Сначала я увидела, как Микеланджело паркуется на другой стороне Пьяцца-дель-пополо. У него был зеленый «Фиат». Я наблюдала, как он выходит из машины, платит за парковку и переходит через площадь. Это была прямо сцена из кино. Как в его фильмах, когда просто ставят камеру и камера фиксирует ситуацию. Чтобы пересечь площадь, нужно несколько минут, и все это время перед Микеланджело было пустое пространство — ни машин, ни людей… Но в этом фильме режиссером была я — хозяйкой своего времени и положения: ведь я его видела, а он меня нет. Ни особых чувств, ни эмоций я не испытывала, хотя могла бы: Микеланджело был знаменит как Висконти или Феллини, он был всемирно известным человеком… Я просто сказала себе: вот идет Антониони. Он был очень, очень красивый. Очень элегантный и нервный. Он был красивым до последних своих дней: особенное тело, особенная кожа… А тогда я всего лишь хотела познакомиться и получить работу.

Он был очень удивлен, увидев нас сидящими на улице, на веранде. Был январь, и было очень холодно. Он спросил «как дела», а я избежала вежливого обращения и перешла на «ты». Он отнесся ко мне так, будто я была старше его, а я отнеслась к нему, будто он был моложе меня. И такими наши взаимоотношения оставались всегда. В тот день мне было восемнадцать, а ему — пятьдесят девять. Он был на сорок лет старше меня.

Когда я впервые услышала эту историю? Возможно, мне рассказала ее Лора Гуэрра, жена Тонино — великого итальянца, создавшего вместе с Антониони и Феллини, не только целое направление в мировом кинематографе, но и особую эстетику кино. А возможно, и эстетику целой эпохи. Лора так иногда шутит: мы не можем хандрить, ведь за нами — эпоха! Кстати, именно Лора познакомила меня с Энрикой. Посмотри, сказала она мне, это жена Антониони. Был день рождения Тонино, восемьдесят седьмой или восемьдесят шестой, и Энрика приехала поздравить друга своего покойного мужа в Пеннабили — родной город Тонино. Был поздний вечер, центр Пеннабили был украшен в честь Тонино фонариками и гирляндами, как к Рождеству… Все что-то ели и пили на улице, хохотали, открывали шампанское, а я еще подумала: какие у этой Энрике красивые ноги… Она была в мини-юбке, которая ей очень шла, с копной светлых волос, очень молодая и вся какая-то искрящаяся. Тоже пила шампанское и громко смеялась. Честно говоря, я была разочарована, я всегда думала, что рядом с эстетом Антониони должно находиться также все только сверхэстетское, неестественное и немного аномальное… А эта женщина была абсолютно естественной и абсолютно нормальной, очень живой и близкой. И значит — она ему не подходила. Почему я так думала? Да просто потому, что ничего тогда не понимала ни про итальянцев, ни про Антониони, ни про кино. Да и вообще про жизнь мало что понимала…

Микеланджело Антониони и Тонино Гуэрра в Узбекистане

Но, наверное, все-таки я услышала историю ее встречи с Антониони от самой Энрике. Потому что только она могла рассказать ее так поэтично и одновременно просто. Да и я со временем поняла: настоящая красота, настоящая эстетика проста и лаконична. И — полна жизни. Именно такой оказалась Энрика, когда я ее узнала лучше…

Я родилась недалеко от Портофино, и в шестнадцать мы приезжали туда каждый вечер и находились там до самой зари. Пили, пели, играли на гитаре. Это было наше поколение. Мы родились в Портофино. На Лигурийское побережье мы ездили по фантастической красоты узким дорогам и с очень большой скоростью. Я сама «не рулила», меня отпускали — «с друзьями».

Моя мать была очень утонченной женщиной, из богатой семьи, из Генуи. После войны ее семья переехала в провинцию, где мама встретилась с моим отцом. Он был командиром партизанского отряда во время войны. Отец был очень важным человеком, очень сильным и очень красивым. Он ездил на охоту, и это было предметом моей гордости. Я всегда, сколько себя помню, была влюблена в отца. И тот момент, когда я была особенно влюблена, его не стало. Он умер, когда мне было семь лет, погиб в автокатастрофе. Он что-то грузил в автомобиль, проезжала еще одна машина и сбила его. Это была трагедия моей жизни. Ужасная, невосполнимая потеря. Может быть, я искала ему замену?

Во мне есть кое-что от матери — вдруг (всегда некстати!) проявляются ее утонченные, светские манеры, но отца во мне больше, от него я унаследовала силу «человека земли». Когда он умер, матери пришлось пойти работать. Она взяла меня и моего брата, и мы переехала в Милан. Там она занималась пиаром в архитектуре. Так что, в школу я пошла уже в Милане.

Я ненавидела Милан всей душой, потому что родилась у моря. Там я могла спать со звуком волн в ушах, могла видеть сад, животных, цветы, собак, кур, кроликов, птиц… Я могла когда угодно обнять дедушку и бабушку. В своем Портофино я жила свободно и в абсолютной красоте. Милан же бросал мне вызов. Здесь я уже не была умнее всех в школе, не могла все время наслаждаться жизнью, здесь все было не так просто и легко. Здесь вообще все было по-другому. Но я благодарна моей матери за то, что она привезла меня в Милан. Во-первых, я получила очень хорошее образование. Я обучалась в художественной школе: пошла туда, потому что в классической не оказалось мест. Мать сказала, что если в обычной школе мест нет, то нужно идти в художественную. Почему в художественную? А почему нет? Это было совпадение, но ведь ни что не случайно в этом мире. Это оказалось прекрасное место для меня, там учились одаренные люди, художники, архитекторы. Нам преподавали рисунок, композицию, историю искусств… Изучить все это было для меня очень полезно, например, я до сих пор рисую, знаю живопись, архитектуру. Но в тот день, когда я окончила школу, я уехала из Милана. Я сказала моей матери: «Извини, я покидаю тебя, покидаю дом. Но мне тут не нравится!» И поехала в Рим.

До встречи с Антониони я видела два его фильма, но он сам значил для меня, может быть, больше, чем для других людей. Его первая документальная книга тогда лежала около моей кровати, перед тем как заснуть, я рассматривала фотографии в ней. Я не была знатоком кино, но его фильмы, его эстетика меня увлекали. Висконти был старый, а Микеланджело был молодой, он понимал нас, наше поколение. Мы познакомились с ним в тот год, когда он заканчивал «Забрийски пойнт» и был погружен в мир молодежного протеста, наркотиков и рок-музыки. Он жил в Лос-Анджелесе, а я в Милане, но у нас был общий мир, общий круг интересов. Он был немолодым человеком по годам, но по сути, по своему опыту — подростком, да он всегда оставался подростком, даже когда был зрелым в своем искусстве, в своем творчестве. Да и как мужчина он всегда оставался подростком. К счастью.

В нашей компании в Портофино мы попробовали все наркотики. Это не было мое, но я хотела именно попробовать. Это была борьба, противостояние, протест. Но не зависимость. Меня всегда удивляло, что, даже когда мы были «навеселе», пили, мой ум оставался ясным. Я никогда не западала на это. Попробовать и испытать. Ничего больше.

Мне было шестнадцать. Мы пошли на маяк, который стоял в конце залива в Портофино. Там очень красивая пешеходная тропа. По ней нужно идти полчаса наверх до того места, где стоит маяк, и это очень высоко. И когда мы дошли до маяка, были уже сильно «под кайфом». И вот я села на этой высокой скале: закат, море подо мной. Я сидела на самом краю. Корабли заходили в порт, много кораблей — яхты и рыбаки. И вместо того, чтобы заходить в порт, они шли в меня, и мне казалось, что я впитываю в себя впечатления и опыт людей, которые находятся на кораблях, на яхтах… И богатые люди рассказывают мне о своих женах, которые их ждут. Это было невероятно — встретить всех этих людей с их историями! Уже потом, когда мы стали вместе с Микеланджело, и он познакомил меня со своими друзьями — художниками, писателями, поэтами и музыкантами, — я поняла, что каждый из них наполнен такого рода историями и все, что они создают в своем искусстве происходит из этого материала — из историй, которые внутри их. Вот это как раз я испытала, когда корабли как бы входили в меня со всеми их людьми, со всеми их историями: чтобы все эти истории и рассказы сделались моими.

Я начала думать о том, что мне делать в жизни только после того, как окончила школу. Надо было делать выбор. А я не знала какой… Все было хорошо для меня — живопись, скульптура, артистический путь, кино… А музыка? Музыка в 70-х была великолепная, лучшая музыка, я считаю. И еще я хотела путешествовать… Но главное — я была свободной женщиной! Ни отца, ни матери, ни денег, ни любовника, ни мужа, ни детей — свобода! Полная свобода! Это было здорово! Я была красива, здорова, счастлива, странна, умна, и у меня была сильная личность. Я могла казаться сладкой и доброй, но у меня был некий гнев — я хотела знать и испытать все, и никто меня не мог остановить. У меня не было никакого страха…

Итак — впереди меня ждала новая жизнь, и я была в Риме. Остановилась у друзей, которые были актерами. Наши разговоры часто вертелись вокруг кино: Феллини, Висконти, Антониони… Однажды я встретила Микеланджело на улице на площади Испании, на углу с Виа дель Корсо. Он стоял там и с кем-то разговаривал, когда мы проходили мимо с моим молодым человеком. Я взглянула на Микеланджело, он увидел меня, наши взгляды встретились, и я подумала: «Это же Антониони!» — и продолжила свой путь. Я была достаточно скромна, побоялась подойти к нему и сказать, что за месяц до этой встречи работала с художником: он показывал проектором картины, которые были сделаны на частях моего тела. Этот художник был знаком с Микеланджело и попросил его сделать презентацию к этому проекту. И когда я встретила его на улице, я подумала: «Вот это совпадение!» Я могла бы ему сказать, что я — та девушка, по поводу которой он делает презентацию у художника, я даже вернулась… Но его уже не было.

Через какое-то время я попросила этого художника помочь мне найти работу — мне очень нужны были тогда деньги. Художник сказал, что единственный человек, которого он знает в Риме, это — Микеланджело. Я ответила: «Хорошо, это — для меня!» — и попросила представить нас друг другу.

Сардиния. 1972 г. Фото Микеланджело Антониони

* * *

Так мы встретились в кафе «Розатти».

Я спросила у Микеланджело, есть ли у него работа для меня. А он, в свою очередь, поинтересовался, что я умею делать. Я сказала, что пока работаю продавщицей в магазине у моего друга, но зато разбираюсь в разных искусствах. Тогда он решил: «Хорошо, если ты умеешь работать с красками, то сможешь помочь с костюмами в моем новом фильме». Мы договорились, что он позвонит мне и пригласит на обед, где мы переговорим о фильме и «посмотрим».

Он позвонил мне через три дня. Я не хотела ждать, потому что не надеялась, что он позвонит. Я не хотела с ним встречаться, поскольку он был гораздо старше меня. На третий день я сказала себе: он не позвонит! Но он позвонил — в субботу, в 8.30 утра, в тот момент я спала.

Кто-то ответил на звонок, и он сказал: «Доброе утро! Это Микеланджело Антониони». Мои друзья-актеры были счастливы, потому что подумали, что он звонит им. Но он попросил к телефону меня и сказал: «Я хочу пригласить тебя на обед. Ты хочешь пойти туда, где много народа, или наоборот?» Я ответила: «Туда, где много народа».

И что вы думаете — мы пришли в ресторан, который был абсолютно пуст! Но зато в нем подавали еду из города Феррара, где он родился. Зачем он тогда спрашивал, куда я хочу пойти? Обидеться я не успела. Он стал мне рассказывать об Америке: о пустыне, о Большом Каньоне, долине памятников, его взаимоотношениях с индейцами, с Карлосом Кастанеда. К тому времени я, кстати, прочитала все книги Кастанеда. Он рассказывал о том, как работал с «Пинк Флойд» во время озвучки «Забрийского пойнта». Они играли свою музыку перед экраном, целыми днями не выходя из студии, а Микеланджело должен был бегать и доставать для них марихуану, чтобы они играли. Он рассказывал очень увлекательно. В конце ужина Микеланджело сказал мне: «Ты человек, которого я хотел встретить». Я спросила: «Почему?». Он ответил, что я умею слушать.

В тот момент он был одинок. Отношения с Клэр Пеплоу, сейчас она жена Бернардо Бертолуччи, приближались к концу. Они встретились во время съемок в Лондоне. Антониони был сильно в нее влюблен. Даже Моника Витти бросила Микеланджело — так сильно он влюбился в Клэр. Но Клэр не хотела жить в Риме, а Микеланджело не хотел жить в Лондоне. Они никак не могли соединиться. Вот почему он хотел, чтобы был человек, который мог слушать его.

Дома в Умбрии

В ресторане он сказал, что у него дома есть большая коллекция современного искусства, и спросил, не хочу ли я посмотреть. Я ответила: «Да, конечно». Мы пошли в его квартиру, где я до сих пор живу. У него были фантастические работы Джорджо де Кирико, Фрэнсиса Бэкона, Моранди… Мы сидели, курили марихуану. Он спросил меня: «Какую из этих картин ты предпочитаешь?» Я сказала: «Кирико». Потом мы пошли в постель. Это было легко, как съесть кусок пирога. Я спала с ним, мы были вместе, не чувствовалось никакой разницы в возрасте между нами, и было полное единение. Утром, когда я собралась уходить, он сказал: «Оставайся здесь». Я возразила ему: «Я свободная женщина, я иду домой». И пошла, и даже какое-то время еще пыталась быть свободной и независимой, но он постоянно звонил мне. Он хотел, чтобы я была там с ним. Но я еще была не готова.

Узнав, что я еду к Энрике, Лора поведала мне две истории. Две эти пары — Гуэрра и Антониони — дружили много лет, Микеланджело и Тонино вместе создали дюжину киношедевров, в саду Энрике стоят две каменные доски, на одной написано: «Лора и Тонино», а на другой — «Энрика и Микеланджело». Просто так стоят — для красоты и памяти. Но истории не об этом. Одна — о свадьбе. Тонино женился на Лоре в Москве, а Антониони был свидетелем на церемонии бракосочетания. Так вот эту самую церемонию он практически сорвал, потому, что стал умирать от смеха и «прыскать» когда женщина в строгом костюме указкой подозвала молодых расписаться в журнале, а потом, тыча той же указкой им в грудь, прочитала мораль о правах и обязанностях советской супружеской пары.

* * *

Вторая история в устах Лоры называлась — «десять дней на Сардинии». Гуэрра и Антониони сделали очень много для того, чтобы Андрей Тарковский смог уехать из Советского Союза работать в Италию. И когда это наконец свершилось, Микеланджело и Энрика пригласили его в компании с Тонино и Лорой на виллу Антониони в Сардинии. Хозяин дома с гордостью демонстрировал Андрею свои достижение, например… флотилию игрушечных кораблей, которыми Микеланджело управлял с берега радиопультом. Или современный домашний кинозал — ничего подобного Андрей никогда не видел. Гордый Тарковский понимал, что у него всего этого нет и никогда не будет, и это задевало его самолюбие. И знаете, что он придумал? Забрался на самую высокую скалу и на глазах изумленных друзей ласточкой взлетел и нырнул в море, чудом вписавшись между двумя валунами… Теперь он взял реванш, и его мальчишеской радости не было конца!

Мы стали жить вместе, а через месяц наступил мой день рождения, и он отвез меня в Сардинию в свой дом. Сам дом был фантастическим — казалось, он стоит на воде, его покрывал цементный купол, и все это сооружение выглядело, как космический корабль, опустившийся на площадку над морем. Это был дом-сфера, просто чудо техники! Но жить здесь для меня оказалось кошмаром, потому что кроме меня и Микеланджело в этом доме в тот момент находилась его первая жена. Нет, она, конечно, не жила там всегда — ее собственная вилла находилась неподалеку, просто была зима, и, чтобы не обогревать два дома, бывшие супруги поселились в одном. Тем более что Микеланджело очень дружил со своей первой женой. А что я? Я стала предметом пристального изучения: что же это за молодая особа рядом с Микеланджело и какие ее цели? Я чувствовала себя насекомым под микроскопом. Меня рассматривали, мне все время задавали вопросы, особенно во время длинных обедов или ужинов. Например, его жена, которая годилась мне в мамы, спрашивала: «Энрика, что ты думаешь о старости?» А биограф Антониони, Карло ди Карло, который тоже почему-то жил с нами в доме, интересовался: «Энрика, ты пессимистична или оптимистична?» Я испытывала такое чудовищное давление, что однажды не выдержала и сказала Микеланджело «Ты просто садист!» И тогда во время очередного обеда он предложил: «Пусть сегодня Энрика расскажет, что она думает о нас» И я это сделала! Я высказала все свои впечатления. Я не помню, что именно я говорила, но иногда это было обидно, в частности я сказала, что биограф — нормальный человек, но есть одна вещь, которую я не понимаю, — его возраст, ему могло быть шестнадцать или тридцать шесть. И на этом я закончила.

Моя тирада не улучшила атмосферу в доме, но, слава Богу, я была молода и смогла все это вытерпеть! Почему они были так жестоки со мной? Потому что не верили мне. Они подозревали, что я хочу заполучить известного режиссера, мировую знаменитость, что я с холодным расчетом проникла в его дом и его сердце… Самое главное, что, если бы я стала доказывать, что это не так, они стали бы подозревать меня еще больше. То, что это было не так, не подлежало сомнению для тех людей, которые хорошо знали меня. А все остальные… До того момента, как Микеланджело заболел — а это произошло только через пятнадцать лет, все думали, что я хочу быть около великого человека и больше ничего. А потом вдруг все поняли, что у меня есть к нему чувства. Я никогда его не покидала на протяжении 36 лет — ни больного, ни здорового….

Как совершается выбор? Я думаю, еще до рождения каждый из нас заключает — там, наверху, — некий контракт на жизнь, и мы должны выполнить его условия, сделать на земле все, что нам предписано Духом. Я уверена, что я родилась для того, чтобы встретиться с Микеланджело, и это было предрешено.

Как я не хотела переходить жить к нему — эта квартира в Риме была просто тюрьмой для меня! Когда он просил меня выйти за него замуж, я говорила нет, потому что хотела быть свободной. Каждый день в течение пятнадцати лет я думала: «Я уйду!» Но я никогда не была свободной. Это была иллюзия. Для меня это была судьба — быть рядом с Микеланджело всю его и мою жизнь. Моя судьба и мой выбор. Что такое моя жизнь с Микеланджело? Большое путешествие. Не только в переносном, но и в прямом смысле. Первый раз мы поехали с ним в Китай — можно считать, что это был наш медовый месяц. Итальянское телевидение заказало ему документальный фильм. Он пригласил меня поехать с ним как помощника режиссера, хотя я ничего не понимала ни в режиссуре, ни в производстве кино. Микеланджело сказал: «Научишься на месте!». И в мае мы поехали — так моя мечта путешествовать сбылась. Это было мое первое дальнее путешествие. Китай являлся моей мечтой еще и потому, что со школьных лет я была «левой».

Это длилось шесть недель. За это время я смогла увидеть Микеланджело за работой. Он работал особенным образом, с очень маленькой бригадой: оператор, ассистент оператора, режиссер по звуку и я. Всегда — с увеличением, с «зумом» и был очень внимателен к деталям. Вроде бы мы с ним смотрели через объектив камеры на одни и те же предметы, на одних и тех же людей, но видели совершенно разное, а часто я не видела и половины того, что видел он. Только в Риме, при монтаже на экране, я разглядела цвет кожи у китайских женщин — нежный бело-розовый… и все оттенки голубых костюмов. Я не заметила ничего этого на съемках! Таким оказался мой первый урок настоящего кино: как смотреть, как идти в детали, в глубину деталей.

Дома. Рим.

С Микеланджело я прожила все аспекты любви — и моменты великой радости, и великого горя, — и каждый день я боялась, что он уйдет от меня. Это было тяжело. Но вот что интересно: я никогда не решала никаких бытовых проблем, он все брал на себя. Лора рассказывала мне, что в России некоторые жены или подруги выдающихся, творческих людей — режиссеров или писателей — безостановочно опекают их, становятся чуть ли не личными секретарями, поварами, прорабами и няньками. Для меня это странно и удивительно. Мне кажется, в Европе это вообще по-другому, ну а лично я всю жизнь в этом смысле прожила под защитой. У меня были другие проблемы: Антониони был ускользающей натурой. Например, вернувшись из Китая, он провел в монтажной шесть месяцев подряд потому, что именно кино было его жизнью, это было гораздо более важно, чем все остальное. А я не знала, что мне делать в пустой квартире в Риме. Надо сказать, что кино и женщины были для Микеланджело на одном уровне. Но я ни о чем не пожалела ни одной секунды!

Вы говорите, что тяжело жить с гением? Да вся моя жизнь с Микеланджело была фантастикой, сказкой, невероятным приключением… Тонино и Лора, Андрей Тарковский, эта невероятная поездка в Москву, потом в Армению, в Грузию, в Среднюю Азию… Другие поездки в другие города и другие страны, встречи с людьми, которых бы я никогда не узнала без Антониони. Я безмерно благодарна судьбе…

В прошлом году Антониони исполнилось сто лет. Энрика приняла самое действенное участие в создании невероятной экспозиции, посвященной этому событию. Сегодня этот шедевр в Фераре получил мировое признание. Я не могу его описать. Это была выставка работ Антониони. Как можно сделать музей фильмов? Невозможно. Но это удалось! И когда мы переходили из одного зала в другой или шли через сад, тишину разбивал звук от удара теннисной ракетки по мячу — как в фильме «Фотоувеличение». Тот же прием, только наоборот.

Инсульт случился у Микеланджело в 85-ом году. Мы были на обеде у друзей, и в какой-то момент он просто не смог разговаривать. Он не захотел ехать в больницу, и это была большая ошибка, потому что дома случился еще один удар. Он остался парализован на правую сторону, перестал разговаривать. В течение трех лет он лечился, и у него заработала нога, но не рука. Но его интеллект не пострадал, хотя часто он не мог выразить свои мысли словами. Тогда он стал делать рисунки, поясняющие то, что он хотел бы сказать. Так он сделал фильмы «За облаками», «Эрос» и даже получил «Оскара» — за карьеру. Его речь на «Оскаре» является самой короткой за всю историю существования премии, но это и неудивительно — он мог сказать только «спасибо!». Общение наладить было легче, чем восстановить возможность движения, и всю оставшуюся жизнь каждый день он занимался этим. В этом доме, например, он поднимался сам на второй этаж до тех пор, пока не пересел в инвалидную коляску… и это было за два года до смерти.

Энрика Антониони с мамой Карлоттой в Сардинии

Он умер в 2007 году, то есть после инсульта прошло больше двадцати лет. И это не было доживанием. Нет! Это было очень интересное время. Мы много путешествовали, делали документальные фильмы, много раз ездили в Индию, в Америку, в разные места планеты. Последние шесть лет жизни он рисовал и написал около пятисот картин.

А потом он решил умереть. Решил это сам, когда понял, что теряет зрение. Он перестал есть. Он хотел покинуть мир: еду, друзей, меня, дом… Но Микеланджело был очень крепким, поэтому этот процесс занял почти одиннадцать месяцев. Он стал очень худым, но спокойным и с ясным умом.

* * *

Официально мы поженились только после того, как он заболел. Это было необходимо для того, чтобы я могла ухаживать за ним, иначе у меня не было никакой власти сделать что-либо. Если ты не являешься женой, то не можешь ничего решать — ни в госпитале, ни в банке, нигде.

Микеланджело пытался сказать, где он хочет быть похоронен. Я потратила неделю, чтобы понять. Раньше мы вообще не разговаривали об этом. Я спросила у него, хотел ли он быть кремированным, на что он ответил: «Нет». Я спросила, хочет ли он быть похороненным, и он ответил «Да». Но где? Названия, которые он пытался произнести, я не понимала. Через неделю он нарисовал крест, маленькую простую могилу и трех людей внутри: женщину, мужчину и ребенка. И я наконец поняла! И сказала: «Но ты никогда не брал меня на кладбище, где покоятся твои родители». И мы впервые поехали туда. Это была очень простая могила, он попросил нас почисть ее, купить цветы, свечи. Я спросила: «Может быть мы найдем другое место, это слишком простое? Ты точно хочешь быть здесь?» Он ответил: «Да!» Ему было не нужно поклонение тысяч людей, ему это было все равно, он хотел быть со своими родителями.

Мы так долго говорили, что Энрика охрипла. Она несколько раз брала паузу, особенно в те моменты, когда начинали подступать слезы, и куда-то уходила. Я вспомнила, что она училась разным практикам, занималась и преподавала медитацию. Она уходила отдыхать, она может это сделать быстро. Она умеет властвовать собой и очень хочет научить этому других людей, хочет помогать им и лечить их. Она рассказала, что, когда Микеланджело умер, ей тоже хотелось уйти за ним. И она в некотором смысле ушла — в какое-то другое измерение. И теперь выходит оттуда, пытаясь найти причины для этого.

Каждый раз я говорю: «Это последнее интервью». Для меня все еще болезненно говорить про Микеланджело: сразу выплескивается много любви. Сегодня моя жизнь не такая интересная, как была раньше. Но я не хочу жить прошлым. И не живу. Я знаю, что жизнь может быть легкой, даже если вокруг катастрофа. И цену себе я тоже знаю. Долгие годы я находилась рядом с гением — человеком особого склада ума, абсолютно ни на кого не похожим. Он показал мне, что, если ты умеешь быть художником, ты это делаешь на пределе своих сил. Это было нормально для него, потому что он был рожден с этим талантом, этим умением. Я хотела бы быть так же интеллектуально сильна, как Микеланджело, так же талантлива, но я не родилась такой. Но все же я обладаю многими способностями и буду развивать их настолько, насколько это возможно.

Микеланджело многому меня научил, но только приблизившись к тому возрасту, в котором он познакомился со мной, я поняла, какую огромную духовную работу он проделал, чтобы мне в мои восемнадцать лет было с ним комфортно и интересно. Все говорили, да и мне самой казалось, что я невероятно тружусь, чтобы дотянуться до него. Теперь я знаю, что его часть пути навстречу мне была нисколько не меньше.

1975 год. На московский кинофестиваль приехала делегация из Италии: Антониони со своим сценаристом Тонино Гуэрра и еще несколько его друзей. Мои друзья решили пригласить их в традиционный красивый русский дом: итальянцы, мол, ужасно устали от жизни в гостинице, от плохих ресторанов. Самый красивый дом в ту пору был у Коноваловых — Александр Николаевич в 36 лет уже был академиком, и в доме его родителей жило множество книг, картин, стоял рояль. Я не хотела идти, но потом подумала — ну когда я еще увижу Антониони? — и пошла. Мы долго думали, надо ли аплодировать итальянской делегации, но когда они вошли в квартиру и увидели накрытый, красочный от зелени и овощей стол, то зааплодировали сами. Антониони был простуженный и злой, все время сморкался. Его сопровождала Энрика, тогда еще не жена, а просто подруга, ей было всего 19 лет. Тонино, видя плохое настроение своего друга, все время вставал и рассказывал анекдоты. Переводчик переводил. Я обратила внимание на Тонино: он был очень живой, с оливковой кожей, худой и черный как смоль. Ему было 55 лет, он не был разведен, но не жил со своей семьей — по-итальянски это состояние называется сепарасьоне: семья сама по себе, он сам по себе. Тонино тогда был на самом пике своей известности. Он меня спросил: «Были ли вы в Италии?» В те времена я не только в Италии, я вообще нигде не была! Но я гордо ответила: «Представляете, вот именно в Италии-то я и не была!» На этом все и закончилось, они уехали, и, как мне Тонино потом рассказывал, он не очень хорошо меня запомнил, но у него осталось от меня общее ощущение нежности и деликатности. Он мне иногда звонил, но я ничего не понимала из его итальянского, да и сама могла сказать только «чао». Потом вдруг неожиданно пришло приглашение для меня приехать к нему в Италию. В качестве невесты — такую формулировку ему посоветовал переводчик, чтобы меня выпустили из страны. Я это приглашение засунула подальше в ящик, чтобы никто не увидел и меня не выгнали с работы. А Тонино я ответила вежливым отказом, письмо передала со своим другом Полонским, который ехал в Италию. Как он мне потом рассказал, Тонино принял его на своей террасе и, поскольку, видимо, забыл как я выгляжу, спросил: «А у нее жопа есть?» О чем мне мой приятель радостно сообщил по возвращении.

Андрей Тарковский в гостях у Микеланджело Антониони. Сардиния. 1980 г.

* * *

Я живу, работаю дальше и вдруг известие — приезжает Тонино. Его пригласил Сергей Бондарчук писать сценарий фильма о Москве. Мы встретились с Тонино у гостиницы «Советская»… и началась прекрасная зима. Может быть, лучшая в моей жизни! Был мороз 30 градусов. Тонино весь закутанный, лицо обмотано шарфом, все время что-то кричит по-итальянски, ругается. Меня знакомые спрашивают: «Что с ним?» А я говорю: «Он не ругается, он поет арии, чтобы согреться, так поступают все итальянцы». Тонино очень любил цирк, и мы часто ходили на представления. Когда я ловила такси, то закрывала его в телефонной будке, чтобы он мог немножно согреться, — такие кабинки раньше стояли на улицах. Я его познакомила со всеми своими друзьями, Белла Ахмадулина тогда первая перевела его стихи на русский язык. Мы пили чай и вино в мастерских художников и в студиях: Тонино почти всегда не понимал, что мы говорим, и тогда он садился в сторонке и рисовал свои необыкновенные картинки. А еще он собирал материал для фильма Бондарчука — ему понравилась комната матери и ребенка на Казанском вокзале, подпольная бильярдная в парке Культуры, он познакомился с какими-то рабочими старых дач на Рублевке, странными бородатыми людьми на улицах, художниками и фотографами… И он написал сценарий для Бондарчука под названием «Мы не уезжаем». Состоялось обсуждение на «Мосфильме». И тут выяснилось, что от него ждали совсем другого — фабрик, детских садов, успехов в строительстве и так далее. Сценарий не приняли, но это было не важно — Тонино уже начал любить Россию. Мне было безумно интересно с ним ездить, возить его в Архангельское, слушать его, показывать все то, что я любила, необыкновенные мысли… А ему… Ему была нужна, как мне кажется, метафора его пребывания в России, в Москве. И он придумал меня, свою любовь, наш роман. Наш роман втроем — потому что с нами все время был переводчик. Наш роман начался с того, что мы с Тонино поехали на Птичий рынок, и он купил пустую птичью клетку. Это был его первый подарок мне. Он складывал в эту клетку листы бумаги, где писал всякие итальянские фразы — он писал, например, «сегодня мне хочется говорить тебе круглые слова», или «когда я смотрю на тебя мельком, я смотрю на тебя по-настоящему», или «если у тебя есть гора снега, держи ее в тени». Он попросил, чтобы я по этим словам начала учить итальянский. Я и стала учить, а поскольку я филолог по образованию, то начала говорить очень быстро. А потом Тонино переехал ко мне на Мосфильмовскую, и мы выбросили всю старую мебель, а Тонино с друзьями раскрасили купленные на Преображенском рынке за три рубля старые комоды. Дом стало не узнать. И моя жизнь стала совсем другой. И меня даже совсем не огорчило, что на «Мосфильме» меня понизили в должности и перевели в архив — «за связь с иностранцем». В сущности, по советским понятиям, я была женщиной легкого поведения, и если бы это был не Тонино, а какой-нибудь итальянский продавец туфель, то меня просто бы выгнали с работы. За нами все время следили, когда Тонино, например, разговаривал с Тарковским, тот закрывал телефон подушками, чтобы не подслушивали. Однажды на Старый Новый год мы с Тонино шли к подъезду и увидели, что на улице, как обычно, дежурит «человек в штатском». Тонино подошел к нему и говорит: «Пойдем лучше с нами водки выпьем».

* * *

А потом он уехал и снова приехал с Антониони летом. Они собирались ехать на выбор натуры для нового фильма в Среднюю Азию. И Тонино, конечно, захотел взять меня с собой. Но как? Ведь я ему никто, по мнению мосфильмовского руководства — путана. И тогда Антониони и Тонино пошли к Ермашу — председателю Госкино. Мне потом Тонино рассказывал очень смешно. Тонино вошел к нему в кабинет со словами: «Филипп, у тебя еще стоит?» Тот застыл на месте и рот раскрыл. А Тонино, не дав ему опомниться, продолжает «А вот у меня — стоит, и поэтому я хочу взять с собой эту женщину в Ташкент». Отказать Антониони и Гуэрра Ермаш не решился, и меня разрешили взять. С нами поехал Рустам, это была дивная поездка, хотя мы с Рустамом несколько раз порывались вернуться в Москву — просто не выдерживали их ритма работы. Антониони произвел на меня сильное впечатление — он был как бы отдельно ото всех: он и… свита. Исключение делалось только для Тонино и, может быть, для Энрики, которая была настоящей подвижницей рядом с гением. Она была тогда совсем юной девочкой, но ясно понимала, что Антониони — не просто талантливый или знаменитый, а именно — гений. Я тогда впервые увидела, чем отличается гений от обычного человека — он показывает мир с другого угла зрения, и ты начинаешь видеть то, на что никогда бы сам не обратил внимания. Рядом с гением картина мира меняется, это я потом уже почувствовала, живя с Тонино. Наверное, с обывательской точки зрения жить с гением трудно, но это погружение в другой, сказочный мир стоит любых трудностей. Это невозможно пережить никаким иным способом, отчасти это ощущение может родиться, когда сталкиваешься с произведениями гения, но это несравнимо с тем упоением, которое испытываешь от его постоянных проявлений в жизни!

Съемки документального фильма «Время путешествия Андрея Тарковского и Тонино Гуэрра. 1981 г.

И тут Антониони и Тонино решили всерьез пригласить меня в Италию. Они пошли к послам, пошли в ЦК и везде объясняли, что мой приезд в Италию просто насущно необходим маэстро. И им поверили. Причем решение о моем отъезде из страны принималось на уровне ЦК. И меня выпустили в Италию!

В аэропорту меня провожали сорок человек. Это была наша общая победа. Я прилетела в Рим в дубленке, в ушанке, а там температура — плюс шестнадцать градусов. Тонино повел меня в магазины, и мы подобрали мне какой-то гардероб. Причем выбором вещей руководил Тонино, он сказал: «Тебе не нужны элегантные вещи, ты вся ошибочна, и тебе нужно подчеркивать свои ошибки!» Он мне купил какое-то потрясающее пальто, его сразу же прожгли сигаретой, и я все время от смущения зажимала эту дырку рукой. На шестой день он повел меня знакомить с Феллини и Мазиной. «Только не скрывай от Федерико, что я тебе нравлюсь», — попросил Тонино. Он меня повел в ресторан Чезарины, где Феллини обычно обедал. Чезарина — хозяйка ресторана, сама, как персонаж из фильма — колоритная, крепкая крестьянка, она была замечательна тем, что всегда первым подавала еду не дамам, не гостям, а Федерико. Я ужасно трусила, но Федерико, увидев меня, развел руки и закричал Тонино: «Где ты взял этого сибирского котищу?» Меня сразу отпустило, но все равно все происходящее казалось мне фильмом, и я даже щипала себя за руку — наяву ли со мной все это происходит? Вот сидит Феллини — кумир и бог миллионов людей на планете, остроумный красавец — и протягивает мне корзинку с хлебом. Или Джульетта Мазина — хрупкая, элегантная, живая, очень много курит, но из глаз — какой-то безумный блеск и шарм. Улыбается, периодически вынимает зеркальце и подводит свои бровки. Они оба показались мне гипнотизерами. Наверное, я ничего не ела. Потому что в конце обеда Мазина собрала весь десерт в салфетку и отдала мне с собой. Так, в гипнозе меня повезли в цирк. Владелец цирка спросил у меня: «Вы знаете как называется этот цирк?» «Да, — пропищала я, — это цирк Орфей». «Нет, — сказал он. — Это цирк — Орфеллини». Дело в том, что Феллини приходил сюда каждый день, выходил на арену, сам рассаживал голубей.

И вот Феллини везет нас домой. Спрашивает у Тонино: «А Лора умеет готовить?» Тонио представления не имеет о том, умею ли я готовить, но уверенно отвечает: «Конечно, она прекрасно готовит». «Вот и чудно, — говорит Феллини. — Завтра обедаем у меня. Лора приготовит обед». Я пытаюсь спастись и что-то лепечу о том, что в Риме нет сметаны. Но оказывается, что Джульетта знает польский магазин, где можно купить сметану. Поэтому решено, что я завтра делаю борщ и жаркое. Ночью я плохо спала. А наутро мы едем к Феллини. Изумительный старинный лифт поднимает нас на последний этаж — с одной стороны лестничной клетки апартаменты Мазины, с другой — студия и апартаменты Феллини. Общая столовая, куда меня и приводят. Дают в помощь двух женщин. Я начинаю готовить, раздавая той и другой разные указания типа порезать морковку, почистить картошку. Периодически входит Федерико, одобряюще похлопывает меня по попе. Наконец все готово, и ЭТО вносят в столовую. Мазина подносит ложку ко рту, делает так глазками в стороны — раз, раз — и говорит: «А в Польше я ела другой». И откладывает ложку. Так что славу русской кухне я в тот вечер не принесла. А спас меня Тонино, который сказал что-то насчет того, что русскую кухню надо есть в России: там климат другой, поэтому там это вкусно.

На балконе у Параджанова в Тбилиси. 1979 г.

А потом Антониони и Энрика посадили нас в свой автомобиль, и мы поехали путешествовать по Италии. Флоренция, Милан, Лигурия, Портофино, Венеция… Они рассказывали про Микеланджело, Брунолески, мы ходили в разные магазины, обедали в самых изысканных ресторанах… Лучшие дизайнеры мира показывали мне свои наряды: Армани, Криция, Миссони — все это были их друзья… В Венеции мы пришли в ресторан, где любил бывать Хемингуэй. Меня спрашивают, что вы будете, а я из всей иностранный еды знаю только луковый суп… А тут еще в зал вошла Маргарет Хемингуэй со снежинками на волосах… Это было последнее, что я помню, потому что я упала в обморок. Просто потеряла сознание от всего происходящего. Пришла в себя от того, что лежу в каком-то помещении, а меня спрашивают: «Лей э инчинта?» Я стала вежливо кивать. Потом уже в словаре я прочитала значение этого слова. Оказалось, что меня спрашивали — вы беременны?

* * *

Одну шубу мне подарил Мастроянни, другую — Мазина. И я поехала на родину. Надела все это на себя в самолете, потому что иначе было не провезти. В том же самолете встретила Сизова — директора «Мосфильма». Он на меня так неодобрительно посмотрел и говорит: «Вы что, Яблочкина, на Северный полюс собрались? В Москве — плюс». Я когда летела, вспоминала, что Тонино как-то холодно со мной простился. Но мне уже было все равно. Я побывала в сказке, которую теперь у меня никто не украдет.

Сразу по приезде меня вызвал Ермаш и очень грубо со мной поговорил. «Запомни, Яблочкина — сказал он. — Здесь все потеряешь, и там ничего не найдешь. А теперь иди. Работай».

Я пошла и работала, и все во мне пело. А к лету раздался телефонный звонок. Голос Тонино. Спрашивает: «Ты оформила документы?» Я честно говоря даже не поняла, что он имеет в виду. И тут Тонино так рассердился: «Я сделал официальный развод, я отдал половину своего имущества, а ты даже справку о рождении не взяла! А как же мы теперь поженимся?!» И тут до меня дошло, что он мне делает предложение. Предлагает выйти за него замуж.

Свадьба во Дворце бракосочетаний. Москва. 13 сентября 1977 г. Микеланжело подписывает акт

Свадьбу назначили на 13 сентября. Начались хлопоты и неприятности. Тонино не давали визу в Советский Союз, отговариваясь тем, например, что нет номеров в гостинице, потом тем, что неправильно написано имя и так далее. На работе ко мне все стали теперь ласковы и ждали приезда жениха. Жених приехал, но не один, а со свидетелями. С его стороны свидетелем был Антониони, с моей — Тарковский. Всю свадьбу Антониони и Энрика прохохотали, потому что весь советский сценарий регистрации казался им ужасно смешным. И женщина с лентой через плечо в грибоедовском загсе, и пластиковая указка в ее руках, которой она указывала свидетелям, где надо расписаться. И маленький еврейский оркестрик, состоящий из стареньких музыкантов в лоснящихся от старости костюмах. И бюст Ленина, и подчеркнутая строгость присутствующих в загсе официальных лиц. Все это было для них как фантасмагория, как кино. А я запомнила на всю жизнь слова Тонино. За обедом с друзьями он сказал: «Вот мы поженились с Лорой. И теперь вместе будем слушать шум дождя».

Я уехала в страну, которую я уже обожала. И единственное, чего я боялась, — не справиться со своим новым положением.

* * *

И началось волшебство. Мы жили в центре Рима, и у нас в квартире была огромная терраса, метров восемьдесят, с которой были видны крыши Рима. После и часов вечера, когда спадала жара, к нам приходили гости и мы пили вино. Необыкновенной мне казалась дружба Тонино и Феллини. На протяжении всей нашей жизни, пока Феллини не умер, каждое утро мы просыпались от его звонка, и они с Тонино разговаривали часами. Федерико часто рассказывал Тонино свои сны, он очень верил в них. Однажды он нам позвонил и сказал, что не может прийти, потому что, кажется, кто-то заразил его коклюшем. Тонино спросил у меня «А я болел коклюшем?» На этот вопрос я не смогла ответить, поскольку все-таки не была его мамой, но заверила, что вылечу Федерико русским способом. Я выжала сок морковки и сельдерея и дала им с Тонино это выпить, объяснив, что это сильное русское лекарство от коклюша. Они прилежно выпили мою «микстуру». Кашель прошел и Феллини «поправился». На следующий день он принес мне в подарок книжку, рассказывающую о травах в Италии.

* * *

Вообще часто они с Тонино вели себя как мальчишки, например шли в магазин и начинали примеривать галстуки. Наконец Тонино выбирал один, и ему предлагали заплатить 25 тысяч лир. Они с Феллини кричали, что это слишком дорого, Тонино начинал сбивать цену. Респектабельный продавец объяснял ему, что у них не положено торговаться, что здесь не базар, но Тонино уверял, что у них «в деревне» все торгуются. В итоге они платили 30 тысяч. Но, когда им приносили сдачу, наотрез отказывались ее брать, опять объясняя, что у них «в деревне» сдачу не берут.

Еще у Феллини была удивительная особенность — садиться в ресторане на какое-нибудь определенное место, которое ему казалось особенным. Только мы сядем и сделаем заказ, вот уже несут спагетти, как Федерико говорит: «Нет, Тонино, прости, мне это место не нравится, давай пересядем». И они опять идут за другой стол, где, как кажется Феллини, лучше вид. Тонино ужасно злился и кричал, что он пришел не пересаживаться с места на место, а есть спагетти, но Феллини был неумолим.

* * *

Каждый день Тонино вставал рано и в 8.30 садился писать. Очень часто приходил Феллини и они работали вместе. Однажды я присутствовала в тот момент, когда они придумывали сценарий фильма «А корабль плывет» — там есть такой момент с носорогом, у которого начинается понос. Они выдумали, что носорог обкакался в трюме и его поднимают наверх, чтобы проветрить. Боже, как они хохотали!

Еще приходили братья Тавиани. Я приносила чай, уносила пепельницы. Меня всегда поражало, что после их ухода в пепельницах того и другого оставалось одинаковое количество окурков. Альберто Сорди всегда собирал вокруг себя прелестных барышень. Он как-то смешно все время чистил салфеткой зубы. Ходили анекдоты про его скупость, но, когда он умер, то все свои деньги, как известно, отдал на благотворительность.

* * *

Самым большим испытанием за нашу семейную жизнь была болезнь Тонино. Шел десятый год нашей совместной жизни. Я вернулась из Москвы, и он мне пожаловался, что стал терять равновесие. Сдеали снимок головы. Врач сказал, что в голове опухоль и нужна срочная операция. «А таблетка не поможет? — спросил Тонино. «Увы», — ответил врач. «Тогда мы поедем делать операцию в Россию», — сказал Тонино. Врач стал отговаривать, объяснял, что можно прооперироваться в Америке, в Швейцарии. Но Тонино был непреклонен. Дело в том, что он обожал Сашу Коновалова и верил в него как во врача. А потом Тонино рассудил так — если уж умереть, то подальше от дома. Как бы пропасть, сгинуть. Так иногда поступают коты, которые уходят из дома умирать. Вот такая была у Тониночки логика. И мы приехали в Москву. Саша посмотрел снимки и сказал одно слово: «Надо!». Операцию сделали и апреля 1984 года, она длилась три часа. На четвертый день Тонино был уже дома, а через неделю гулял по Москве. Сказать, что я благодарна Саше, это ничего не сказать, он просто вернул меня к жизни. А Тонино после операция не захотел больше жить в Риме — на пике своей славы он уехал в глубь Италии, сначала в Сант-Арканджело, потом в Пеннабили, где я до сих пор и живу.

После смерти Тонино на нее было страшно смотреть. Но она нашла в себе силы жить дальше. Не доживать, а именно жить — полной жизнью, в которой по-прежнему главное — он, Тонино. Лора устраивает выставки его работ. Вкладывает в это и силы, и душу, все, что может вложить. И от любви рождается любовь. После смерти Тонино по всей итальянской провинции прошла волна вечеров, посвященных его памяти. На одном из них к Лоре подошла девочка из Санкт-Петербурга: «Она приехала налегке, с цветочками в руках, по-моему, больше ничего и не было. Она положила цветочки около скалы, где хранится прах Тонино. А потом обратилась ко мне: «Лора, простите, Тонино мне сказал в Петербурге, чтобы я была счастливой. Я сейчас счастлива, и я приехала сообщить ему об этом». У меня слезы на глазах»

«И в горе есть счастье» — это очень точно сказано. Может быть, я немножечко тешилась и горем, и счастьем — позволила себе такую роскошь души, и не очень много сделала. Я ведь обещала Тониночке перевести пьесы, которые так и не перевела, обещала доделать книгу моих дневников, где все основные события нашей с ним жизни, — и не доделала пока. Хочу это сделать так: кусочек пишу я, а потом цитаты из его книжек, как он видел это событие. Мне кажется, это придаст большую ценность книге. Два года без него я упивалась устройством наших отношений. Отношения живы, потому что жива любовь — когда вдруг схватывает сердце и внизу от счастья просто дрожит живот, — и ты понимаешь, как ты влюблена в этого человека, которого больше не будет с тобой рядом, и ты не веришь тому счастью, что он был с тобой. Эта влюбленность, это осмысливание «потом» Тонино, это вдруг понятая по-другому фраза: «A-а, вот как оно теперь!» — все это моя жизнь сегодня. Но не только. У нас недавно был замечательный вечер, присутствовали профессора, критики, известные не только в Италии, но и в Европе, один из них — молодой поэт. И прозвучало то, что я думаю о поэзии и литературе Тонино. Сегодня, мне кажется, в Италии понимают, насколько самобытен был Тонино, насколько он был независим от гениальных фигур режиссеров, с которыми работал. Тонино Гуэрра наполнял своих режиссеров как художник, как поэт, он дал свои собственные образы кинематографу.

Сантарканжело. 1985 г.

Лора очень сильно переживает, что все идет не с той скоростью, как бы ей хотелось. Вот, например, издание полного собрания его сочинений. Она говорит, что Тонино никогда этого не хотел, считал, что полное собрание сочинений при жизни — это могила для писателя. Теперь же, считает она, собрание сочинений — не могила, а памятник.

* * *

Тонино терпеть не мог получать премии. Вообще к кино он относился просто как к работе, своим главным делом считал литературу, поэзию. «Все это для шутов», — говорил он про премии. Например, четыре раза не поехал получать «Оскара», но всегда гордился тем, что Пазолини включил его в свою антологию ста великих поэтов современности. Мне кажется, ему было обидно, что в кино в конечном итоге все принадлежит режиссеру. Но я убеждена, что многие образы того же Феллини родились от слов Тонино. Тонино говорил: «Если ты посоветовал поставить на фоне белой стены человека в белой рубашке — это уже идея. Более того — это начало стиля».

Очень смешно Тонино получал высшую награду Италии — Большую Звезду. Ему позвонил префект Равенны и сказал, что жена президента Италии приглашает его на обед. Тонино пришел ко мне удивленный: «Лора, представляешь, жена президента зачем-то хочет со мной поесть!» Мы приехали в Равенну. Тонино пошел в мэрию, а я со своей подругой — смотреть мозаики. Через какое-то время подходим к мэрии и видим, что выходит Тонино с алмазной звездой на груди. Оказывается, он бродил по мэрии, заглядывал в разные помещения и искал жену президента. Зашел в одну дверь и наткнулся на президента. «Здравствуйте, — говорит — я ищу Вашу жену». А президент отвечает: «А я Вас жду, мы будем вместе обедать». Тут вдруг заиграли фанфары, внесли флаги, прибежали какие-то люди. И выносят Звезду. Вот так примерно Тонино получал награды.

Лора рассказывает мне, что ей удалось за эти два года, и мне кажется, что она дает своеобразный отчет себе самой. Вот провела фестиваль «Очарованные Тонино». Все лучшие мультипликаторы приехали и проводили мастер-классы в университетах Урбино и Турине, говорили о Тонино. Он очень любил мультипликацию, и вот Лора решила сделать фестиваль — провела его в прошлом году и проведет в этом.

Лора и Микеланджело Антониони

Потом был изумительный фестиваль в Грузии в Никози. «Там замечательный владыка — дивный голубоглазый молодой епископ, — рассказывает Лора, — и под его руководством обездоленные дети, воспитанники монастыря, сделали мультипликационный фильм. Я привезла туда выставку Тонино, в основном это были эстампы. Там и пели, и был вкусный стол, и застолье у владыки. Я выставку, естественно, подарила этим ребятам, чтобы у них были радужные картинки Тонино, чтобы они могли рисовать, и, может быть, потом они сделают маленький мультипликационный фильм. В этом году я хочу их пригласить в Италию. И еще я подумала, как хорошо, если бы здесь были фонари-лантерны Тонино, как в Ясной Поляне. Нужно это сделать». Еще Лора создает фонд Тонино Гуэрра в Москве и планирует его новые выставки. Мечтает учредить премию «Амаркорд» и проводить ее поочередно в Москве и в Венеции.

* * *

Когда человек уходит, он не умирает, потому что любовь остается. Я пережила страшные и трагические моменты. Когда я его везла уже в крематорий, то сказала: «Вот, Тониночка, в фашистском концлагере ты этого избежал, а сейчас нет». Я собирала свои слезы в ладони, и этими слезами увлажняла гроб, чтобы ему было там не так жарко. И так обожгло его тельце в этой печи! Туда, вниз, никого не пускают, но я была настолько убедительна в том, что должна его проводить до конца, что меня пустили. Потом под уже цветущим миндалем я пересыпала прах своего мужа серебряной ложкой в вазу с названием «Для одного цветка только», которую сделал Тонино своими руками. Потом я опустила ее в нишу в скале. Как я все это выдержала? Я обмыла эту скалу морской водой, которую мне привезли, обмазала оливковым маслом. Джанни, мой друг и наш Дон Кихот, он никому не дал прорубать в скале эту нишу, он сам пробивал ее отбойным молотком, и она оказалась мрамором. Он сказал: «Лора, поскольку я уже делаю, давайядля тебя тоже рядом сделаю нишу?» Я ему ответила: «Джанни, эта скала Тонино, я — только у ног». Горе и смех. Как будто бы всем руководил Тонино. И я получила в тот момент последний подарок от своего мужа. Когда я пересыпала прах, вдруг что-то не пошло. Джани, который держал надо мной зонтик, сказал: «Посмотри, что мешает». Это было кольцо с пальца Тонино, оно мне вернулось расплавленной золотой слезой. Я ношу его сейчас на груди в бархатном мешочке.

Володя Наумов у нас, на горе в Петрелле Гвиди

Наша связь с Тонино имеет абсолютно реальные подтверждения. Я получаю от него знаки и весточки. На девятый день я листала две книжки Тонино 46-го и 48-го года выпуска, которые мне принес гробовщик — он мне их подарил, потому что они стоят очень дорого. И я наобум открываю первую страничку и читаю: «Одна старушка, идущая по старому городу там, наверху, между домов, у нее нет дома своего, но сегодня она счастлива, потому что в складках ее юбки — ключ от дома в раю, который ей сбросил латунный ангел с колокольни на площади». А на картинке — ключ, нарисованный Тонино. Разве это не знак? Или вот еще: когда я в первый год в Рождество иду одна — ты знаешь, как в праздники тяжело быть одной, — с книжкой ложусь, и чувствую что-то мне мешает, запуталось в волосах. Я стряхиваю волосы рукой, а оттуда вылетает бабочка. Это опять подарок Тонино.

Тео Ангелопулос и Тонино Гуэрра получают очередную Золотую пальмовую ветвь в Каннах

Это удивительные связи. Я думаю, что у нас с ушедшими от нас любимыми людьми просто разные вибрации, и мы замечаем только явные знаки, а они их посылают ежеминутно. Они живут нами. В Персии, где одна из самых древних религий, так было принято: очень радостно думать об ушедших, рассказывать им сказки с тем, чтобы их действительность там наполнялась, а они оттуда посылали нам свои видения. Вот я возвращаюсь из Москвы, от друзей, и я бегу к скале Тонино, я начинаю ему рассказывать обо всем: вот идет дождь, цветет ранний миндаль, мне грустно… И слышу голос Тонино, который говорит: «Лора, жизнь хороша только тогда, когда ты преодолеваешь трудности. Тогда она имеет смысл». Эту фразу Тонино я слышу всегда, и это меня вытягивает. Я чувствую его защиту, участие и любовь. Наш сад — миндальный, Тонино говорил, что мы живем внутри букета. Через два дня после его смерти, когда было совсем невыносимо, я выбежала из дома и закричала: «Тонино, дай мне знак, отзовись, пожалуйста». За мной выскочила Николетта, моя помощница, обняла меня за плечи: «Лора, не плачь!» И вдруг на наших глазах внизу, где течет река Мареккья, стала рождаться радуга. Яркий солнечный день, ни дождинки — откуда радуга? А она пересекает реку и останавливается на том берегу. Мы с Николеттой замерли. Я простояла так час и двадцать минут, потому что эта радуга была самая долгая в моей жизни. Я знаю, когда Тонино на меня сердится, потому что я сама на себя сержусь, знаю, когда он меня оберегает и дает мне силы.

А недавно с Лорой случилась история, заставившая ее друзей поволноваться. Ей предстояло обследование — колоноскопия (это когда просвечивают кишечник). Она потом рассказала, что очень не хотела в больницу, все тянула время, вечером пошла прощаться с садом. А в саду у нее расставлены лампы, которые заряжаются от солнца, вечером они похожи на светлячков. В этот вечер лампы не горели, хотя день был солнечный. Утром долго не могла найти направление на обследование, с Николеттой перерыли весь дом, его нигде нет. Потом по возвращении, она нашла его в книге Тонино. На поезд, отходящий в Милан, Лора опоздала. Казалось бы — все против этой поездки! Но упрямая Лора все-таки добралась до врача и легла на обследование. И что? Это медицинское «светило» случайно проткнул ей кишечник, начался перетонит. — Лора очень тяжело болела, долго не могла подняться. Но больше всего ругала себя за то, что не поверила всем эти знакам и предупреждениям, которые ей, как она абсолютно убеждена, посылал Тонино. Он просто кричал ей — не надо ехать! А Лора не послушалась.

* * *

То же самое могла бы тебе сказать Энрике Антониони, жена Микеланджело, — у нас очень похожи с ней судьбы, у нее свои отношения с мужем, которого уже нет шесть лет, — через свет, через знаки. Когда есть любовь, есть эта связь. Уход Тонино — это страшная пустота вокруг, но его присутствие, его энергия, которая постоянно заряжает, проявляется и сейчас, но по-другому. Пустота заполняется новыми, дотоле не испытанными чувствами. Это во многом зависит от жизненного таланта: умеешь ли ты эту пустоту заполнить или нет. Я очень стараюсь. Я себе сказала: «Горе больше тебя, Лора, но, если ты любишь Тонино, ты должна выжить». Конечно, моя жизнь сегодня очень изменилась. Я всегда была королевой, потому что жить с поэтом — это уже избранность. Куда бы мы ни приезжали, всегда была масса привилегий: роскошные гостиницы в Венеции, например, были бесплатными, если я задолжала в овощной лавке — это прощалось. Сейчас этого ничего не стало. Исчезли какие-то люди, для которых был важен престиж от общения с Тонино. Раньше богатые люди щедро жертвовали, в надежде что-то получить от этого для себя лично. Сейчас я с трудом нахожу деньги на наш фонд, на выставки, на создание музея. Все выходит наружу. Один простой человек в Италии, который много лет каждый день утром приносил Тонино две буханки горячего, свежепахнущего хлеба, эти два года мне их тоже приносит. Или вот пришел электрик и сказал: «Мне приснился Тонино и велел, чтобы я у вас работал бесплатно». Вот эти люди остались. Остались близкие друзья: они звонят, помогают, делают все для фонда.

Уже в Романье, после Рима. 1986 г.

Когда я появлялась с Тонино — это одно, а когда одна… Но мы все никакие не вдовы, мы остаемся женами гениальных людей. Для меня Наталья Солженицына — жена, так же как и другие. До последних своих дней я буду женой Тонино. И никогда — вдовой.