, в ушах — такие же сережки. Кажакин был одним из богатейших людей России и на украшения своей жены нс; пожалел денег.

Природная красота, подчеркнутая драгоценными камнями, которые были на Галине Ждановне, положение ее мужа в обществе, исключили какое-либо неуважение к невесте со стороны гостей. Кажакин умел находить верных друзей, как и они его.

Галина Ждановна удивляла гостей не только умом, но и сытей наивностью. Она не понимала, почему гости так часто кричали "горько", произнося тосты, после чего надо было целоваться с мужем. Такой обычай ей нравился, но как-то было стыдно целоваться на глазах у многих людей по их требованию, тогда как она все время считала, что целоваться с мужем она должна лишь тогда, когда это будет их любовной потребностью. Однако видя, что такой обычай нравится мужу, доставляет ему удовольствие, она, поборов стеснение, дарила ему поцелуи.

Свадьба продолжалась два дня. Она прошла по-русски весело, шумно, с песнями, танцами, плясками и шутками.

После свадьбы Андре де Крессе, уединившись со своим бывшим зятем в его кабинете, еще раз поздравил его с бракосочетанием. Он поведал Кажакину:

— Благодаря Энгельгардту и господу Богу моя душа получила возможность пообщаться с душой Франсуазы и я воочию убедился сам в той фантастической реальности, в которой живете вы со своими коллегами.

Кроссе посетовал на то, что его жене Изабелле Бог не дал возможности овладеть этими знаниями, и она не смогла воспользоваться предоставленным ей шансом. Он сообщил, что ближе зятя у него теперь нет родни, поэтому он будет по мере необходимости поддерживать его материально, а в завещании весь свой капитал оставляет ему.

— Андре, — смущений выслушав его сообщение, начал Кажакин, — ты знаешь, что я материально обеспечен и ни в какой помощи не нуждаюсь, поэтому не лучше ли тебе все свое богатство завещать какому-нибудь приюту?

— Я знал, что ты так ответишь, но я свою волю не желаю менять. Тем более, если у вас с Галиной Ждановной будет еще ребенок, то в него намерена вселиться душа моей дочери. Там наконец-то она найдет для себя постоянный приют. Да, к слову сказать, вы думаете заводить второго ребенка? — строго поинтересовался он.

— Не думаем, мы уже решили, и жена носит под сердцем наше и ваше желание.

Старик прослезился от приятного сообщения и благодарно поцеловал Кажакина в щеку. Вытерев слезы, он сказал:

— Большей радости ты нам, старикам, доставить не мог,

Опустившись в кресло после выражений своих чувств, Крессе добавил:

— Только после того, как я увидел твою супругу и пообщался с ней, моя ревность и Предубеждение сменились симпатией, Теперь я понял, почему Франсуаза хотела твоей женитьбы на ней. Другая земная женщина не смогла бы тебе заменить Франсуазу.

— Спасибо за то, что вы с Изабеллой поняли и не осуждаете, — благодарно произнес Кажакин. После некоторого размышления он продолжил: — Если желаете, можете с Изабеллой приезжать ко мне в гости, общаться с детьми, а когда они подрастут, брать их на свою загородную виллу, чтобы вы не чувствовали себя забытыми и одинокими. Я вас тоже не оставлю своим вниманием.

Старик в знак благодарности попытался поцеловать зятю руку, но Кажакин не позволил ему этого сделать.

Тогда сказал:

— Я понимаю, что ты читаешь мои мысли и идешь им навстречу, чтобы сделать нам приятное. Это дает мне и Изабелле цель и смысл жизни. Я надеюсь, что ты наши ожидания оправдаешь. Благодаря Франсуазе мне повезло не только познакомиться, но и породниться с таким замечательным человеком…

Они, наверное, еще долго бы обменивались взаимными любезностями, но зашедшие к ним в кабинет Изабелла де Крессе и Галина Ждановна прервали их разговор. По улыбающимся лицам женщин видно было, что они нашли общий язык и довольны друг другом, достигли немного взаимопонимания.

Обращаясь к мужу, Изабелла заметила:

— Послушай, Андре, какое у нашей невесты чистое французское произношение. Прямо не верится, что месяц тому назад наш язык был ей совершенно неизвестен…

Прошло несколько месяцев после адаптации Галины Ждановны в новых условиях. Теперь она помогала родителям управлять домом. Зная, каким даром обладает их невестка, старики поручили ей общение со слугами. В подчинении повестки были дворецкий, гувернантка, кухарка и другие. Гувернантка учила ее и сына грамоте, культуре общения, другие снимали с нее все заботы по дому. Она не привыкла к такой спокойной, размеренной жизни, по повседневная учеба, ознакомление с городом, его достопримечательностями не давали ей времени для скуки.

Как уже было сказано, свекор со свекровью приняли невестку очень тепло, чему в немалой степени способствовал Михаил, в котором они души не чаяли. Сравнивая внука с сыном и с собой, они находили много общих черт. Читая мысли родителей, Галина Ждановна, безусловно, была рада сложившимся в семье доброжелательным отношениям.

Слуг Галина Ждановна подбирала сама. Первым двум гувернанткам, явившимся к пей наниматься на работу, она отказала, так как в их мыслях прочитала неуважение к себе. Кроме того, она установила, что в их головах имеются темные мысли, претворение которых в жизнь в своем доме она не могла допустить. Такую же проверку прошли и другие люди, пришедшие к ним наниматься.

Труднее всего Галине Ждановне было научиться ходить в модельных туфлях. Она все время боялась поломать в них ноги, но и этот барьер был его преодолен.

Через полгода Кажакина научилась не только красиво, по-женски вызывающе, загадочно ходить, но и сшитые на нее платья, красиво облегали тело, уже не казались ей лишними, а дополняли богатый ее туалет.

Она уже не падала перед мужем на колени, ее научили владеть своими эмоциями. Незнание некоторых моментов жизни она восполняла скромностью, сдержанностью, молчаливостью, умением слушать других, читая их мысли.

Когда она бывала с мужем на официальных приемах, к ней обращались с вопросами, она, если не находила сразу ответ, читала мысли собеседника и ориентировалась, что следует сказать. Иногда товарищи Кажакина из простого интереса начинали проверять ее знание языков. Тогда Кажакин беззлобно шутил, что если кто с ней заговорит на девятнадцатом, неизвестном ей языке, тот будет обязательно обучать ее этому языку. Однако Кажакин строго следил, чтобы его жене не слишком надоедали, а когда он чувствовал, что жена нуждается в его поддержке и защите, то вовремя освобождал от собеседников.

За счет огромных знаний и терпения Кажакина жена его усвоила первую ступень познания неведомого. Теперь она могла ходить по поверхности воды. Можно было приступать к обучению другим паукам — перемещать тело на расстоянии со скоростью мысли, чтобы душа покидала тело, могла странствовать по планете, и другим таким же необычным возможностям. Однако Филипп Николаевич строго запретил сыну подвергать жену каким-либо физическим, психическим и нервным нагрузкам.

Иван Филиппович и сам понимал всю обоснованность предостережения отца, а поэтому дал возможность жене отдохнуть от научных заданий и нагрузок.

Семья Кажакиных ждала второго ребенка и сделала все, чтобы он родился здоровым и красивым.

Наконец-то после долгих проволочек научная экспедиция, организованная Бразильским правительством и возглавляемая Фредериком Буне, прибыла на вертолете в индейский лагерь. В ее составе было восемнадцать человек: восемь ученых, один кадровый военный, а остальные девять членов экспедиции — простые помощники.

Когда вертолет с членами экспедиции завис над индейским лагерем, многие его жители по привычке, еще не зная, кто прилетел, побежали к нему, приветливо размахивая руками. Военный специалист Доменик Юргенс, обращаясь к Буне, заметил:

— Явись вместо нас какая-нибудь банда головорезов, она быстро бы расправилась с этими Божьими созданиями.

— К чему ты мне это сказал, испортив настроение? — недовольно пробурчал Буне.

— К тому, что после нас к ним могут заявиться и непрошеные визитеры, а какие могут быть последствия от такого визита, я уже сказал.

— Но кроме нас об этом племени пока никто не знает, — возразил Буне.

— Конечно! — согласился Юргенс. — Но подумай, сначала об индейцах знали только вы с друзьями, теперь члены нашей экспедиции, а кто будет третий?

— Как Кажакин говорит, шила в мешке не утаишь, — был вынужден согласиться с ним Буне. — Что ты думаешь предпринять, чтобы индейцы, не дай Бог, не попали в такой переплет?

— Постараюсь заставить их понять, что кроме добрых людей есть плохие, поэтому всем без разбора доверять свою жизнь нельзя. Прежде чем так бежать нас приветствовать, они были должны покинуть свой лагерь, укрыться в лесу, выяснить намерения пришельцев и только потом решать, раскурить с ними трубку мира или вытаскивать топор войны.

— Ты рассуждаешь прямо как индеец, — пошутил Буне.

— Пришлось немного почитать научной литературы об индейцах, чтобы не быть перед ними совсем профаном, — пояснил Юргенс.

— Твоя миссия почетная, постарайся им всем втолковать азы военного дела, — посоветовал ему Буне.

— Я согласен, но только до меня не доходит, как я им передам свой опыт и знания, если они не знают нашего языка? — сокрушенно признался Юргенс.

— Вот это тебя не должно беспокоить, — поднимаясь с сидения, чтобы выйти из приземлившегося вертолета, сказал Буне. — Ты только думай о том, что хочешь им передать, а они сами будут читать из твоей головы нужную себе информацию. Но об этом поговорим попозже. Сегодня тебе надо только присматриваться и знакомиться со своими будущими учениками.

Фредерик Буне первым вышел из вертолета. Увидев его, Меткий Томагавк приветливо помахал ему рукой как старому знакомому, выражая полное миролюбие и гостеприимство.

По установившейся традиции рабочие экспедиции стали выносить из вертолета подарки и складывали их рядом с вертолетом. Буне сообщил вождю, что подарки предназначены его соплеменникам и что он может их забирать. По указанию Меткого Томагавка индейские воины стали относить их к дому вождя, где потом они были распределены без обид и обмана.

По просьбе глав семейств и с согласия Буне индейцы помогли рабочим экспедиции все ее имущество перенести в заброшенный дом лжешамана, который стал неофициальной гостиницей для прилетавших в индейский лагерь гостей. Потом индейцы увели к себе по домам рабочих экспедиции. Перед экспедицией все были строго проинструктированы Буне, поэтому он не боялся, что они будут виновниками каких-либо эксцессов.

Против общения членов экспедиции с индейцами ни у Буне, ни у Меткого Томагавка не было возражений, так как это сближало их и приносило взаимную пользу.

Ученых Меткий Томагавк пригласил к себе домой, они расположились на обширной веранде, где вождь собирался устроить обильный ужин. Гости видели, как рядом с домом группа индейцев свежевала оленя, а женщины во дворе хлопотали у очага, готовя свои нехитрые блюда.

Пока шло приготовление к ужину, мужчины на веранде раскурили традиционную трубку мира, передавая ее по кругу. Буне познакомил вождя и старейшин со своими коллегами, объяснил им цель экспедиции. Он рекомендовал Меткому Томагавку пообщаться более близко с Домеником Юргенсом, чтобы получить от военного специалиста знания, необходимые индейским воинам.

Благодарно прижав правую руку к сердцу и кивнув головой, вождь дал понять Буне, что он его понял и против общения с Юргенсом не возражает.

— Вот видишь, а ты боялся, что не сможешь с ними общаться, — заметил Буне, обращаясь к Юргенсу.

Тот помолчал, не желая пока делиться своими впечатлениями. По улыбкам индейцев он понял, что им известно, о чем ему только что поведал Буне, и это их рассмешило.

Доменик Юргенс не терял времени даром и учил Меткого Томагавка и десяток наиболее опытных воинов военному искусству, умению стрелять из автомата, пулемета, винтовок. Он подарил двум воинам по винтовке, а вождю автомат.

В одно из занятий он сообщил им:

— Если вас захотят посетить злые люди, то они прилетят к вам только вертолетом, для самолета у вас нет площадки. Пойдемте, я вам покажу, куда надо стрелять, чтобы уничтожить железную стрекозу.

Вместе с индейцами пошел и Быстрый Волк, будущий вождь племени.

Юргенс показал им наиболее уязвимые точки вертолета — топливный бак, двигатель. Он объяснил индейцам, что от попадания пули в эти точки вертолет может загореться и сгореть как сухое дереве». Его сообщение удивило индейцев. Они знали, что вертолет металлический, как и имеющиеся у них ножи. Они много раз на ножах, используя их в виде шампуров, жарили себе мясо, ножи не сгорали, и вертолет, по их понятию, не должен горсть.

Три месяца, проведенные членами экспедиции в открытом и действующем музее, дали им возможность получить ответы на многие вопросы, приобрести много уникальных, ценных для науки экспонатов, понять и изложить методику производства орудий труда и быта. Но никто из ученых, за исключением Буне, так и не научился, как индейцы, читать мысли другого на расстоянии. Уникальность такого явления так и осталась для них неразгаданной.

Помощь индейцам со стороны членов экспедиции в переходе на более высокую ступень развития была реальной и вполне ощутимой. Индейцы поняли, что пришельцы пришли к ним с добром, и платили им тем же самым с детской откровенностью и теплотой.

Когда пришло время расставаться, то у многих на лицах были слезы горечи от предстоящей разлуки. Фредерик Буне обещал Меткому Томагавку дважды в год прилетать вместе с Домеником Юргенсом для поддержания связи и оказания различной помощи, в которой индейцы будут нуждаться, но это все равно не облегчило горечи разлуки.

Члены экспедиции невольно чувствовали себя виноватыми. Они, улетая в двадцать первый век со всеми "его достижениями, оставляли жить в первобытно-общинном строе огромную массу людей, тем самым обрекая их на лишения, неудобства, трудную борьбу с природой.

Главарь самого могущественного филадельфийского мафиозного клана Гарри Верчилино по кличке Смешной опаздывал на встречу с одним из своих лейтенантов Вилли Беконом по кличке Мясник. Встреча была назначена на десять часов утра, а уже была половина одиннадцатого. Он не очень переживал за свою непунктуальность, но встреча должна была состояться по крайне интересующему его вопросу, поэтому Смешной спешил. Опустив свой спортивный вертолет на крышу шестидесятисемиэтажного небоскреба, он по скоростному лифту опустился к себе в офис и зашел в него через потайную дверь. На экране видеомонитора он увидел ожидавшего его в приемной Мясника.

Сорокалетний, высокого роста стокилограммовый здоровяк, разваляет, в кресле, с деланным безразличием посматривал на смазливую секретаршу Веду Шток, невысокую, изящную двадцатилетнюю девушку, любовницу шефа. Избегая неприятностей, Мясник не шутил с ней и старался даже не разговаривать, чтобы, не дай Бог, не навлечь на себя гнев Смешного. Довольный результатами наблюдения, Смешной уселся в кресло и звонком вызвал к себе Веду. Она подпорхнула к нему, подставив щеку для поцелуя. Смешной провел рукой по ее круглым бедрам.

— Крошка, скажи этому борову, пускай заходит ко мне, — распорядился он.

Зайдя в кабинет шефа, Мясник в который раз поразился его тщедушности; перед ним сидел невысокий пятидесятилетий молодящийся мужичок с выкрашенными в черный цвет редкими волосами. Видя, как Смешной корчит из себя господина, Мясник с раздражением подумал: "Если бы я тебя, сморчок, хоть раз двинул по кумполу, то от тебя не осталось бы и мокрого места". Но вслух он сказал совсем иное:

— Добрый день, шеф!

— Добрый, Вилли, если не шутишь, — небрежно ответил Смешной.

— Разве я позволял себе когда-нибудь шутить с вами? — заметил осторожно Мясник.

— Да пока вроде бы не замечалось, — успокоил его Смешной. Подвинув своему подручному газету "Глобус", он пробурчал: — За стрельбой читать еще не разучился?

— Да пока нет, — оскалив рог в улыбке, ответил Мясник.

— Тогда прочитай статью "Затерянный мир", а потом мы с тобой поговорим.

Мясник прочитал статью, из которой узнал об удивительном племени индейцев, обнаруженном в дебрях Амазонки и живущем в каменном веке, о способности его членов общаться между собой на расстоянии, воспринимая импульсы, посылаемые одним другому.

Прочитав газету, Мясник сложил ее и недоуменно посмотрел на своего шефа. Тот, довольно потерев ладони, поинтересовался:

— Ничего не хочешь сказать и предложить в отношении этих детей природы?

— Не понял юмора, — недоуменно пожал плечами Мясник.

— Человек, живущий без фантазии, — ущербный человек. Ты ото запомни, — нравоучительно произнес Смешной. — Представь, что из этого племени человек тридцать девчат. Одна, секретарша, читала бы мысли моей кодлы, чтоб я знал, кто чем дышит и мог вовремя освободиться от зажравшихся волков. Другие индианки занимались бы обслуживанием пас. Представь, мы сидим на совещании с братьями из других кланов, а наши девушки приносят каждому ту еду, которую он хочет, и готовы удовлетворить его той лаской, о какой только подумает наш брат. На такой товар у нас будет большой круг покупателей, которые не постоят за ценой. Такой сделкой мы неплохо обогатимся, завоюем уважение друзей по совместной работе. Конечно, самых красивых индианок мы оставим себе, — мечтательно закончил Смешной.

— Само собой разумеется, — улыбнулся Мясник, завороженный описанной перспективой и теперь сам ее развивая: — Сейчас: нашего брата практически трудно чем-либо удивить, а мы можем и удивить, и свое дело выгодно провернуть. На наших смуглянок найдутся покупатели и среди избранных мира сего, которые любят экзотику и все необычное. Надо будет, мы вновь смотаемся к этим дикарям и вновь пополним там свой запас. Время придет, мы и мальчикам найдем применение, — хохотнув, заметил он.

Смешной ничего не имел против этого.

— Ну шеф, у тебя и нюх на зелененькие! — продолжал Мясник. — Но как нам найти это племя? В газете не говорится о точном месте его нахождения. Легче иголку найти в стоге сна, чем племя в дебрях Амазонки, — теряя оживление, озабоченно пробурчал он в заключение.

Налюбовавшись растерянностью своего помощника, Смешной решил успокоить его:

— Индейское племя не надо искать, оно уже найдено, осталось только лететь туда и брать их тепленькими. Думаешь, я не подготовившись начал бы строить прожекты, чтобы поймать журавля в небе?

— И как это у вас получилось? — восхищенно спросил Мясник.

— Один мой дружок запустил в космос коммерческий спутник. Я его попросил исполнить "небольшую мою просьбу", — сфотографировать по квадратам всю неисследованную часть Амазонки, ну а остальное, как говорится, и выеденного яйца не стоит. Вот посмотри, как выглядит их лагерь. — Смешной небрежно бросил на стол перед Мясником несколько фотоснимков.

Мясник, внимательно ознакомившись с фотоснимками, убедился, что до беседы с ним Смешному пришлось немало потрудиться. И потратиться тоже, так как задаром ни один "дружок" такую уникальную работу не согласился бы выполнить.

Смешной, убрав снимки в стол, заметил:

— Наши люди должны немедленно начать выкачивать "товар" из сельвы. Не исключено, что не только мы положили на него глаз. Если замешкаемся, то можем и опоздать.

— Есть основания подозревать, что у нас появились конкуренты? — обеспокоенно поинтересовался Мясник.

— Пока нет, но никакой гарантии, что они не появятся, никто не даст,

— Конечно! — согласился Мясник, несколько успокаиваясь,

— Кому поручим провернуть это дельце? — закуривая сигару и выпуская дым изо рта, прошамкал Смешной.

— Если можно, то я бы хотел сам взяться за это дело, — с хищным блеском в глазах предложил свои услуги Мясник, надеясь отхватить себе самый красивый экземпляр экзотического товара.

Смешной сразу понял корыстную заинтересованность Мясника и заметил:

— Такую пустяковую операцию может выполнить любой смертный. Стоит ли тебе отвлекаться на мелочь?

— Я с вами согласен, шеф, что ото пустяковая операция, но я никогда не был в сельве, не видел ее природы, и если вы меня туда не пошлете, то возможно, уже никогда не подвернется случай побывать в такой экзотике.

— Если так, бери в свои руки все дело и проворачивай, — позволил Смешной, вновь довольно потерев ладони. Еще бы, его план принял живые очертания и есть кому приступить к его осуществлению.

— Сколько дикарок привезти первым рейсом? — деловито поинтересовался Мясник.

— Полетите туда на двух вертолетах. Для самолетов пока там посадочных площадок не оборудовано, — улыбнувшись, заметил Смешной. — В одном вертолете полетят охотники, в другой можете набить столько девиц, сколько он сможет поднять. Да, едва не забыл предупредить, чтобы девственниц не портили и старайтесь выбирать смазливых. Кто допустит вольность в отношении моего товара, будет подвергнут штрафу в десять тысяч долларов и физическому наказанию, я его еще не придумал, но у ослушника впредь вообще пропадет желание интересоваться женским полом.

— Не беспокойся, шеф. На всякий случай я сделаю парням такое внушение, что никто из них не посмеет лихачить.

Два транспортных вертолета с сорока вооруженными до зубов гангстерами погожим солнечным утром разорвали тишину над небом индейского лагеря, где вождем был Меткий Томагавк. Зависнув над лагерем, выбирая место для приземления, пилот вертолета, в котором находился Мясник, обратил его внимание на то, что индейцы как напуганная стая воробьев стали покидать с вои жилища и разбегаться, скрываясь в сельве, не забыв прихватить с собой оружие. Кроме копий, луков, томагавков, у некоторых из них Мясник видел в руках винтовки.

— Тоже мне вояки, — пренебрежительно бросил Мясник пилоту. — Ты бы меньше на них глаза пялил, а быстрее приземлялся.

— Мое дело петушиное, прокукарекал да и ладно, будет развидняться или нет, меня не касается.

— Закрой рот и делай свое дело, еще не хватало, чтобы я с тобой разговаривал, — окрысился Мясник.

Ему не поправилось, что индейцы разбежались по лесу. Как теперь их собрать в этой проклятой сельве? Ему уже не нравилась та экзотика, которая недавно его прельстила и соблазнила на участие в бандитской экспедиции.

"Теперь этому борову придется с чумазыми повозиться", — злорадно подумал пилот, опуская винтокрылую птицу в центре лагеря на утоптанную площадку. Рядом с ним опустился и второй вертолет.

Раньше площадка служила местом отдыха индейцев, они устраивали там пиры, танцы и другие праздники и сборы. В результате посадки винтокрылых птиц у расположенных вблизи пяти домов были разрушены крыши и стены. На месте бывших домов остались торчать в земле лишь толстые, вкопанные в землю столбы.

Выйдя из вертолета и увидев разрушенные дома индейцев, Мясник ударом кулака в лицо свалил своего пилота на землю:

— Скотина, не нашел лучшего места для приземления! Попробуй теперь объясни им, что я прибыл с мирными намерениями. Смотри, сколько вы наломали дров. Я вас научу дипломатии.

Второй пилот от греха подальше спрятался за спины гангстеров. По команде Мясника бандиты стали проверять дома, ища индейцев. Таким образом они нашли и доставили к вертолетам стариков. Но были и четыре девушки, которые ослушались приказа Меткого Томагавка и не укрылись вместе со всеми в лесу, а остались ухаживать за своими престарелыми родственниками. Сбившись в испуганную кучу, пленники с любопытством рассматривали пришельцев, читая в их головах коварные мысли и цели. Теперь старики осуждали себя, что вовремя не прогнали от себя своих внучек. За свою жизнь они не пережинали и лишиться ее не боялись.

Индейцы безропотно принимали от захватчиков подарки в виде разных безделушек, кусков яркой цветной материи. Они понимали и жесты захватчиков, которые якобы хотели также одарить всех жителей племени, желая установить с ними дружеские отношения. Но разве бандиты могли обмануть такой парод, скрыть от них свои истинные намерения? Конечно, нет.

Поручив передать свое предложение индейцам, Мясник отпустил в лес всех стариков, преследуя коварную цель: если ему придется гоняться за индейцами по лесу, то они, безусловно, не бросят "его подарок", который будет для них балластом, Девушки пытались последовать вслед за удаляющимися стариками, но грубое физическое насилие, воспрепятствовало осуществлению их желания.

Оставшиеся в индейском лагере бандиты пока не занимались разбоем, они заняли выжидательную позицию.

Услышав, а потом увидев подлетающих к лагерю двух винтокрылых птиц, индейцы по ранее разработанному Домеником Юргенсом плану покинули жилища и укрылись в лесу. Доменик Юргенс несколько раз устраивал им учебные тревоги и путем убеждения добился нужных результатов. Укрывшись в лесу, индейцы видели разрушения, совершенные в их домах пришельцами, пленение стариков и девушек, подношение подарков.

Некоторые алчные индейцы видя, что пришельцы одаривают их соплеменников, с нетерпением ждали разрешения Меткого Томагавка бежать к пришельцам, чтобы первыми получить от них лучшие подарки, по, не дождавшись, с недоумением думали:

"Чего же ждет наш вождь?"

Меткий Томагавк видел, что не пришельцы разрушили пять домов индейцев, а их винтокрылые машины, имеющие власть над ветром. Их силу Меткий Томагавк неоднократно испытывал на себе, поэтому в болтаной обиде на пришельцев за разрушенные дома не был, но пленение девушек ему не поправилось. Другое дело, если бы девушки получили свободу передвижения, могли находиться около вертолетов, ходить в лес, тогда, возможно, у Него и появилось бы доверие к пришельцам, а так как этого не произошло, то он решил пока за ними понаблюдать. Его выжидательная политика принесла ощутимые плоды. Отпущенные в лес старики ответили ему на вопрос, зачем явились пришельцы.

Импульсы, посылаемые стариками, говорили:

— Пришельцы прилетели к нам с черными мыслями.

Они хотят поймать как можно больше наших девушек и увезти с собой к белым людям,

Меткий Томагавк понял, какая надвигается на них беда, и в душе произнес хвалу Доменику Юргенсу. Он дал указание, чтобы женщины, старики и дети немедленно уходили в запасной лагерь, С ним остались воины и юноши, которым приближался срок посвящения в воины, а лучшей проверки для них, чем сегодняшнее разрешение конфликта с пришельцами, вряд ли когда еще представится, Всего с ним осталось семьдесят три человека, у которых, кроме традиционного индейского вооружения, было четыре винтовки и один автомат. Это был подарок Доменика Юргенса, сделанный им вождю, когда экспедиция, закончив работу, возвращалась домой,

Теперь Меткому Томагавку надо было теорию, которую он почерпнул от военного специалиста, претворить в жизнь. Помня его рекомендации, вождь разделил свой отряд на две половины, расположив их в виде подковы, обращенной к. лагерю. В центре подковы он поставил своего сына Быстрого Волка, который был лучшим стрелком племени из винтовки. Он освоил ее, охотясь вместе с Гордой Ланью.

Когда приготовления были закончены и индейцы заняли исходные позиции для боя, Меткий Томагавк приказал сыну стрелять в самые незащищенные и уязвимые места вертолетов, которые им показывал военный специалист.

Забравшись на дерево, положив для удобства ствол винтовки на ветку, Быстрый Волк, избрав целью один из двух вертолетов, стал прицельно производить выстрелы по нему. После седьмого выстрела вертолет загорелся, а потом взорвался. Понимая, что они могут остаться без транспорта, бандиты, а их было тридцать пять человек, бросились в атаку на засевших в лесу индейцев. Они решили, что у нападающих всего одна винтовка, которая, безусловно, не могла причинить им большого урона своими одиночными выстрелами, а другого индейского оружия они не очень-то боялись. Им надо было ликвидировать стрелка, который лишил их уже одного вертолета. Это заставило их спешить с атакой и действовать активно. Бандиты наступали широким фронтом, рассредоточившись, ведя беспорядочную, слепую стрельбу, прочесывая местность.

С приближением нападающих Быстрый Волк перенес свой огонь с вертолета на бандитов, которые были для него Удобными и легко поражаемыми мишенями.

Бандиты успели убить и ранить нескольких индейцев, что спасло их от полного уничтожения. Один из раненых индейцев, который в этом бою проходил проверку на посвящение в воины, не вытерпел мучившей его боли, закричал и тем самым преждевременно обнаружил затаившихся в засаде соплеменников. По этой причине индейцы были вынуждены раньше, чем было запланировано, вступить в бой и открыть прицельную стрельбу по нападающим. Дружный огонь из винтовок, автомата, стрельба из луков, метание копий принесли реальный результат. Многие бандиты были убиты и ранены. Это поумерило ныл нападающих. Потеряв убитыми и ранеными четырнадцать человек, они поспешно отступили из леса, где их преимущество в вооружении компенсировалось индейцами знанием леса, умением прицельно стрелять из лука в движущиеся мишени.

Отступающих бандитов преследовали только победные крики индейцев, которые не рисковали выходить из леса, чтобы не попасть под убийственный огонь автоматов. Они видели, как бандиты, быстро погрузившись в оставшийся вертолет, покинули лагерь.

Индейцы сняли с убитых бандитов не только их оружие и одежду, но и скальпы. Четверых раненых они взяли в плен, оказав им посильную медицинскую помощь. Так, одному раненному в ногу бандиту они горящими углями прижгли рану и присыпали пеплом. Подобные методы лечения были применены и к другим пленникам. Не удивительно, что двое из них впоследствии умерли от гангрены, Только благодаря случайности двое других выжили, возможно потому, что получили относительно легкие ранения. Захваченное у бандитов оружие Меткий Томагавк разделил между воинами, отличившимися в недавнем бою. Те, кому не досталось автоматов, с удовольствием "щеголяли" десантными штыками-ножами.

Сложив погребальный костер, индейцы сожгли на нем своих шестерых товарищей, погибших в бою. Танцуя вокруг костра, они радовались, что души умерших, поднявшись вместе с дымом, скоро встретятся с душами ранее ушедших сородичей, которым они поведают о великой битве с воинами вождя белых людей. Поэтому погибших индейцев никто не оплакивал и не жалел. Они в расцвете сил на глазах всех воинов своего племени приняли смерть, достойную любого воина. Большей чести для себя никто из индейцев не желал.

Меткий Томагавк созвал совет, на котором собравшиеся с благодарностью вспомнили друзей Большого Человека, подготовивших их к встрече с настоящей бедой. После короткого совещания Меткий Томагавк потребовал, чтобы воины доставили на совет двоих пленных. Индейцы, посадив их в середину круга спиной друг к другу, стали читать мысли противников. Они удивили свои жертвы тем, что не только не задавали им никаких вопросов, но даже не говорили между собой.

Молчаливый допрос пленников продолжался около часа. После этого индейские воины отвели их в сарай, временно отведенный для содержания пленников. Около сарая поставили часового, гордого оказанным ему доверием, так как желающих посмотреть на пленных было более чем нужно и часовой волей-неволей становился инстанцией, решающей вопрос: разрешать или нет разглядывать пленников.

Оставшись одни, члены военного совета наконец-то окончательно убедились, какую страшную опасность для всего племени они ликвидировали. Безусловно, эта битва не могла считаться последней, так как бандиты, понеся урон в людях и технике, своего намерения полностью не осуществили. Похищение четырех девушек не могло удовлетворить их.

Курительная трубка Меткого Томагавка уже много раз обошла членов совета, пока они пришли к единому мнению.

Подводя итог, Меткий Томагавк сказал:

— Как много лун тому назад, еще до переселения сюда в сельву наших предков, живших в окружении враждебных племен, нам теперь тоже необходимо вокруг своего лагеря устанавливать круглосуточное дежурство воинов, чтобы избежать внезапного нападения врагов, которые нас теперь не оставят в покое. Мы сейчас вооружены лучше и сможем дать им достойный отпор, но, как говорил Большой Человек, белых людей так много, как листьев в сельве, а поэтому нам с ними в открытый бой вступать нельзя. Я предлагаю племени совершить новое великое переселение туда, где нас белые враги не должны найти. Для этого надо послать несколько групп воинов, чтобы они подыскали хорошее место для нового лагеря, а пока будем жить в своем запасном лагере.

Присутствующие воины выразили свое согласие возгласами: "Хок!", но вместе с тем они посчитали целесообразным обсудить данное решение с верховным жрецом Луноликим, на поддержку которого надеялись. Не откладывая дела в дальний ящик, два старейшины вместе с вождем пошли к верховному жрецу, чтобы к утру получить от него ответ.

Умудренный жизненным опытом верховный жрец Луноликий был встревожен происшедшим, но не за себя и свою жизнь. Он прожил много лет и не боялся смерти, а с готовностью ждал, когда она за ним придет. Он беспокоился за безопасность своих соплеменников. Выслушав посланников, которые нашли его во временном лагере среди женщин и детей, Луноликий сразу сообщил им свое мнение о том, что дальнейшее нахождение в лагере чревато опасностью для жизни всего племени. Он сказал, однако, что должен в предстоящую ночь посмотреть вещий сон, учесть расположение звезд на небе, чтобы быть уверенным, что они приняли верное решение.

Утром Луноликий сообщил свой "вещий сон" Меткому Томагавку.

— Снилось мне, что наше стойбище затопила река, уровень ее поднялся от сильного ливня, который длился неделю. Вода затопила дома, много людей утонули, в живых остались только те, кто видя поднимающуюся воду, заблаговременно покинули лагерь и поселились на новом месте, где река послушно бежала в своих берегах. Там рыба выпрыгивает на берег, а в лесу много дичи. Расположение звезд благоприятствует великому переселению, — сообщил вождю Луноликий, даже не пытаясь объяснить ему значение увиденного сна, настолько он был вещим и понятным.

После такого убедительного предзнаменования Меткий Томагавк с энтузиазмом дал указание готовиться к переселению. Четыре группы индейцев уже были посланы на разведку с целью подыскания подходящего места для последующего переселения туда всего племени.

Мясник возвратился домой на одном вертолете, потеряв много сообщников и не достигнув цели, а на экспедицию были затрачены значительные суммы. Его не оправдало то, что Смешной не поставил его в известность о ранее посетившей индейцев правительственной экспедиции, члены которой вооружили индейцев и обучили их ведению партизанской войны.

Объяснение Мясника подтвердили все гангстеры, участвовавшие в неудачном нападении на индейцев, но на Смешного оправдания подчиненных не возымели действия,

— Ты понимаешь, что натворил? Если все мои подручные будут такими тупорогими быками, то я вылечу в трубу.

— Я оплачу понесенные убытки, — исчерпав все способы защиты, обреченно сообщил Мясник, подсчитывая в уме, в какую кругленькую сумму обойдется это чертово "экзотическое" путешествие.

— Чего ты мне буровишь такую белиберду? О том, что я убытки взыщу с тебя, не может быть и сомнений. Мне жаль погибших болванов, затраченных средств на экспедицию. Перенес бы оплеуху цветных, но меня беспокоит и очень здорово один момент. Ты гарантируешь мне, что все четырнадцать оболтусов были индейцами сразу же убиты или часть из них ранеными попала к ним в плен?

Мясник задумался, не зная, как удобнее ответить Смешному.

— Можешь не отвечать, я сам тебе отвечу. Из четырнадцати человек где-то половина сейчас находится в плену, Ты понимаешь, когда к индейцам явятся представители правительства Бразилии, а они теперь их без своего внимания не оставят, то они им сдадут своих пленников. Что тогда будет ожидать нас, тебе говорить или до тебя наконец-то дошло?

Только теперь Мясник окончательно уяснил, что вывело его шефа из равновесия и какая опасность нависла над всем их кланом. Мяснику ничего другого не оставалось, как молча терпеть нравоучения и оскорбления Смешного, который опять оказался дальновиднее его.

— Если ты не смог вывезти раненых, то хотя бы добил на месте. Сейчас из-за них у нас не было бы никаких проблем, — устав от ругани, пробурчал Смешной. — А теперь твоя голова не стоит и грязного доллара. Я не пойму, если ты такой дебильный, зачем было напрашиваться в экспедицию?

— Дай мне шанс исправить ошибку, — побледнев от предчувствия опасности, нависшей над его жизнью, выдохнул из себя Мясник.

— Ты знаешь, во сколько этот шанс тебе обойдется? — зловеще улыбнувшись, поинтересовался Смешной.

— Мне торговаться не приходится, — в отчаянии выдавил из себя Мясник.

— Наконец-то ты начинаешь петрить так, как надо. Ты должен вызволить наших болванов из плена или уничтожить. Это главная твоя задача и если для ее осуществления понадобится уничтожить всех цветных, то не задумываясь действуй. Если при выполнении этой задачи тебе, удастся захватить в плен смазливых индианок, то считай, что ты от экспедиции материального ущерба не понесешь.

Заискивающе улыбнувшись, Мясник благодарно закивал головой.

Смешной, не поленившись подняться с кресла, что делал в очень редких случаях, палил два бокала виски, кинул по кусочку льда и соизволил выпить спиртное вместе с Мясником за успех операции.

В душе Мясник проклинал и укорял себя, что сам напросился на неприятность, но теперь отступать было поздно.

Между том захваченные в плен Мясником индианки были выгодно проданы Смешным одному толстосуму.

На четырех вертолетах вооруженные до зубов сто головорезов, возглавляемые Мясником, отправились осуществлять свой гнусный план. Выхлопные трубы вертолетов были оборудованы глушителями. Не долетев до лагеря индейцев километра полтора, Мясник приказал пилотам посадить машины на мелкий кустарник, выбран не очень удобную площадку. Разбив группу на четыре части, он велел своим подчиненным окружить лагерь с четырех сторон и никого оттуда не выпускать. Было десять часов утра. Мясник потребовал, чтобы все группы были на исходных позициях к двенадцати часам, сигналом к началу операции будет красная ракета.

Теперь Мясник был осторожен, предусмотрителен, но вместе с тем агрессивен, так как понимал, что на кон поставлена его жизнь. Эти полторы тысячи метров девственного леса им пришлось прорубать колюще-режущими предметами, идя по вырубке, как по туннелю. Ближе к лагерю индейцев идти по лесу стало легче. До самого лагеря бандитам в сельве никто из индейцев не встретился. Около лагеря, правда, они обнаружили несколько человеческих скелетов, у одного из них на пальце был массивный золотой перстень. Обнаруживший скелет головорез снял перстень с: пальца и с довольной ухмылкой спрятал его в карман куртки. Ясно было, что останки принадлежали их сподвижнику.

За тридцать минут до нападения бандиты, свалившись в траву, блаженно отдыхали после сморившего их пере-хода.

Увиден падающую в центр индейского лагеря красную ракету, головорезы дружно ринулись в атаку, постепенно сужая кольцо захвата. К их удивлению, ожидаемой паники и беготни в лагере не было. Беспрерывно стреляя, они захватили крайние дома, в которых ни одного человека не оказалось.

Взбешенный Мясник понял, что индейцы его и на этот раз переиграли, заблаговременно покинув лагерь. Однако он потребовал проверить каждое жилище, чтобы окончательно убедиться в своем предположении. Мясник избрал местом пребывания в лагере самый большой дом, который оказался домом Меткого Томагавка. Расположившись на веранде, он в бинокль стал рассматривать лагерь, Неожиданно он вновь услышал беспорядочную стрельбу, которая вскоре прекратилась.

Как ему доложили руководители групп, лагерь индейцев не покинули престарелые люди и четыре семьи. Они и оказали сопротивление, стоившее жизней двадцати шести человек. В плен было захвачено четыре индианки в возрасте от тридцати до сорока лет и один сорокалетний мужчина. В перестрелке было убито три бандита, двое получили легкие ранения.

Строго приказав своим подручным, чтобы они не смели убивать индейцев и не допустили их побега, Мясник приступил к допросу, приказав, чтобы пленников по одному приводили к нему в комнату. Он пытался общаться с ними с помощью жестов и мимики. Ему необходимо было узнать, куда перекочевало их племя.

Обнаруженные скелеты людей около лагеря дали ему ответ на многие вопросы, а именно — двенадцать его бывших подчиненных погибли, а двое находятся у индейцев в плену. Мясник знал, что индейцы тела умерших своих соплеменников сжигают, а поэтому его выводы имели под собой убедительный фундамент. Зная рост своих погибших подчиненных (индейцы были на двадцать-тридцать сантиметров ниже) и сопоставив их с размерами скелетов, Мясник убедился в правильности своих предположений.

Многочасовой допрос пленников утомил Мясника, но не дал желаемого результата. Только одна индианка, не выдержав пытки огнем, показала рукой, в какую сторону ушло ее племя, Дальнейшие пытки дополнительного результата не дали, Индианка жестами пояснила, что настоящий лагерь она не покидала и не знает, где раскинулся их новый. Женщина была едва жива от пыток. Мясник приказал, чтобы ее убрали.

Оставшись один, он задумался: "Если сейчас начать искать становище индейцев на вертолетах, то не исключено, что мы их найдем. Но где гарантия того, что индейцы, поняв, что они обнаружены, не переселятся на другое место жительство? Не имея фактора внезапности, с индейцами невозможно расправиться".

Мясник понимал, как необходима была ему расправа над индейцами, но теперь он не имел права на спешку и необдуманные действия. Поручив одной группе бандитов собрать скелеты, он их сфотографировал, а потом велел захоронить вместе с тремя убитыми. Вызвав пилотов вертолетов по рации, он приказал им прибыть к нему. Погрузившись в вертолеты, бандиты возвратились к себе на базу.

Действия Мясника были одобрены Смешным. Шеф пообещал послать в заданный район легкий пассажирский самолет, который должен был ночью найти лагерь индейцев и определить по карте место его нахождения.

— Они не сырым мясом питаются? — поинтересовался Смешной.

— Да нет! У каждого дома очаг, — сообщил ему Мясник, не расположенный смеяться и шутить.

— Тогда индейцам от нас никуда не деться. Все будет зависеть только от времени. Неделей раньше, неделей позже мы их найдем.

Захваченных в плен индейцев, чтобы с ними не возиться, так как они оказались слишком "строптивыми", кроме одной сговорчивой и послушной, Смешной приказал уничтожить.

Возможно, Смешной оставил эту индианку в живых потому, что она была самой молодой и красивой из захваченных в плен женщин. Ей было лет тридцать. Несмотря на возраст, она была по-девичьи стройной, с крепкими, длинными ногами и небольшой упругой грудью. Смешной приказал пожилой домработнице искупать, одеть индианку, заплести ей волосы в две косы, накормить всем лучшим, что есть на кухне, и привести к нему.

Смешной был не очень старым мужчиной, но он слишком бурно провел молодость, что не могло не отразиться на его потенции. Потеряв способность удовлетворять, свои желания, он, однако, был очень неравнодушен к женщинам, но стремления его стали низменными и неприличными. Удовлетворяя их с индианкой, он надеялся, что об этом, кроме него и ее, никто не будет знать. Однако прежде всего Смешной решил приручить дикарку.

С этой целью он, как какой-нибудь самодур-старшина, стал давать индианке мысленные команды, которые индианка поспешно и с испугом выполняла. Он заставлял ее раздеться, одеться, присесть, лечь, ползти, целовать себе ноги. Послушность индианки ему нравилась. Довольный "дрессировкой", он подозвал ее к себе и соизволил погладить по голове. Увидев, что она напугана до смерти, Смешной, довольно улыбнувшись, заметил:

— Не бойся меня, дурочка. Тебя никто не посмеет обидеть, так как ты теперь только моя игрушка.

Вызвав дворецкого, он приказал ему отвести индианку в приготовленную ей комнату, обеспечить ее разными платьями, безделушками, высококалорийной качественной пищей,

— Если она погибнет или сбежит, тебе, считай, будет хана. Ясно? — спросил он.

— Так точно, господин Верчилино, — по военному ответил дворецкий.

Смешной решил индианку разговорной речи не обучать, так как безмолвное, только его понимающее существо ему подходило больше.

Николай Семенович Огурцов был видным тридцатилетним мужчиной. Высокого роста, худощавый, с правильными чертами лица, прямым носом, голубыми главами, с шапкой вьющихся от природы черных волос. На лбу в области левой височной части у него был косой шрам длиной около трех сантиметров. Одевался он модно, красиво, нравился многим женщинам и многим в свое время вскружил голову. Зная свои достоинства, он умело ими пользовался при совершении карманных краж. Очень редко, если ему удавалось у своих жертв похищать ключи от квартир, он рисковал совершать и квартирные кражи, забирая только деньги и драгоценности. В преступном мире он был известен как Коля Шрам. Хитрый, изворотливый и инициативный, он редко, всего два раза, попадал в места лишения свободы. Сейчас он жил на широкую ногу. Будучи неисправимым донжуаном, он щедро тратил деньги на женщин, поэтому крупные суммы у него накапливались редко.

Последняя квартирная кража у Коли Шрама оказалась очень удачной. На добытые деньги он мог жить безбедно целый год, если бы вел умеренный образ жизни, но он был не из таких — если появлялись у него деньги, то обязательно должен появиться очередной объект увлечения. Последним его увлечением была Клава, жена известного и преуспевающего художника Игнатия Захаровича Самсонова,

Если Самсонов был вдумчивым, серьезным, талантливым человеком, вызывающим у окружающих уважение, то его жена была полной его противоположностью. Клава была ветреной, взбалмошной, легко увлекающейся натурой, избалованной ничегонеделанием, добротными материальными условиями жизни, вседозволенностью.

Как ни удивительно, но две такие противоположные личности нашли друг друга, соединились в браке и имели восьмилетнего сына Дмитрия, ученика второго класса. Как же так получилось, что такой положительный человек, как Игнатий Захарович, не увидел в своей избраннице ее недостатков? Ответ на этот вопрос появлялся сразу же, как только взгляд останавливался на Клаве. Ей уже было двадцать семь лет, но выглядела она намного моложе: высокого роста, с длинными, точеными ногами, развитыми упругими бедрами, плоским животом, пышной манящей грудью, большими карими глазами, гипнотизирующими пухленькими коралловыми губами. Постоянно элегантно и со вкусом одетая, она любила красивую, вольную жизнь за счет других. Еще в семнадцать лет в Самаре она была признана "мисс года". Этот успех поднял ее на вершину, о которой она даже и не мечтала. Положение обязывало следить за собой, за своей внешностью, одеждой, что со временем стало для нее незыблемым правилом. Познакомившись с Клавой, Самсонов попал в капкан ее чар. Сначала она была его натурщицей, источником творческого вдохновения. Ни один художник не может стать великим, если не умеет творчески мыслить и лишен фантазии. Самсонова к последним никак нельзя было отнести. В своей фантазии он нашел в Клаве массу достоинств, которые не могли оставить его равнодушным, поэтому незаметно он влюбился в нее со всеми вытекающими для влюбленного последствиями. Когда человек влюблен, он перестает слушаться советов, разума, а подчиняется только влечению своего сердца.

Упиваясь своей любовью и не видя ее подводных рифов, Самсонов был одержим творческим вдохновением, результат которого был очень впечатляющим.

Когда Коля Шрам впервые увидел Клаву покидающей ресторан походкой "обрати внимание", то его взгляд застыл на ее фигуре, в которой ему все понравилось, особенно бедра. Он считал, что женщина без развитых бедер, как горная вершина без снежной шапки. Быстро рассчитавшись с официантом, так и не утолив голод, он поспешил за обворожительным "объектом".

Клава, открыв дверцу своего перламутрового синего "бентли", скрылась не спеша в его чреве, вновь продемонстрировав ему свои точеные ножки. Она осторожно стала выезжать с остановки на трассу.

Не раздумывая ни секунды, Коля Шрам, сев в свой старенький "москвич", последовал за ней, на ходу обдумывая, как бы ему познакомиться с очаровавшей его незнакомкой. От волнения у него во рту пересохло, как будто он очутился в пустыне и умирал от жажды. Такого охотничьего азарта он давно не испытывал. Чего греха таить, такой богатой и красивой подруги у него раньше не было, а было только желание ее иметь. Почему бы теперь не попробовать его осуществить?

Решение пришло так быстро, что сначала оно могло показаться несерьезным и грубым. Обогнав автомобиль Клавы и проехав по Варшавскому шоссе впереди нее несколько кварталов, Коля Шрам перед очередным светофором сократил дистанцию с автомобилем Клавы, резко нажал на педаль тормоза и с удовольствием почувствовал чувствительный удар в задний бампер своего "москвича" здоровяком “бентли".

Клава, будучи неопытным водителем, конечно, попалась на его уловку. Все свое недовольство Она постаралась высказать в адрес виновника ее беды. Ее излияние Коля Шрам слушал, как музыку, и только обстоятельства не позволяли ему улыбаться. Приехавший на место происшествия работник госавтоинспекции, молоденький лейтенант, умерил агрессивность Клавы и доказал ей, что в происшедшем полностью виновата она.

— Товарищ лейтенант, я прошу вас не оформлять никакого протокола, так как, думаю, что мы с этой дамочкой найдем общий язык и конфликт будет улажен мирно, — попросил его Коля Шрам.

— Если это можно, — умоляюще глядя лейтенанту в глаза, поддержала его Клава,

— Как хотите, — подумав, уступил их просьбе лейтенант.

Покинув место происшествия, участники ДТП съехали на обочину шоссе, где Коля Шрам получил возможность поговорить с Клавой. Она уже не обвиняла его в случившемся, а смотрела виноватыми глазами, сокрушенно сетуя:

— Что мне теперь делать? Что я скажу мужу?..

— А что сейчас вас беспокоит? — наивно спросил ее Коля Шрам.

— Вид моей тачки.

— А моей? — улыбаясь, напомнил он.

— И вашей тоже, — пробурчала она затравленно.

После непродолжительного размышления он предложил:

— Если вы не будете возражать, то я могу похлопотать, чтобы ваша тачка была восстановлена к сегодняшнему вечеру, ну, в крайнем случае, к утру завтрашнего дня.

— Правда?! — обрадованно всплеснув руками, впервые улыбнулась она, показав ему свои обворожительные зубки.

— Разве я похож на обманщика? — сделал он обиженное лицо.

— Нет! Что вы! — не зная, что еще сказать, воскликнула она.

— Тогда мы с вами договорились.

— И во сколько ваша услуга мне обойдется? — осторожно поинтересовалась она.

— Разве можно с такой красивой женщины брать деньги за услуги? — подумав несколько секунд, сказал он. — Ну разве только всего лишь один поцелуй.

— Но я замужем, — смутившись от его нахрапистости, напомнила Клава.

— Мы же не о постели ведем речь, а всего лишь об одном поцелуе, — беспечно заметил он.

— Вы коварный и опасный мужчина, — забыв об аварии, кокетливо поправляя прическу пухленькой ручкой, проворковала она. — Будем считать, что я ваше условие приняла.

Вот так Коля Шрам познакомился с Клавой, которая, постепенно укрощаемая им, уже несколько месяцев была его любовницей. Что характерно, о случившейся любовной интрижке никто из них не сожалел.

Соблюдая необходимые меры предосторожности, они перестали посещать престижные и валютные рестораны, а переключились на третьеразрядные, где Клава была уверена, что она не встретит ни своего мужа, ни его друзей. К счастью для любовников, таких ресторанов в Москве было тысячи, а поэтому проблемы, где весело провести время, не было.

Коля Шрам так увлекся Клавой, что решил сделать ей богатый подарок. До такой “дикости" он ранее никогда еще не опускался, наоборот, любовницы одаривали его своими подарками. Можно представить, как он был увлечен Клавой. Стечение обстоятельств благоприятствовало его намерениям и возможностям Клавы. Муж ее улетел в Лондон, где организовывалась его персональная выставка. У Коли Шрама сейчас были в избытке свободные деньги.

Клава не пожелала лететь с мужем в Англию, сославшись на учебу сына, необходимость присматривать за ним, хотя с этой обязанностью легко справилась бы и домработница.

Коля Шрам уже знал, как богато жила Клава, а поэтому и подарок решил купить достойный ее положения в обществе. Вечер с Клавой он решил провести на даче у своего приятеля, который отдал ему ее в недельное пользование. После веселого, беззаботного времяпрепровождения в ресторане они на такси приехали на дачу, где, как дети дурачась, пили и отдавались любовным ласкам. Устав от них, Клава, полузакрыв глаза, лежала в постели, предаваясь неге. Потом она почувствовала, как Николай что-то надевает ей на безымянный палец левой руки. Подняв руку, она увидела перстень с бриллиантом.

— Что это? — пьяно спросила она.

— Мой подарок тебе, — гордо сообщил он ей.

— Мне?! — разглядывая перстень, переспросила она.

— Тебе! Тебе! — заверил он ее, в душе недовольный, что Клава приняла подарок без эмоций, а обыденно, как должное.

— Ты что, недовольна подарком? — не стерпев, пробурчал он.

— Что ты, дорогой! Я благодарна тебе за эту безделушку, — поцеловав его в щеку, попыталась оправдаться Клава, не замечая, что обижает "друга". — Я сейчас вспомнила один эпизод из моей жизни, и он мне испортил настроение.

— Что за эпизод? Может быть, я смогу поправить и поднять твое настроение? — чтобы не молчать, спросил он.

— Ни ты, ни я не сможем тут ничего изменить, — заявила она.

— Слушай, кончай ка нудить и темнить, скажи членораздельно, что тебя выбило из колеи? — раздражаясь и уже не сдерживаясь, сердито пробурчал он, не ожидая, таких последствий от своего подарка.

— Где-то около года тому назад я со своим, — "мужем" она не посчитала нужным говорить, — была на свадьбе одного великого ученого по фамилии Кажакин. Его весь мир знает. Он тогда женился на одной смазливой индианке. И у его невесты в свадебной короне был бриллиант размером с куриное яйцо, — она, округлив указательный и большой пальцы правой руки, показала ему размер. — Да и других драгоценностей на ней было немало. По скромным подсчетам, их было не меньше, чем на четыре миллиона долларов. Вот это, я понимаю, подарок женщине, вот это люди живут! И что после этого твой подарок? — пьяно, грубо сказала она.

Такого неуважения и такой бестактности к себе Коля Шрам допустить не мог. Слово за слово, они поссорились, и несмотря на то, что ему трудно было терять такую красивую любовницу, встречаться с ней он уже не хотел. Бесцеремонно стащив свой подарок с ее пальца, едва ли не содрав вместе с ним и кожу, он, не дав ей даже полностью одеться, выгнал во двор. Только после настоятельной мольбы скулившей под дверью Клавы, боявшейся куда-либо пойти, чтобы не пострадать от грабителей, он сжалился над ней и вызвал такси. Так неожиданно для обоих закончился их роман.

Оставшись один на даче, Коля Шрам, расстроенный ссорой, недовольный своим поведением и тупоголовой подругой, задумался:

“Сколько бабок в нее ухлопал и вот так по-дурному все быстро кончилось. Не мог же я ее хамство терпеть молча, безответно, — оправдывая свой поступок, заключил он. — Эта дуреха оказалась мне не по карману. Ну и черт с ней, найти смазливую и с меньшими запросами куклу не проблема… Что она мне там травила о бриллианте размером с куриное яйцо у Кажакина? Действительно он такого размера или она темнила? А не позычить ли мне у него это яичко?" — появилась "счастливая" идея.

Он еще долго размышлял на эту тему, пока незаметно успокоившись, не уснул. В течение недели он изучал обстановку, подходы и выходы ко дворцу Кажакина. Теперь Коля Шрам не сомневался в достоверности информации, полученной от Клавы. Даже сам факт проживания семьи Кажакина в таком дорогом старинном особняке говорил ему о богатстве и материальном благополучии. Однако он был вынужден признать, что одному ему не справиться с этим делом. Необходимо было привлечь специалиста по отключению электронной сигнализации, шнифера или медвежатника, да и другие помощники также могли понадобиться. На это у него не было материальных возможностей, да и соответствующих знакомств. Поэтому как ни хотелось Коле Шраму, но он был вынужден отказаться от осуществления своей затеи. Но ему жалко было напрасных трудов, и он решил свою информацию, как наводку, выгодно продать Новаку, главарю известной ему воровской шайки, если, конечно, тот ею заинтересуется. К радости Коли Шрама, его сведения заинтересовали Новака, и тот пообещал "отвалить" ему сто кусков, но только после того, как провернет операцию.

Коля Шрам не сомневался в том, что Новаку удастся провернуть дело, поэтому стал ждать от него плату за свой "труд", которую и получил через три недели томительного ожидания.

Кажакин в два часа ночи отправил жену в роддом. Находился в больнице до утра, надеясь узнать из первых уст, кем его осчастливит Галина, но его ожидания оказались напрасными. Уставший и разбитый он вернулся домой, где отец встретил его сообщением:

— Сынок, у нас в доме побывали воры. Они отключили сигнализацию, вскрыли сейф и похитили из него деньги и драгоценности.

Сообщение отца Кажакин выслушал спокойно, внешне даже безразлично.

— Что будем делать, сынок?

— Я сейчас сообщу в милицию, и пускай она занимается этим делом.

— Я уже сообщил в милицию. Пообещали выслать оперативную группу, — поставил его в известность отец.

— Вот и хорошо, — обняв отца за плечи, похвалил его Кажакин. — Не волнуйся, папа, все вернем назад.

Вместе с оперативной группой к Кажакину приехал подполковник Наумов, теперь работавший заместителем начальника управления уголовного розыска Москвы. Когда’оперативная группа, завершив осмотр места происшествия, уехала, Наумов, уединившись с Кажакиным в его кабинете, стал рассуждать вслух:

— По-видимому, преступники давно готовились к операции и следили за вами, выжидая удобного случая. Сегодняшняя ночь явилась для них таким случаем. Преступников было несколько. Они по водосточной трубе поднялись на второй этаж, вырезали стекло в окне, открыли шпингалеты и проникли в дом. Отключив сигнализацию и подобран код к замку сейфа, открыли его. Преступники действовали профессионально грамотно, а поэтому оставили минимальное количество следов своего преступления.

Выслушав выводы Наумова о том, как была совершена кража, Кажакин сказал:

— Если преступление совершено профессионалами и группой лиц, а не одиночкой, то, думаю, не так уж трудно будет его раскрыть. Я помогу решить этот ребус, но у меня к тебе есть просьба. У вас в управлении наверное есть картотека профессиональных воров, проживающих в Москве. Мне бы хотелось получить их биографические данные с указанием, если можно, домашних адресов.

— Почему только москвичей и, если не секрет, зачем они тебе?

— Ты сам говорил, что за домом и за моей семьей было постоянное наблюдение, гастролерам это сделать непросто. А на второй вопрос я тебе вот что скажу. Дело в том, что деятельность твоих сотрудников ограничивается нормами уголовно-процессуального кодекса, тогда как я этого хомута на себе не имею и могу подозреваемых и преступников навестить нетрадиционным для вас способом, узнать, кто чем дышит и есть ли у него камень за пазухой.

— Предложение хорошее и принимается, — довольно улыбнулся Наумов. — Но перед тем как вступить с ними в контакт, не забывай, что они не индейцы, в любое время могут укусить, и с ними надо быть все время начеку.

— Мне с твоим контингентом никогда не приходилось работать, но я рассчитываю заставить преступников самих явиться к тебе с повинной и рассказать обо всех своих "проказах", поэтому дай мне на всякий случай свою визитную карточку, чтобы воришки знали, куда и к кому им топать, — сказал Кажакин.

— Когда они ко мне явятся, если только твое предположение подтвердится, тогда я и сам смогу без их признания получить от них ту информацию, какой они владеют на данный момент, — напомнил Кажакину Наумов, поднимаясь и вручая другу свою визитную карточку. — Я пойду распоряжусь, чтобы интересующая тебя информация была готова к завтрашнему вечеру.

Кажакин не пошел провожать Наумова, так как за эти сутки сильно устал и морально, и физически. Сейчас он нуждался только в отдыхе. Он был так уверен в своих знаниях и способностях, что не сомневался в успешном розыске преступников и возвращении похищенного ими. Астрологические исследования и другую работу он оставил на потом и сразу пошел в спальню. Позвонив в больницу и узнав, что Галина еще не родила, он лег в постель и мгновенно уснул. Его спокойствие передалось и остальным членам семьи.

На другой день Кажакин на основании астрологического исследования установил, где и в каком доме Москвы живет главарь воровской шайки, осуществившей кражу. С помощью представленного ему Наумовым списка Кажакин вышел на конкретное лицо — Анатолия Ильича Стаса, известного в преступном мире под кличкой Новак. Теперь Кажакину оставалось только проверить, был ли Новак причастен к преступлению или нет.

Душа Кажакина, посетив квартиру Новака, убедилась, что он именно тот человек, которого надо найти, и возвратилась домой.

"С ним надо поговорить с пристрастием", — решил Кажакин.

С этой Целью он, выследив, когда банда Новака собралась у него в квартире, решил устроить им драматический спектакль. Душа Кажакина, покинув свое тело, вселилась в хранимое в Российской Академии наук тело гарибалли и неожиданно предстала перед преступниками, собравшимися по-братски делить добычу, взятую в его доме.

Внезапное появление лохматого и косматого гарибалли вызвало у воров неоднозначную реакцию. Кто-то закричал, кому-то стало дурно, а кто-то потерял сознание, но все они были парализованы страхом и не могли даже пошевелиться.

Горой возвышаясь над сидящими за столом, Кажакин заговорил:

— Моя отрицательная энергия перешла в вас, ваша воля парализована и полностью подчиняется мне. Я знаю, какие преступления ранее были совершены вами, — читая мысли Новака, он стал их перечислять, не забыв упомянуть и о краже ими драгоценностей из своего дома. — За исключением одного, — Кажакин показал когтистой лапой на коренастого угрюмого мужчину лет тридцати пяти, — вам всем грозит лишение свободы. А этому субъекту, убившему четырех невинных, беззащитных людей — исключительная мера наказания, ему по-видимому придется расстаться с жизнью.

— Что нам надо сделать, чтобы остаться в живых? — едва преодолев страх, пролепетал Новак, поняв, что оправдываться, отказываться от содеянного перед этим страшилищем бесполезно.

— Вы должны завтра явиться с повинной вот к этому человеку, по указанному там адресу, — сказал Кажакин, кинув на стол визитную карточку Наумова. — Если вздумаете раскачиваться и вилять, то послезавтра всех вас будут выносить из дома вперед ногами. Все, что у вас есть наворованного, вы должны доставить завтра по известному адресу. — Кажакин вновь показал лапой на визитную карточку, лежащую на столе: — Кто из вас вздумает ослушаться, послезавтра будет иметь дело с моими клыками.

Показав в оскале пасть с огромными клыками, от созерцания которых у преступников побежали мурашки по телу и в жилах застыла кровь, Кажакин как появился, так и внезапно для бандитов исчез из комнаты. Возвратив тело гарибалли туда, где он его взял, Кажакин, а точнее, его душа вновь вернулась в квартиру Новака. Она застала преступников в тех же позах, в каких недавно оставила их.

Тишину в комнате решил прервать Новак. Обращаясь к Угрюмому, он попросил:

— Пойди посмотри, дверь в квартиру у нас открыта?

Быстро возвратившись из прихожей, Угрюмый сообщил:

— Закрыта на две задвижки.

Удивлению собравшихся не было предела.

— Неужели такая громадина может проникать сквозь стены? — ужаснулся Новак. — Если так, то от такого чудища нигде не спрячешься…

— Я бы не хотел попасть ему в пасть, — оглядываясь по сторонам, заметил самый молодой участник банды, шестнадцатилетний парень, выполнявший роль "тестерки".

— Зверюга нас окрутил. Думаю, при таких обстоятельствах нам ловить нечего, хочешь — не хочешь, но завтра придется идти в ментовку колоться, — обреченно выдавил из себя Новак.

— Ну ты и подсунул мне дельце, — сокрушенно прогудел огромный детина по кличке Колун, привлеченный Новаком для вскрытия сейфа.

— Вам легко куковать, а мне вышка горит, — сердито прошипел Угрюмый.

— Мы сейчас все под вышкой находимся. Если завтра не сдадимся, то послезавтра наши глотки перегрызет этот зверюга. Так что твой хрен не слаще нашей редьки, — все же больше думая о себе, чем об Угрюмом, заявил Новак,

Никто из собравшихся не захотел участвовать больше в беседе, а потому Новаку вновь пришлось говорить:

— Я, мужики, перед тем как идти на дело, интересовался этим Кажакиным, даже читал специальную литера-туру о его трудах, но там такие небылицы были написаны, что я не мог в них поверить. Теперь я понял, что нам не надо было подписываться на то дело, мы связались с колдуном, который может нас уничтожить или наградить любой порчей, — резюмировал Новак, еще окончательно не освободившись от недавно пережитого страха.

Животный страх за свою жизнь, вселившийся в преступников, ужас перед повторной встречей с гарибалли парализовал их волю, сделал послушными желанию Кажакина. Довольная результатом наблюдения, душа Кажакина возвратилась домой. Он позвонил Наумову и сообщил ему о предстоящей на завтра работе.

Утром банда Новака явилась к Наумову с повинной, принеся с собой ценности, похищенные у Кажакина и все то, что она еще не успела растранжирить.

— А где седьмой член вашего преступного содружества?

Речь шла об Угрюмом, чье положение было самым тяжелым в сложившейся ситуации.

— Он повесился, — с безразличием в голове ответил Стас, решив при допросе выдать милиции Колю Шрама, который втянул их в неприятность, а сам наслаждается, пропивая его бабки.

"Пускай он тоже с нами посидит на параше, подумает и поймет, что за фуфло надо отвечать полной мерой. Да и я, когда он будет рядом со мной, не буду выглядеть таким дураком, —подумал Новак, понимая, что ему, как паровозу, дольше всех придется пыхтеть и пускать дым у "хозяина". Его лишь успокаивала мысль, что там в тюрьме он избавится от возможной встречи со страшным зверем, несколько минут общения с которым стоило ему обильной седины в волосах и нескольких лет жизни.

Стас, обращаясь к Наумову, предложил:

— Давай, начальник, оформляй нас или отправляй в камеру. Мы устали и нуждаемся в отдыхе.

Наумов последовал его "совету". Поручив допрашивать соучастников преступления своим подчиненным, он занялся Стасом.

Стас был видной личностью в преступном мире, он владел информацией не только о преступлениях, совершенных его людьми, но и о тех, которые были на смету других воровских шаек. Поэтому после окончания допроса Наумов решил продолжить с ним беседу:

— Что вам известно о нераскрытых преступлениях, совершенных в последние годы в Москве и других городах известными вам ворами и воровскими группировками?

Этот вопрос он задал Стасу для того, чтобы заставить его мозг работать, вспоминать о преступлениях, о людях, в них замешанных, и таким образом читать его мысли.

— Никаких воровских группировок я не знаю, тем более не знаю лиц, совершающих преступления, — устало пробасил Стас, а в его мозгу проносилось: "Прямо совсем за дурака принимает. Думает, я скажу ему, что месяц назад Святой со своими парнями убил в ресторане "Встреча" путану, которая не пожелала делиться с ним своим заработком. Зачем мне лишние неприятности? В зоне узнают, что я кололся, не миновать пики в бок".

— Ты же знаешь, что Святой месяц тому назад в ресторане "Встреча" пришил девицу легкого поведения за то, что она не поделилась с ним своими бабками, — расшевеливая Стаса, заметил Наумов.

— Ничего я не знаю, и не надо шить того, чего я не говорил, мне и своей бяки хватит по уши, — проведя рукой выше головы, отпарировал Стас, подумав:

"Интересно, кто мог заложить Святого, неужели Таксист, что малолетних девчат совращал? Его неделю тому назад загребли фараоны".

Вот так, не спеша, кирпичик к кирпичику, Наумов собирал сведения, о которых знал Стас и, неведомо для себя, информировал Наумова, помогая раскрывать нераскрытые преступления.

Вечером после работы Наумов приехал к Кажакину, возвратил ему похищенные бандой Стаса драгоценности и деньги, посоветовав хранить их в страховой компании, а потом шутя заметил:

— Тебе с твоими способностями краж бояться не приходится, преступники теперь будут обходить твой дом стороной.

Посмеявшись, распив несколько бокалов шампанского, довольные друг другом они расстались.

Перед расставанием Кажакин сказал Наумову, чтобы тот не говорил Галине о происшедшем. Он предупредил и родителей, оберегая жену.

Без всяких осложнений, в установленный природой срок у Кажакина родилась дочь. Зная желание семьи Крессе и мужа, Галина Ждановна предложила назвать ее Франсуазой. Кажакин был рад, что жена разгадала его тайное намерение, и благодарен ей за чуткость. Нежно поцеловав ее в щеку, он сказал:

— Если бы ты знала, как я тебе благодарен за дочь и за все, что ты для меня делаешь!

— Я не знаю, но хотела бы это знать, — скромно попросила она.

— Я — самый счастливый человек на планете, очень сильно люблю тебя и сделаю все, что ты захочешь.

— У меня есть ты и мне больше ничего не надо, Большой Человек, — проникновенно сообщила она ему.

Когда Галина Ждановна оправилась после родов, Кажакины решили сделать крестины. На крестины маленькой Франсуазы прилетели супруги Крессе, безмерно благодарные зятю за память об их дочери. Теперь ее душа нашла постоянный приют в теле маленькой Франсуазы. Господин Крессе отошел от дел, поручив управление своим концерном директору. Супруги Крессе, как родные дедушка и бабушка, помогали Галине Ждановне ухаживать за ребенком.

Галину Ждановну они называли доченькой. Эго слово им раньше трудно было произносить, но теперь они говорили его от всей души; Галине и им стало легко общаться между собой.

Трудно было поверить, что Галина Ждановна всего лишь год назад покинула индейский лагерь, была дикой женщиной, понимавшей жизнь не умом, а сердцем. Теперь она чувствовала себя в любом обществе так же свободно, как когда-то в сельве. Но по отношению к своему мужу она осталась чистым, беззащитным, любящим существом, легко ранимым и преданным, как мать своему ребенку.

В ее отношении к мужу переплелось чувство гордости за него, как за почетного вождя их племени, благодарности за его заслуги перед ее соплеменниками, горячей любви к мужчине. Радость материнства, любовь мужа и других близких создали ей "парниковые" условия жизни. Она не знала, что очень немногие могут позволить себе такую роскошь, в какой живет она. В мире по-прежнему господствовали нищета, голод, болезни, безработица, все те язвенные болезни общества, которые были присущи ему в двадцатом веке.

Какие бы парниковые условия не были созданы для жизни Галины Ждановны, ее пытливый ум помог ей в конце концов понять, что так, как они, живут только избранные, что ее муж является вождем белых людей. Она знала способности мужа перевоплощаться, перемещать на расстояния не только свою душу и тело, но даже космические корабли.

Она часто просматривала видеофильм, заснятый мужем в индейском лагере. Видя на экране родителей и родственников, она как бы приходила к ним в гости и отдыхала вместе с ними. Как-то Кажакин, возвратившись вечером с работы домой, застал жену у экрана. Он поцеловал ее в щеку и поинтересовался:

— Мне кажется, тебя что-то мучает. Поделись со мной, может быть, я смогу помочь.

— Как бы я хотела побывать всей семьей дома, у родителей. Узнать, как они живут. У меня что-то сердце стало болеть. Не случилось ли у них какого-нибудь несчастья?..

— Франсуаза у нас еще маленькая и с ней ни о каком путешествии к твоим родителям нечего и думать. Когда она подрастет, тогда мы все и побываем у них. А чтобы развеять твои наваждения, я вечером один слетаю к ним и все разузнаю, — успокоил он ее.

Ночью, когда Галина Ждановна уснула, душа Кажакина полетела в покинутый индейцами лагерь и, облетев все дома, насчитала двадцать шесть индейских трупов, которые еще не успели разложиться. Тогда она прилетела домой к Буне и сообщила трагическое известие, которое последнего прямо-таки потрясло. Переварив в голове услышанное, он по правительственному видеотелефону связался с президентом страны и сообщил ему о постигшем индейцев горе. Буне рассказал президенту о полете Кажакина. Последний по телефону повторил президенту то, что ранее сообщил Буне.

Президент сказал, что немедленно даст указание военным, чтобы они готовили десант, брали с собой следователей, медиков, других специалистов и отправлялись на место трагедии для выяснения ее обстоятельств и причин. Пользуясь предоставленной возможностью, Кажакин попросил у президента разрешения полететь на космическом корабле на место трагедии и вместе с Буне принять участие в оказании посильной помощи, напомнив ему на всякий случай, что его жена индианка и родом из этого племени. Поэтому его интерес к судьбе племени индейцев — не праздное любопытство. Кажакин получил разрешение президента на участие в операции.

Обращаясь к Буне, Кажакин посоветовал ему:

— Ты лети в лагерь индейцев вместе с военными. Мы с тобой завтра встретимся там. Если наши услуги понадобятся военным, поможем?

— Конечно! — решительно ответил Буне, а потом задумался: — Интересно, кто так с ними жестоко расправился?

— Сейчас нам этой задачи не решить, и давай, друг, не будем ломать над этим голову, — посоветовал Кажакин.

Простившись с Буне, Кажакин вернулся домой. — Лежа в постели, он думал, говорить жене о случившемся или нет, брать ее с собой завтра или нет. "Я туда слетаю сам, все разузнаю, а потом расскажу ей. Она кормит ребенка грудью, и ей сейчас нельзя волноваться. Узнает она о случившемся или нет — это уже ничего не изменит". — Приняв такое решение, он надел на голову цветную ленту и незаметно уснул.

Когда утром Кажакин прилетел на космическом корабле в индейский лаг ерь, там уже находилось два военных транспортных самолета, доставивших десантников и специалистов. Лагерь индейцев был похож на потревоженный муравейник.

Трупы убитых лежали на площади, там, где индейцы всегда отмечали свои праздники. Их осматривали судебно-медицинские эксперты. Другие специалисты снимали происходящее на видеопленку.

Преступление было жестоким, повлекло за собою гибель множества людей, поэтому правительство страны отнеслось к нему со всей серьезностью и ответственностью. Профессионалы старались выявить и закрепить все детали, которые впоследствии могли бы хоть как-то пролить свет на это дело.

Подошедший к Кажакину Буне страдальчески выдавил из себя:

— Знаешь, Ваня, а несчастье ведь можно было предотвратить. Когда наша экспедиция была здесь, наш военный специалист Доменик Юргенс предусмотрел возможность утечки информации об индейцах, нападение любителей приключений, и готовил индейцев к встрече с ними, но все равно так и не уберет их от бандитов. Нам надо было индейцев, имею в виду мужское население, поголовно вооружить, тогда, быть может, они смогли бы защитить себя.

— Да, большое горе постигло нас, — согласился с ним Кажакин. — Погибшим мы уже ничем помочь не можем.

К нашему счастью, большинство индейцев все же сумело куда-то скрыться от бандитов.

— Давай поможем военным их найти, — предложил ему Буне.

— Они просили нас или будем действовать по собственной инициативе?

— А что тебя беспокоит? — задал ему встречный вопрос Буне.

— Я в чужой стране, — напомнил Кажакин.

— Если в этом плане, то можешь не беспокоиться.

Мы будем с тобой действовать от лица и по поручению нашего правительства. Тем более сам президент нашей страны дал тебе "добро" на визит сюда.

Как ни были заняты военнослужащие своей работой, но многие из них пришли посмотреть на чудо земной космической техники. Буне сообщил свое намерение попытаться найти новый лагерь индейцев. На такой полет они получили разрешение.

Космический корабль, медленно оторвавшись от земли, стал подниматься, словно раздумывая, куда ему лететь, а потом сразу же исчез из поля зрения, как мираж.

Если бы происходящее видел один человек, то он, возможно, так бы и подумал, но очевидцев было много.

Поднявшись на космическую высоту, Кажакин сказал Буне:

— Мы должны их найти. Они далеко от своего лагеря уйти не могли.

Беседуя с Буне, Кажакин направил на участок сельвы мощный телескоп. Рассматривая в него лес, он комментировал товарищу увиденное:

— Вижу копошащихся в лагере военных.

Минут пять поводив по лесу телескопом, Кажакин обрадовал Буне:

— А вот теперь я нашел и самих индейцев.

— Дай-ка я на них посмотрю, — попросил его Буне.

Посмотрев в телескоп и убедившись, что Кажакин не ошибся, Буне поинтересовался:

— Ну как, полетим к ним сразу или сначала сообщим о них военным?

— Давай сообщай командиру местонахождение индейцев, а потом полетим к ним, — предложил Кажакин.

Буне связался с полковником Луисом Чирдоно, сообщил ему результаты поиска индейцев, их координаты. Предложил перебазироваться в индейский лагерь, сказал, что они направляются к индейцам.

На космической высоте они приближались к индейскому лагерю, чтобы, зависнув над ним, сразу же опуститься. От нечего делать Буне вновь уставился в телескоп, а потом с удивлением сообщил Кажакину:

— Вижу четыре вертолета, которые направляются к лагерю индейцев.

Посмотрев в телескоп, Кажакин заметил:

— Они, кажется, собираются приземляться,

О своем открытии они вновь сообщили полковнику Луису Чирдоно.

Полковник Чирдоно знал, что, кроме его группы, в этом отдаленном районе Амазонки никаких других транспортных средств быть не должно. Полковник сообщил им, что сейчас с десантниками полетит к незваным гостям и выяснит у них, кто они такие и что делают в сельве.

— Наша помощь вам понадобится? — скромно поинтересовался Буне.

— Не откажусь! — принял предложение полковник Чирдоно, — Если выяснится, что на четырех вертолетах явились бандиты, а это не исключено, то мне одному с ними трудно будет справиться,

— Что мы должны делать?

— Прикрывать меня сверху. Если я подвергнусь нападению, то разрешаю действовать по вашему усмотрению. Я возможности вашего корабля не знаю, но думаю, что вы меня в обиду не дадите. Со мной связь не прерывайте; слушая меня, вам легче будет принимать решения.

Переместившись в космосе к месту приземления вертолетов, ученые увидели в телескоп высадку вооруженных людей.

Это были бандиты, прилетевшие расправиться с индейцами; Мясник предварительно разведал их последнее место расположения.

Находящийся в космической отдаленности корабль ученых бандиты не видели и даже не могли предполагать его существование, тогда как ученые имели возможность постоянно информировать полковника Чирдоно о том, что происходит в лагере.

После приземления бандиты, расположившись группами, стали обедать. В телескоп ученым было видно не только людей, но и то, что они ели. Если бы кто-то из них положил на ладонь монету, то ученые смогли бы установить ее достоинство и прочитать, что на ней написано. Поэтому обстановка у бандитов им была ясна и понятна.

К концу обеда бандиты услышали звук подлетающих к ним вертолетов и быстро рассредоточились. Часть из них залезла в свои вертолеты, другие спрятались в лесу и стали выжидать, На бортах вертолетов они увидели знаки бразильских вооруженных сил и поняли, что если их задержат, то потребуют объяснения, почему американцы, вооруженные до зубов, оказались в сердце Амазонки, что они тут делают и не они ли убили двадцать шесть индейцев. Эта встреча ничего хорошего им не предвещала. По указанию Мясника, переданному по рации, они стали обстреливать вертолеты из всех видов имеющихся у них оружия. Один вертолет с десантниками при приземлении упал в лес. Бандиты попытались броситься к нему, чтобы добить находившихся там людей. Пилот второго вертолета, боясь, что его тоже могут сбить, вынужден был увести свой вертолет в сторону.

Находящиеся в вертолете военнослужащие едва не стали жертвой бандитов, которые устремились к ним, но неожиданно бандиты увидели, что их вертолеты у них на глазах начали разваливаться на части, гореть и взрываться. За несколько секунд они оказались без транспорта. Появившийся из космоса корабль "объяснил" им причину происшедшего кошмара. Путь к отступлению был отрезан, связь с внешним миром прервана. Бандиты попали в безвыходное положение.

Из подбитого вертолета вместе с полковником Чирдоно выбрались десантники. Взбешенные враждебным приемом — многие получили ссадины и ушибы, а у двоих десантников были переломы рук и ног, — они готовы были тут же расправиться с бандитами. Воспользовавшись их растерянностью, вызванной появлением космического корабля, десантники, рассредоточившись по лесу и оказав медицинскую помощь особо пострадавшим, стали ждать команду полковника. Убедившись, что бандиты попали в ловушку, полковник Чирдоно привел себя в порядок и, привязав к палке носовой платок (более подходящего материала у него в данный момент не было под рукой), твердым шагом вышел на поляну, где несколько минут тому назад беспечно обедали бандиты.

Размахивая подобием белого флага, он стал звать бандитов, чтобы они подошли к нему для переговоров. С десяток бандитов, по-видимому, самых смелых, среди которых был и Мясник, оглядываясь по сторонам, подошли к нему, остальные не решились покинуть свои укрытия. Полковник, представившись, сообщил:

— От имени правительства Бразилии и лично президента страны я требую от вас немедленно сложить оружие и сдаться правительственным войскам.

— А что будет, если мы не подчинимся вашему требованию? — выступив вперед, с циничной небрежностью спросил Мясник.

— За нами из космоса наблюдают военные, — в том, что ученые сейчас за ними наблюдают, полковник не сомневался и был прав, — по мановению моей руки они в считанные секунды разнесут все, что у вас еще осталось.

— Красиво говоришь, но мы за свою жизнь слышали и не такую туфту, — бросил полковнику Мясник.

— Вам требуются доказательства нашей мощи? — небрежно спросил полковник.

— Да! — раздалось несколько голосов.

— Я прикажу своим подчиненным оружием пройтись по остовам ваших вертолетов.

Он жестами показал ученым, что от них требуется. Когда крупные части вертолетов стали разваливаться на мелкие, полковник заметил:

— Точно так же они могут из одного бандита сделать сразу два, если вы не сдадитесь.

Эффект был потрясающий, но Мясник, понимая, что ему ни на какое помилование рассчитывать не приходится, прорычал.

— Ну нет, дорогой, сдаваться мы тебе все равно не будем.

Передернув затвор пистолета, он попытался выстрелить в Луиса Чирдоно, но стоявший позади бандит сильным ударом автомата пресек его попытку со словами:

— Я считаю, что мы проиграли, и надо сдаваться. У нас еще есть шанс на помилование, а у него его больше нет, — бандит кивнул головой на лежащего без сознания Мясника, — Не так ли я говорю, господин полковник? — спросил он и бросил на землю свой автомат.

Его примеру последовали другие бандиты, стоящие рядом, а за ними потянулись из леса их "друзья".

Вышедшие из леса десантники стали помогать своему командиру обезоруживать бандитов. Несколько человек, не пожелавших сразу сдаться, побродив по лесу до вечера, поняли, что самостоятельно им из него не выбраться, и тоже сдались на милость победителей. Второй вертолет, спустившись на площадку, доставил бандитов в столицу страны. Там следователи принялись их допрашивать и выяснять степень вины каждого бандита в преступлении.

Ученые убедились, что полковник Чирдоно и его десантники больше не нуждаются в их помощи, и решили отправиться в лагерь индейцев, чтобы выяснить обстоятельства постигшей их трагедии.

Когда индейцы увидели, что на лужайку, расположенную рядом с их лагерем, опускается какой-то корабль, они повторили тот маневр, которому их обучил Доменик Юргенс. Однако, увидев, кто вышел из корабля и пошел к их лагерю, индейцы поспешно вернулись. Ученым жалко было смотреть на этих запуганных людей, которым даже в дебрях Амазонки не давали спокойно жить.

То, что сообщил Меткий Томагавк, потрясло ученых, но несмотря на трагичность происшедшего, они не могли не похвалить вождя за умелое руководство воинами во время схватки с бандитами, На взгляд ученых, все могло окончиться гораздо хуже. Они очень обрадовались известию, что индейцы держат у себя в плену двоих захваченных бандитов.

В свою очередь ученые сообщили вождю и его приближенным, какая участь постигла их соплеменников, оставшихся в прежнем лагере. Лица индейцев посуровели, раздались возгласы типа: "У!", "О!"

Только сообщение Кажакина и Буне о том, что вертолеты бандитов уничтожены, а сами бандиты захвачены в плен правительственными войсками и будут наказаны бразильским правительством, как-то смягчило горечь утраты и несколько успокоило индейцев.

Новости, сообщенные учеными вождю, разнеслись по индейскому лагерю, вызывая в сердцах противоречивые чувства — и боль по утрате соплеменников, и радость, что бандиты захвачены великим вождем их страны и больше никогда не смогут повторить подобную авантюру.

Меткий Томагавк пожаловался, что на новом месте живется намного хуже чем там, где они жили ранее: приходится с боем отвоевывать место под жилье у сельвы, которая сопротивляется и не желает отступать.

— Вы хотите вернуться в прежний лагерь? — поинтересовался Кажакин.

— Если можно.

— Сегодня вечером к вам в лагерь прилетит военный вертолет. Я передам командиру отряда вашу просьбу. Он на вертолетах доставит вас назад, — заверил вождя Буне.

— Мы не хотим возвращаться домой на железных птицах. Как добирались сюда, так и вернемся назад, — сказал вождь.

— Как хотите, — не стал с ним спорить Буне.

Для индейцев подняться в неведомое тело вертолета и лететь на нем было бы насилием над нервной системой, тогда как добираться пешком — безопасно и привычно. А путь домой всегда легок и приятен.

Меткий Томагавк предложил ученым остаться у него ночевать и устроить праздник по поводу разрешения мучивших его соплеменников проблем, обещая обильный ужин, но гости отказались, так как им было не до торжеств.

Когда вечером к индейскому лагерю прилетел военный вертолет с десантниками, индейцы доставили захваченных ранее в плен двух бандитов, которые были измождены и заросли щетиной.

На этом вертолете Фредерик Буне улетел к себе домой.

Перед расставанием с Метким Томагавком Кажакин сообщил ему, что в ближайшие дни прилетит в гости вместе с женой и дочкой.

Это известие впервые пробудило на суровом и мужественном лице вождя легкую добрую улыбку.

— Сколько вам потребуется дней, чтобы вернуться в прежний лагерь?

— Три дня, — уверенно сообщил вождь.

— Через неделю ждите нас в гости, — пообещал Кажакин, прощаясь с ним.

Трагическое сообщение об убийстве гангстерами клана Гарри Верчилино тридцати двух индейцев и продажа ими в рабство пяти индейских девушек, переданное ведущими информационными агентствами многих стран, публикации в газетах и показ по телевизору жуткой расправы над ними взорвало мир возмущением и требованием незамедлительного наказания виновных.

В сложившихся обстоятельствах правительство Соединенных Штатов Америки не могло оставаться безучастным наблюдателем. Оно содействовало бразильским службам безопасности в поимке Гарри Верчилино и наложении ареста на его имущество и имущество бандитов, участвовавших в пиратской акции, возвращении проданных индейских девушек домой. За счет имущества бандитов между странами был решен вопрос о страховом возмещении убытков племени из расчета один миллион долларов за одного убитого индейца и пятьсот тысяч долларов за тяжелое ранение и увечье.

Такому положительному и быстрому решению в интересах индейцев содействовали в первую очередь Фредерик Буне и Джек Корван. Однозначно твердо встали на защиту индейцев и другие ученые и друзья Кажакина. В своих странах они пользовались огромным авторитетом в правительственных кругах. В этой ситуации интересы правительства Бразилии, США и ученых полностью совпали.

Коллеги Кажакина не могли не нанести визит вежливости индейскому племени и не выразить соболезнование вождю племени и родственникам погибших. Созвонившись и договорившись о встрече, они в назначенный день высадились вертолетным десантом около индейского лагеря.

Прибытие таких дорогих гостей для индейцев было не только приятным и радостным событием, но и материально выгодной, ощутимой поддержкой, так как гости завалили их подарками.

Не только Кажакин, но и все остальные ученые прилетели со своими женами и детьми. Можно себе представить состояние европейцев, когда они окунулись в необычную для них атмосферу чуть ли не первобытной жизни. Некоторые из женщин впервые увидели проявление способностей своих мужей в молчаливом обмене информацией с индейцами. Женщинам, как и детям, приходилось только удивляться увиденному.

Индейцы, участвовавшие в схватке с бандитами, с гордостью покапывали свои ранения, последствия которых были не очень-то приятными. Некоторым из них военные врачи, прилетевшие в лагерь для оказания медицинской помощи, ампутировали руки, ноги, а некоторые еще лежали с ранениями в живот под наблюдением медсестер.

После посещения раненых и родственников погибших Меткий Томагавк пригласил гостей на вечерний праздничный пир.

Уж так было заведено у индейцев, что они не могли находиться долго в одном состоянии: то ли это был траур, то ли радостное событие.

Отпустив Галину Ждановну к отцу, Кажакин пошел с коллегами к их временному жилищу — около дома лже-шамана, как в старые времена, была поставлена двадцати-местная палатка. Мысли ученых были сосредоточены на дальнейшей судьбе индейцев. Как им облегчить жизнь? Первое слово, как всегда у них было принято, предоставили Кажакину.

— Так уж случилось, что благодаря постигшей индейцев беде они все стали богатыми людьми. С тем капиталом, который у них появился, можно подумать об улучшении жизни всего индейского племени, — выразил он основную мысль своего предложения.

— Как наиболее действенно осуществить наши планы? — соглашаясь с ним, задумчиво произнес Джек Корван.

— Вот давайте все вместе и подумаем, — Кажакин давал возможность высказать свое мнение каждому желающему.

Были предложены варианты наиболее прибыльного вложения их капитала и получения солидных дивидендов, но денег у индейцев и без того было достаточно, а обстоятельства требовали немедленного коренного изменения их жизни в лучшую сторону. Центр внимания ученых постепенно сместился к личности Фредерика Буне, которому было предложено за деньги индейцев недалеко от столицы выкупить участок земли с лесом и построить там поселок с благоустроенными домами для индейцев. Такое решение всеми было поддержано.

— Мне одному будет тяжело этим заниматься, — заметил Буне, в общем-то не отказываясь от этого поручения.

— Я тебе помогу, — предложил ему свои услуги Джек Корван.

— Тогда я согласен заняться этим… Но вот в. чем загвоздка, Построим поселок. Большая часть индейских средств уйдет на него. Потом они съедят оставшийся капитал, а за счет чего будут жить дальше? — задал он друзьям каверзный вопрос.

Слово взял Ипоко Матаситиро:

— Мы в своих странах учим сыщиков читать мысли преступников, чтобы бороться с ними. Почему бы правительствам Северной и Южной Америк не воспользоваться способностями индейцев и но привлечь их за соответствующее вознаграждение в помощники такого благородного дела? Тем более, что у вас здесь так сильно развита наркомания, мафия, коррупция.

— Но они не знают ни одного языка! — воскликнул Карл Энгельгардт.

— Правильно, Карл, но вспомни, сколько языков знала моя Галина, когда выходила за меня замуж, и сколько языков знает теперь? — напомнил ему Кажакин.

Понимающие улыбки друзей говорили, что зря Энгельгардт поднял вопрос о языковом барьере, так как за месяц индейцы, при своих способностях, могут свободно освоить три-четыре иностранных языка, которые будут использовать в работе.

— Для работы с правоохранительными органами на договорных началах сначала следует привлечь небольшую группу мужчин. Если у них получится, постепенно подключить и других, даже женщин, — рассуждал вслух Буне.

— У них женщина должна заниматься домашним хозяйством и воспитанием детей, вряд ли они захотят привлечь своих жен для такой работы, — напомнил присутствующим Джек Корван,

— Мы сейчас занимаемся решением судьбы индейцев, но захотят ли они принять наши предложения? — спросил Иноко Матаситиро.

Все посмотрели на Кажакина, который, улыбнувшись, сказал:

— Я почетный вождь у индейцев да к тому же зять Меткого Томагавка, постараюсь, чтобы индейцы поняли наши добрые намерения и приняли их.

— То есть хочешь злоупотребить своим положением, — пошутил Джек Корван.

После этого они занялись обсуждением текущих вопросов, накопившихся в процессе работы.

Кажакин с удовлетворением отметил, что его ученики уже оперились. Сами стали учителями, умеют водить космические корабли, поднимая их с помощью своей энергии и особого центра влияния, перемещать со скоростью мысли на любые расстояния. Это была радостная и ощутимая победа разума землян.

— Нам надо подготовить отряд пилотов космических кораблей хотя бы из нескольких сот человек, чтобы противостоять возможному нападению пришельцев из космоса типа гарибалли. Эта задача не такая уж сложная и полностью зависит от нас, от нашего умения передать знания ученикам. Но это все для нас пройденный этап и пора уже приступать к решению более трудной и сложной задачи, чем та, которую мы смогли решить, — глубоко вздохнув, задумчиво произнес Кажакин, внимательно посмотрев на ученых, которым годы сотрудничества с ним прибавили не только знаний, но и морщин на лицах и седины на голове…

Зная, что сейчас Кажакин расскажет им о своей новой идее, они, затаив дыхание, ждали, что на этот раз выдаст их учитель, уверенные, что задача будет трудной и, возможно, неразрешимой, В своем ожидании они не ошиблись.

— …Как вы знаете, при вскрытии тела гарибалли патологоанатомами било установлено, что у него отсутствуют желудок, мочевой пузырь и другие органы, которые у нас существуют для пищеварения и удаления отходов из организма. То есть гарибалли не употребляют пищи и воды, но, как вы убедились, сильны, здоровы и работоспособны. Они, как растения, питаются солнечной энергией, и за счет этого живут. Как это происходит в их организме — для нас загадка, решив которую, мы не только продвинем науку на огромное расстояние вперед, но и намного облегчим свою жизнь. Представьте, какие появятся перспективы в освоении Вселенной, сколько проблем отпадут сами по себе,,

Задача, поставленная Кажакиным перед коллегами, по своей сложности превзошла все ожидаемые. После долгого молчания Карл Энгельгардт, глубоко вздохнув, произнес:

— Иван Филиппович, мы вас все очень уважаем и стараемся понять, но ответьте нам, как вы считаете, задачу, что вы нам поставили, можно решить?

— Я, как и ты, пока на нее не вижу ответа.

— Если так, то стоит ли на нее тратить силы, время, средства? — вновь задал ему вопрос Энгельгардт.

— Я понимаю, что ты задаешь вопрос, который беспокоит всех, и постараюсь на него ответить. Несколько лет тому назад мы все стояли у порога нового направления науки — слабые, безоружные — и такое же неверие было у нас в результативность предстоящих работ. Только когда мы поверили в себя, у нас появились результаты. Если мы сейчас откажемся от решения этой задачи, то ее уже никто никогда не решит. У нас есть два тела гари-балли. Вселившись в них, мы будем проводить опыты и эксперименты, чтобы узнать, как пришельцы преобразуют энергию солнца в безотходную пищу для себя. Если же мы зациклимся на достигнутом, то грош нам цена как ученым.

Джек Корван подошел к Кажакину, обнял его.

— С тобой, Иван Филиппович, не соскучишься и не засидишься на одном месте. Я согласен участвовать в этой "авантюре", — улыбнулся он.

Его примеру последовали другие ученые. Они, как футболисты после удачного гола, обнявшись и встав в круг, целовались и уже строили совместные планы. Хорошо, что их жены и дети не видели, что главы их семейств такие несерьезные люди и ведут себя, как малыши.

После достижения согласия по всем вопросам они позвали скучавших в других комнатах жен, с которыми распили несколько бутылок шампанского за здоровье, дружбу, мир и счастье людей.

Галина Ждановна пришла к своим родителям. Она поведала им, в каком огромном дворце живет, сколько слуг обслуживают их. Родственники удивлялись условиям их жизни и радовались за нее. Уходя, она сказала отцу:

— Родители Большого Человека и сам он предлагают всей вашей семье поселиться у нас в доме. Вы будете жить так, как живу я.

Добрая Голубка с радостью приняла приглашение дочери, так как ей было страшно за судьбу своих детей и мужа, и с надеждой посмотрела на Меткого Томагавка, ожидая его решения.

— Доченька моя, я очень ценю ваше внимание и заботу о нас, но мы ваше приглашение принять не можем. Я — вождь своего племени и не могу бросить его в такое трудное время. Судьба моя неразрывно связана с жизнью и судьбой моего племени. Когда мы с Доброй Голубкой состаримся, а вождем племени станет Быстрый Волк, только тогда, может быть, мы приедем к вам, а пока об этом не может быть и речи.

Не добившись от отца того, чего она хотела, Галина Ждановна вместе с матерью и сестрой пошли проведать детей. В это время в дом вождя пришел Кажакин и, оставшись вдвоем с Метким Томагавком, рассказал о своем плане переселения индейцев.

Кажакин подробно осветил разработанный учеными план дальнейшей жизни племени, ответил на вопросы вождя. После долгого размышления, во время которого даже потухла его курительная трубка, Меткий Томагавк сказал:

— Будем считать, что ты меня уговорил, но без решения совета старейшин, глав племен, верховного жреца я окончательного согласия дать не могу. На сегодняшний вечер я совет назначать не буду, так как спешно принимать такое важное решение не стоит, да и гулянье отменять не хочу. Сегодня на пиру я передам членам совета ваше предложение, пускай они над ним подумают, а завтра утром соберем совет с вашим участием и с помощью Бога его проведем.

На совете племени ученые впервые увидели верховного жреца Луноликого. Это был древний, седой, с длинными волосами, заплетенными в косу, худой старик. Только молодые, с пронзительным взглядом, глаза говорили о живом уме и умудренности жизненным опытом.

Если у индейцев от рождения в течение всей жизни в голове развивался особый центр влияния и познания, то у ученых эти способности выработались с помощью научного познания. Как бы там ни было, но они пришли к конечному результату, дающему им облегчение в общении. Каждый на совете получал нужную ему информацию от того, от кого желал ее получить, и в необходимом количестве. Совет проходил интенсивно, оживленно, но вместе с тем без обычного для нас шума, стояла напряженная тишина.

После двухчасового обмена информацией, когда предложение ученых для индейцев более-менее прояснилось, стороны пришли к выводу, что пора прекратить многосторонний обмен информацией. Нужно выслушать каждого отдельно, чтобы все его воспринимали, так как в противном случае заседание совета может затянуться на неопределенное время.

Нашлись индейцы, согласные на переселение в цивилизованный мир и на жизнь по его законам, но большинство не хотело менять сложившийся уклад. В этой полемике ни Меткий Томагавк, ни Луноликий не участвовали и пока не делились с соплеменниками своим мнением, а поэтому чаша весов у споривших индейцев не перетягивала ни в ту, ни в другую сторону. Однако пришло время и Меткому Томагавку высказать свое мнение. Передав курительную трубку сидящему рядом с ним Одинокому Охотнику, вождь сказал:

— Не наша вина в том, что мы жили обособленно от всего мира и не знали о его существовании. Большой Человек со своими, а теперь и нашими друзьями, открыл нам глаза на многое, чего мы не знали. Они разоблачили лжешамана, облегчили нашу жизнь. Нам легче стало добывать пищу. Если бы они нас не вооружили винтовками и не научили военной тактике, то белые бандиты давно бы уничтожили наше племя…

По глазам и мыслям своих соплеменников Меткий Томагавк видел, что его слова проникают в головы и сердца соплеменников и находят поддержку.

— …Как видите, мои братья, мы по-современному не можем ни рассуждать, ни мыслить. Жить нам в сельве тяжело, но мы приспособились к такой жизни. Новой жизни, о которой нам тут говорили друзья, мы не знаем и сами в ней не проживем. В большом племени свои законы жизни, которых мы не знаем, но мы не должны их бояться. Если сидящие с нами друзья пообещают не оставить нас в большом мире без своего внимания, будут по-прежнему нас защищать и помогать нам, то я согласен жить под руководством вождя большого племени. Хок! — произнес он, закончив свою мысль.

Верховный жрец Луноликий, беспристрастно впитывающий его информацию, никому не дал прочитать свои мысли, а поэтому перед его выступлением никто не знал мнения Луноликого.

Луноликий, поднявшись со шкуры, на которой сидел, по-азиатски скрестив ноги, встал на колени и, вознеся руки к небу, молвил:

— Я обращаюсь к нашему Богу и сидящим рядом с нами пришельцам. Пускай пришельцы на глазах нашего Бога поклянутся теплом Солнца, холодным умом Луны и совестью своей матери, что в новом мире они нас не покинут и будут по-прежнему нашими друзьями и помощниками. Если они дадут нам такую клятву, то я присоединяюсь к мнению вождя и согласен начать вместе с племенем новую жизнь.

Два последних выступления окончательно определили решение индейцев в пользу предстоящего переселения, Поняв неизбежность переселения и свою зависимость от пришельцев, индейцы, как один, упали на колени перед учеными, отдавая свою судьбу и судьбу своего племени в их руки. Такая картина никого из членов совета и ученых не могла не растрогать.

Ученые, поднимая с колен своих индейских друзей, со слезами на глазах обещали им свою постоянную поддержку, заботу, внимание,

Взрослые индейцы душой были наивны и чисты, как дети. Как же было коллегам Кажакина не взять их под свою защиту? Хотя они отлично понимали, что предстоящая им важная работа будет их изматывать и полностью занимать, святым и благородным делом была и защита индейцев от злодеев, которые могли им встретиться в новой жизни, Только вера в добро заставила индейцев, падая и ушибаясь, идти вперед, в надежде, что в трудную минуту они всегда найдут поддержку дружеских рук.