1.0.
Мики Стоун, в куртке защитного цвета, сидит на корточках на поле в Сафаке, прикрывая свой магнитофон от первого снегопада. На дворе декабрь. Мики Стоун, которому скоро стукнет 50, отлично помнит, как он касался пальцев своей матери, когда она стояла у кухонного окна с металлической рамой и смотрела на снегопад. Она что-то говорила.
«Как тихо, правда?» — говорила она, но 10-летний Мики был глухой и ничего не слышал.
Теперь, в сафакском поле, держа микрофон чуть над головой, он слышит каждый звук, который он записывает: грачиный грай, потрескивание веток бука, когда на них, описав в воздухе круг, садятся птицы. Он все отлично слышит. Когда он опускает голову, чтобы взглянуть на магнитофон, он слышит, как шуршит капюшон куртки.
Он перенес семь операций. Миссис Стоун, овдовевшая в 35 лет, ночь за ночью сидела в темной больничной палате и ждала, когда ее сын проснется и услышит, как она ему скажет, что все в порядке. И после седьмой операции она сказала:
«Теперь все в порядке, Мики».
И он услышал. Слова матери прозвучали у него в мозгу, и это его удивило. Когда ему было 12 лет, он спросил мать:
«Мама, а кто это собирает для радиопьес все эти звуки поездов, моря, уличного движения и птичьи голоса?»
И миссис Стоун, которая любила слушать радиопьесы, находя в них некоторое утешение в своей вдовьей доле, честно призналась:
«По правде говоря, я об этом никогда не задумывалась, но, наверно, кто-то выходит с магнитофоном и собирает звуки. Наверно, какой-то человек».
И Мики кивнул и сказал:
«Вот я, может быть, и буду таким человеком».
На этой работе приходилось много ездить. Вся жизнь была погоней за ошметками звуков. У Мики были списки: аббатство, аккордеон, аэропорт, баскетбольный матч, баркарола, бензоколонка, бобр — и так далее и тому подобное, алфавитный перечень всех мест и вещей, естественных и искусственных, которые дышат, или топают, или пищат, или горят, или поют. По мнению Мики, это была отличная жизнь. Ему было жаль те миллионы людей, которые проводили свои рабочие дни в закрытых комнатах и никогда не слышали, как верещит малиновка или квакает лягушка. Иногда ему говорили:
«У вас, должно быть, очень одинокая жизнь — просто слушать звуки, а, Мики?»
Но он так не считал; такие заявления ему казались нахальством. Из звуков, которые ему приходилось слышать, меньше всего ему нравились человеческие голоса.
И, однако же, Мики всегда ощущал своеобразное одиночество — и чем старше он становился, тем оно было сильнее. Это вызывалось ощущением, что у него в жизни было более счастливое время, чем сейчас, короткое, но очень хорошее время, которое, как бы он ни любил свою нынешнюю работу, больше уже никогда не повторится. Сейчас, когда небо над полем становится тяжелым и темным и начинается снегопад, он вспоминает то время, — время, которое он про себя называет временем Хэриет Кэвана, или порой расцвета.
Сафак богат звуками. Уже сейчас, за четыре дня, Мики Стоун набрал на полчаса звуков разных зимних птиц. По своему списку, он должен еще записать звук работающей ветряной мельницы, гул рынка в маленьком городе, аукцион скота и пять минут моря. Он остановился в небольшой гостинице в маленьком городке, неподалеку от того домика с металлическими оконными рамами, в котором он когда-то услышал первые в своей жизни звуки. Ему приятно находиться около этого места. Хотя сейчас тут дома гораздо лучше, а пейзаж более открытый, чем раньше, знакомые названия на дорожных указателях и широкое небо внушают ему ощущение, что вокруг все осталось, как было. Здесь нетрудно припомнить того робкого, скрытного человека, каким он был в 19 лет, и снова представить себе на узких проселках прямую, как шомпол, спину и изящные, облеченные в бежевое, ягодицы Хэриет Кэвана, восседающей на своем пони. В этой девочке ему больше всего нравилась ее осанка. Его мать постоянно ругала его за то, что он сутулился и горбился. А Хэриет Кэвана держалась прямо, как бамбук, и ее длинные прямые волосы камышового цвета развевались по ветру, как вымпел.
Мики Стоун стоял, скорчившись у калитки сада своей матери, закрыв глаза и ожидая, когда издали раздастся стук копыт. Лошадка никогда не шла шагом, только рысью. Хэриет Кэвана спешила жить, летела в будущее. Затем, когда копыта начинали стучать громче, — значит, Хэриет была уже в пределах видимости — он открывал глаза и поднимал голову, и Хэриет, не задерживаясь, приветствовала его, поднимая вверх руку с хлыстом:
«Привет, Мики!»
Потом она быстро исчезала из виду, но Мики все стоял и слушал, пока стук копыт совершенно не затихал вдали. Когда он как-то сказал своей матери, что собирается жениться на Хэриет Кэвана, она хмыкнула и зло ответила:
«Ах, вот как? А может быть, еще и на принцессе Маргарет, а?»
Она полагала, что, сказав такое, она с этим делом покончила. Но с этим никогда не было покончено. Сейчас, когда ему под 50, а вокруг безмолвная зима, Мики Стоун знает, что с этим никогда и не будет покончено. Начинается густой снегопад и, укладывая свой микрофон в сумку, Мики надеется, что снег занесет поля и завалит дороги и оставит его в своем белом безмолвии с его чудесными воспоминаниями.
На следующее утро, очищая от снега ветровое стекло своей машины, Мики замечает, что боковое стекло со стороны водителя уже очищено — как ему кажется, намеренно — как будто кто-то хотел заглянуть внутрь машины. Отпирая дверцу, он оглядывает тихую улицу, ряды красных эдуардианских домов с белыми остроконечными крышами, на которых теперь играет солнце. На улице пусто, но тротуар испещрен следами ног. Люди прошли и ушли, и, наверно, кто-то из них остановился и заглянул в машину Мики Стоуна.
Он кладет в машину свое оборудование и выезжает из городка. Дороги очень скользкие. Он с удовольствием предвкушает, как он услышит шум ветряной мельницы, и вдруг, в нескольких милях от городка, ему приходит в голову, что, насколько он помнит, редко когда бывал такой тихий день. Ни дыханья ветерка, чтобы надуть крылья мельницы. Мики замедляет скорость, потом совсем останавливает машину, опускает стекло и прислушивается. Безмолвные поля и живые изгороди блестят, покрытые инеем. В такой день однажды Хэриет Кэвана, проезжая мимо калитки, воскликнула:
«Ну и красота, а, Мики?»
Пони чихнул, и мундштук у него во рту звякнул, и Мики заметил, что на нем длинная попона, и подумал, что, наверно, в этом году будет холодная зима.
Теперь ему вдруг захотелось узнать, что стало с тем местом, где он когда-то стоял у кустов боярышника и ждал, пока Хэриет выедет на свою утреннюю прогулку. Его матери давно нет в живых, но, наверно, их домик все еще стоит — разве что окна заменены, а их скучный сад разбит по-новому. И вот, пока он сидит в машине и ждет, когда подует ветер с востока, ему приходит в голову: а что, если свернуть на проселок, проехать к своему старому дому и спросить нынешних владельцев, не будут ли они возражать, если он запишет звуки живой природы у них на проселке.
Это совсем недалеко. Он отлично помнит, как туда проехать. Через красивую деревеньку Пенсфорд-Грин, где теперь, как он замечает, выстроившиеся в ряд кирпичные домики раскрашены в яркие, броские цвета, и единственное, что у них общего — это снег, покрывающий крыши; затем — мимо двух полей, засаженных яблонями; а вот, вроде бы, и проселок. Чего он не может вспомнить, приближаясь к знакомому месту, — это был ли этот проселок частью их участка. Конечно, когда он здесь жил, никакие автомобили здесь не появлялись, только иногда проезжали фермеры, да осенью сборщики яблок — и, разумеется, Хэриет Кэвана, которая, когда она гордо восседала в седле, казалась владелицей всего графства.
Поднимаясь вверх по проселку, Мики Стоун начинает нервничать. Его маленькая машина буксует. Ему кажется, что проселок стал длиннее, чем раньше, и подъем круче. Машина натужно урчит, ее бросает из стороны в сторону. Вдруг ее заносит, она разворачивается и останавливается. Мотор глохнет. Мики снова заводит мотор и слышит, как колеса проворачиваются на месте, делая в снегу глубокие борозды. Он вылезает и ищет чего-нибудь, что можно было бы подложить под колеса. Снег тут чуть ли не по колено, и нет никаких следов, кроме тех, что оставила его машина. Интересно, понимают ли нынешние владельцы дома, что дорогу к ним начисто занесло снегом?
Тут ему приходит в голову, что у него есть великолепный предлог для того, чтобы зайти к ним и сказать: «Я свернул не на ту дорогу и застрял, не можете ли вы мне помочь?» А потом, пока они будут искать в старом сарае мешки и лопату, он сможет постоять у калитки на том самом месте, которое 30 лет назад он считал чуть ли не освященной землей.
И вот он надевает сапоги и пускается в путь пешком, решив оставить свою аппаратуру в машине. Утренняя тишина совершенно поразительна. Он проходит мимо падуба, который он хорошо помнит. В этом году на нем полно ягод. Его мать, которая была куда выше своего сутулого сына, на Рождество, бывало, отламывала от этого дерева ветки, чтобы украсить ими каминную полку.
Это дерево недалеко от их коттеджа. Уже за следующим поворотом можно будет его увидеть: калитку, живую изгородь из боярышника, а за ней некрасивый домик с низкой дверью. Однако же, там, где он должен быть, его почему-то нет. Мики останавливается и оглядывается, пытаясь припомнить, далеко ли им приходилось идти с обломанными ветками. Затем он замирает и прислушивается. Часто можно издали услышать, где находится жилье: залает собака или заскрипят детские качели. Но вокруг все тихо.
Мики идет дальше. Вскоре справа от себя он видит просвет в изгороди. Он ускоряет шаг, доходит до просвета и обнаруживает, что за ним — пустое поле. Поле спускается от изгороди вниз по склону — точно так же, как спускался когда-то их сад. Мики делает по полю несколько шагов и ощущает, что у него под ногами не пашня, а трава, и теперь он соображает, где именно раньше был дом. Это был, конечно, не их собственный дом. Когда его мать оттуда выехала, дом снова перешел к фермеру, у которого она его снимала 12 лет. Она от кого-то узнала, что дом стоит пустой. Это было еще до того, как поднялись цены на недвижимость. Никто тогда не считал, что этот дом хоть чего-то стоит.
Мики некоторое время неподвижно стоит там, где когда-то была калитка. «На том самом моем месте», — думает он. Однако из-за изменившегося пейзажа место кажется незнакомым. Словно, убрав отсюда дом, кто-то убрал из этого знакомого места и самого Мики в его более юные годы, когда он так часто здесь ставал.
Больше здесь нечего делать, решает он, и медленно бредет назад, мимо падуба, к своей машине. Он влезает в машину, освобождает ручной тормоз и медленно, задним ходом, скатывается вниз по собственным следам. Доехав до конца проселка, он заводит мотор, включает задний ход, выруливает на шоссе и едет прочь.
К вечеру он спускается на покрытый галькой пляж. Солнце уже садится, и с моря дует довольно сильный ветер, так что рукава его куртки вздуваются и хлопают. Он садится на корточки около волнореза, включает магнитофон, проверяет уровень звука и выставляет микрофон в сторону моря. Он вспоминает полученные указания:
«Когда записываешь шум моря, Мики, пытайся поймать крики чаек и других морских птиц. И выбирай разные вещи: когда набегает бурун или когда волны тихо плещутся в безветрие. Соображай, что к чему».
Его микрофон ловит звуки в том месте, где сейчас удивительно красиво. Мики в виде исключения хочется не только записывать звуки, но и снимать пейзаж на кинопленку. На пляже и на стене, идущей вдоль берега, все еще лежит плотный снег, который в опускающихся сумерках кажется почти фиолетовым. Кинооператору иногда приходится месяцами ждать, чтобы поймать такой кадр. Мики закрывает глаза и заставляет себя сосредоточиться только на звуках. Когда он снова открывает глаза, он видит, что поблизости, ярдах в 30, неподвижно стоит какой-то человек и смотрит на него.
Мики застывает, снова закрывает глаза и, к своему удовлетворению, слышит далекие крики чаек. Когда он опять открывает глаза, он видит, что человек подошел ближе; он стоит в той же позе, пристально глядя на Мики.
Мики возвращается мыслями к тому, что произошло утром, — к своему открытию, что кто-то заглядывал к нему в машину, а затем к своей поездке к дому, которого больше нет, и он ощущает нечто — не страх и даже не подозрение, а какое-то тревожное возбуждение, и все вопросы, которые он годами задавал себе о судьбе этого места и женщины, которую он здесь любил, неожиданно снова возникают в его мозгу и властно требуют ответа. Он взглядывает на незнакомца на пляже. Это высокий, статный мужчина. Он держит руки в карманах длинного пальто. Своим строгим взглядом и своей статностью он напоминает Мики отца Хэриет Кэвана, при котором Мики всегда особенно болезненно ощущал свой маленький рост и свою сутулость. Но он напоминает себе, что ведь строгий майор Кэвана теперь, должно быть, уже глубокий старик, а этому незнакомцу не больше, чем лет 45 — примерно столько же, сколько сейчас должно быть самой Хэриет.
Мики взглядывает на часы. Он решает продолжать записывать шум моря еще три минуты, а после этого подойти к незнакомцу и напрямик сказать ему, зачем, как он сейчас уверен, он сюда приехал:
«Я ищу Хэриет Кэвана. Это, наверно, звучит глупо, но не можете ли вы мне помочь?»
Затем Мики отворачивается и пытается думать только о волнах и птицах. Ему страшно заговорить с незнакомцем, потому что он никогда не умел хорошо выражать свои мысли. Когда Хэриет Кэвана в то солнечное белое утро воскликнула: «Ну и красота!» — Мики был ошарашен этой фразой, словно его стегнули кнутом, и не нашелся, что ответить. Хэриет нашла слова, которые больше всего ей подходили, и произнесла их чистосердечно, ясно и громко. А Мики, скорчившись у калитки, знал, что у него в мозгу все еще затаилась немота первых 10 лет его жизни.
Три минуты тянутся очень долго. Чайки кружатся и дерутся друг с другом. Мики пытается застыть, не шевелиться. Буруны набегают и откатываются, бренча галькой, как монетами, и набегают снова. Когда Мики наконец поднимает голову, он видит, что незнакомец ушел.
Уже почти засыпая, Мики слышит, что поднимается ветер. Завтра он поедет к ветряной мельнице. А этой ночью, думает он, я слышу, как мое одиночество ворочается во мне.
По широкой лестнице Мики поднимается в нижний этаж мельницы. Ее владелец, узкоплечий и внешне довольно хлипкий человек, явно возбужден его приходом и с большим удовольствием демонстрирует мельницу.
«Это забавная история, — говорит тощий человек, открывая люк в большое служебное помещение. — Мой отец когда-то подумывал купить ветряную мельницу, но он хотел выбросить все оборудование и превратить ее в жилой дом. А я бы такого никогда не сделал. По-моему, уже и так исчезло слишком много старых полезных вещей».
Мики кивает, и они карабкаются по более короткой лестнице и протискиваются через люк в старинную клеть мельницы. Свет сюда проникает из окошка, расположенного ниже храпового механизма, и из отверстия у полиспаста, через которое поднимают мешки с зерном и опускают мешки с намолотой мукой.
«Мельница работает только несколько месяцев в году, — говорит владелец мельницы, — но можно опустить мельничное колесо, так, чтобы вы могли записать его звук».
Мики кивает, идет к окошку и смотрит вниз. Каждые несколько секунд одно из крыльев мельницы врезается в его поле зрения и закрывает замерзшие поля, но ему нравится, что в отличие от того, как обычно бывает, он смотрит на все сверху, а не скрючивается и прячется, прижимаясь к земле. И пока он пристально смотрит вдаль, а мельница все ворочает и ворочает своими крыльями, он думает: «Теперь я должен выпрямиться, чтобы добиться того, чего я хочу и всегда хотел и все еще не добился, — приобрести звуки голоса Хэриет Кэвана».
«Ну, что, готовы? — спрашивает владелец мельницы, разочарованный молчанием Мики. — Запускать колесо?»
Мики, встрепенувшись, поворачивается к владельцу мельницы.
«Спасибо, — говорит он. — Я пристроюсь вот здесь. А затем я несколько минут позаписываю снаружи».
«Ладно, — отвечает владелец мельницы; затем он добавляет: — Я люблю радиопьесы. Кто-то сказал, что это — «театр воображения»; по-моему, это правильно, потому что для того, чтобы вообразить себе место, где все происходит, и вообразить себе, что происходит, вполне достаточно звуков, не так ли?»
«Да, — отвечает Мики, — да, по-моему, достаточно».
Пока Мики возвращается в гостиницу, становится уже совсем темно. Входя, он ощущает запах пищи, которую хозяйка готовит на кухне; но голода он не чувствует, он слишком возбужден тем, что он собирается сделать. Он собирается позвонить в большой дом, где жила Хэриет до того, как она вышла замуж и уехала куда-то в западную Англию. Хотя майор Кэвана и его жена сейчас, должно быть, уже очень старые, но Мики кажется, что люди, которые хорошо живут, живут долго, и он уверен, что, когда он позвонит, трубку поднимет кто-то из них. И он точно знает, что он скажет, он уже подготовился: «Майор, вы меня, должно быть, не помните, я старый друг Хэриет, и мне хотелось бы до нее добраться…».
Около входной двери, из которой нещадно дует, висит телефон-автомат. Мики складывает на нем столбик из 10-пенсовых монет и начинает разыскивать нужный номер в местной телефонной книге. Да, вот он: Кэвана, майор Ч.Н.Г., «Хай-Хаус», Матчфорд.
Он делает глубокий вдох. У хозяйки на кухне включен телевизор, по которому передают какую-то комедию, доносится смех и музыка. Чтобы не слышать этого шума, Мики плотно прижимает трубку к уху и набирает номер. После шести гудков трубку поднимают, и, как ему кажется, знакомый голос миссис Кэвана вежливо говорит:
«Матчфорд — два один пять».
«Миссис Кэвана, — начинает Мики, вдавив в щель первую монетку, — вы меня, должно быть, не помните, я…»
«Это не миссис Кэвана, — отвечает голос. — Подождите, я ее позову».
«Хэриет?» — спрашивает Мики.
В трубке молчание. Мики протягивает руку и крепко хватается за верхний край телефонного аппарата.
«Да. Кто это говорит?»
«Мики Стоун».
Снова молчание. Из хозяйкиного телевизора доносится взрыв смеха.
«Простите — кто?»
«Мики Стоун. Вы меня, должно быть, не помните. Я когда-то жил со своей матерью неподалеку от вас, в доме под названием «Слейт-Коттедж».
«Ах, да. Я вас помню. Мики Стоун! Ну и ну!»
«Я не думал, что застану вас, Хэриет. Я хотел только узнать, где вы сейчас живете, чтобы позвонить вам и поговорить».
«Вот как? Боже. О чем?»
Из кухни, где включен телевизор, снова доносится взрыв смеха. Мики зажимает рукой левое ухо.
«Я даже не думал, о чем. Так, о том о сем. О прежних днях и все такое. О вашем пони».
«Ах, да! Я помню. Вы обычно стояли у калитки…»
«Подождите! — говорит Мики. — Вы можете подождать минутку? Не вешайте трубку».
«Да, конечно. А что?»
«Пожалуйста, подождите минутку. Я сейчас же вернусь».
Мики опускает в щель еще одну монетку, а затем во всю прыть бежит вверх по лестнице в свой номер. Он хватает магнитофон и микрофон и бегом спускается по лестнице назад. Хозяйка открывает дверь кухни и видит, как он вихрем проносится мимо. Он хватает телефонную трубку. Магнитофон включен, лента крутится, микрофон приставлен к трубке около уха Мики.
«Хэриет? Вы слушаете?»
Молчание. Мики слышит, как закрывается кухонная дверь.
«Да».
«Значит, вы помните, как я стоял у калитки?»
«Да».
«А как-то раз я помог побелить конюшню и сыроварню…»
«Да. Счастливчик».
«Что?»
«Счастливчик. Так звали моего пони. А теперь и у моих детей есть свои пони, но они не любят их так, как я Счастливчика».
«Вы так хорошо ездили верхом!»
«Вы думаете? Да. Я очень любила эти утренние верховые прогулки. Приходилось вставать чуть свет. До вашего проселка было от нас довольно далеко. Кажется, когда я до вас доезжала, обычно уже светало, да? И к этому времени я была вся распаренная, даже зимой, когда шел снег. Ужасно распаренная, но жутко счастливая. И я помню, если вас иногда у калитки не было — может быть, вы работали, или завтракали, или еще что-нибудь — мне казалось, что это плохой знак. Я была такая суеверная. Я думала, что если не увижу вас у калитки, то день пройдет плохо. Или Счастливчик сбросит меня на землю, или мама рассердится, или еще что-нибудь случится; и так очень часто и бывало. Ну, не глупо ли? До тех пор, как вы позвонили, я уже давно об этом забыла, но именно так все и было. Вы, можно сказать, были мой счастливый талисман. По правде говоря, я часто вас вспоминала — думала, как вы живете. Я очень жалела, что снесли «Слейт-Коттедж». А вы знали, что его снесли? Помню, я думала: каждый период жизни имеет, так сказать, свою метку, и для меня «Слейт-Коттедж» был такой меткой, и плохо, что этого дома больше нет. Но вы ведь, наверно, знали, что его снесли?»
«Я узнал только сегодня…»
«О, его снесли давным-давно. Много чего уже нет. Нет Счастливчика, нет утренних верховых прогулок. По-моему, это ужасно. Терпеть не могу, когда что-то кончается. Вот и мой брак тоже кончился. Потому-то я и здесь. Это все так грустно и так ужасно. Поэтому-то я думаю — это глупо, конечно, потому что ведь прошлого все равно не вернуть — я думаю, что те годы, когда я росла, а вы были моим счастливым талисманом, имели большое значение. То есть, значит, это было хорошее время…».
Лежа в постели, Мики ждет, пока в доме все умолкнет. За окном снова падает снег. Когда он включает магнитофон и слушает голос Хэриет, он соображает, что он забыл поставить новую пленку, и большая часть того, что он записал на мельнице, стерлась. Впрочем, около минуты осталось. Когда голос Хэриет Кэвана затихает, ее слова сменяет шум крыльев мельницы, которые все крутятся и крутятся, не переставая.