— Женщины после пятидесяти невозможны в любой очереди: даже если им дать десять одинаковых предметов и предупредить об этом, они все равно будут копаться в них, выбирая лучший.

Возможно, так выражается их сожаление о выборе супруга, сделанном десятилетия назад, а может, это объясняется каким-то невероятным законом бытия… Но факт остается фактом — то есть самой упрямой в мире вещью из всех возможных.

Никогда, никогда не вставайте в очереди за ними! Мой вам совет.

Как не об этом?.. О чем же тогда я должен рассказать? О бродячих артистах, парне из рыбацкой деревни и целой стране, которой управляет обезьяна? Какая сомнительная тема. Но, раз так хотят спонсоры…

(Они точно не из обезьян? Нет? Тогда я, пожалуй, начну.)

Равновесие мира в море разливанном хаоса можно сравнить с равновесием катящейся по столу тарелки. Долог ли стол, умело ли пущена тарелка?.. И на это-то не ответишь.

Однако самые пытливые пойдут дальше и непременно спросят: а чей это, собственно, стол? И хорошо ли мыта тарелка перед отправкой в один конец? А то и — ловит ли ее кто-нибудь на краю?

Так волей-неволей мы снова обращаемся к богам, приобщая к Пантеону в меру разумения всех, кто, образно, стоит вокруг того стола, по которому катится тарелка.

Мир, о котором пойдет речь, довольно стар. Как змея кожу, менял он государства и целые эпохи, покрывался испариной трех потопов, горел озерами лавы и даже весьма неласково обошелся с парой огромных метеоритов — тем печальнее, что один из них обладал сознанием и как раз находился на пороге важного открытия в геометрии. (Другой был бессмысленной каменюкой, и если вы уже начали переживать на его счет, то можете прекратить.)

Мир этот покрывают места. Они испещряют его, как шрамы и наросты кожу старого кита, — или выщербины тарелку, если вы склонны дальше развивать тему посуды. Большая их часть не стоит упоминаний, если только вы не сходите с ума от описания заболоченных низин или горных пиков. Но некоторые из них действительно важны, хотя и гораздо менее приметны.

Пробудив одно из таких, вы вдруг обнаружите, что покрылись шерстью и встали на четвереньки — потому что оно изменило вашу природу. Попав в другое, окажетесь в окружении восьмидесяти восьми девственниц, существующих исключительно в вашем воображении.

Все это похоже на ловкий фокус, не более… Самые значительные из мест — те, пробуждение которых впускает в мир кого-то, кто в нем не особенно уместен. Например, слишком велик, чтобы не нарушить саму ткань реальности, просто ответив на ваше «здрас-сьте!». Или его представления о веселье предполагают небольшую динамичную заварушку с гибелью целого народа.

В этих декорациях и будет происходить низлежащая история.

Говорят, страдания играющего артиста — ничто по сравнению со страданиями неиграющего. Не знаю, не знаю… Смотря кто окажется вашим зрителем.

Эту историю можно начать разными способами.

Не худшим из них будет начать ее с помпезной и весьма бестолковой фразы, выкрикнутой рыжим паяцем на утоптанной прогалине у деревенского колодца:

— А теперь, уважаемая публика! Перед вами выступит мировая знаменитость! Глотатель шпаг, огня и нечистот! Бывший церемониймейстер его величества! Колдун и полиглот! Великолепный Хряк!!!

Четверо оборванцев бежали по синему закатному лесу, не разбирая тропы, оставляя за собой лишь кивающие потревоженные ветви и кое-где — неприметные капли актерской крови, коя, как известно, ценится ниже крови доброго человека.

Лес вокруг пах мокрыми овцами, хлюпал и скользил в низинах, словно ты бежал по слою намыленной шерсти. То и дело из-под ног кидалось прочь перепуганное зверье — вверх по влажным стволам или в норы между корнями — смотря по своей природе. Целый выводок свиней с хрюканьем скрылся в чаще, продираясь через кусты. Секач метнулся было, чтобы напасть, но, обескураженный перескочившим через него с воплями человеком, ретировался вслед за маткой подальше от сумасшедших.

За спинами беглецов слышался хруст веток и веселые окрики с обещанием медленной и занимательной расправы. За деревьями в синеве мелькали факелы, которые больше выдавали преследователей, чем помогали найти их жертву.

Не меньше дюжины бородатых мужиков с уханьем перескакивали через ручьи и кочки, топая тяжелыми сапогами, прорывались сквозь гигантский папоротник. Праведный гнев религиозных фанатиков быстро превратился в развлечение, на которые так скудна жизнь в лесной глуши. Беглецов травили, словно семью оленей, не давая свернуть с выбранного охотниками пути. На их счастье, в деревне не держали собак, считая тех нечистыми животными, так что побег комедиантов не сопровождался бодрым лаем спущенной своры — если не приравнивать к ней двуногую обезумевшую стаю, вооруженную кольями и пращами.

Десять покрытых лишайником каменных зубцов окружали круглую поросшую травами поляну, что не заметишь в чаще и с трех шагов. Несмотря на густой лес вокруг, на ней не росло ни одного дерева, не считая скрюченного куста калины, пытавшегося уползти в чащу, — сплошной ковер из сухого вереска и заячьей капусты, распластавшихся на камнях.

Место вовсе не выглядело зловеще, если смотреть на него в привычном для человека спектре. Те же, кому посчастливилось обладать более чувствительной натурой, изо всех сил держались подальше от гиблой плеши — кроме сотни полусонных ворон, сидящих на соснах вокруг поляны. Птицы сидели неподвижно и казались уродливой гирляндой из черных ламп.

Поскользнувшись на пироге из птичьего помета, рыжеволосый парень, сиганув боком между стволов, со всего маха налетел плечом на одного из каменных стражей и кубарем вкатился на плешь, поочередно ударившись всеми выступами тощего тела.

— Гадство и барабанный бой, — прошипел он, растирая ушибы, вставшие в длинную очередь на примочки.

Беглец стоял, озираясь, в центре плеши, не понимая, в какую сторону бежать дальше. Его внутренний компас безостановочно нарезал круги. Он зажмурился, тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, и прислушался к звукам леса. Те едва пробивались, словно чащу от поляны отделял невидимый ватный полог.

«Видать, хорошо приложился головой», — подумал он, снова закрывая и открывая глаза. Картина при этом слабо менялась.

С ободранных ладоней на траву упало несколько алых капель, и тут же в лицо дунул холодный, пахнущий снегом ветерок, будто кто-то быстро открыл и закрыл окно в зимний день. Рыжий вздрогнул от неожиданности, метнув взгляд по выступающим в темноте стволам. Он чувствовал, как тьма вокруг впитывает его страх, боль от ушибов и, кажется, еще что-то из океана воспоминаний, о чем он сам давно забыл думать. Невидимый мясник потрошил его сознание, выбирая лакомые куски.

Звуки замерли совершенно. Несколько секунд царила глухая совершенная тишина. Если кого и было слышно, то лишь самого себя — ужаснее развлечение не придумать…

А затем наваждение исчезло.

Он очнулся, словно от долгого мучительного сна, обнаружив себя стоящим на коленях в самом центре поляны. Кисти рук были алыми от крови, но разбираться с этим не было времени: выше по склону кто-то с шумом ломился через заросли прямиком к нему. Раздался шум падения, хруст и замысловатые ругательства, призывавшие горящую серу в глотки еретиков, в глаза еретиков и в… Судя по всему, невидимый с поляны человек очень не любил этих самых еретиков, кем бы они ни были.

Сжав зубы до скрипа, беглец припустил с открытого места, не доверяя перспективе приложиться к кипящему коктейлю ни одной из своих точек. Вереск за его спиной покрылся густым серым инеем.

Отсутствие ли собак, неповоротливость пустившихся в погоню «лесных братьев» или звезда удачи, раскрывшаяся бутоном подле луны, — но все четверо оторвались от преследователей в распадке между холмов и уже в сгустившейся темноте выбрались к перекрестку дорог — оборванные, обессилившие и перепуганные.

Одна из дорог тянулась неровной лентой вдоль кромки леса, отделяя от него убранное ячменное поле, другая рассекала то и другое изогнутым клинком, соединяя за горизонтом Северный кантон с Южным.

— Ах-тыж-итит-твою-ох!..

Тот, что был толще остальных, бессильно бухнулся на колени, продержался на них с секунду, а затем упал лицом в дорожную пыль, раскинув руки в объятьях. Его глаза, сердце и желудок пытались покинуть тело от дикой скачки (и почти преуспели в этом), а грудь сжимал стальной обруч, о который колотилось и бухало, отдаваясь в многочисленных подбородках. Толстяк стонал, хрипел и ругался, вздувая облачка пыли в уезженной колее, где клялся провести остаток дней, если ему предоставят женщин, вина и окорок.

Тот же, что был остальных выше, лыс и тощ, как монаший посох, растянулся в придорожном бурьяне, сгинув в нем от любых взглядов. Судя по звукам, он рвал теперь зубами из земли корни, силясь зарыться еще глубже, поправ кротов и медведок в родной стихии.

Третий из беглецов как ни в чем не бывало стоял на обочине, уперев руки в бока, и смотрел куда-то ввысь — словно мало ему было важного здесь, внизу, где из-за любой коряги мог выскочить мужик с вилами и насадить на них его тщедушное тело со свирепым удовольствием. Вязаная жилетка его была вся в репьях, награждая бока ложной тучностью, голые руки тонки и мускулисты, а глаза под рыжим чубом расставлены так широко, будто собирались разглядеть за плечами.

Еще одна тень тонко вздохнула и сползла спиной по гладкостволой березе, оказавшись притом девицей с плотно зашнурованным бюстом, ищущим себе выход. На белой коже ее играли капли пота, а рыжие спутанные волосы колыхались на прыгающих плечах. Юбки девушки были основательно изорваны, так что клочья карминовой шерсти верхней мешались с белыми хлопьями нижних, словно кто-то сбрызнул глазурью сырое мясо.

Парень в отделанном репьями жилете какое-то время постоял, дав отдышаться своим спутникам, а затем, переступив через толстяка, подошел к сидящей на земле девушке:

— Надо бежать, Аврил. Они близко. Я видел одного у оврага. Этот кретин прижигал факел и орал так, словно наматывал себе кишки на кулак. Уверен, с ним рядом и остальные, — кивнул он в сторону простертого по холмам леса, невольно задержав взгляд на темных арках между стволами.

Он вовсе не был уверен в том, что на самом деле видел, когда обернулся, убегая с поляны, ставшей вдруг гораздо больше, чем казалась вначале. Несшийся за ним кретин, один из целого семейства кретинов, действительно зажег новый факел и что-то проорал вдогонку удаляющейся жертве. Вот только крик этот резко оборвался, факел отлетел в сторону, а перевернувшуюся в воздухе фигуру вздернуло вверх ногами с отвратительным звуком вспарываемой кожи…

Было это на самом деле или привиделось в темноте — Хвет не взялся бы спорить и на медяк. Во всяком случае, никто затем уже не ломился сзади через лес и не орал проклятия во всю глотку. И это, если честно, пугало еще больше.

Что бы ни случилось там, на поляне, но здесь на открытом месте беглецов было видно со всех сторон. В лесу лунный свет не пробивался сквозь переплетенные кроны, и деревья до верхушек стояли в чернилах, гудящих ночными звуками, в которых всякий мог отыскать для себя кошмар по вкусу. Если деревенские наконец сожгли все факелы и слишком устали, чтобы орать (речи не шло о том, что вдруг поумнели), то могли подойти незаметно, получив желанное представление не вполне тем способом, на который рассчитывали артисты.

Хвет резко обернулся на шелест, приготовившись к прыжку. Из травы вспорхнула разбуженная птица, что-то гугукнув в полете, и скрылась в кронах. Парень облегченно вздохнул, распрямил спину и снова повернулся к девице, торопя ее жестом.

— Еще минуту, Хвет… — простонала названная Аврил. — Ноги совсем не держат.

— Если еще протелимся, эти уроды нас найдут, и твои ноги будут болтаться с ближайшей ветки. Дойдем до рощи, тогда заночуем. Здесь нельзя долго, — ответил названный Хветом, кивнув в сторону черной полосы за полем. — Давай руку!

Девушка, все время сжимавшая в правой нож, ловко перекинула его в левую и подалась всем телом вперед, вставая на ноги. Легкая и гибкая, она все же не удержалась и застонала от множества мелких ран, полученных на различных этапах непредвиденной экспедиции. Впрочем, могло быть гораздо хуже…

— Ну и ночка, блин! Подкараулить того ублюдка, пустила бы шкуру на ремни! У тебя все руки в крови. Сильно ранен?

— Не, в порядке все, — отмахнулся он, пытаясь не паниковать от одной мысли о странном месте посреди леса. От локтей до середины ладоней тянулось два тонких одинаковых пореза, будто кто-то провел по его рукам скальпелем.

Сзади с юбок у девушки свисал впившийся в складки дротик, пущенный кем-то из пращи. Парень нетерпеливо отцепил его, вырвав клок ткани, за что был награжден подзатыльником. От резкого движения она снова застонала. Под лопаткой кровоточила рана, питая расползшееся по блузе пятно.

Ее брат выглядел не лучше: лоб рассекала рана, и его лицо было блестящим и красным, как у гневного божества из китайской преисподней. Отличала только чуждая азиатам огненно-рыжая шевелюра и круглые, как у зайца, глаза — а так вылитый Чань-Пынь-Как-Его-Там-С-Бубном.

— Забудь о нем, — Хвет тянул девушку за собой. — Слушай: побежим быстро. Поняла? Тут как на ладони со всех сторон.

— Повезло Бандону, — прохрипел из колеи толстяк, прекратив пыхтеть и ругаться. То и другое было основными признаками его жизни, так что стоило заподозрить неладное, если что-то из этого прекращалось.

— Есть момент, — согласился невидимый персонаж в бурьяне, скрипя суставами.

Над травой выросла лысая, как булыжник, голова с большим родимым пятном, насаженная на сутулые костистые плечи. Мужчина привычным движением устранил изъян бесформенным париком, оставаясь сидеть в лопухах, как гигантский первобытный кузнечик.

— На хрена тебе парик, Гумбольдт? Сов пугать? И, как я уже много раз говорил, у тебя слишком длинное имя — даже для такой дылды. И слишком короткий отросток. Позорно короткий и уродливый, — толстяк перевернулся на спину и теперь лежал пузырем поперек дороги, имея с ней общий цвет.

— Хряк, он и есть хряк, — философично заметил обладатель парика, стянув его с головы и спрятав за пазуху, словно несчастливую летучую мышь. — Лишь в грязи ты обретаешь счастье и рассудок, мой сальный мудаковатый друг.

— Ну, вы, мудаковатые друзья, пошли! — раздраженно зашипел Хвет, дергая Гумбольдта за шиворот ветхой куртки. Воротник остался в его руке. — Хряк, Аврил, быстрее!

— Э… дай сюда, — вслед за париком за пазухой скрылась оторванная деталь туалета. — Это крайне ценный мех.

— Хоть немного шерсти на голой жабе, — не преминул ужалить толстяк, ворочаясь на дороге.

Лысый хрустнул членами, собираясь внизу и раскладываясь вверх, как стремянка. Хряк, придерживая широкие клоунские штаны, снова перекатился на живот и не без труда принял вертикальное положение, не слишком выиграв в высоте.

— Ну и задница у тебя, милый друг, — попотчевал его Гумбольдт, помогая держаться на ногах.

Четверка беглецов, попеременно оглядываясь, засеменила сквозь голые поля под луной — подругой всех воров и бродяг. В ту ночь она весьма подружилась еще и с горсткой странствующих комедиантов, коих и днем не всякий отличит от вторых и первых.

Миновав поле и сделав петлю вдоль мелкой речки, они свалились под кроной дремучей ивы, ветви которой мели по самой траве, надежно скрывая от любых взглядов. Где-то рядом завозились и смолкли разбуженные пришельцами утки.

Хвет еще долго прислушивался к ночным звукам, силясь угадать в них походку полоумных крестьян, бросившихся на них прямо посреди выступления. Кто бы знал, что эти идиоты поклоняются своему бородатому богу с его «семьюдесятью семью основами», среди которых строгий запрет на лицедейство[1]! Ходила лиса к охотнику кур просить… А весь скарб, что пришлось бросить?! Одних шляп и масок на два золотых! Запасная упряжь. Одежда… Убогая деревенщина! Козлы подкоряжные! Эх! Сегодня ушли, а что дальше, скажите вы мне? Завтра — очередная тихая деревушка с милыми пастушками, любителями живьем содрать шкуру под святым деревом?

Юноша скрипел зубами от бессильной злости. Если б не навалившаяся усталость, нашлось бы место и размышлениям о жизни, о бродяжьей с детства судьбе — и вообще… Там бы и пожалеть себя. В досаде опрокинуть стакан крепленого… Но и он в конце концов сомкнул веки, скатившись в тревожный сон, в котором над горящим лесом летали свиньи в белых плащах, высматривая, кому наделать на голову.

Ива над беглецами мерно шевелила ветвями, предсказывая судьбу. Но ее никто не слушал, а потому судьбы наперед не узнал, довольствуясь недостоверными сновидениями.

Над бескрайним морем встает оранжевое солнце. Встает оно, конечно, и над каньоном, равнинами и даже над барсучьей норой в лесу. Солнцу вообще все равно, над чем вставать. Оттого не минует оно страну между ледниками и теплым морем, напоминающую сверху простертый огромный четырехлистник, разделенный реками и низинами.

Вы смотрите на величественную Кварту.

Ее Северный кантон упирается в скалистую покрытую льдами местность. Южный омывает Круглое море. Восточные границы соседствуют с племенами, названия которых не выговорить без изнурительных тренировок. Их стойбища и огромные стада мохноногих яков легко заметить на голых равнинах среди озер. Но присмотритесь хорошенько к дымке над Западным кантоном, и увидите бесформенное родимое пятно — это Сыр-на-Вене, столица Кварты и ее самый большой город. Кто-то не без издевки добавит: самый шумный, загаженный и опасный. Но мы чужды пораженческим настроениям, поэтому, согласившись с перечисленным, добавим: самый богатый, пестрый, жадный до новостей и развлечений.

История, к рассказу которой мы приступили и в развитие коей вы теперь невольно вовлечены, началась ранней осенью неважно какого года в Северном кантоне, где на рассвете одну из многочисленных жидких рощиц среди полей огласил осипший в простуде голос:

— Поднимай задницу, Хвет!

Спящий открыл глаза. Что-то воздушное и цветное, парившее во сне, разбилось на куски о комковатую фигуру Хряка, толкавшего его ногой в бок.

— Фхрщ… Что?..

Юноша сел, как марионетка, выставив вперед руки. Перед его глазами сталкивались круги, понемногу уступая буколической панораме. Кажется, на лугу танцевали девушки в красных лентах, где-то за листвою играла флейта… или это они играли на флейте…

— Пора двигать, — пробурчал толстяк из-за плеча, распихивая что-то по карманам.

Поверьте, это была наихудшая альтернатива обнаженным танцующим флейтисткам. Хвет мысленно посоветовал мирозданию запретить унылых толстяков по утрам, чтобы не портить настроение на весь день.

В роще было зябко и влажно от тумана, словно растворившего в белом стволы деревьев. В порыжелых кронах скандалила пернатая мелочь. Хвет поежился. От этого мокрая грубая одежда кошачьими языками прошлась по коже. Вся компания уже была на ногах. Аврил с хмурым лицом рассматривала свой погибший наряд и исцарапанные руки.

— Рану придется шить, — кивнул на нее Гумбольдт, обращаясь к юноше. — Добраться бы поскорей до дома…

«Дом» на этот раз был таверной в местечке со странным незапоминающимся названием[2], где труппа остановилась, решив поколесить по округе, сплошь состоявшей из маленьких пропахших навозом деревенек, где артистов в лучшем случае не пытались сразу убить. А если и платили за выступление, то парой червивых репок, брошенных из толпы, — и не всегда, кстати, с целью накормить пришельцев. Что было вообще соваться в эти края?..

Все четверо двинулись цепочкой по узкой тропке в сторону поселения, где два дня тому оставили в конюшне великана Бандона. Теперь они шли в обратном порядке, чем спасались ночью: Гумбольдт, Хряк, Аврил и Хвет.

То и дело толстяк подгонял дылду палкой, сетуя на его нерасторопность и кривые ноги. Тот ворчал в ответ, что, мол, Хряк может идти первым, а не пускать пузыри своим неумытым ртом ему в поясницу. На это Хряк ядовито отвечал… Впрочем, не все ли нам равно, что отвечал дурак дураку? А важно то, что, когда процессия уже почти миновала рощу, выйдя на мелколесье, из-под затянутых паутиной кустов кто-то сдавленно кашлянул, как это делают для того, чтобы быть замеченными в респектабельном обществе. Ну, может, чуть надсаднее, чем принято в салонах, однако кашель есть кашель.

Гумбольдт, идущий первым, мгновенно соскочил с тропы, готовый бежать или защищаться. Это был самый нелепый в мире прыжок самого неприспособленного к прыганью существа, которое девять к десяти готово было именно что бежать, а вовсе не вступать в драку.

В принципе, дылда был грозным бойцом — длинноруким, ловким и бесстрашным. Но для того, чтобы эти качества проявились, его нужно было наглухо загнать в угол и перепугать до полусмерти. Последний раз в открытом бою он теснил родственников несостоявшейся жены, размахивая насаженной на вертел индейкой. Этот случай вошел в мировую историю как Великая индюшачья победа, даровавшая Гумбольдту свободу от брачных уз и мирных лет на семейной ферме. Теперь ни одной невесты на горизонте не маячило, и ситуация не казалась ему такой уж безнадежно опасной.

Нечто, таившееся за занавесом листвы и посеребренной росами паутины, не унималось:

— Извините за беспокойство… — голос был приглушенным и шел откуда-то снизу, будто из-под земли. — Не могли бы вы помочь мне выбраться? Очень прошу. Будьте так добры, — и, после секундного ожидания: — Парле ву франсе? Эм-м… Зи шпрехен дойч? Воси фала португейш[3]?

Комедианты переглянулись: трое из них пожали плечами, один отрицательно замотал головой. Аврил, корсет которой лопнул в погоне, прикрыла платком грудь, желавшую активного участия в разговоре.

— Что за хрень? Ты вообще кто?! — спросил у куста Хряк, которому в это утро выпало быть вопиющим гласом компании.

— О! Мой дорогой соотечественник! — раздалось из-за кустов.

— Чо?..

— Ничо! Помоги вылезти из ямы, кретин!!! — раздалось в ответ. Некто, очевидно, терял терпение.

— Он назвал тебя кретином, досточтимый Хряк. Как это точно, как верно подмечено. Имя, данное тебе матерью! — не преминул поддеть товарища Гумбольдт. — Кто ты, о незримый пророк?! — обратился дылда к кустам, почесывая выпирающую ключицу под рубахой. Вид у него при этом был как у орла, объевшегося гречки.

— Может, вы уже пособите ему, а потом будете паясничать?! — прикрикнула на болтунов Аврил, раздраженно одергивая мокрые юбки, свисавшие клочьями по окружности композиции. — Тебя как зовут? Ты один? Идти можешь?

— Кир. Да. И… м… да, — молвил ей в ответ куст, добавив: — Кстати, тут еще попадается ежевика. Невероятно, в такую-то пору! Только, я, кажется, уже всю объел…

Хряк с Гумбольдтом шумно полезли через кусты.

— Осторожно, друзья мои, здесь охрененная яма, которую не сразу увидишь, — напутствовал им голос. — Именно туда вам и нужно… То есть сюда. Я в ней… Попробую подтянуться.

Шорох сменился звуком падения и приглушенным стоном. Затем все дважды повторилось в той же последовательности — невидимый собеседник пытался подняться выше, цепляясь за торчащие из земли корни. Гумбольдт с Хряком активно снабжали его советами, вопреки которым им в конце концов удалось схватить ямного сидельца и выволочь его из кустов. Все четверо немедленно обступили незнакомца, чтобы как следует рассмотреть.

Это был недурно сложенный, но крайне тощий молодой человек лет двадцати, бледный, черноголовый, черноглазый и чернобровый с выдающимся вперед узким носом и острыми оттопыренными ушами. Его правая нога возле щиколотки опухла и была вывернута под неестественным углом. Рваный башмак с нее он крепко держал в руке, словно тот был единственным отпущенным ему на земную жизнь. Впрочем, судя по латанной вдоль-поперек одежде, это вполне могло статься. Даже на фоне бродячей труппы парень выглядел оборванцем и был грязен до безликости.

— Ты же сказал, что можешь идти?! — возмутилась Аврил, указывая подбородком на вывих.

— Я немного преувеличил, — ответил спасенный, глядя на покалеченную ногу, и снова припал к фляге с водой. — Меня зовут Кир.

— Нам некогда с тобой возиться! Сам доковыляешь до деревни?

Парень по-детски улыбнулся и помотал головой, затем пожал плечами, развел руки в стороны, жалобно вздохнул и выразил сожаление тридцатью тремя способами.

— Это просто… просто… на хрен кошачий все! — ответила за четверых девушка, яростно бросив в траву корягу, которой счищала паутину с Хряка. В траве что-то жалобно пискнуло и скончалось. — Мало нам геморроя, еще нашли себе захребетника! Дай ему свою палку, Хряк, и пусть выбирается как хочет!

Нельзя не сказать: в гневе она была великолепна. Неприбранные локоны развевались в хрустальном утреннем свете, алые губы подчеркивали страстность, руки двигались, словно в танце… Невозможно, немыслимо сердиться на слова такой красавицы, брошенные в запале! Но спасенный нешуточно рассердился:

— Это бесчеловечно! Вы не можете так поступить с гражданином своей страны, попавшим в беду. А ты! Да, ты! — он ткнул башмаком в Аврил. — Ответишь по закону за неоказание помощи пострадавшему!

По неизвестной причине это подействовало. Нельзя сказать, что бродячих актеров легко пронять словами — уж кого-кого, но только не их. Однако уверенное и наукообразное заявление сотворило чудо: Аврил лишь хмыкнула и даже не попыталась пнуть обидчика. Вместо этого она подала знак вытянуть ногу, присела, подобрав юбки, и быстрым сильным движением вправила юноше вывихнутый сустав. Все произошло так неожиданно и скоро, что он не успел вовремя вскрикнуть от боли, а кричать после уже было неприлично. В итоге он так и остался сидеть на поросшей пустоцветом тропе с открытым ртом и обвинительно поднятым башмаком.

— Перевяжите потуже и дайте ему палку, — повторила ледяным тоном девушка. — Теперь-то ты можешь идти? — ядовито поинтересовалась она, когда повеление было исполнено. — Попробуйте, ребята, его умыть, что ли… Воняет, как коровья лепешка.

Остатки воды из фляжки ушли на то, чтобы разглядеть цвет кожи на щеках спасенного. Перевязанный и одаренный посохом Кир поднялся с помощью Хвета, все это время жевавшему колосок в сторонке, и поплелся за остальными, морщась от боли на каждом шаге.

— Ты прилично рисковал, — сказал ему тот.

— Еще бы! Я мог издохнуть в яме.

— И это тоже, — неопределенно ответил Хвет.

Солнце разметало кисею тумана, и вскоре путники уже без опаски двигались по выбитой в пыль проселочной дороге в сторону… как бишь называлось это селение? Очередных Песьих Мусек на своем извилистом пути.

— Ты сам откуда? — спросил Кира Хвет больше от скуки, чем из любопытства. В эту часть страны он попал впервые, ничего здесь толком не знал, а после вчерашнего прерванного погоней выступления — активно не хотел знать.

— Из Трех Благополучных Прудов[4], — ответил Кир.

Хвет удивленно вздел бровь: мол, такие названия вообще бывают? Его собеседник пожал плечами: мол, название как название, что такого?

Вместо корявой палицы Хряка Киру выломали вполне приличный костыль рогатиной, для удобства обмотав его верх тряпицей (мода на множество пышных юбок весьма удачно обеспечивает в походе тряпками и бинтами). Теперь он двигался гораздо быстрее.

— И чем ты там занимался, в этой своей деревне?

— Я… как объяснить получше… публикум фигура[5] … — неуверенно произнес Кир, словно пробуя на вкус собственные слова.

— А… любишь с девчонками повеселиться? — задумчиво произнес Хвет. — Сунешься к моей сестре — пришибу! — предупредил он, искоса поглядывая на Кира. — Фигуры он публит… Классно устроился. Не пыльная работенка. Хотя в таких-то обносках?.. Ты что, беглый барон?

— Женщины — это равноправная часть общества, — невпопад заявил Кир, сделав серьезное лицо, насколько позволяла физиономия напуганного грача.

Хряк недобро посмотрел на него, обернувшись. Идея ему явно не понравилась. Аврил старательно сделала вид, что ни слова из сказанного не расслышала и вообще занята изорванным рукавом.

— Никакие фигуры я не публю! Я и есть фигура, — воскликнул сбитый с толку Кир.

Теперь на него косо посмотрели все четверо.

— Я — общественный деятель, выборный представитель жителей Трех Благополучных Прудов! — попытался объяснить Кир. — Понятно? — он выпятил тощую грудь под рубахой (во всяком случае, честно попытался это сделать, насколько мог, вышло не очень).

— Нет. И не хочу знать детали, — ответил ему Хряк. — Держись от меня подальше на всякий случай.

— А я вот хочу, — заявила равноправная часть общества. — Что это значит?

— Меня выбрали, чтобы я говорил от имени деревни, — уныло пояснил Кир.

В голосе его сквозило отчаяние. Вероятно, новые знакомые были не первыми в ряду тех, кто ни слова из сказанного не понял, переиначив саму суть демократического общественного устройства[6].

— А… кому говорил-то?

— Чего? — не понял Кир.

— Ну, говорил, мол, от всей деревни или типа того…

— Да кому угодно! Всем! — втолковать эту прозрачную очевидность оказалось непростым делом, и юный демократ начинал вскипать.

— То бишь сейчас с нами говорит целая трехпрудовая деревня, которая всю ночь просидела в яме с вывихнутой ногой? Хреновая у тебя деревня, друг! — отчитал юношу Гумбольдт, к чему Хряк, приняв оскорбленный вид, добавил:

— Хреновее не бывает. Местечко, вестимо, в заду у мира.

— Не считая милой деревеньки, что нам попалась вчера, — едко ввернул Хвет.

— Не вспоминай! У меня до сих пор мокрая жо от бега… Извини, Аврил.

— Да пожалуйста! Можешь всем рассказывать про свою мокрую жо, Хряк. Было бы кому интересно…

— И все же: что за деревня такая, где выбирают публить фигуры оборванца? — не унимался Хвет, так и не уловив сути. В дороге всякая тема — развлечение, а тут еще что-то новенькое…

— Деревня как деревня. Рыбаки живут. На берегу. Там, — Кир махнул рукой куда-то назад.

— На берегу пруда, значит… И, судя по всему, там есть еще два — не менее счастливых? То есть благополучных?

— Ну, да. Два с половиной… хм… один пруд наглухо зарос и обмелел лет десять тому… Зато лягушей там — прорва! Мы их продаем по всей долине! — с гордостью выпалил юноша, желая, вероятно, произвести впечатление этим животноводческим чудом. — Даже в Гребаных Пнях берут наших лягушей. Целыми корзинами, — он покрутил головой, ожидая какой-нибудь реакции — охренительного восторга, например. — Даже в Пнях…

Ожидаемого восторга не последовало.

— А на что целой, блин, гребаной долине твои лягушки?

— Только не говори, что вы их едите! Фу! — воскликнула с отвращением Аврил.

— Так на что?

— Она сказала не говорить, — показал Кир в сторону идущей впереди девушки.

— Где там, говоришь, твоя деревня? — спросила Аврил, переключив тему с лягушек на географию.

— Там, — он снова махнул рукой, второй налегая на костыль.

— Но мы-то идем в другую сторону. Нет? Тебя ничего не смущает? Ты как домой попадешь?

— А я и не собираюсь возвращаться. Чего мне? Я был не понят, несправедливо подвергнут… о-стра-кизму, — неуверенно выдал он странное во всех отношениях словечко.

— М-м-м? Потому и сидел в яме, как жаба? Это они тебя так… отсракиздили? — полюбопытствовал Хряк, но девушка его перебила:

— Так ты из этих?! Ну, у которых там ничего нет? — Аврил аж подскочила от любопытства.

— Чего?.. — не понял ее Кир.

— Ну же! Хвет! Помнишь, как про них пелось в той дурацкой песенке? — Аврил промычала какую-то мелодию, пританцовывая в теплой пыли дороги. — Ну же?! Вспомни!

— Кастрат кастрату дважды рад? Ты про эту?

— Точно! Молодец! Кастрат кастрату дважды рад! Нет лучше для него наград! — запела она, счастливо улыбаясь.

— Не надо, Аврил, нас побьют эти милые селяне, — усмехнулся Хвет, глядя на телегу с мешками, проезжавшую мимо.

С телеги на артистов поглядывала смешливая девочка лет шести, активно показывая язык. Этого ей показалось недостаточно, и девчушка толкнула ногой одногодку-братца, который немедленно выдал уморительную пантомиму, завершив ее неприличным жестом. Сидящий на мешках мужчина отвесил мальчишке подзатыльник, приказал ему брать пример с сестры, принявшей смиренный вид, и одернул вожжами лошадь, чтобы быстрее миновать кучку подозрительных оборванцев.

— А при чем здесь кастрат? — резонно поинтересовался Кир, тоскливо провожая телегу взглядом. Идти ему становилось все труднее.

— Ты же сам сказал, что тебя… Как там? Отстракиздили, что ли, по самые не могу?

— Я сказал, что меня подвергли остракизму. Короче, дали пинка под зад из деревни. Ясно тебе?

— А… — задумчиво протянула Аврил. — То есть у тебя там все в порядке?

— У меня там все в порядке. Если тебе интересно.

— Нисколько не интересно.

— Ну и ладно!

— Да пожалуйста!

Вся компания, каждый из которой выяснил для себя необходимое, снова шла молча, лишь сетуя иногда на голод и палящее не по-осеннему солнце.

За время, что нежданно пополнившаяся труппа брела от рощи к своему временному жилищу, все как-то незаметно сдружились с Киром, оказавшимся хоть и редкостным занудой, помешанным на дурацких книжках, что и писать не стоило, зато неглупым парнем, с которым было приятно поболтать. Общее утреннее приключение, история с ночным бегством у одних и рассказ о полутора днях, проведенных в яме, у другого немало тому способствовали.

Киру, голодному с раздувшейся, как пузырь, лодыжкой, дорога давалась с большим трудом, но он терпел несколько часов и только отшучивался, считая вслух «раз, два, три», пока не высох язык и кожа под мышкой не стерлась от костыля в кровь.

Примерно на середине пути, ковыляющий сзади и бледный, как крахмальная скатерть, он вконец сник, умолк и только сипло дышал, безуспешно стараясь не отстать. Приходилось то и дело останавливаться, поджидая плетущийся арьергард, пока тот выстукивал костылем в пыли. К полудню компания почти перестала двигаться вперед, словно замерев в солнечном киселе. Как выразился Хвет, их не обгоняли лишь дождевые черви, да и то пока не выползли на поверхность.

В конце концов Кир с виноватой улыбкой опустился на дорогу и дрожащим голосом сообщил, что сдвинуться с места ему не светит, если только какой-нибудь великан не даст ему доброго пинка в нужную сторону. И пинки эти придется повторять до самых Песьих Мусек, потому что приземляться он каждый раз будет на задницу, а вовсе не на то, что у других считается ногами. Что они могут оставить его на произвол судьбы здесь, посреди дороги, голодного, мучимого жаждой и увечного, и что сам бы он сделал с собой так, если бы не боялся божественного возмездия и отборных ругательств брошенного. Что по всем меркам так нельзя поступать с одиноким ими же вызволенным страдальцем, но они в своей жестокости могут, с них станется устроить и не такое…

Лепет Кира почти уж сходил на нет, когда Гумбольдт осоловело посмотрел на него и без всяких предисловий подставил сутулую спину в качестве экипажа.

С многословной помощью Хряка парень навьючился на долговязого, сцепив руки у него под шеей, после чего двухэтажная конструкция, снабженная балансирующим в воздухе костылем, небыстро двинулась вдоль дороги. К счастью, пассажир вел себя смирно и весил не больше пары связанных веревкой жердей.

— Ты чего такой тощий? — спросил его Гумбольдт.

— Готовился ехать на тебе, — ответил Кир, кивая в такт шагам своего носильщика. — Не подвел?

— Даже перестарался, — заключил тот и передернул плечами, отгоняя от шеи мух. — Почеши плечо, а? Слепень укусил. Чешется, аж сил нет.

— Не выйдет, иначе я сорвусь. Достаточно того, что я тощ — считай это подарком судьбы и смирись с остальным дерьмом, — Кир, кажется, уже перенял манеру шутить, принятую в труппе.

— Неблагодарный тощий ублюдок, — беззлобно вздохнул Гумбольдт, продолжая идти вперед.

— Женщины любят упитанных, — встрял семенящий сзади толстяк, обуянный от голода словесным поносом. Затем он изрядно помолчал и суровым тоном предрек: — Ты, парень, умрешь бездетным.

— А у тебя-то сколько детей? — огрызнулся Кир со своего шагающего насеста.

— У меня все впереди, — уклончиво отозвался Хряк. — Я как раз приобрел нужную форму для беспорядочных соитий, если бы не этот ночной галоп. Теперь придется все начинать сначала. — Отдадим должное: толстяк был весьма проворен и чертовски вынослив для своей комплекции. Насчет любовных подвигов — чего не знаем, того не знаем. — Аврил, только посмотри на это: теперь я тощ, как оглобля. Утратил весь, мать его, шарм! Аврил?

— Тебе не даст даже тыква, — вяло ответила она, не оборачиваясь. На большее девушки не хватило.

Аврил плелась из последних сил, совершенно измотанная за ночь. Из-под лопатки продолжала сочиться кровь, и Хвет с тревогой поглядывал на сестру, которая всякий раз отказывалась от помощи.

— Ты как?

— Не очень. Иду пока…

— Может, остановимся?

— Тогда уж я точно не встану. Надо найти воду. Жарко.

Погода и впрямь была непривычно теплой для осени. Плечи и затылок грело, как от печи. Солнце в безоблачном бледном небе разошлось по-майски, и сбитые с толку пчелы кружили над лугами, не находя в них цветов. Через поле, обезумев от оптимизма, пронесся долговязый ушастый заяц и скрылся в оголившемся пролеске, чтобы сильно удивить там какую-нибудь зайчиху.

Вокруг простирались бесконечные убранные поля, куцые рощицы на межах, и ни одного ручейка или колодца на горизонте. Уже с час путники никого не встречали на дороге, лишь вдалеке паслись черные, как грачи, коровы да кто-то невидимый жег траву за холмом — в воздухе стоял тонкий запах дымка. Земля, отдав урожай, словно обезлюдела и заснула в тиши до другой весны, стряхнув с себя беспокойных крестьян с их бабами, лошадьми и тяжелыми возами.

— Потерпи. Скоро, по-моему, будет хутор, — подбодрил сестру Хвет.

Сам он казался двужильным, как сказочный Конек-Горбунок: отдых парню почти не требовался — он шел, все так же пружиня и размахивая руками, только глаза под рыжим чубом темнели и губы сжимались в тонкую полоску.

Хвет оказался прав: из-за поворота дороги, огибающей зеленый жизнерадостный холм, показались ульи, брошенная телега и крыши, окруженные садовыми деревьями. У телеги бродила стреноженная кобыла, шаря черными губами по траве. Ее обществу радовались мухи.

Вид человеческого жилья добавил путникам крупицу оживления — малую, как горчичное зерно, но довольную для совершения чуда. Кир вытянул шею в предвкушении отдыха и перестал постанывать от разрывающей ногу боли. Аврил подняла лицо, поправив собранные узлом волосы. А Хряк громко высказался насчет любовных свойств крестьянок в маленьких деревушках, но характеристик этих мы приводить не станем, чтобы не смущать читателя (тем более всякое случается, и они могут оказаться правдой).

На самом краю хутора, столь малого, что, помимо этого края, в нем и не было ничего иного, в огороде, утыканном чучелами с густотой боевой шеренги, ковырял мотыгой старик, охаживая гряду с мелкими, недобрыми на вид кабачками. Овощи имели несвойственный бахчевым фиолетовый оттенок и заостренными своими концами в подражание стрелке компаса лежали строго на юг. По старательным движениям огородника было видно, что он немалый энтузиаст по жизни, которого в ступе не утолочь. Это же следовало из самой попытки получить теплолюбивый урожай на открытом грунте в Северном кантоне, где даже крысы выходили на прогулку в пальто — правда, не все и не каждый день.

Хряк подошел к плетеной ограде и вежливо, как мог, окликнул крестьянина:

— Эй, старый стрый! Мир тебе! У нас раненый и девка в самом соку! Не поможешь?!

Аврил, несмотря на усталость, невольно прыснула от смеха. Хряк умел подбодрить, хотя галантности ему явно недоставало. Это слово даже рядом не валялось у его колыбели.

Огородник обернулся, медленно поднимая мотыгу, и недовольно выставил подбородок в сторону пришедших. Его куцая бородка пришла в движение. Если бы среди летописцев было чуть больше крестьян и поменьше иссохших в унылых каморах фантазеров, в истории человечества рядом с «карающим мечом» и «жезлом правосудия» непременно бы нашлось место «мотыге великого возмездия». Ее сестра во плоти сейчас угрожающе нависала над головой старца, хотя и в дарующем безопасность отдалении от пришельцев.

— Так чо, мон бутон?! Мы зайдем?! — уточнил Хряк, надавливая на хлипкую ограду пузом.

Та жалобно затрещала, грозя рухнуть вместе с надетыми на колья пучками ветел, устроенных для отпугивания птиц. На каждом из них сидело по упитанной сороке, строящей гипотезы насчет осуществленного человеком замысла.

Вредный старик промычал невнятное, яростно замотав головой в ответ. Мотыга заходила из стороны в сторону. Кабачки щерились с гряды злыми фиолетовыми лицами, как лесные альвы, которым предложили платить налоги. Что бы оно ни значило, было самонадеянно считать эту пантомиму за согласие приютить странников.

Возникло минутное замешательство, разрешившееся самым нежданным образом.

Из-за обобранного малинника прямо на стоящую у плетня компанию вышла полудюжина крупных серых гусей, занятых оживленным разговором. Увлеченные полемикой и не привыкшие к опасностям птицы едва не налетели на людей. Первые двое вытянули шеи, расставив крылья, и испуганно загоготали. Те же, что шли за ними, поднаддали, не уловив остроты момента…

Сидящий на земле Кир мгновенно оказался обладателем двух трепыхающихся тушек, сомкнув пальцы под клювами предводителей птичьей стаи. Невероятным усилием он встал на одной ноге и поднял свою добычу, демонстрируя ее огороднику.

Мотыга описала в воздухе кривую восьмерку и пала на утоптанную межу, лишив жизни черного жука-короеда. От возмущения такой наглостью старик лишь беззвучно открывал и закрывал рот, глядя на угрозу своему движимому имуществу, трепыхающемуся в руках негодяя.

— Или ты, чертова кукла, сейчас же дашь нам воды и накормишь, или мы экс-пор-пер… а-а! Короче, ты недосчитаешься двух гусей! Клянусь этими гусями, что так и будет!

— И оградой, — поддакнул Хряк, напирая животом на плетень. — Клянемся оградой и гусями, старый мошенник.

— Давай, дед, суши подштанники. Нам правда нужна помощь. Не взыщи, мы пришли с добром, — пособил огороднику с решением Гумбольдт — известный в узких кругах философ.

Хвет посмотрел на шатающуюся сестру и с места перескочил ограду, решив, что переговоры затянулись. Аврил попыталась мило улыбнуться, но лишь скривилась, будто от гнилого гриба на вилке, а Кир еще раз выразительно потряс гусями и рухнул с ними в траву, не устояв на одной ноге. В воздухе над ним меланхолично кружили перья.

На перевернутой бочке стоял емкий горшок бобовой каши, густо сдобренной сметаной. Все пятеро сидели в тени сарая, наслаждаясь сытостью и прохладой.

— У тебя интересное представление о справедливости, парень, — заметил Киру Гумбольдт, отирая ложку о тряпицу, заменявшую пришельцам скатерть.

Не то чтобы он сильно возражал против обеда, но был несколько озадачен выдвинутой Киром аргументацией. Ему-то казалось, что они просто ворвались на чужой двор, потребовав их накормить и обиходить. Неплохо, конечно, хотя и немного варварски.

— Типичный кулак и мещанин! — отозвался о хозяине Кир, с силой перетягивая лодыжку. Старик у него вызывал необъяснимое раздражение. — Человек прошлого.

— Ага. Старый совсем. Еле метлу держит, — согласился Хряк, уплетая кашу за четверых.

Хозяин уже с час старательно подметал крыльцо, не желая выпускать незваных гостей из виду. Его жена торчала кукушкой из окна своего домика, то и дело поправляя косынку. Оба с нетерпением ждали, когда прекратится это нашествие.

Бродяги и в самом деле выглядели из рук вон плохо, будто по ним прошелся табун, но и звать каждого встречного себе на двор, поить-кормить — было делом не из самых. Тем паче таких прощелыг, как эти, от которых за версту несло актерством и прочими вывертами коленец.

— Я не о том, что он старый пень. А отживший вид он! Понимаешь, Хряк? Пережиток. У него прошлое в кишки въелось, не выведешь. Гуся ему жалко! А людей ему не жалко, хапуге? Огородился тут забором на своем хуторе, сидит, как муха на коровьем… — Кир покосился на Аврил. — В будущем все добро будет общим, и страны перестанут воевать промеж собой. Зачем, раз все принадлежит всем и нет никаких хозяев? — юноша назидательно поднял палец, вестимо, указуя им на грядущее, казавшееся ему светлее некуда.

Гумбольдт с усмешкой пожал плечами:

— Ну, тогда за гуся будущего! — и поднял кувшин с компотом, который смотрелся кружкой в его широченной лапе.

— И за человека прошлого! Все же он нас от пуза накормил как-никак… — ввязался неугомонный Хряк, скребя ложкой по дну горшка.

— Вы б помогли ему, что ли, с огородом? Обидели старика, — заступилась за хозяина Аврил, пропустившая мимо ушей политическую эскападу Кира.

Вся эта болтовня казалась ей сущим бредом, к тому же плечо беспрестанно ныло.

— Да поможем, обожди. Сейчас перекусим немножко — и тут поможем. Эй, стрый?! Тебе помочь, а?! До костей земли проскребешь! Могилу, что ли, себе копаешь?!

Дед на крыльце только зло поводил бородкой, продолжая гулять метлой по чистым, как столешница, доскам.

Дальнейший путь ладился куда лучше, и вскоре за очередным холмом показалась окраина вожделенных скитальцами Песьих Мусек.

Посреди утоптанного манежа стоял черный, блестящий, как обсидиановый божок, гигант Бандон в обрезанных холщовых штанах и с голым торсом, достойным скульптора. При каждом движении под его кожей перекатывались бугры мышц, которых хватило бы на четверых обычных мужчин. Люди его наружности — выходцы из-за Круглого моря — были редкостью в этих местах и селились обычно не севернее столицы, наводняя «черные» кварталы города, похожего на раздавленную медузу. Но и там не нашлось бы много людей столь внушительных габаритов.

Неудивительно, что вокруг манежа собралась толпа зевак, тем паче в выходной день, когда местные жители занимались только тремя вещами: гуляли, ели и создавали себе подобных. Несколько плодов деревенской любви, глазеющих с отцовских загривков из-за ограды, от такой небывальщины даже перестали мусолить пряники, которыми торговали у таверны.

Сейчас Бандон управлялся с каурым необъезженным жеребцом, пытавшимся проломить ворота. Копыта размером с блюдо топтали мокрый песок манежа с такой яростью, будто скотина возомнила оставить синяки на самом теле несущей его планеты. Жеребец рвал смоленую корду и косил на гиганта глазом, таким же черным, как его двуногий противник.

— Шать! Шать! — орал на него великан, крепко держа узду одной рукой.

Весу в нем было ненамного меньше, и, как ни метался жеребец, Бандон стоял на своих двоих, словно вкопанный, то стравливая, то укорачивая корд.

Схватка продолжалась уже больше часа, и кто-то один должен был вот-вот сдаться. Судя по всему, победителем выходил двуногий. По крайней мере с его губ не срывались хлопья розовой пены, и он не хрипел на вдохе. Более того, Бандон радостно лыбился чему-то, глядя на жеребца, прячущихся за оградой деревенских и статную хозяйскую дочь, то и дело сновавшую туда-сюда у конюшен. Кажется, он был совершенно счастлив в этот теплый солнечный день, суливший только хорошее.

— Хватит мучить скотину, надо поговорить! — крикнул ему кто-то из прилепившейся к ограде толпы.

Великан обернулся на голос, и в этот момент жеребец отчаянно рванул, протащив застигнутого врасплох наставника по манежу. Мужчины радостно засвистели, женская часть собрания ахнула от испуга, дети закрутили головами, роняя пряники и решая, к кому присоединиться. Кто-то из молчунов отыграл поставленный на скотину медяк.

— Бандон! Злокозненный баобаб! Прекрати развлекаться и тащи свою замаранную задницу сюда! — нисколько не милосердствуя, наседал на великана какой-то парень, ловко ввинчиваясь в первый ряд.

— Хвет! — отозвался тот, сплевывая песок. — Я не ждал! Чо так рано? А где все?

— Ты задаешь слишком много вопросов для огромного черного остолопа, — парень уже сидел на столбе ограды и оттуда взирал на прерванное единоборство.

Жеребец тяжело дышал, недобро посматривая на скрестившего ноги акробата, болтающего с его мучителем. Бандон же как ни в чем не бывало отер ладонью разбитую губу и, притянув к себе, привязал жеребца к железному кольцу, вделанному в столб.

— Пить ему пока не давайте, перегорит. Пусть остынет, — напутствовал он кого-то, тяжело перебираясь на другую сторону. Бруски ограды жалобно скрипнули и прогнулись.

За ним по-кошачьи ловко спрыгнул акробат, увлекая товарища от конюшен в сторону постоялого двора. Там в главном зале, заняв большой стол в углу, их приветствовала остальная часть труппы, пополнившаяся спасенным чудаком с перевязанной ногой. Сейчас он безостановочно ел рагу из пареной репы с горохом, опустошая горшок, рассчитанный минимум на троих. Хряк с одобрением и одновременно с опаской смотрел на конкурента.

Бандон подошел и приветствовал компанию, приподняв зеленую кепи, откуда-то взявшуюся на его бритой голове цвета палисандра. К слову скажем, великан питал страсть ко всему яркому и цветному. Возможно, это свойственно многим, однако далеко не все могут позволить себе успокоить кривляющихся насмешников одним взглядом, подкрепленным кулаком размером с лицо. Один такой, прошедшийся спьяну по розовой майке с вышитой на ней черепахой, которую Бандон обожал надевать за ужином, с прошлой ночи валялся на сеновале без сознания. Его новые друзья после этого безоговорочно признали право гостя на оригинальность, в чем бы она ни выражалась, лишь бы не в его кулаках. Кое-кто из них даже прицепил к куртке букетик полевых цветов, отдавая должное новому тренду сельской моды.

— Что-то случилось?! На тебе лица нет! — возопил Хряк, делая испуганную рожу. — Тебе не говорила мама, что сидеть за столом в шляпусе невежливо? Эй, кто-нибудь, позовите маму этого чудовища!

— Его же вырезали из дерева, дружище! Бревно без лица — это нормально, — поддержал партнера Гумбольдт. — Если у него и есть родственники, то это кроты и вся остальная дрянь, живущая под корнями.

— Белки! Ты должен ненавидеть белок, гадящих у тебя в дупле, — заключил Хряк.

После оба клоуна замолчали, опрокинув в глотку свежего смолистого пива. Хряк рыгнул и демонстративно уставился в потолок с байроновским видом.

Великан остался к репликам безучастен и небрежно сел на скамью, раздвинув товарищей по ее концам. Хвет ловко пристроился напротив. За столом возникло тягостное молчание.

— Похоже, ты забыл вопрос, который хотел задать? — подбодрил великана Хряк с пивными усами поверх жидкой полоски собственных, отросших за последние дни. — Например, какого хрена мы тут делаем, оборванные и грязные? И где наша повозка? Ну же, не стесняйся, малыш, спрашивай! Мы крайне расположены к разговору, — ядовито подначил его толстяк, ерзая на скамейке.

— За что люблю вас, ребята, — вы метете языком, даже по уши обтрухавшись, — пробасил громила, глянув на Кира и, кажется, только сейчас обратив на него внимание. — Это кто? Ты кто?

Тот быстро запихал в рот кусок хлеба и подавился, попытавшись одновременно ответить.

— О, Бан! Это — выборочная деревенщина! Зовут Киром. Только смотри на него быстрее: на ночь он забирается в яму и там общается с народом. Вишь? Вот-вот сбежит! А то уже пора — народ, поди, заждался послушать. Сей костыль ему — для скорости и для страху, — молвил Хряк, допивая из своей кружки и беспардонно потянувшись к соседской.

Кир расплылся в самой идиотской улыбке из своего репертуара, щедро сдобренной растертой по зубам репкой, за убылью коей пришлось заказать еще горшок. Под него товарищи поведали Бандону произошедшую в лесах историю увлекательных приключений, соблазнительных знакомств и героических поступков. Каждый отличился, истребив не менее десятка медведей, по дюжине горных троллей и наскоро переспав с храмовым гаремом. Аврил взялась уточнять, что нынче в приличные гаремы также принимают и юношей, но на нее дружно замахали руками, поставив оное под сомнение. Тогда девушка сдалась, признав, что и она, увы, весьма неразборчива в связях, полагаясь на скупую удачу, которой привалило вдруг целый воз.

— …однако мы неизбежно понесли потери, — констатировал под конец Гумбольдт, принимаясь за куриную ногу.

— Вы профукали наше добро, — не в тон ему отрубил Бандон.

— Ну да. Если говорить грубо.

— Если грубо, хреновы раздолбаи, — извини, Ав, к тебе это не относится — мы теперь без гроша в кармане! Вы зачем туда вообще поперлись?!

— Не все, — парировал Хвет, почему-то косясь на Кира. — Кое-кто был оставлен в стратегическом резерве и сохранил долю обобществленного имущества.

— Какого чьего имущества?! — проревел Бандон, по капле выходя из себя.

— Обобществленного, — ввязался Кир, которого развезло с горячей пищи и щедрой кружки ячменного, которое разливали в таверне. — Социальная справедливость требует… отказаться от собственности в пользу… коллектива. Да. Это многократно доказано.

— Во! Парень-то не дебил! — поддакнул Хряк.

— А парня не били за эту хрень в той дыре, из которой он вылез? — поинтересовался Бандон.

— Били, — горько признал захмелевший Кир, уронив голову на стол.

— И правильно делали, — снова согласился Хряк, оказавшись беспринципной скотиной. — Лично я бы еще дубину им принес, когда первая переломится. Уж больно умный. Не нашего огорода репа!

— Ты — перекати-поле и дурак. У тебя даже блохи в коробке никогда не водилось, не то что своего огорода, — возразил Гумбольдт, меланхолично глодая хрящ.

— Я выражаюсь фигурально, безглазая ты дылда.

— Заткнитесь, вы, оба! — проревел Бандон, нависая над столом, как десять ангелов мщения над градом обреченным. — Аврил, солнышко, скажи, что нам теперь делать?

— Бабам слова не давали! — снова вылез на сцену Хряк. — Эй, человек! Пива еще! Что встал?

— Женщины имеют равные права… — промямлил Кир из сытого забытья. — Ибо, — тут он поднял голову от стола, вдохнул и, воздев палец, замер, уставившись куда-то округлившимися глазами.

Все проследили за его взглядом.

На дворе в сумерках стояла, тяжело поводя боками, пятнистая приземистая кобыла в цветной упряжи. К ней цеплялась, накренившись, бричка без заднего колеса. Морда лошади упиралась в окно. Она с укоризной смотрела на своих выпивающих владельцев и тихо материлась, шевеля изжеванными губами.

«Ах ты, милая!», «Кляча! Родная!», «Как же ты нас нашла?!», «Она лесом ушла от упырей!», «Что за лошадь!», «Золото ты наше!» — дружно раздалось за столом, и все выметнулись на двор, чтобы приветствовать чудом нашедшуюся Клячу.

Много позже, когда все уже снова сидели в зале, а Кляча пребывала в конюшне, со двора вернулся Гумбольдт с лицом, вытянутым, как жердь, то есть еще больше обычного:

— Я только что видел караван Черного Гарри. Он двинул в сторону озера.

— Этот продавец мяса вечно наступает нам на пятки, — с досадой ответил Хвет, бросая чесночину на тарелку.

Новость была не из лучших. Такой же скиталец, вечный конкурент «Прыгающей лягушки», устраивавший по всей Кварте борцовские поединки, то и дело оказывался рядом и все портил, нарываясь на драку. Он хотел снова заполучить Бандона, да и от Аврил бы ни разу не отказался. Намерения тут были различны, хотя с Гарри никогда нельзя быть уверенным до конца.

Безумный вечно пьяный антрепренер откалывал штуки, о которых не стоило рассказывать детям на ночь. Его команда борцов с переломанными ушами и мозгами, как квашеная капуста, то и дело промышляла грабежом. Все это вроде знали, но никому еще не удалось их прищучить на месте преступления. По крайней мере, никому, кто смог бы потом рассказать об этом.

— Сматываем удочки. Я не хочу неприятностей, — сказал Бандон и резко встал из-за стола. — Эй, посчитай нам! — крикнул он мальчишке-официанту, топтавшемуся по залу с подносом.

Произошло короткое обсуждение, мол, не стоит овчина выделки — снова впрягаться в драку с этой сворой потных уродов. На это Хряк возразил, что отдавать кусок хлеба какому-то ублюдку — не дело, и если Гарри такой ушлый, пусть попробует полизать вот это… Но толстяка осадили идеей насчет того, что, может, Черный и не отказался бы, да только потом Хряк это сделает каждому из его ребят. Тут уже Аврил сказала «Фу!», и все сошлись на том, что надо порасспросить, откуда притащились незваные гости, и туда и двинуть, ибо те уж, вестимо, не будут возвращаться по собственным следам. «А мы, значит, будем?» — вопросил не в шутку распалившийся Хряк, обильно зарядившийся ячменным. А мы что-нибудь придумаем, ответили ему и налили еще пива для податливости ума.

На рассвете накормленная и почищенная Кляча, будучи авангардом «Прыгающей лягушки», хотя и была, несомненно, лошадью, вытянула за ворота раскрашенную повозку, за которой шли, кутаясь в тряпье, невыспавшиеся артисты.

Кир, еще не решивший, кто он есть в сей озорной ватаге, мерно покачивался на мешках, будучи за последние месяцы самым сомнительным приобретением труппы (после старых заржавленных доспехов, которые Гумбольдт клялся начистить до блеска, но так и не начистил).

Если бы не страдавший от несварения Черный Гарри, тихое бегство было бы никем не замечено. Поднять тревогу ему мешали спущенные штаны и драка неизвестных ингредиентов вчерашнего рагу в животе. Что ни говори, повара из борцов, как из пращи скалка. Не надо было жаться и экономить на ужине в таверне… Гарри проводил мутным взглядом удаляющуюся труппу, отхлебнул самогона из ополовиненной бутылки и пообещал себе разобраться с этим позже.

Леди Ралина фон Вестингард сжала тонкие губы и глубоко вдохнула через нос, глядя на своего мужа, графа Клязиуса фон Вестингарда, который спал в громоздком глубоком кресле, облепленный котами всех возможных расцветок.

В открытое окно дышала осень, бессильная против обжигающего дыхания огромного очага, в котором, кажется, полыхал целый амбар. Кисточки пледа, свисающего с кресла, и несколько из котов, устроившихся с краю, дымились от его жара. В воздухе висел легкий запах духов и яблоневого дыма. И еще каких-то редчайших благовоний, навевавших мысли о крайне подозрительных ритуалах в заброшенных подземельях, после которых на земле становилось чуть меньше девственниц и чуть больше гуляющих по ночам чудовищ.

На лице графа читалось полнейшая безмятежность, столь всеобъемлющая и плотная, что носимые ветром листья не залетали в окна, тихо опускаясь на дорожки. Трава уютно шуршала, рассказывая о происходящем на поверхности слепым корням. В отдалении у подножия холма, на котором возвышалась громада дома, словно кто-то отчеркнул линейкой границу двух миров: буря там в бешеной круговерти ломала стволы деревьев, и не было даже намека на уютное затишье, царившее наверху.

Леди Ралина подошла к креслу и, не меняя выражения лица, сдвинула его на несколько шагов. Точнее, походя толкнула рукой — так, что вся насыщенная мурлыканьем композиция отъехала по мозаичному полу, едва не перевернувшись. Самые неловкие из животных свалились на пол, как переспевшие сливы, метнувшись к спасительному острову в весьма смешанных чувствах: на секунду им показалось, что гигантская летучая мышь проглотит их сейчас на несколько поколений вперед — вкупе с еще не рожденными котятами…

Чур! Чур, коты! Забудьте увиденное, ибо сие выше вашего разумения. Скорее в кресло! Там вас ждет тепло и покой.

Граф лишь пошарил унизанной перстнями рукой, натягивая на грудь съехавший к ногам плед. Кроваво-алый рубин глухо стукнул о переливающуюся бриллиантовую рыбку. Мужчина на мгновение приоткрыл глаз, скользнув из-под брови продолговатым изумрудным зрачком, и снова погрузился в негу с полуулыбкой скучающего божества.

Женщина в черных кружевах послала ему воздушный поцелуй, шутливо погрозив пальцем. Через секунду ее уже не было рядом с мужем. В огромном полупустом кабинете воцарилось совершенное безмолвие. Даже метущееся в очаге пламя, в котором ворочались, погибая, огромные яблоневые поленья, отдавало вовне лишь ароматные волны жара, не смея нарушить плотную тишину.

— Здравствуйте в долгие веки, хозяйка дома сего, — неуклюже, словно заученное через силу, вымолвил дожидавшийся в глубине библиотеки гость, стараясь не смотреть в глаза вошедшей.

Зато он внимательнейшим образом следил за ее руками, будто каждая из белых узких ладоней была головой змеи, готовой впиться в него зубами.

— Добро пожаловать и тебе, Грязнуля, — с усмешкой приветствовала его графиня, плывя в длинном платье над узорчатым ковром, походкой, которую безуспешно копируют в лучших модельных школах.

Девушки могли бы, в принципе, научиться так владеть своим телом, но они, увы, слишком быстро превращаются в старушек, чтобы практиковаться достаточно для приличного результата.

— Я принес то, что ты приказывала, — сквозь зубы процедил низкорослый горбун, стоя за подставкой для книг, словно за боевым укрытием.

Маневр не укрылся от проницательных глаз хозяйки. Рот ее и без того склонный к саркастической гримасе, чуть съехал в сторону. Впрочем, это становится естественной реакцией на вещи после восьми тысяч лет в земной юдоли. Графиня, только что бывшая у дверей, как бы невзначай оказалась у гостя за спиной, заставив того резко обернуться. В его глазах читался ужас.

Конусообразная голова гостя была увенчана широкополой грязно-коричневой шляпой, усаженной пятнами птичьего помета. На босые ноги лучше было не смотреть вовсе. Обе руки он держал в глубоких карманах куртки, сшитой из пластов задубевшей кожи.

— Положи это на стол… Если дотянешься, — в тоне графини слышалось неприкрытое презрение.

— Слушаюсь, госпожа, — последнее слово было едва слышно, будто кто-то вычищал грязь из-под ногтей, орудуя зубочисткой.

Горбун вытащил из кармана сжатую в кулак левую руку. Затем поднес ее к краю стола, вытянувшись, насколько мог. Чтобы положить содержимое на столешницу ему волей-неволей пришлось встать на цыпочки. Лицо горбуна перекосило от придавленной страхом ненависти и стыда за свое уродливое тело, будто его вывели голым на площадь в рыночный день. «Я не всегда был таким!» — словно кричали его глаза, таращась из-под шляпы.

Графиня, казалось, перестала обращать на него внимание, взяв с полки маленький пухлый томик. «Pride and Prejudice. Jane Austen. London, 1813»[7].

Ладонь Грязнули с короткими, толстыми, как сук, пальцами была необыкновенно широка, будто приставленная от куда большего существа. Из нее на мореный дуб выпало несколько цветных, испещренных точками камешков, напоминающих игральные кости с множеством неправильной формы граней. Выпростав другую руку, он положил рядом с ними нацарапанную на пластинке слюды записку — помещенные в квадрат черточки и точки, филигранно нанесенные острым тонким резцом и затертые красным туфом.

— Это все, — то ли утверждал, то ли спросил графиню горбун, снова пряча руки в карманы.

— Пока, — ответила та, будто удивившись присутствию гостя, который, казалось, уже выходил за дверь, а теперь вдруг обнаружился за столом, требуя штрудель и двойной эспрессо.

Графиня отложила томик и притронулась к лежащим на столе предметам, словно к оброненным кем-то безделушкам, а затем резко повернула к горбуну бледное, красивое лицо, плотно сжав губы. Ее пальцы сделали небрежное движение, каким стряхивают крошки с колен. Грязнуля, заскрипев зубами, выбежал вон через стеклянную дверь, ведущую в парк, и сгинул во тьме осенней ночи.

За последние минуты значительно стемнело, будто кто-то задернул над небом полог. Далекие всполохи освещали ступени и контуры статуй под оголившимися липами, построенными в аллеи. Вдалеке светился лунным серебром пруд, и желтая мощеная дорога вела через луг к мятущемуся от бури лесу.

Графиня провела руками по волосам и расслабленно опустилась в жесткое кресло с высокой спинкой. В эту же секунду ветер ворвался в огромный дом через множество открытых дверей и окон, которые заскрипели и захлопали на сквозняках. Пламя сорвалось со свечей, комната погрузилась в беспокойную темноту.

Графиня в кресле закрыла глаза, смахнув со стола принесенные горбуном предметы, и горько улыбнулась чему-то.

Молния прочертила небо совсем рядом, ударив в одну из статуй, на мгновение истребив все тени. На луг упало несколько крупных, как лепестки, снежинок.

— Она вернулась, — ни к кому не обращаясь, прошептала графиня в темноте.

Впрочем, когда живешь в таком месте, что бы ты ни сказала, точно будет услышано… Сброшенные на ковер камешки сами собой перевернулись, соединившись краями.

Нигде вокруг дома и дальше до самой стены леса не было видно ни сторожки охранника, ни ограды, ни хотя бы живой изгороди, коими обносят свои владения вельможи из топографического приличия. Но ни одному грабителю, уверяю вас, не пришло бы в голову в страшном сне поживиться богатствами открытого всем ветрам дома Вестингардов, единственная и вечная наследница которых сидела сейчас в библиотеке, размышляя над переданным ей гномьим посланием.

По одной из выбранных наугад дорог уже гораздо после полудня знаменитая среди своих членов труппа «Прыгающая лягушка» перебиралась с одного места на другое, стараясь поспеть до темноты. На этот раз справа и слева от дороги простирались вересковые равнины, настолько низменные и ровные, что то и дело превращались в болота. Зеркальца воды блестели под солнцем шкурой фантастического дракона — убежденного покровителя комаров и мошек, кружащих облаками над всяким путником, которому выпала неудача идти этими восхитительными местами.

— Шесть — несчастливое число, — заявил Хряк, хлопая себя по плечам метелкой.

— С лошадью нас семеро, — заметил Гумбольдт.

Спасаясь от гнуса (скажем по-благородному: в целях конспиративных) он измазал лицо и руки в грязи и теперь казался истощенным близнецом Бандона. Разочарованные комары кружили вокруг него, сетуя на грязь и завидуя тем, кто отправился на кровопой к лошади.

— Кляча не участвует в представлениях, поэтому не считается, — возразил Хряк, меланхолично отмахиваясь от насекомых.

— Зато тебя можно считать за двоих, — Аврил похлопала по брюху сидящего рядом в повозке толстяка.

— О, как приятно! Ты можешь делать это, когда захочется. Даже ночью, милая, не стесняйся, — расплылся тот в довольной улыбке и сыто хрюкнул, забросив в рот земляной орех.

— Жалкий, неубедительный хрюк, — тут же влез Гумбольдт, устало бредущий за повозкой, костлявый и нескладный, как жеребенок, вставший на задние ноги.

— Это потому, что я уже сказал: нам нужен еще один актер в труппу. Сила моего таланта блекнет под древней магией чисел. Даже несчастный хрюк — и тот подводит меня!

— Я не актер, — возразил было Кир насчет подведенной арифметики.

— Заткнись! — дружно ответили ему пять раздраженных голосов.

Вследствие своей травмы он постоянно ехал в повозке, что считалось непростительной привилегией, допускавшейся лишь в отношении единственной в труппе дамы. Сидячие места распределялись по очереди, и каждый новый участник сокращал время отдыха остальных. Сейчас там помимо Кира прохлаждались еще Аврил, Хвет и Хряк. Остальные шлепали по грязи на узкой проселочной дороге за колесами своего неуклюжего транспорта.

— Возможно, он прав. Всю неделю мы только ссоримся и не заработали, считай, ни гроша. Хорошо хоть удалось продать несколько «вееров необоримого соблазнения» и «ушных капель шейха Сераля» из старых запасов. Не представляю, как люди клюют на такую чушь?.. — поддержал товарища Хвет. — А если бы Кляча не вернулась?

— О Кляча! О вершительница судеб! Ты нас спасла, простив все прегрешенья, которыми мы черны пред тобой! — продекламировала нараспев Аврил, раскачиваясь на мешке с крупой. — Я должна играть в драме на королевских подмостках, а не бросаться ножами в сноп в этой жалкой ватаге неудачников.

— Только неудачники могли доверить тебе целый сноп. Приличные люди не подпустили бы тебя даже протирать тряпкой кирпич.

— Хвет, ты идиот.

— Хвет, она права.

— Хряк, ты не лучше.

— Зато меня гораздо больше. Хочешь орешку?

Сценическое платье Аврил пришло в полную негодность во время недавнего бегства через лес, и теперь она выступала в роли романтического юноши Аврила в праздничных штанах своего брата, конфискованных с гарантией бережного обращения. Все бы хорошо, если бы не грива волос и приметная теснота под сорочкой, кою не удалось скрыть конфискованным вдобавок жилетом.

Все старались сохранять оптимизм, но дела труппы пришли в полный упадок. Деньги подошли к той опасной черте, за которой начиналось их полное отсутствие. Год был неурожайным, селяне с радостью гоготали на представлении, но совершенно ничего не платили. Провианта вдоволь было только для Клячи, с удовольствием питавшейся тем, чего росло вдоль дороги. Ближе к зиме не будет и этого. Продать лошадь какому-нибудь фермеру означало расстаться с возможностью гастролировать. Тогда уж проще распродать за бесценок все и самим отправиться в батраки. Или переквалифицироваться в охотники… Бандон, например, дикарь и прирожденный следопыт, нашел в траве мертвого зайца, околевшего от чумки. Успехи охоты этим пока исчерпывались.

— Если мы окончательно прогорим, Аврил, по крайней мере, может выйти замуж за мясника и подкармливать нас обрезками, — горько сострил Гумбольдт. К вечеру похолодало, и тощий клоун, сколько ни кутался в тряпье, плелся, стуча зубами.

— За что ты так ненавидишь мясников? Я вот терпеть не могу трактирщиков. Путь она достанется одному из них — гнусному одноногому старикашке, которого окончательно доконает.

— Спасибо, братец.

— Трактирщик меня тоже устроит. Кто угодно, у кого есть жратва и теплый сарай, — поддержал идею Хряк. — Трактирщик даже лучше, чем мясник: у трактирщика вечно есть пиво.

— Говорят, в Сыре недавно открыли новый театр, — мечтательно сказала Аврил, проигнорировав треп насчет ее замужества. — Вот дерьмо! Представь, Хвет: настоящая труппа с собственным гримером!

— Пацаны, нам срочно нужен гример. Когда будем проезжать деревню, подберите в луже кого-нибудь, кто отличается от свиньи. Все гримеры — алкаши. Обратное тоже верно. Чо бы нет?

— Я же говорю, нам не хватает одного, — твердо произнес толстяк и добавил, посмотрев на плетущихся за повозкой коллег: — Соглашусь с вами, друзья мои: пусть он будет компактен и неприметен, ибо мои величие и тучность не должны затмеваться случайным прощелыгой.

— Ученая собака? — предложил молчаливый Бандон, заставить говорить которого можно было, лишь прилично достав чем-нибудь. — Я бы завел песика. С ним не скучно. И еще он может охранять повозку, когда все спят.

— Чтобы охранять нас во время сна, уж лучше вбить тебе гвоздь в деревянный зад, ходячий ты баобаб, чтобы не спал ты сам и бдел наше благополучие. Говорят, в королевскую стражу прям-таки ящиками поставляют гвозди. Уверен, что с этой целью, — предложил Хряк, дотянуться до которого Бандону было не с руки.

— Нет, Кляча этого не одобрит, — возразил ему сидящий спиной Хвет.

— Чего именно?

— Ни первого, ни второго. Она — добрая душа, но люто ненавидит собак. Хотя идея с гвоздями не лишена привлекательности. Как, Бан? Попробуем на привале? — подмигнул он здоровяку. — Я думаю, нам нужна…

— Дрессированная обезьянка! — воскликнула в восхищении Аврил, аж подпрыгнув от собственной идеи. — Представляешь?! Класс! Я научу ее танцевать, собирать со шляпой монеты и вытягивать из шкатулки гадальные карты. Помнишь, мы видели такую в цирке Косого Барабаса? Публика визжала от удовольствия, когда мартышка вытаскивала туза какому-нибудь придурку. А уж сам он обделывал кипятком штаны себе и двоим соседям. Решено: нам нужна обезьянка с волшебной шкатулкой! И чтоб обязательно с таким вот ажурным воротничком в сборочку. Не-пре-ме-ен-но!

Как это редко бывает в артистической среде, идея сразу пришлась по вкусу. Оставалось только найти среди лесов Северного кантона, изобилующих кабанами и белками, заплутавшую ученую мартышку в ажурном воротничке и с гадальным ящиком… Да их же полным-полно тут, не так ли? Нужно лишь хорошенько присмотреться к кустам или не переехать повозкой на дороге.

Идея насчет «дуракам везет» известна достаточно давно. Везет, скажете вы, не только дуракам, ибо и вам иногда везло, а уж вы-то, конечно, никакой не дурак и даже вовсе наоборот. Да-да, охотно принимаем исправление: дуракам, а также весьма добропорядочным и умным людям, нацеленным на результат и вовремя отдающим налоги, глядишь — да и повезет в безнадежном деле!

Буквально на следующей стоянке в Больших Капустах, славных, вестимо, своими капустными фермами, распродающими кочаны по всему кантону, был обнаружен бесприютный плод тропических эволюций о четырех руках и даже в совершенно прекрасном воротничке. Осталась же ученая обезьянка от загнувшегося в горячке циркача, коему скорбному событию не минуло двух недель.

Чудной зверь был никому не понятен, ибо не являлся ни овцой, ни коровой, ни конем, вовсе не походил на кошку или собаку и был чужд любой известной в поселении дичи. А более всего соответствовал образу человека, только весьма коверканному, снабженному лицом и всем остальным, что не преминет отметить наблюдатель, иной раз сконфузившись от увиденного.

Суеверные дамы, проходя в обозрении этакой страсти, крепче прижимали лозовые корзины к бокам и старались быстрее отвести детей от круглого зеленоватого ока, пытливо следившего за перемещением селян. Пьяные бросались по привычке камнями, но скоро жалели об этом, поскольку от кота или собаки обратно ничего не прилетит, а от обезьяны — со всем удовольствием и весьма точно в лоб или промежность.

Иногда же зверь, и не реже двух раз за день, приноровившись сидеть на столбе ограды городского головы и тем пятная авторитет власти, спускался оттуда и требовал от людей кормления. Кто с опаской, а кто и со смехом давали ему яблоко или овощ. Поили овечьим молоком. Примат обожал мед и булки — и вообще во вкусах весьма сходился с фермерами, не считая пива и квашеной капусты, которой съедались в местечке тонны (герой Зюскинда сошел бы с катушек гораздо раньше, попади он сюда со своими талантами обоняния[8]).

В руки же он никому не давался, с фантастической ловкостью уворачиваясь от любых преследований. Кузнец, напившись пьян как сапожник вкупе с сапожником, не отставшим в хмеле от кузнеца, пытались изловить примата по науке, раскинув сеть, но лишь сами запутались в ней и долго еще на поругание двух супруг лежали спеленатые в канаве, пока не были вновь порабощены ими и водворены в домашние пределы — к месту, так сказать, постоянной приписки.

Иного безобразия из макака происходило с лихвою, ну да не о том речь. И мы его винить за это не станем, чтобы избежать нелицеприятных наблюдений над его старшим братом — человеком разумным, определение которому, подумаешь иной раз, пристало не по качеству, но в слепую лотерею бытия.

Именно такой экземпляр достался нашей странствующей труппе почитай задарма: двое исцарапанных о забор и один укушенный обезьяной. Макак бесновался и верещал, едва не перейдя к членораздельной речи от потрясения.

Как нередко бывает, в деле с норовистым животным победила строгая ласка: Аврил приманила его сахаром, отказавшись выдать второй кусок до тех пор, пока макак не признает ее своей полноправной хозяйкой и распорядительницей. Тут едва не случился второй рывок эволюции: за сахар макак готов был подписать любые документы, включая клятвы и завещание.

Нареченный Педантом, хитроумный зверь устроился у нее на коленях и в признание своего полного доверия заснул, сунув в рот палец ноги — одна из удивительных способностей приматов, хотя согласимся, что не из самых завидных.

Умильную эту сцену наблюдали многие жители, и Большие Капусты наконец с облегчением вздохнули, видя такое примирение и избавившись от докучливой человекообразной твари, кравшей с подоконников помидоры.

Когда труппа вошла в Большой Рог, лужи на дороге покрывал первый хрустящий лед, а тучи чесали спины о сосны на холмах. Погода окончательно испортилась с вечера накануне и грозила стать еще хуже.

Почти ни с кем не встретившись по дороге, «Прыгающая лягушка» оказалась на центральной площади размером с птичий двор, где бронзовый пастух, дудящий в непропорционально большой рог — стародавний символ городка — выдувал над колодцем ворчание забравшегося в инструмент голубя и снежные хлопья.

У закрытой мэрии стояла понурая немолодая ослица, нагруженная дровами. Голенастый подросток в худой куртке тщетно пытался сдвинуть ее с места. Вероятно, противостояние длилось уже долго, потому что парень прыгал с ноги на ногу от холода и готов был расплакаться от отчаянья. Ослица сделала недовольное «иа-а!» и отвернулась мордой к стене, явив полное презрение к человечеству.

Большой Рог был маленьким захолустным поселением, по неизвестной причине возомнившим себя туристическим центром Северного кантона.

Несколько закутанных до носа торговцев стояли в бьющихся на ветру палатках, пытаясь сбыть пожилой паре ассортимент туристических безделушек, состоящий в основном из того же пастуха различных размеров и расцветок. Иногда пастуху улыбалось счастье, и рядом с ним на овальном пьедестальчике оказывалась рыхлого сложения пастушка, вестимо, привлеченная его рогом.

Пара ярко одетых энтузиастов перебирала выставленный товар, обмениваясь веселыми замечаниями, ничего, однако, не покупая. Точнее, веселые замечания исходили от подвижной как ртуть женщины с рюкзачком, совавшей под нос мужу очередную «самобытную поделку». В ответ поступало вежливое мычание, за которым угадывалась смертельная тоска человека, отказавшегося от трапезы в пользу сомнительной экскурсии. Только что он едва увернулся от острия штопора, вделанного в голову пастуха вместо рога, — удивительно остроумное решение, если вы знаете толк в сувенирах[9]. Мужчина согласно закивал раньше, чем его успели спросить, и быстро сунул в руку торговца несколько монет, очень надеясь поскорее прекратить вылазку по «культурным местам», выпив наконец егерской крепчайшей настойки за тарелкой с дымящимся бифштексом.

Когда пара с трофеем исчезла в переулке, внимание торговцев переключилось на пришельцев.

— Отличные сувениры на память о нашем городе… — тоскливо продекламировал один, высовываясь из шарфа.

— Незабываемые впечатления на всю жизнь… — пробубнил другой, подогревая чай на горелке.

— Надеюсь, это будет не слишком длинная жизнь… — проворчал Гумбольдт, отворачиваясь от ветра.

— Ты слишком мрачен, мой друг, — заметил Хряк, подставляя непогоде брюхо в шерстяном кардигане. — Почем барахло, ребята?!

На его вопрос никто не откликнулся. Оба торговца полностью ушли в себя — словно раки-отшельники, которых непогода грубо впихнула в раковины и завалила вход камнем.

— Мда, так им ничего не продать. Упускают шикарнейших клиентов! — констатировал Хряк и встал в позе капитана впереди Клячи, оценивая тесный пейзаж городской площади. — Будем выступать здесь, — указал он пальцем на свободное место перед мэрией, где парень продолжал безуспешно бороться с толстолобой ослицей. — Но потом! — добавил толстяк, оборачиваясь к компании. — Перекусим, что ли? Я вижу обнадеживающе призывную вывеску. Должно быть, там уже открыто.

— Давай поищем другое место. В центре все дороже, порции с собачий ус, а жратва хуже некуда, — ответил Хвет, оглядывая площадь. — Вестимо, тут пруд пруди туристов! С нас сдерут три шкуры до костей. Пошли вон туда, что ли?.. Кишки крутит от голода.

Звать на такое дело не пришлось дважды. Пропетляв по переулкам, труппа остановилась в малюсенькой таверне на три стола, предлагавшей к тому же две меблированные каморки на чердаке. Заказавший копченый окорок получал одну комнату бесплатно, что немедленно устроило всех участников.

— Два окорока и грелку в постель! Помоложе там — и то и другое, — скомандовал Хряк, сдвигая столы.

Пока все устраивались, с удовольствием купаясь в волнах теплого воздуха, идущего от очага, за мутным окном возникла знакомая фигура в брезентовой обдергайке, безуспешно пытавшаяся управиться с ослицей.

— Давайте его позовем, что парню мучиться? — Аврил поднялась со стула в порыве добродетели и вышла за дверь — звать гостя.

Мученик извоза оказался весьма покладист и, с опаской поглядывая на Бандона, уселся на краешек скамьи ближе к очагу. Парень так усердно старался не стучать зубами, что перекусил бы проволоку, сунь ее кто-то ему в зубы.

— Ос-с-с…

— Ослица?

— Д… Он-н…

— Она?

Кивок.

— З-за в-в…

— За вами? То есть — за нами?

— Аг-га.

— Ослица припустила за нами? — собрала пазл Аврил.

— Н-ну да, — снова кивнул парнишка.

Словно в подтверждение этого за окном раздалось выразительное «иа!», по тону явное ругательство.

— А тебе-то куда надо?

— В-вон т-туда, — махнул он рукой куда-то в сторону чучела совы, украшавшей обеденную залу.

— Считай, что тебе повезло! — подбодрил его не на шутку развеселившийся Хряк, уже опрокинувший кружку подогретого пива. — Берем его в труппу? А? Умеешь ходить по канату, пострел?

— Е-ес…

— Если?

— Ага. Е-если п-положить на пол, — парнишка до ушей расплылся в улыбке.

— Наш человек!

— А вы, что ли, ц-цирк? Б-будете в-выступать? — парень показал пальцем на макака, чем, похоже, его обидел. Педант с недовольным видом взобрался на карниз и оскалил зубы.

— Мы, икота тебя возьми, дарматический театр теней, блин! — ответствовал Гумбольдт, срезая с окорока сало. — И не пугай обезьяну — это заколдованный принц.

— П-пр…

— Но-но! — перебил его Хряк. — Наш друг неприкосновенен. Остерегись, парень! К тому же набивая брюхо за чужой счет.

— А я еще и н-не н-наб…

— На вот, чтобы челюсти не гуляли, — толстяк протянул ему кусок копченого мяса на лепешке. — Но для пива ты слишком юн, не взыщи.

— Да ладно вам, что напустилась на человека! Как тебя зовут? — захлопотала Аврил.

— Щуп.

— Говорящее имя… Расскажи нам о городе, дружище Щуп, — попросил Хвет, вальяжно облокотившись о стол.

— А фто? Гофод как гофод. Фто надо-то?

— Ну, что говорят? Что слышно?

Щуп с азартом проглотил мясо и прекратил зубную чечетку. К чести мелкого проходимца, он тут же протянул нетронутый кусок лепешки в сторону Хряка — своего кулинарного покровителя:

— Мясо же к лепешке шло? Нет?

— Ты прожорлив, как сто монахов, пострел! — покачал головой Хряк (для его комплекции почти подвиг), наделив Щупа добавкой окорока.

— Шпашибо.

— Отменный нахал, — похвалил Гумбольдт.

— Но ты задолжал нам рассказ. Даже не думай теперь отделаться парой заскорузлых слухов о сбежавшей мельниковой дочке: за две порции свинины мы заслуживаем лучшего отношения, — увещевал его Хвет, сам как мальчишка радуясь теплу и пище в этакое ненастье.

Снаружи раздалось очередное «иаа-аа!» недовольной миром ослицы. Животина использовала две доступные буквы из своего арсенала с большим талантом. Ее последнее заявление, несомненно, означало: «Что б вас плесень пожрала изнутри, двуногие скоты!» Щуп погрозил кулаком в окно:

— Чертова тварь! Чудь не замерз из-за нее! Вышли на рассвете еще, чтоб успеть к завтраку…

— О-о-о… — подбодрил Хряк, демонстративно не замечая протянутого куска лепешки.

Парень философски вздохнул, шмыгнул носом и спрятал его в карман.

— Может, на лепешку приманю гадину. Все ж домой-то нам попасть надо. Мать волнуется…

— Ты не уходи от темы.

Щуп пошарил взглядом по потолку.

— Ну… Из самого такого… На прошлой неделе гончара зарубили гномы.

— Ну?! Почем ясно, что это гномы? Заливаешь, брательник.

Известие насчет гномов сразу приковало внимание: для странствующих артистов штука не из приятных. О гномах рассказывали всякое, что, мол, в старые времена — и так далее… Многое, кстати, было правдой.

— Точняк! Мне что заливать? Они, говорят, еще промеж собой подрались. Там и тролль был. Всех дохлыми у леса нашли. И гончара тоже. Он глину копал у ручья — все перерыл, как крот, могу показать. А тут раз — пропал гончар. День нету, два нету. Пришли туда — везде кишки и руки-ноги! Я сам от мэрской дочери слышал, от Рыжей Стрыльды. Она-то уж всяко знает. Отец ей троллью голову показал! Прикинь?

Гумбольдт почесал небритый подбородок — будто ежом водили по сапогу.

— Какой заботливый папаша. Радует дочку при любой возможности.

— Да вы бы их видели — жабья семейка! — тут парень осекся, посмотрев на хозяина за стойкой, и продолжил гораздо тише. — В смысле, ее саму от тролля не отличишь. Дерется, если что, как пьяный мясник.

— Это бывает с девочками. А вот чтобы гномы с троллями вместе резали гончаров?.. Хрень какая-то.

— Не хрень. Не первый раз уже. У нас тут и булочника того, — Щуп жестом показал, что именно произошло с булочником, для достоверности вывалив язык. — Там куча следов была. Точно, гномы с троллями. Отец говорит, раньше такого не было. За стену запретил выходить. А тут что? Скука! Да эта вот замшелая стерва, — кивнул он на окно, имея в виду свою упрямую подопечную.

Ослица, словно ждала этого, немедленно заорала, проклиная проехавшую мимо повозку.

— Ладно, парень. Порадовал ты нас. В расчете.

— Идти, что ль?

— А то!

— Так ослица ж… — слабо засопротивлялся Щуп, не желая выходить наружу.

— Твоя животина, договаривайся с ней сам. И бить не смей!

— Указывал тут один… — ворчливо огрызнулся Щуп. — А представление-то когда?

— После заячьей свадьбы на другой день.

— Поня-я-ятно. Ну и ладно. Уроды, — добавил он совсем тихо.

За окном ослица разразилась ревом, приветствуя юного хозяина. Сцена счастливой встречи мучительно затянулась, потому что четвероногая тварь отказалась отходить от крыльца таверны. Страсть прям-таки у ослицы была постоять у какого-нибудь крыльца.

— Сил нет уже это слушать! Кир, тебя животины любят, я заметил, — обратился к нему Хвет. — Может, пособишь страдальцу?

Когда Кир, с честью выполнив задание по доставке дров, ослицы и отрока и заслужив тем самым звания «офигенский жох» от Щупа, вернулся в таверну, то обнаружил всех примерно в тех же позах и при тех же разговорах, только пустой посуды значительно прибавилось.

— Меня все детство пугали троллями под мостом, только я до сих пор ни разу не слышал, чтобы они вот так вот нападали на людей почем зря. Если в горах только, в диких местах. А тут — нате, у города! Дед, помню, показывал нам с братьями троллий палец. Хрен знает, может, и вправду, а может, просто кусок бычьего хвоста. Так, пацанов стращать, — вещал Гумбольдт за кружкой пива.

— Всем в детстве рассказывали про королей Вырви-глаза и Руби-ноги. Помнишь, Хвет? Ты еще орал во сне. И про эту, не помню какую, битву?

— Кумскую… — вставил Гумбольдт, знавший все на свете страшилки. — Вообще, не может быть, чтобы тролли с гномами были заодно. Полная хрень, хоть я ни тех, ни других в глаза не видел. Все знают, они на одном поле не присядут.

— А я тролля однажды видел, — встрял из угла Бандон, которого все считали спящим. — Там еще, когда дома жил. Шли мы вечером с охоты, смотрим: на горизонте кто-то идет, здоровый, как та статуя. Отец сразу сказал: мол, тролль это, тихо, а то заметит, голову оторвет.

— Может, это дед твой шел?

— Да не. Дед с нами был. Сшиб палкой здорового бабуина, а мы тащили. До сих пор помню: зубищи как молотки. Точно тролль был. А гномов нет, гномов у нас там не было.

— Ну, что делать будем?

— Что будем? Выступать будем. Жрать-то надо, — подвел черту в разговоре Хвет. — Идем, посмотрим, что тут да как. Бандон, за тобой Кляча.

Прервемся на минуту в повествовании, чтобы немного осмотреться — ведь, путешествуя вместе с бродячей труппой, не обойти и нам художественного ремесла, как бы мы ни старались.

Из тех обрывочных фрагментов, которые терпеливый читатель преодолел, льстя самолюбию автора, могли сложиться догадки об амплуа и положении каждого из артистов. Скорее всего, вы окажетесь правы в своих догадках — но и я, чтобы избежать обвинений в нерадивости, представлю ниже результаты поверхностной ревизии.

«Так кто ж вы наконец?!» — спросим мы вслед за классиками…

Хряк и Гумбольдт — два клоуна-самородка, гвоздавшие друг друга на представлениях буквально и изустно, оба острые на язык и заносчивые каждый по-своему. Первый — приземистый жизнерадостный толстяк, скабрезный, едкий живчик, улыбающийся всей своей натурой — от сальных выпуклых губ до кривых ножек под круглым брюхом. Второй — вытянутый в оглоблю меланхолик с птичьим лицом, на котором узко посаженные глаза лепились к длинному, горбом выступающему носу. Бледный рот его тянулся скобой к вздернутым сутулым плечам, подобно окаменевшей гримасе скуки, а руки, будто лишенные суставов, свисали плетьми, по всей длине касаясь тощего тела. Таковы Хряк и Гумбольдт.

Хвет и Аврил — неписаные в уставе главари труппы — рыжие, кареглазые, гибкие, живые как ртуть певцы, плясуны и акробаты. Сестра чуть выше брата, брат чуть поспокойней сестры. Умные и верные друг другу, прошедшие вместе многое и немногим верившие, наученные уличной жизнью беспризорники.

Огромный, как гора, чернокожий силач Бандон, коего описывали мы выше, выступал сообразно своей натуре со здоровенной чугунной гирей, тягал со зрителями канат, подымал телегу за ось — и прочее, и прочее, чему способствовало сложение. Не всегда ум его поспевал за летучей превратностью бытия, но уже само занимаемое им пространство превращало его в некое подобие государства, границы которого обходили стороной марширующие полки событий. В случае крайней необходимости в дело вступали руки и ноги, дававшие фору быку-двухлетке, и на том проблемы обычно пресекались (если не считать хронического отсутствия денег и подходящего размера башмаков).

Кира же, спасенного и прибившегося к команде, пристроили декламировать баллады, накрепко запретив встревать в политические дебаты (что самозабвенно нарушалось). Отчего-то тяготевшая ранее лишь к веселым песням Аврил тут же и весьма крепко полюбила ремесло чтеца, выступая у того вторым голосом. Обратное — приучить его к акробатическим фигурам и танцу — у нее никак не выходило: парень был гибок, как кочерга, и примерно в тех же пропорциях сложен. Однако не чурался выступления с макаком, серьезным голосом выкрикивая предсказания, которые Педант вытаскивал из шкатулки.

Остановившись на постоялом дворе, артисты вывешивали лоскутный флаг, а Хряк с Гумбольдтом рисовали на заборе афишу, ибо тратиться на бумажные не имелось возможности и толку — дикая в привычках провинциальная публика их немедленно срывала, применяя в хозяйстве.

Вечером, если позволяла погода, объявлялось гала-представление, в котором клоуны тузили друг друга, Хвет вязался узлами и скакал, как тысяча чертей, Аврил танцевала под дудку, Бандон метал гирю, Кир читал про рыцаря, многое измышляя на ходу, а Педант раздавал зрителям их судьбы.

Представление повторялось раз-другой, после чего труппа снова пускалась в путь.

Такова «Прыгающая лягушка», чтоб вы знали.

Отвратительное мелкое существо! Жалкий комок перьев! Как ты можешь орать так громко? Для чего ты встаешь так рано? С первыми лучами солнца. Под самыми окнами. О, мать природа! Зачем создала ты в своей бесконечной фантазии это сомнительное чудо? Зачем внушила ему размножаться и призывно верещать в листве? Ведь есть же безмолвные черепахи. Есть далекие городов пингвины. Кроты, копошащиеся во тьме. Улитки. Снежный человек, оглашающий эхом пустоту. Отчего прямо здесь, неизменно и неотвратимо этот казус эволюции пронзает воздух своими криками — в такую рань и так неустанно?..

Невыспавшийся Хвет по нитке клевал кусок холодной утятины, сидя за столом под навесом. Рядом дымилась чашка горячего бульона с растертыми травками, спасающими от похмелья. Во всяком случае, считалось, что они помогают. Женщины Кварты обладали поистине варварским упрямством, когда вопрос касался стаканчика-другого для поправки здоровья после бурной ночи. Жены, сестры и даже дочери от четырнадцати и старше за поколения приобрели удивительное чутье на то, когда, сколько и что можно пить в их присутствии — как и мужчины, путем естественного отбора, усвоили, что в этом деле не стоит спорить.

Во взгляде Хвета сквозила мука, щедро сдобренная пахучим сбором и осознанием того, что ничего крепче бульона ему не светит — по крайней мере до вечера после представления. До вечера, до которого еще надо было дожить… И представления, которое еще надо было перетерпеть… Путь казался отчаянно бесконечным, а счастье недостижимым.

В солнечном пятне в пыли возились, воркуя, голуби, на которых с крыши какой-то потемневшей от времени постройки безразлично взирал большой вылинявший кот самой разбойничьей наружности. Оба уха его были до основания изорваны, нос располосован и смят, а от левого глаза вниз тянулся широкий черный рубец. Судя по героическому виду, зверь был отцом большинства котят в округе на протяжении многих лет и не собирался сдавать позиции. В его глазах тлел неукротимый вызов самому времени. Какой-нибудь вялый наследный принц рядом с Его Кошачеством выглядел случайным плевком Вселенной на тротуаре. Рядом за забором квохтали куры, раскапывая сор, и блеяла одинокая овца — безусловная дура и ханжа, покрытая слоем ваты.

Пестрый ком из яркого света, квохтанья и голубиной возни колоколом бился внутри головы молодого человека, который то и дело клевал носом, роняя рыжие букли, и тут же вздрагивал от их прикосновения к носу, закидывая голову с видом наигранной бодрости.

Аврил старательно не замечала его мук, занимаясь с Педантом, который (редкостная сволочь!) ни в какую не хотел вытаскивать счастливые карты из шкатулки, а когда соизволял произвести этот поразительный фокус, норовил сожрать карту, заметно предпочитая бубны. Сейчас разворачивалась битва за неповинного в грехах королевы и короля валета, будущее которого казалось темным, как обезьяний желудок.

— У-ук!

— Дай сюда, дрянь!

— У-ук!!!

— Я что тебе сказала?!

— Ох… — внес свою лепту Хвет, отворачиваясь от бульона, который никак не хотел обращаться в пиво.

— А ты вообще заткнись! — прикрикнула на него сестра, сердито поджимая губы.

— Если есть несчастный, кто женится на тебе… пусть он лучше в судорогах помрет до вашего знакомства… это честно и милосердно, в конце концов.

— Не учись хамить у Гумбольдта, опарыш, — отрезала Аврил. — Пей бульон и иди проспись до представления. Таскаешься со шлюхами по ночам! Что я скажу матери?

— Она умерла, — слабо сопротивлялся Хвет, надавливая пальцами на виски.

— Что я ей скажу, когда мы встретимся в небесах? Что младший скатился до свинарника, где пьет, жрет и трахается, как боров?

— Что за прискорбное сквернословие, юная и почти невинная леди?.. — из-за ширмы высунулся свежий и румяный как помидор Хряк, обтирающий харю горячим полотенцем после бритья. Мочки его ушей украшали серьги из мыльной пены. — Но добавь к этому: испражняется, ибо истина дороже приличий! Хвет, ты пал ниже грязи и должен покаяться перед сестрой.

— Бейся головой о стену! — выкрикнул невидимый Гумбольдт, гремя тазом за ширмой.

— Пошли вы… — вяло огрызнулся молодой человек, отодвинув свой лечебный бульон, тарелку и само мироздание на край стола.

— Педант, скотина! Смотрите, что он наделал в шкатулку?!

— У-ук…

Пока происходили описанные выше события, Бандон, решивший погулять перед завтраком, нос к носу встретился со своим бывшим боссом, от которого свалил два года назад, прихватив обещанные призовые (и еще немного в качестве выходного пособия).

Что до истории событий… Как выяснилось после нескольких лет гастролей, бороться на арене и зарабатывать для Черного Гарри деньги входило в контракт Бандона, а вот про то, чтобы получить свои, не было написано ни словечка. По совершенно непонятной причине его это однажды перестало устраивать, и тот прямо как с цепи сорвался — наговорил грубостей, сломал кучу мебели и посадил начальника задом на раскаленную печь, даже не смазав ее маслом.

Все могло кончиться значительно хуже, если бы Гарри не отбили другие борцы из труппы. Многие из них прилично при этом пострадали… В общем, они расстались не то чтобы большими друзьями, продолжая сквозь годы и расстоянья люто ненавидеть друг друга. Нелюбовь эту подхлестывало осознание того, что Бандон, в общем-то, прав, а они, куча здоровых мужиков, продолжают глотать издевательства Гарри, словно младенец слюни. К тому же два лагеря состояли в известной конкуренции, в которой находятся меж собой все бродячие труппы, колесящие по одним и тем же дорогам.

Воняющий перегаром Черный Гарри грыз развалинами зубов мундштук погасшей трубки и как раз собирался прикурить ее от головешки, когда понял, что темная тень, закрывшая вид на покосившийся забор, есть не что иное, как его давний неприятель, намеревающийся отлить. Трубка выпала изо рта антрепренера. Его глаза под кустистыми бровями округлились, словно тот узрел собственную могилу, а из горла вырвался хриплый рык.

Бандон, уже было приступивший к своему делу, без лишних предупреждений и в один мах сшиб Гарри на землю, придавив ему грудь ногой. Волею проведения под задом антрепренера оказалась та самая тлеющая головня, опалив, хотя и в меньших масштабах, ранее пораженное огнем место.

Здоровяк был добрым человеком. Гарри, который не мог дышать под навалившимся спудом, очень хотелось в это немедленно поверить. И уж просто шикарно найти тому прямые доказательства — потому что в обратном случае ему придется поверить в загробную жизнь, а это дело он откладывал на потом.

— Хало, Гарри, — пророкотал великан в ядовито-желтой майке, чуть приподнимая стопу, чтобы его дорогой приятель не задохнулся. — Давно хотел тебя повидать так вот… Как делишки?

Лицо антрепренера начало стремительно багроветь. Он выдавил что-то вроде «мха-а…» и отключился. На обвислых щеках проступила сеть малиновых жилок.

— Ах ты, горелый блин! — выругался Бандон, снимая ногу. — Издох, чито ли?

Никакого иного способа освежить бедолагу, кроме как от собственных щедрот, у Бандона не нашлось. Был бы ковшик воды под рукой… Но ковшика, как на грех, не было.

Однако процедура подействовала, и антрепренер снова открыл глаза, тут же поведя ими в сторону в поисках защиты. Ни одного из его гориллообразных подопечных не было видно. Кричать было бы явной логической ошибкой, да и сложно орать, когда являешь собой эквивалент жабы, растоптанной жеребцом.

Бандон присел на корточки рядом с бесформенной воняющей потом кучей, состоявшей главным образом из Черного Гарри, а также из вороха облезлых жилеток, слипшихся в один заскорузлый панцирь. Головня, судя по всему, уже погасла, ибо толстяк не ерзал и не стонал, но лишь злобно скрежетал остатками зубов, глядя прямо в глаза обидчика.

— Ты не серчай, я так, поздороваться… Как бизнес? — по лицу Бандона расплылась нехорошая улыбка, говорившая за то, что вопросы заданы по причине светского воспитания, но вовсе не из участия к судьбе Гарри.

А бизнес, по всему судя, шел не очень. Даже в лучшие времена (а Черный Гарри знавал их) он выглядел как выловленный в канаве покойник со скверным характером, пережившим своего обладателя. И пах соответственно. Его запах, кажется, имел собственный паспорт и мог пересекать границу, отправляясь в отпуск без обладателя. Теперь же антрепренер походил на бывшую в употреблении вещь, которой побрезговал старьевщик. Только его взгляд стал еще более злым и колким. Несмотря на застарелый алкоголизм, подлую натуру и бродяжью жизнь, этот мешок с требухой мог переглядеть коршуна. Ну, если не коршуна, то уж точно грифа, приметившего нехилый кусок падали на пустыре. Гарри был из тех, кого интересовало сугубо количество — монет, выпивки и его самого, любимого. По двум последним пунктам он реально преуспел в жизни и никак не успокаивался насчет первого, не брезгуя ничем, на чем было можно разжиться. Если бы кто-нибудь скупал по дешевке тени от людей и предметов, хозяин борцовского шоу не преминул бы продать свою хоть за медный грош.

Сейчас он беззвучно сверлил Бандона налитыми кровью глазками, лежа на сыром отвале у забора. Здоровяку даже стало на секунду жаль этого мерзавца, но он был достаточно сообразителен, чтобы не поддаваться такому чувству в обществе голодной гиены.

— Я так долго могу, — предупредил Бандон, снова прижимая антрепренера ногой. — Тебе удобно, дружок?

Тот сдавленно захрипел, но здоровяк теперь знал до какой степени можно давить, чтобы его «клиент» снова не отключился.

— Слушай, верблюжий потрох, у меня предложение. Ты валишь отсюда со своим ручным мясом и не оглядываешься? Понял? А потом еще долго-долго не появляешься у нас на дороге.

Гарри дернул щеками. Было это согласием или нет, оставалось неясным. Он продолжал не моргая смотреть на Бандона, вера в доброту которого пока не подтверждалась на практике. В конце концов антрепренер кивнул сразу четырьмя небритыми подбородками. Бандон убрал ногу с его груди и, не оглядываясь, ушел, покачивая бычьей спиной.

На самом деле на сердце у него скребли кошки. Он был уверен, что банда Черного Гарри никуда не уйдет, а напротив — попытается устроить разборки. Слишком явным казался перевес в силе: пятеро борцов против полудюжины комедиантов, среди которых толстяк, пара тощехвостов и девица. Последнее вообще было отличным поводом «за» то, чтобы напасть на них, не откладывая. «Ав — знатный трофей», — поймал себя на мысли здоровяк и сам же себе ударил по рукам (тоже мысленно).

По крайней мере они не застанут их врасплох, решил про себя Бандон, ибо бежать в данных обстоятельствах было еще менее разумно, чем принять бой. На местных вряд ли стоило рассчитывать, но хоть бинтами можно будет разжиться, если что… И очень кстати, если народец Черного Гарри все так же не просыхает, как раньше, накачиваясь с утра вместе с патроном, — некоторые привычки активно трудятся против их обладателей.

Гумбольдт словно переломился пополам, согнувшись всем телом, и резко дернул за штанину стоящего перед ним громилу. Тот, не удержавшись на ногах, с ревом опрокинулся навзничь. Это решило дело, потому что на его голову опустился грубо сколоченный табурет, использовавшийся комедиантами как подставка, походный верстак и еще десятью различными способами, среди которых нашелся и такой.

Хряк повторил удар и теперь стоял, тяжело дыша, над распластанным бритым здоровяком в слишком длинных и широких для уличной драки штанах. И стоило бы ему обернуться — потому что прямо в его загривок летел с силой брошенный топор. А может, и не стоило, и судьба, напротив, спасла чревоугодника, подставив смертельному орудию мягкое место: с воем, от которого перепугались свиньи в хлеву, ясно увидев свою будущность, он перелетел через поверженного врага, пораженный в загривок обухом.

Гумбольдт пружиной метнулся к другу, попутно всадив локтем в горло бросившему топор коренастому мужику в феске. Тот захлебнулся от удара и упал на землю — не ясно, здравствуя или издыхая.

Хряк лежал в грязь лицом поперек пришибленного табуреткой борца, однако ничем таким из внутренних соков не обагренный, вполне себе дышащий и даже сквозь зубы воздающий миру отборной бранью. Гумбольдт присел на корточки, настороженно оглядываясь вокруг. Но тот в феске, что хрипел у опрокинутого стола, был, похоже, последним из ватаги Черного Гарри, кто еще оставался на ногах. Дело было сделано.

Из-за разорванного полога показался Бандон в обескураживающе полосатых кальсонах, едва достающих до колен. В ручищах он держал обломок чего-то продолговатого, похожего на оторванную ногу. На секунду в животе у Гумбольдта похолодело… К облегчению, «нога» оказалась трубой с походной печи — абсолютно мирный предмет, если его не держит наперевес бык на двух ногах, хоть и по-клоунски одетый.

— Авхил? — откуда-то прогнусил Хвет. — Авхил? Сыш? Ты хде?

Скоро и рыжий выволокся на свет, прижимая ладонью разбитый нос. Как и на Бандоне, на нем не хватало много из одежды, и в то же время было с избытком подозрительных пятен и отпечатков. Хвет шатался, слизывая кровь с губ, и пытался разглядеть поле боя заплывшими глазами. Парню прилично досталось в драке.

Тут с покатой крыши над лопухами послышалось явственное: «Суки!» Девушка спрыгнула на землю, сжимая в руке широкий разделочный нож — что-то среднее между лопаткой и бердышом. Судя по алой кромке, он ей недавно пригодился в недолгом и малоприятном диалоге. За спиной Аврил послышался громкий шорох. Она как кошка отпрыгнула, развернувшись в воздухе. В руке угрожающе блеснуло лезвие, с которым юная дама управлялась не в пример лучше, чем с крючками и спицами. Внуки таких женщин, если судьба благоволит им дожить до старости, могут не рассчитывать на полосатые носки и свитер с оленями к Рождеству.

Из лопухов показалась растрепанная голова Кира. Скулы и подбородок юноши были покрыты кровью, а разбитые губы расползлись в широкой улыбке.

— Идиот, — наградила его Аврил, сверкнув глазами. Впрочем, в голосе ее слышалось облегчение.

Никто не ожидал, что Кир окажется таким злым бойцом. И менее всего самодовольные увальни Черного Гарри, трижды превосходящие его в обхвате, на которых он кинулся с оловянным подсвечником в руке и криком выведенной из себя чайки.

В результате этой атаки первый из топчущихся у шатра противников сразу лишился половины зубов и самоуверенности до конца своих дней. Второго парень вывел из строя, изловчившись серьезно разбить колено. Кир метался с нечеловеческой скоростью, но у третьего было больше времени на раздумья. Он-то и прошелся по физиономии героя, пока его не отвлекла Аврил, суетящаяся на крыше овечьей стайки.

Было очень, очень неразумно забираться туда, полагаясь на то, что ахающая девушка с платком в руке вот-вот потеряет сознание от ужаса. Но она так растерянно смотрела вниз, так неловко балансировала на досках… В самый неудобный момент, когда борец уже лежал грудью на краю крыши, но еще как следует не подтянулся, перепуганная до полусмерти девица вдруг оказалась прямо перед его лицом, с яростью опустив тесак на запястье. Второй взмах наверняка бы лишил его жизни, если бы громила не скатился с воем в кусты. Аврил посмотрела вниз, решив, что на ней уже довольно царапин, чтобы бросаться в заросли шиповника из-за какого-то однорукого придурка.

В защиту романтического облика юной леди скажем, что после всего случившегося она, как положено, поплакала, сморкаясь в платок Гумбольдта, и даже снизошла до бинтования и примочек наиболее пострадавшим.

Не дожидаясь рассвета, «Прыгающая лягушка» покинула местечко, отправившись южнее, в надежде избежать очередных неприятностей, в том числе с представителями закона, которые нет-нет да и заглядывали в отдаленные уголки страны, чтобы напомнить о себе.

Черный с полосой шатер Гарри стоял во тьме. Где-то под его покровом, кажется, шла какая-то неприятная возня и слышался хрип, но точнее было не сказать. Может, в своих загонах беспокоились козы. А может, просто ветер трепал лохмотья, свисающие с веревок на крестьянских дворах.

Смирная и покладистая Кляча выволокла повозку на некое подобие дороги, и скоро та растворилась в истончившемся мраке осенней ночи.

Дни шли за днями. «Прыгающая лягушка» продолжала колесить по бездорожью, забавляя крестьян и ремесленников в деревнях и маленьких, обнесенных частоколом северных городках, которые все больше заваливались в спячку ввиду приближающейся зимы.

Прошедшее забывалось, насущное требовало свое. И однажды в нарождающихся сумерках труппа, включая притихшего макака, разместилась на террасе заброшенного фермерского дома, встретившегося им по дороге. В доме пахло древесной трухой и сырым подвалом, но здесь, под остовом крыши, черепицу и жестяные заплаты с которой давно содрали рачительные соседи, было свежо и уютно. Перила и все вокруг обвивали стебли еще зеленого густого хмеля, необыкновенно пахучего, будто пытавшегося своим запахом сберечь лето на отдельно взятом пятачке, в следующем июне получив орден за беззаветную стойкость.

Бандон выволок откуда-то громоздкую и ржавую по швам, но еще вполне годную жаровню, которую поставили тут же, сами устроившись на ящиках и корзинах. В этот вечер дежурство по кухне приходилось на Хряка с Гумбольдтом, что заранее не предвещало ничего доброго. Однако, поддавшись волшебству места, и они соорудили нечто почти съедобное, тем паче скудные запасы вина было решено беспощадно и окончательно разорить, а под этот соус годится любая стряпня на свете вплоть до английской кухни.

Вечер стоял необыкновенный. А место… Дом находился на пригорке, с которого открывался вид на фантастический осенний закат над прозрачным сбросившим листья лесом. Там же, далеко, как под мышкой у звезды, на горизонте сверкала полоса озера. Вокруг простирались оставленные поля, еще хранившие пятнами следы вспашки, но уже по большей части поросшие дурными травами. Было удивительно, отчего такую благодать бросили хозяева и не нашлось новых. Впрочем, в Северном кантоне в отличие от Западного, слава богам, столько свободной земли, что можно устроить еще одно государство — и то не сразу поймут в столице. Возможно, они переехали в более плодородные края, или отец семейства нашел работу в городе, решив покончить с крестьянством… Хотелось думать о лучшем, о том, что все семейство теперь где-то ужинает в тепле, и дети мельтешат вокруг стола, мешая взрослым прочувствовать чудо тюленьей сытости. Недурно бы и нашим героям отведать ее щедрот.

— Выпьем за крыс, червей и все то, что таится под землей! И пусть они нас ждут и не дождутся вовек! — прогромыхал Бандон, поднимая кружку с ранеточным вином.

— Аминь.

— Да будет так.

— Хорошо сказано, дружище!

— У него кружка в два раза больше моей!

Хвет едва отпил из глиняного стакана и подошел к перилам. Те ответили ему скрипом, сплюнув на пол сонную подрагивающую крыльями пчелу.

— О чем думаешь? — спросила его Аврил, дуя на обожженные пальцы, которыми выхватывала из рагу морковь для своего питомца.

— Бедные пальчики! — плаксиво прогнусил Хряк. — Идите сюда, я остужу вас на своем великом пузыре. Ты знаешь, Ав, что я охлаждаюсь через него, когда жарко? Слыхал, за Круглым морем живут огромные животины с ушами, как крыша дома, — как, Бан, есть они там? — и используют уши, чтобы прятаться от солнца, типа жирной матроны под зонтом. Нам бы такую животину заместо Клячи!

Но балагура никто не поддержал. Да и сам он вздохнул и сник, обратив внутренний взгляд на свою утробу. Скажем без вранья, там было что окинуть широким взглядом (если ваши вкусы не особо притязательны).

— Куда мы дальше? — ответил ей брат.

— Ты и решай. Ты ж у нас рулевой, Хвет.

— Скоро зима, — отдал дань очевидному Гумбольдт. Его небритый кадык скаканул вверх-вниз, приветствуя щедрый глоток вина.

Великолепное и призрачное золото закатного солнца едва согревало, всех пробирал холодок со спины. Тощий клоун кутался в попону, взятую напрокат у Клячи. Педант прятался под платком Аврил, выставив наружу лишь мордочку — одновременно плаксивую и нагловатую, как у капризных детей. Через эту связь с внешним миром происходило кормление примата с общего стола. Отдадим должное старательной хозяйке, макак в последнее время прилично располнел и преисполнился значительного спокойствия, свойственного вечно сытым натурам, ведущим размеренное существование.

— Да, верно, неделя-другая — повалит снег.

— В этом году зима и так задержалась. Обычно уже все белым-бело.

— На севере так и есть. А мы уже почти вернулись на юг. В двух днях пути граница кантона.

— Скорее бы в родные края! — пролепетала Аврил, тормоша макака. — Ты ведь тоже хочешь к теплому солнышку, маленький глазастый недоносок?

(Согласимся, порывы нежности у юной леди выглядели неоднозначно.)

Нога у Кира совершенно выздоровела, сам он отъелся и окреп не хуже Педанта, в отличие от которого вместо сытого умиротворения к нему вернулся зуд общественной борьбы:

— Мы могли бы двинуться еще южнее и организовать профсоюз… — подчерпнутое в какой-то либеральной книжонке словцо не давало ему покоя, обрастая все большим ореолом значимости.

— Слушай, друг, — беззлобно вмешался Бандон, — с покалеченной ногой ты куда приятственней. Тяни-ка ее сюда, я немного подправлю, все только спасибо скажут.

Головы вокруг жаровни согласно закивали.

— Вы меня угнетаете, — вяло и не впервые констатировал Кир.

— Именно что. Можешь начинать борьбу за голодранскую правду прямо сейчас, — ответствовал ему Хвет. — Аврил, забери у него тарелку.

— А меня вот очень даже интересует индея насчет всяких прав, — подлила масла в огонь Аврил, вместо того, чтобы лишить революционера ужина. — Вот хоть бы… Как ты там говорил насчет женщин? Какие мы по книжкам?

— Равноправные? — уточнил Кир, чуя подвох.

— Нет, не это. Ну, то место, где написано, что все мужики должны вскакивать и открывать перед нами двери?

— А… это про поведение в советском обществе… сейчас вспомню…

— Не утруждайся. Я уже согласна, — неоднозначно отозвалась дева с макаком, взобравшимся от всего этого трепа на плечо хозяйки. Если бы не вареная морковка в руке и хвост — вылитый пиратский попугай.

Пока Кир расставлял на место обрушившиеся с полок книжки в своей голове, Хвет продолжил начатую тему:

— Как думаете, могли бы мы выступать в Королевском театре, например?

— О-го-го! — уставился на него Гумбольдт, едва не опрокинувшись с корзины, заменявшей ему кресло.

Клоун уже прилично захмелел и жаждал участия в разговоре, никак не соображая, что к чему. Наконец ему представился такой случай. Королевский театр — ха! — это было, конечно, уже слишком даже для вечера нетрезвых фантазий. Хряк присвистнул и поперхнулся чесночиной.

— Это ты загнул, дружище, рожок… — вздохнул Бандон с нескрываемой грустью. — Кому мы там сдались? Вы еще — ладно, вы — артисты. А я-то что? Конь с гирей. Я и двух слов свяжу. Если сцену снизу держать?

— Ска-ажешь… примадонна Королевского театра… — Аврил многозначительно поправила корсет и прическу. — Отличная индея, братец! Дашь протекцию по-родному? Или попроситься в постель к дирижеру?

— К режиссеру.

— Один хрен!

— Ну, с чего-то начинать нужно. Может, и с этого, — подмигнул ей Хряк.

— Как минимум тогда нужно ехать в Сыр, — очнулся от политических грез Кир и глаза его подозрительно заблестели.

— О-го-го! — на всякий случай повторил Гумбольдт, если кто не расслышал.

— Ну что, решено?! — посветлевший лицом Хвет смотрел на притихшую вкруг жаровни труппу.

За его ушами горизонт глотал солнце, облекая тощую фигуру в плащаницу пророка. Может быть, пророка не от самых благородных конфессий, однако в довольной мере потрепанного и выглядящего вполне безумно, как ему должно.

Все подняли на него глаза, не найдя, что на такое ответить. Направиться в столицу — идея, в общем, казалась не из худших. Терять им особо нечего, разве счастливую возможность замерзнуть в поле, ковыляя меж городками с ноготь. К тому ж не сию минуту бросаться в путь, а до завтра как-нибудь разберемся…

Скоро, словно услышав разговор о необычайно теплой погоде, над холмами поднялась буря.

Сбившись вместе от ледяного ветра в бывшей фермерской столовой, компания дрожала от холода. Содранные с пола доски, палимые в очаге с энтузиазмом сумасшедшего, не успевали прогреть продуваемое ветром помещение. Тысяча зловредных сквозняков выносили по клочку весь теплый воздух из заброшенного дома, стоящего на ничем не защищенном пригорке.

Кир, одетый хуже других, приплясывал у самого очага и стучал зубами, являя зрелище жалкое и смешное одновременно. Гумбольдт спрятал свое тощее тело палочника в такое количество тряпья, что мог бы открыть на досуге магазин, распродавая его беднякам на вес. Оставалось удивляться, где он хранил все это добро в и без того переполненной повозке, и не из-за того ли она была переполнена.

Хвет, сгорбившись, дремал на скамье в углу спина к спине с сестрой, разговаривающей с кем-то во сне. Ее плечи нервно вздрагивали, а губы шептали с кривой усмешкой, словно она и не спала вовсе, а торговалась о чем-то с невидимым призраком, прикрыв от усталости глаза.

Даже гигант Бандон, больше похожий на первобытную грубо вырубленную статую, чем на человека, кутался до подбородка в стеганый сурком плащ, шитый из парусины.

— Зима — время жирных, — похвалил себя Хряк и преспокойно растянулся на полу, подложив под голову плоское седло Клячи.

Этот сухопутный тюлень был совершенно не восприимчив к холоду, огражденный от него толстым слоем старательно вскармливаемого сала.

Лошадь также завели в дом, и она стояла, прикрытая попоной, в прихожей, громко дыша вместе с ломившимся в стены ветром. Если бы кому-то пришло в голову в этот час войти в дом с крыльца, то он был бы немало обескуражен, уткнувшись лицом в лошадиный круп.

Наутро местность было не узнать: от края до края равнины и холмы покрывал слой войлочного влажного снега, наметенного бурей за ночь, который очень скоро начал таять под солнцем, делая непроезжими и без того валкие деревенские дороги.

«Прыгающая лягушка», оставив позади старый фермерский дом, продолжила путь на юг.

Сыр-на-Вене, расположенный на перекрестье незатихающих ветров — несущих песчаные облака с юга и пропитанных влагой с восточных незамерзающих озер, встретил путешественников серой ненастной взвесью, какая обычно ознаменовывала собой начало зимы в столице.

Погода в этих местах обладала постоянством пьяной походки, мгновенно переходя от грозового аллюра к удушливому штилю и обратно, а флюгеры на городских крышах существовали в состоянии вечного нервного срыва, не поспевая поворачиваться в изменчивых струях воздуха.

Иногда же в этом безумном синоптическом механизме вдруг что-то ломалось, и тогда на несколько дней город погружался в тяжелый неподвижный туман, покрывавший липким киселем камни, предметы и прохожих. Редкие спасшиеся от застройки деревья стояли метлами в киселе, усаженные притихшими голодными птицами. Книги коробились, словно забытые недорослем в парилке, доски на полах разбухали, и дома совсем по-человечьи стонали по ночам, пробуждая желание им ответить.

В такое именно утро понурая Кляча, прижимая уши от сыплющей с небес влаги, вошла по осклизлой мостовой в величественный Сыр-на-Вене через Северные пустующие ворота. За ней у бортов повозки тянулась сонная укутанная в тряпье процессия, с участников которой мерно капала вода.

Туман съедал краски, оставляя глазу лишь выскобленные дочерна медленно плывущие тени. Добавь Гойя эту сцену в самую мрачную из своих картин, никто бы и слова не сказал.

— Лягушачий рай, — только и выдохнула Аврил, зябко поводя плечами под утратившим форму шерстяным капотом. Из-под него в тон хозяйке раздался жалобный «у-ук», не пожелавший показаться наружу. Будем, не без натяжки, считать это приветственным гимном новой жизни, достойным первому впечатлению.

Справа и слева от дороги простиралась высокая городская стена с разновеликими выступами и башнями, до середины скрытая прилепившимися к ней постройками, коим несть числа. Некогда заполненный водой ров был теперь обильно завален камнями вперемешку с мусором строительным и мусором обыденным домовым, в котором с энтузиазмом рылись тощие собаки, не подавая голоса. Дома строили прямо над этим рвом, перекрывая его балками. Под каждой из таких резиденций в результате оказывалась почти безграничной вместимости выгребная яма, устроенная предусмотрительными предками и остроумно использованная потомками. Запах от этого остроумия вокруг стоял необыкновенный.

Собственно, крепостная стена была весьма условной границей города, ибо далеко за ее пределами разрастались районы, не входившие официально в столицу и при этом с высоты птичьего полета на сей факт плевавшие. Здесь, не считая богатых пригородов запада, селились те, кто не мог устроиться в самом Сыре, но и возвращаться в родную деревню не собирался.

Над самыми воротами восседала, нахохлившись, здоровенная каменная птица, не определившаяся с видовой принадлежностью. Ее голова с длинным клювом располагалась на выпуклом мешковатом теле с лапами наподобие гусиных. Если смотреть снизу, а именно на это, справедливо полагать, было рассчитано зодчим, создавалось стойкое впечатление, что вас намеревается клюнуть в темя огромный пучеглазый пингвин, держащий в когтях корону, которую вот-вот выронит на дорогу. Все, кроме Клячи и Педанта, невольно подняли головы, проходя с опаской под изваянием. Как выглядел герб Северного кантона сверху, нам достоверно неизвестно, но, вестимо, тоже не лучшим образом.

Из узкой горизонтальной бойницы у ворот свешивалось на веревке белье, находчиво размещенное там то ли на просушку, то ли, напротив, — для полоскания под нескончаемым дождем. Над бельем этим, отпихнув ставню, возникла взлохмаченная женская голова, обремененная свисающими кудряшками. Гумбольдт приветственно помахал ей рукой, выпростав последнюю из-под покрывающей его ветоши. Единственная свидетельница пришествия презрительно сплюнула, не уловив торжества момента, и добавила к выцветшим кальсонам пару треугольных пеленок.

Говоря в целом, с общих наблюдательных позиций, было бы преувеличением считать, что каждый клочок земли в столице стоил безумных денег, хотя это и справедливо для большей ее части — просто каждый такой клочок был занят чьим-то задом или ботинком, который ни в какую не хотел сдвинуться. Проще говоря, даже в нищих восточных кварталах Сыра было не протолкнуться ни днем ни ночью, не считая пары предрассветных часов, в которые рабочие еще не встали, а воры только ложились спать.

Любому путешественнику, решившему остаться здесь надолго, предстояло освоиться в этой неписаной географии, которая делит город не на улицы и районы, а на известные жителям сектора, нарезаемые невидимой рукой по дороговизне, благоустройству и безопасности, находящимися в прочной связи между собой.

Пришельцы, покамест далекие этой науки, миновали никем не охраняемые ворота и начали подъем по одной из расходившихся в стороны улиц в надежде найти приют после долгого путешествия. В последние несколько дней, увлеченные азартом пути, они почти безостановочно продвигались в сторону столицы, вконец измотав себя и лошадь, с трудом тащившую за собой повозку. На лицах читалось только одно: какой хрен мы это затеяли? Обувь разлетелась в ошметки, а постоянно мокрая одежда слежалась до такой степени, что снимать ее приходилось целиком в надежде хоть немного подсушить у костра. Надежда эта, по большому счету, не оправдывалась, и на рассвете вы получали ровно то же, да еще и холодное, как щека покойника.

Широкая улица, ведущая от ворот, быстро разошлась на капилляры узеньких переулков, верхние этажи домов в которых почти соприкасались карнизами. Утром можно было поздороваться за руку с соседом из дома напротив, сидя за столом у себя на кухне. Между многими обшарпанными конурами в самом деле были уложены широкие доски с веревочными перилами или без оных, служившие мостами для обитателей чердаков. Весьма остроумное усовершенствование, немало экономившее время любовникам и ворам.

От всего этого хитросплетения стен, переходов и балконов внизу царил почти полный мрак, а неподвижный воздух, что использовался поколениями от отца к сыну, обладал помимо запаха собственным болезненно-коричневым цветом и, не удивимся, прескверным старческим характером.

— Ну… что теперь? — спросил сам себя Хвет, когда от осыпающейся стены отделилась сутулая растрепанная тень, направившись в сторону повозки.

Его рука медленно потянулась к поясу, на котором висел нож. Потом еще нож. И еще несколько узких метательных ножей в кармашках на спине. А также шило с деревянной ручкой и легкий медный кастет, подогнанный по руке. Бежать в узком изогнутом переулке было некуда, и что бы ни грозило свершиться, теперь этого было не миновать.

Бандон стянул с себя отяжелевший плащ, являя миру ядовито-желтую рубаху с ободряющей надписью «Не ешь натощак!», и сунул его в повозку.

Тень на секунду остановилась, словно осмысливая увиденное, а затем продолжила зигзагами двигаться навстречу. Сама она не выглядела угрожающе. Оптимизма не внушали еще четыре, мелькнувшие у нее за спиной. Если хотя бы у одной из них имеется арбалет, желтую майку Бандона будет несложно перекрасить в красный.

Из-под конской морды перед Хветом вырос сутулый человечек в лохмотьях и с целой связкой цепей и амулетов на шее и запястьях с воспаленной шелушащейся кожей. Его рот в струпьях был кругло открыт, а дебиловатые глазки щурились во мраке, как от яркого света, сочась ненавистью.

Тени за ним тоже пришли в движение, не особенно скрываясь от потенциальных жертв. Одна из них что-то отрывисто сказала другой, и та метнулась на противоположную сторону переулка. Было ясно, что уродливый бродяга лишь тянет время, чтобы остальные удобнее приготовились для атаки.

Хвет неожиданно и сильно толкнул чужака в грудь, не дав ему проронить ни слова. Тот кучей тряпья свалился в лужу, проехав в ней на спине и став, безусловно, гораздо чище от соприкосновения с водой. В переулке послышался неприятный смешок, а сутулый в луже зашипел как змея, тряся взлохмаченной головой.

Несколько секунд ничего не происходило, пока в Бандона с крыши не полетел камень, в кровь пропахав плечо.

Тени как по команде неспешно двинулись вперед, вынимая спрятанное оружие, когда впереди раздался приглушенный цокот тяжелых, добротно подкованных копыт. Кляча, до того смирно стоявшая под дождем, громко заржала, вскинув морду, и с треском въехала повозкой в стену табачной лавки. Уже напавшая было на труппу шайка, испустив в воздух несколько воняющих, как сточная канава, ругательств, мгновенно растворилась в тумане. Над головами громко хлопнула затворяемая ставня.

Очень скоро из-за поворота прямо на растерянных комедиантов двинулась лавина черных всадников с плюмажами. Бандон едва успел отвести кобылу, убрав ее с дороги вместе с повозкой в какую-то подворотню.

Строем по двое не меньше полусотни стражников с каменными лицами проскакали мимо, даже не взглянув на притаившихся оборванцев.

Сбитый с ног Хветом сутулый человечек явно был ненормален или глух, как колода, или то и другое вместе. Он все также валялся в луже посреди переулка, плюясь и молотя в воздухе кулаками. Подельники, убегая, даже не позаботились его окликнуть, оставив на произвол судьбы. Строй воинов, не сбавляя хода, прошелся по нему, оставив за собой ком красного от крови тряпья. Бедолага даже не хрустнул как следует, мгновенно превратившись в хлюпающее месиво.

Ошарашенная труппа выбралась из укрытия, гадая, какое еще безумное приключение можно втиснуть в неполный час, что они находились в городе.

— Я туда не пойду! — наотрез отказалась Аврил проследовать мимо растоптанного тела. — Обойдем кругом по другой какой-нибудь улице. Какой кошмар! Они даже не пытались остановиться или объехать… А лошади? Нормальная лошадь не топчет человека, как сухостоину! Конь под этим уродом с перьями даже ноздрями не повел! Ты видел, Хвет? Что это, а?

Парень только пожал плечами, констатируя непостижимость столичных нравов. Самого его немало занимала перспектива снова встретиться с новыми знакомыми, временно отступившими в переулок. Что до оборванца на дороге, то, судя по всему, служители закона и правопорядка в Сыре-на-Вене были гораздо опаснее тех, от кого защищали общество. Еще один важный вывод — положим в копилку и двинем дальше.

Случившаяся сцена произвела на всех гнетущее впечатление. Не меньшее, чем нападение грабителей, в котором для странствующих комедиантов не было чего-то необычного. Впрочем, происходило такое, как правило, в совершенно глухих местах далеко от человеческого жилья — на перевалах, в лесу, где-нибудь на отшибе, наконец. Грабители с большой дороги в этом смысле были куда более цивилизованными, считая, что каждому овощу свое место. Здесь же, судя по всему, могли перерезать глотку прямо у лавки гробовщика, чтобы, так сказать, сократить издержки на перевозку.

Для одного утра было достаточно дождя, вони, уличных засад и всяких там красавцев в плюмажах, которых и людьми-то можно было считать с большой натяжкой. Труппа повернула назад, решив срочно найти пристанище, а уже потом разбираться со всем прочим, — например, с тем, чем им вообще заниматься в этом паршивом городе.

Все окна и двери Вестингарда, вечно болтавшиеся на сквозняках, разом остановились, а затем с грохотом захлопнулись, отрезав внутреннее от внешнего. Воздух сделался неподвижен, превратившись в холодное стекло, о края которого можно было порезаться, если вдохнуть слишком быстро. Пламя в камине сгорбилось и опало, прижимаясь к углям, и едва терлось о кованую решетку. На краю слуха послышались тяжелые шаги. Если бы в доме находилась сейчас экскурсия, мирно разглядывавшая старинные канделябры, то в ближайшую кардиологию поступило бы пациентов по числу туристов плюс один крайне разочарованный профессией экскурсовод с нервным тиком.

Леди Ралина всем телом повернулась к входу в библиотеку, в котором, как в раме, из темноты возникла высокая фигура в зеркально начищенных доспехах.

Фигура увеличивалась, приближаясь. На пороге она остановилась, словно пребывая в нерешительности, а затем сделала шаг вперед, снимая шлем и перчатки. По инкрустированным лилиями наплечникам рассыпались длинные бесцветные волосы (надушенные и с алыми вплетенными ленточками, если вам интересно). Двери библиотеки медленно притворились, демонстрируя выдержку старого камердинера, лишь жалобно скрипнув одной петлей, — потемневший за века дуб явно не одобрял таких гостий.

— Тебе нечего тут делать! — вскричала хозяйка Вестингарда так, что по всему дому раздалось эхо.

— Я сама решаю, где находиться, сестра.

Голос вошедшей был тяжелым, как скрежет ворота. Но спокойствия в нем было не больше, чем в морских волнах, на секунду откатившихся назад, чтоб в следующую сильнее ударить в берег.

— Ты не можешь! Чешир…

Гостья резко оборвала хозяйку:

— Он и мой муж тоже! Не впутывай его, я тебя предупреждаю!

Ее кожа, не прикрытая доспехами, словно вспыхнула белым пламенем. Она была вне себя от ярости, тщетно пытаясь сохранять хладнокровие. Это могло стать преимуществом для леди Ралины, если бы та сама не закипала, словно котел на очаге:

— Договорились, сестра. Он тут ни при чем, — выдавила из себя хозяйка и плотно сжала бледные губы.

Гостья примирительно развела руками:

— Пусть развлекает себя снами о чудных женушках. Так гораздо спокойнее… для всех.

Леди Ралина кивнула, не сводя глаз с алых зрачков гостьи. Кажется, в этом обе женщины полностью сходились: барон Чеширский, он же Клязиус фон Вестингард или Констроп де Вердан (как кому нравится) в эти минуты благодушно созерцал долгий сон во множестве миров, где имел обыкновение пребывать. И для всех будет только лучше, если он не примется за что-нибудь с энтузиазмом. Уж вы поверьте! Последний раз, когда он решил кое-что подправить, пришлось набивать целый трюм слонами и носорогами, чтобы спасти хоть кого-то…

Сколь бы ни было этих самых миров и какими бы разными они ни были, в каждом из них барона окружало мяукающее воинство, всюду оставляющее клоки шерсти и селедочные головы. Возможно, его пристрастие к кошачьим стало одной из главных причин, почему во множественной вселенной водилась рыба.

Когда женщины заговорили о бароне, висящая над диваном портьера шелохнулась, и ее складки на мгновение сложились в улыбку. Обе натянуто улыбнулись в ответ. Гостья даже помахала рукой. Не буду отрицать, это выглядело несколько странно… Но странность и волшебство здесь были буквально всюду, так что не станем придираться.

— Ты расшевелила этих тупоумных, чтобы нарушить заведенный порядок? — обвинительно спросила хозяйка гостью. — Они ненавидят друг друга с начала времен, но ты их объединила, натравив вместе на людей. Зачем? Скуки ради?

— Да, — просто ответила она. — Кстати, ты о ком конкретно? Они буквально соревнуются в тупости. Гномы и тролли были созданы не для прогресса в философии, сестрица… Я возьму? — гостья показала на крепость из стоящих на столике бутылок, выхватив пузатую с ядреным яблочным бренди. — Впрочем, я знавала одного гнома, что вплотную подошел к идее всепорождающей пустоты. Оставалось всего полшага… М-м-м… недурно! — Пустая бутылка полетела под диван. — Если бы не кончилась выпивка. Бедолага был нищ как крыса, так что ему пришлось протрезветь и впутаться в какую-то заварушку, в которой ему раскроили череп. Когда винный погреб бездонен, с умными мыслями становится куда лучше, — гостья игриво подмигнула.

Странно было видеть, как эта трехметровая женщина в стальных латах ерничает о пьяных гномах, но мы уже договорились воздерживаться от критики насчет всяких необычностей в этом доме. Свой огромный меч гостья буднично прислонила к косяку, будто шелковый зонтик перед коктейлем. Кузнец, что изготовил его, должен был обладать недюжинной силой.

— Хорошая библиотека, дорогая.

— Не называй меня так, Ноас! — снова вспыхнула Ралина.

— О, не забыла мое имя? Не буду, не буду! Всяк, познавший имя твое, обретет власть надо тобой… — нараспев продекламировала она. — Подлый обман, я пробовала. Хотя… пользуйся, вдруг у тебя получится. Столько имен. Кажется, настоящего уже и не существует?

Гостья прошлась вдоль ближайших полок, погладив корешки белыми как мел пальцами. По ним пошла рябь. Названия на некоторых изменились, а один из фолиантов, особенно упорный в своих суждениях, начал вздрагивать и дымиться.

— Ты ведь тоже знаешь этот секрет?

Хозяйка коротко кивнула:

— У нас были одни учителя. До поры. Помнишь старого Грагга?

Гостья прикрыла глаза и нараспев произнесла, словно мантру:

— Ни одна книга на свете на самом деле не написана… Книгу можно лишь убедить в ее содержании… Шельмец! Столько лет прошло, а помню каждое слово. Прости за De l’infinito[10], ему упорства не занимать.

Она отошла от полок и сделала зигзаг по комнате, разглядывая мебель и безделушки. Пророческий труд Джордано Бруно тут же успокоился, перестав дымить и пощелкивать переплетом.

— Ты ведь не прекратишь?

— Нет. Пусть немного позабавят друг с друга. Представь: гномы и тролли — лучшие друзья! Те и другие охотятся на людей, сами не понимая, какого хрена происходит. Каково?! Нехилое приключение, дорогуша. Шикарная пьеса. И я не намерена ее прозевать, — твердо сказала гостья. — Сестра… — начала она было, посмотрев на обманчиво хрупкую фигуру хозяйки, что смотрелась куклой рядом с пришедшей, но тут же перебила сама себя: — Много дел, милочка! Не скучай и не переборщи с этим, — она кивнула на бутылки. — Я оставляю твой дом.

С такими словами закованная в латы женщина легко подняла меч весом с конскую ляжку и вышла через распахнувшиеся перед ней двери. За ней тянулся шлейф сладковатого запаха свежей крови.

Леди Ралина даже не проводила ее взглядом.

В последние дни заметно похолодало, так что ворота оставляли закрытыми даже на ночь. Лошади с храпом вдыхали тяжелый воздух. Самые молодые беспокойно били копытами в деревянный настил, кроша в пыль солому на полу. Под крышей яростно возились птицы, устроившие гнезда среди стропил. Время от времени с деревянных балок вниз срывался очередной кот, оглашая конюшни матом отчаянья.

Тунгри не любил это время. Не потому даже, что становилось больше забот, что день был короток и мир по шею стоял в холодной темноте. Он сопереживал лошадям, зная за столько лет, насколько мучительно этим умным и жизнерадостным животным, рожденным нестись свободными по высоким травам, стоять взаперти здесь, в дощатой полутьме, жуя зачерствелую солому, или тащиться изнуренными на ветру, ломая взгляд о стиснутую шорами картинку убогих улиц.

Он шептал лошадям часами в сером сумраке только им одним известное, стоя рядом в пропотевшем ватном халате. Иногда совсем тихо, иногда чуть громче, чтобы было слышно во всех стойлах. И тогда лошади затихали до утра.

Потом, уже к полуночи, Тунгри шел в пристройку, которую занимал двадцать лет, и, не вздувая огня, ложился спать тут же на голой лавке. Ему снился сон, в котором он сам был другим, юным, наделенным мягкой податливой судьбой, лишенной троп, которая могла, казалось, вывести его куда угодно. Той судьбой, что с годами обратилась из гибкой от соков ветви в сухую жердь, приставленную к бревенчатой стене, вырваться за которую ему уже не было дано.

Но иногда, очень редко, он тоже слышал тихий шепот у своей головы и улыбался во сне, растворяясь в лучистом чуде…

В дверь пристройки настойчиво постучали.

На удивление скоро после прибытия сполна насладившись столичным гостеприимством, путешественники поспешили выбраться наружу тем же путем, что вошли в город, — не хватало еще заблудиться в этих змеиных гнездах…

Обнаружив какую-то покосившуюся конюшню у Северных ворот, за место в которой драли фантастическую цену, они наконец высушили одежду и вдоволь наелись горячей жирной похлебки, от которой всех шестерых потянуло в сон.

Как оказалось (что бы никогда не пришло в голову жителю деревни), особо дорого было устроить на ночлег немолодую покладистую Клячу, за место для которой просили едва не больше, чем за всю остальную труппу, — не считая Аврил, которой тут же и не раз многие предложили ночлег, за который обещали заплатить сами.

Растянувшись на пахучем сене, они проспали так сутки напролет, наслаждаясь теплом и абсолютным покоем. Только изредка во дворе брехали собаки, да какой-то особо настойчивый петух гонялся за своим гаремом — судя по отголоскам скандала, безрезультатно и с потерями для себя.

Затем путешественники встали и основательно заправились беконом с тушеными бобами, пока глаза не полезли на лоб от сытости. (Важным открытием стало то, что, придерживая их ладошкой, можно съесть вполовину больше.)

После ужина все снова зарылись до носа в сено с твердой убежденностью никуда из него не выбираться до конца времен. Рай на земле вполне мог выглядеть как отгороженный досками угол в старой конюшне, плюс дымящийся котел с сытным варевом. И никакого расписания. Времена суток тоже пусть постоят в сторонке. И очень кстати, что тут вовсе нет окон. Отсутствие золотых канделябров, так и быть, скрипя зубами, перетерпим. Как и сортир во дворе — тоже мне проблема столетия…

— Утром надо разведать, что да как, — раздался в темноте голос Хвета. — Пора приниматься за дело, денег у нас не пропасть.

За перегородкой дернулась во сне лошадь.

— Спи уже, а, Хвет…

— Я выспался.

— О… — мученически застонала Аврил.

— Пройдем по площадям, место присмотрим, — присоединился к нему Бандон. — Тут, небось, еще платить придется, чтоб выступать дали…

— Бан, заткнись.

— Прости, Аврил.

— Надо найти ночлег подешевле. Этот урод-хозяин содрал с нас как за дворец! — возмутился Гумбольдт из своего угла, потягиваясь со скрипом и щелчками, будто кто-то ломал на части старую прялку.

— Заткнитесь вы все! Я хочу спать! — закричала Аврил, перепугав Клячу. Лошадь отчаянно заржала и ударилась боком в стенку.

— У-ук! — заявил о себе макак.

— Ты еще не выспалась? — сочувственно поинтересовался Гумбольдт.

— Сколько раз нужно сказать об этом?!

— Ладно, утром разберемся, что делать…

— Приятных снов.

— Ага.

После минутной тишины из темноты выдал тираду Хряк — оттуда, где, по разумению, никого не могло быть:

— Если кто пойдет в сортир, не наступите на меня. Тут у двери прохладнее… — толстяку вечно было жарко, и он искал, где бы прилечь на сквозняке.

— Сходим тебе на голову, — живо пообещал ему Гумбольдт.

— Поцелуй меня на ночь, безмозглая каланча, — ответил Хряк старому другу. — Ай-й-о!

— Еще слово, Хряк, и я кину в тебя поленом, — пообещала добрая фея Аврил, снова заваливаясь на подстилку.

— А это что было?!

— Первое полено.

— Ты мне чуть глаз не выбила!

— В следующий раз буду точнее. И заткнитесь вы все, ради всех богов! И ты тоже, Гум, — строго предупредила девушка, по звуку нащупывая следующий метательный снаряд.

— Я ничего и не говорил.

— Гум!

Тишина.

— Пойду пройдусь.

— Я с тобой.

Шаги и шорохи в темноте.

— Ай! Я же просил! Ты наступил мне на лицо, кретин!

— Проваливай с дороги, жирдяй, ты припер дверь.

— У-ук?

— Аврил, ты идешь с нами?

— Да!!!

Пока комедианты заняты разведкой ночного города, соберем часть разбросанных камней, ибо безусловным упущением со стороны автора является то, что мы еще ни разу не остановились на жизнеописании и чувствах весьма необычного молодого человека, каковым, бесспорно, является спасенный комедиантами оборванец, угодивший в яму в зарослях ежевики.

Не будем юлить: в его голове и без того, чтобы прибиться к странствующей труппе, хватало тараканов, жуков-древоточцев и других куда более крупных тварей. Скажем, он был одним из немногих, у кого там прогуливались бизоны и мамонты — к тому же стадами, тесня друг друга на тощих пастбищах.

«Такие рождаются раз в столетье», — далеко не всегда является комплиментом. В Трех Благополучных Прудах этакого чудака не было со времен первой хижины, сооруженной безымянным неандертальцем, и многие, включая родителей Кира, вздохнули с облегчением, когда тот решил покинуть дом, «направившись в мир в поисках себя».

Пара дней, проведенных им в яме с вывихнутой ногой, дали немало пищи для размышлений. Ее количество вообще возрастает с недостатком пищи телесной, что объясняет число непреложных истин, явившихся человечеству из разного рода пустынь и отдаленных горных монастырей. В тех случаях, когда скудную диету разнообразят вдыханием дыма некоторых растений, откровения становятся особенно захватывающими. Чудища, котлы с грешниками и тотальное нашествие жаб — те еще темы для разговора. Но предмет этот, хотя и прелюбопытный, выходит далеко за границы нашего рассказа…

Кир, присоединившись к труппе, впервые за годы после младенчества почувствовал себя в собственной тарелке. Дело тут было не только в соблазнительной Аврил, не сторонившейся, к его удивлению, общества молодого человека, но и во всех остальных, казавшихся ему чуть ли не воплощением идеалов равенства и свободы.

«Прыгающая лягушка» и вправду существовала неким подобием коммуны, хотя ни один ее участник понятия не имел, что это такое, и не прочитал в жизни ни одной книжки, не считая скабрезных стишков, какие продавались рулонами на сельских ярмарках с прицелом на удобное использование после чтения.

Приходится только удивляться, где сам отпрыск рыбака и домохозяйки, не умевших даже читать, нахватался либерально-демократических идей, щедро спрыснутых уксусом коммунизма. Ответ был прост: родной дядя Кира, ездивший ежегодно на заработки в большие города, привозил оттуда массу обескураживающих изданий, питая страсть к печатному слову без разбора и разумения. Были тут и «Искусство ночных услад» ярчайшей госпожи О, и «Помесячник огородных дел» Иссоха Реппа, и «Социальный портрет современника» Кривва Ходда, и многое другое, чего нормальному человеку в голову не придет читать.

Когда дядя этот не покупал книг, то начинал пить, просаживая заработок под ноль. Его супруга быстро сообразила, что к чему, и прекратила придираться насчет необычной страсти, тем более что другие мужья и того хуже — привозили из города домой в основном триппер шести замечательных разновидностей. Пусть уж пылятся в сундуке бумажки, авось пригодятся кому потом… И пригодились, если считать эту смуту в голове племянника должным накопительству результатом.

С младых ногтей Кир был убежден, что должен жить в столице или типа того, занимаясь по-настоящему важным общественно-полезным делом. Лучше, конечно, именно в столице, ибо там «творилась история», туда стекалось все и оттуда во все уголки замшелой и косной Кварты разносились идеи, способные изменить судьбу целого мира, хочет он того или нет.

Воздухом проселков и окраин он уже вдоволь надышался и теперь решил взять быка за рога, ковать, пока горячо, и тому подобное. Всегда существует вероятность ухватиться за хвост спящего тигра… А ведь кому-то достает ловкости держаться за него всю жизнь, попутно состригая купоны. Отчего же не юному книгочею из рыбацкой деревни, зараженному идеей социальной справедливости?

В голове его, и без того полной всякого бурлящего в совершеннейшем беспорядке, теперь происходили сложные эволюции, выводы из которых должны были дать ответ на фундаментальные вопросы бытия.

К сожалению, юноша не имел склонности к алкоголю и не был страстно увлечен женщиной, оттого не мог вовремя разгладить лишние морщины на полушариях, изводя мозг пляской воображаемых идеалов. И вот теперь он был в главном городе Кварты! Справедливости для отметим, что все еще за ее юридическими пределами, но такие тонкости в нашем деле не в счет.

Теперь же его страстно увлекла новая идея: двигаться вместе с армией, отправившейся на север, чтобы защитить кантон от объединившихся с какого-то перепоя гномов и троллей, спустившихся с гор и громивших селение за селением. Каждый день долетали слухи о том, что на севере творилось неладное. Пропустить главное сражение века, столкновение цивилизаций, что бы это ни значило, — не тут-то было!

(Это утомительное эссе важно для понимания сюжета — потому, отдавая должное терпению читателя, но опасаясь им злоупотребить, двинем дальше!)

Вечером следующего дня «Прыгающая лягушка» в полном составе собралась в оккупированном за грабительский прейскурант сарае.

Кир, весь день просидевший взаперти, страдая желудочным расстройством, заговорщицки вышел на видное место у стены и кашлянул, как способны кашлять ораторы и подавившиеся шерстью кошки:

— Кхе-кх! Друзья. Эмм… Я хочу кое-что обсудить, будьте так добры, — обратился он к расположившейся на пустых бочонках компании.

К стене были приделаны две скрученные в рулон облезлые козьи шкуры, годившиеся разве на растопку. Когда все взгляды устремились на них, парень дернул за бечевку, раскатав первую.

На умащенной плесенью шкуре ушедшей в Лету козы углем были изображены три соединенных стрелками квадрата и еще какая-то клякса наверху, вестимо, обозначавшая сумму всего мыслительного процесса. Квадраты могли бы быть поровнее, и стрелки тоже… Но во главу угла был поставлен смысл в ущерб изяществу.

Гумбольдт, отложив куриную ногу, резко моргнул, будто кто-то дунул ему в лицо. Бандон завороженно смотрел на угольные фигуры, скрестив огромные руки на груди. Хряк расплылся в идиотской улыбке — единственный вид улыбок, на который он был способен. Хвет прикинулся, что его тошнит, и, согнувшись, укрылся за занавеской. Аврил восхищенно впилась глазами в Кира. По всему судя, ей было все равно, что он скажет, лишь бы продолжал говорить.

Оратор выставил вперед узкий подбородок, расправил плечи (та еще сцена!) и показал рукой в направлении «плаката»:

— С тех пор как началась эта заваруха с троллями и гномами, все бегут с севера на юг, правильно?

— Ну? Да ты гений, блин! — отреагировал Хряк, сплевывая под ноги.

Неизвестно откуда в руке у Кира оказалась ветка, указующая последовательно на квадраты:

— Это — три причины, почему нам нельзя оставаться здесь. А это, — он дернул за шнур, раскатав на стене вторую шкуру, — почему мы должны двигаться на север.

— Два ежа тебе в зад, Кир! Что за хреновину ты устроил? — Хряк готов был выйти из себя, хотя его мятущемуся духу должно было быть вполне просторно в обширной туше.

— Ничего я не устроил. Ты сам-то подумай. Счастлив ты в этом городе?

— Че? Я в нем три дня еще не прожил, — удивился Хряк.

— А я понял, — вмешался Бандон. — И согласен с доходягой: нам пора валить отседова. Обратно на север валить. Не по нутру мне этот городок. Вот не по нутру!

— Весь народ прет на юг, а мы кинемся на север, откуда только что притащились?! На хрен, Бан? Перед кем выступать-то? Будем собирать заячью капусту на ужин? К тому ж — там полно всяких гномов с топорами… Ты же сам слышал, что гуторят. Дурь полная, вот что я вам скажу.

— На север же идет целая армия — бить эту нежить. Можно выступать перед солдатами. Не пропадем! — заверил его Кир.

— При армии не пропадут веселые девки, а не скоморохи, как мы. Аврил, ты одна зашибешь деньгу на этой истории! — пообещал ей толстяк и тут же получил локтем в бок.

— Придержи язык, поросенок. Я не из таких.

— Думаю… — протянул Гумбольдт, до того хранивший молчание.

— Уже что-то! — вклинился Хряк, которому пришло нарваться на всех.

— Есть резон. Звучит, как ослиный пердеж… но, может, он и прав. А?

— Вы все рехнулись, — уверенно заключил толстяк.

— Тут главное не спешить, — продолжил Гумбольдт. — Обживемся чуть, а потом двинем. На север там или на юг… Бан, тебе бы на юг уместнее, зачем на север-то? Пусть покамест все уладится в голове, а потом уж…

«Хитрый лис!» — раздраженно подумал Кир, но ничего не сказал.

— Вот-вот, поглядим, как оно сложится, а уже потом. Еще ни одного выступления не дали, а уже бежать?

Вся компания молча разошлась по углам, словно улетучился скреплявший ее гипноз. Из-за занавески мученическим голосом проявился Хвет:

— Все уже, можно выходить? Этот сумасшедший закончил свою проповедь?

Оратор шмыгнул носом и опустил руки от отчаянья. История то и дело норовила обойтись без его участия. Сама суть бытия, словно осклизлая колодезная веревка, вилась в ладонях, не даваясь…

В результате недолгих перипетий, сдержанного, но трогательного прощания, Кир и «Прыгающая лягушка» расстались через неделю на перекрестке у Банной площади, направившись в разные стороны, чтобы никогда, возможно, более не встретиться.

Лучшего названия для «Утиной будки», чем вырезанное на доске над ее входом, невозможно было придумать. Ветхое деревянное строение, прилепившееся полипом к Утиному мосту, напоминало перекошенный гриб-поганку: тонкая «ножка» основания с двухэтажной балансирующей на подпорках «шляпкой», в которой располагались «Меблированные комнаты и каморы по сходным ценам» (как гласила надпись на той же вывеске).

Цены и действительно были сходными. Мало кто в здравом рассудке рисковал поселиться в этом карточном домике, который того и гляди обрушится в мутные воды Вены. Одно время верхний этаж нанимал «Клуб столичных самоубийц», члены которого весьма рассчитывали проститься с миром во сне, погребенные досками и маслянистыми волнами реки, для чего еженощно до беспамятства напивались в своей резиденции. Но терпение «самоубийц» иссякло, поскольку год за годом, несмотря на штормовой ветер и подтопления, «Утиная будка» стояла, попирая законы мироустройства. К тому же площади весьма понадобились для вновь образованного «Клуба столичных алкоголиков», основной состав которого перешел по наследству от предшественника.

В одной из таких «камор» поселился Кир, пока его товарищи как могли завоевывали столичные подмостки. Жилище содержало окно, что выгодно отличало его от двух соседних, а также уложенный на доски «патентованный» матрац, шаткий стул и узкую настенную полку. Кир трижды расписался (отдельно за каждую деталь гарнитура) и был допущен в «Будку» в качестве жильца.

Вторым шагом после обретения крыши над головой следовало пройти регистрацию в мэрии, дававшую право топтать грязные столичные мостовые (чтобы топтать чистые, нужно было обзавестись нешуточным состоянием).

«Управление учета и регистрации прибывших» столичной мэрии располагалось в безликом каменном доме, в который с проезжей улицы вели три совершенно одинаковых подъезда без вывесок. По закону подлости Кир сунулся в каждый из них и в каждом был обруган за тупость, потому что в первом располагалось «Муниципальное бюро нечистот», во втором скрывался «Комитет мостов и водопроводов», в третьем же действительно регистрировали прибывших в столицу — но только гужевых животных и ульи.

Пойдя самым верным путем, юноша за медный грош испросил дорогу у нищего и был препровожден за угол того же здания в узкий и зловонный проулок. Там располагался еще один вход, у которого мялись несколько подозрительного пошиба оборванцев, каждый из которых предложил Киру «фантастический заработок за непыльную работенку в ночную смену».

Нервы молодого человека были натянуты до предела. Он скользнул, спасаясь, под рваный козырек учреждения, обруганный вдогонку стояльцами, и оказался в темном коридоре, все двери из которого были заперты, кроме одной — наиболее удаленной от входа. За ней его встретила боковина громоздкого шкафа, о которую нельзя было не удариться в полутьме, а уже дальше — серый человек в нарукавниках за столом с кипой бумаг и гроссбухов. Россыпи тусклых железных баночек без наклеек наводили на мысль о каком-то дьявольском варенье, что варили здесь по ночам. Где-то на границе слуха бранились из-за околевшей беспаспортной лошади: очевидно, пункт регистрации гужевых животных находился за стенкой рядом. И (о, счастье!) здесь именно была вожделенная Киром вывеска — на оштукатуренной стене за спинкой стула сурового регистратора, напоминавшая, быть может, ему самому род вмененных мэрией занятий.

— Так вы… э-э-э… что вы тут? А? — вопросил чиновник, макая перо в полную мух чернильницу.

Перо это, занесенное над пустым канцелярским бланком, нависало дамокловым мечом, нить от которого вот-вот прервется, прекратив официальное существования регистрируемой фигуры. У Кира зашевелились пальцы на ногах от страха. Он беззвучно кивнул на вывеску, едва заметную из-за плеча служащего.

— Ам-м… — проскрипел тот. — Вообще-то, скоро обеденный перерыв, — добавил он с вызовом. — Присаживайтесь, давайте уже там, ладно… — брезгливо заключил регистратор, снова ткнув пером в медную ступку.

«Первая буква решит в этом деле все», — прошептал Кир себе под нос, глядя на безликий стол регистратора. Его словно специально терли и царапали годами, чтобы отучить от тени даже того добродушного участия, на которое рассчитывает всяк сюда входящий. Такая мебель, если опалить с углов, годилась, несомненно, в контору преисподней. Подобно назиданию всяк входящему оставить за порогом надежду, оказавшимся в городском Управлении учета и регистрации уместно отринуть любые намеки на милосердие.

Чиновник критически осмотрел юношу, все так же занеся над бумагою перо, каждый грамм чернил на котором стоил судьбы человека.

— Так что же вы? Не задерживайте… — просипел он с раздражением, вынимая из коробка скрепку.

— Меня зовут Кир, — прошелестел с другого, враждебного всему законному рубежа, молодой человек в перепачканной рубахе.

«Еще это пятно от краски! И надо ж было… Вот досада!» — сердце Кира сжалось подобно грелке, представляя нелепый вид своего обладателя снаружи. Сердце вообще орган ранимый и хрупкий, привычный к работе в темных узлах артерий, а вовсе не к публичному обозрению. Оттого ли оно так трепещет, стоит лишь подумать человеку о своем виде со стороны?

— Фамилия ваша как? — спросил чиновник, понимая наперед, с каким фруктом имеет дело и что непременно последует задержка со следующей фразой. И она тут же наступила.

Регистратор склонил голову к плечу, почесав ухо о твидовую заношенную блузу. По выражению лица это вызвало у него страдания.

Кир уставился на шевелящееся плечо канцелярского божества, словно не веря своим глазам, обнаружившим в теле представителя власти иные подвижные фрагменты, помимо руки с пером. Удивление было столь велико, что он выпалил с запасом:

— Кир Ведроссон… Три Благополучных Пруда… Северный кантон… двадцать лет… не женатый я… в детстве болел краснухой…

Чиновник с облегчением вздохнул, вылущив из мутного потока важнейшее.

— Профессия ваша?.. Маляр? Нынче много из маляров приехало на стройку, — неожиданно поделился чиновник, оттягивая нижнее веко пальцем.

Достав соринку, он аккуратно отметил в графах, что нужно, и уже было начал писать «маляр», но тут Кир снова разочаровал мэрию:

— Я… как бы это сказать… общественный деятель. Выборный голова деревни.

Чиновник удивленно посмотрел на него и даже покачал головой, отнюдь не выборной. Затем сложил трубочкой губы, далеко выдохнул через них и потер о нарукавник перо:

— Это интересно… Где остановились в столице? — сказал он, глядя прямо на оробевшего общественника, и достал другой бланк, живо перечеркнув старый.

На новом в верхнем правом углу значилась какая-то подозрительная клякса в кружке, внушавшая нервическое любопытство. Рассмотреть ее Киру никоим образом не удавалось, и от того внутреннее его состояние сделалось вовсе шатким.

Сурово и молча регистратор переписал со старого бланка в новый, а затем передал Киру другой со словами: «Заполняется лично. Там внизу, где черточка, подпись. Сумеешь?» Юноша принял из рук служителя карандаш и переступил ту воющую угрозой черту, за которой невозможно спасение, обнаружив себя в официальных бумагах мэрии. Ноги его сделались словно вата, ладони и шея взмокли.

После удушливой вечности в конторе Кир, сам не помня как, оказался на улице, стоящим у перил какого-то шаткого крыльца, с которого шагали вездесущие тетушки с кульками, отчаянно мешая взбираться туда тетушкам без оных.

Сколь же велико было его удивление, когда в графе «род занятий» на регистрационном бланке, выданном им серым распорядителем, значилось убористое «маляр». Подозрительная клякса в углу бланка содержала загадочное «ЛОСТ», расшифровать которое помог давешний нищий за кружку отдающего мочой пива. Его единственный зуб, цеплявший за верхнюю губу, делил надвое радостную улыбку, словно тот сообщал парню о выигрыше в лотерею:

— Лицо с ограниченной способностью к труду! — и тут уличный прощелыга достал из кармана штанов такую же справку, по виду побывавшую в желудке минимум трех овец с проблемами перистальтики. На ней среди полос и пятен читалось едва различимое «Л…С…». — Давай, братишка, махнем еще по одной! Нам, неполноценным, лучше держаться вместе.

Уже в сумерках, наступавших в дымном густо застроенном городе быстрее, чем на равнине, он бежал к мосту, плечами расталкивая дома. Чужой неприютный угол в «Утиной будке» казался ему теперь родным, как родительская колыбель, ибо то было место, куда его пускали без пытки и где он мог найти краткий покой ото всей мучительной дневной круговерти.

Кир прижался лбом к шершавой боковой двери, глубоко вздохнул и потянул ее на себя, шагнув на узкую лестницу, ведущую к съемным квартирам, чтоб забыться сном.

— Аврил!

— У-ук?

— А? Что тебе?

— Ты опять выпустила обезьяну?

— У-ук!

— Э… Извини, ладно.

— Закрой дверь, придурок! Я хочу спать. Ох…

— Извини, да… Отличная ночнушка… Извини…

Тень отвалилась от хлопнувшей перед носом двери и протопала по коридору в комнату, из которой только что вышла.

— Хвет?

— Что?

— Это ты?

— Нет, блин, святой барсук.

— Там пес изводится, я подумал…

— То есть это не Педант?

— Нет.

— О-о-о!..

— Который час?

— Часа два-три.

— Аврил опять…

— Нет.

— Ублюдский кабысдох!

Во дворе, бросаясь на ворота, заливался лаем косматый пес. С рассохшейся створы на него без всякого интереса смотрел огромный дымчатый кот. Если бы у пса хватило наблюдательности и капли здравого смысла, чтобы сделать неутешительные прогнозы, он бы ни за что не стал доставать пушистика с когтями длиннее собственных клыков. Но Бегемот не обладал ни тем ни другим и продолжал хрипло надрываться.

Кошачьи глаза светились двумя полными лунами, разглядывая убогое жилье, постройки, двор и шевелящийся на ветру куст, украшенный оставленной на просушку сорочкой в синий горох, которая могла принадлежать Бандону и только Бандону. Где-то в темноте лениво роптали утки.

Пес ни на секунду не унимался, пытаясь растерзать наглую тварь, но его четвероногая природа не позволяла не только летать, но и достойным образом карабкаться (что немало роднит собак с лошадьми, как бы ни обижались убежденные кинологи). Кот оставался высокомерен, грациозен и совершенно недосягаем.

Наконец, вдоволь насладившись пейзажем рабочего пригорода, он потянулся и, балансируя подобно канатоходцу, прошел по створкам рассохшихся ворот, заставив притихшего было пса разразиться новой порцией ругательств.

Вскоре ко всему тому добавился ор кровельщика из соседней халупы, предлагавшего каждому немедленно издохнуть в ужасных судорогах, самого обещавшего издохнуть, а миру перевернуться вверх дном, где у него дырка, куда солнце не светит и рожь не родится! — редкая смесь космогонии, анатомии и сельского хозяйства.

Носившийся кругами не юный летами Бегемот был, кажется, готов издохнуть, как велели, — но только после кота, или же вместе с ним, но никак не первым. В этом деле пес был неколебим.

В темноте пролетел, ударившись о забор, брошенный кровельщиком камень. Лай превратился в вой.

На двор явилась закутанная в платок хозяйка Бегемота, окрикнув по ходу пса и отвесив причитающееся кровельщику и его жене, показавшейся было в форточке. Некоторое время продолжался вполне содержательный диалог, из которого участники многое узнали друг о друге и своих предках. За этим хозяйка скрылась.

Кот, выслушав произошедший скандал, брезгливо передернул шкурой и спрыгнул на утоптанную глину двора перед самым носом Бегемота. Две луны уставились в собачьи страдальческие глаза. Пес, как стоял, уселся на тощий косматый зад, упиваясь этими лунами, не в силах сдвинуться с места. И тут кот медленно-медленно улыбнулся…

Одновременно что-то шелохнулось в пространстве с приглушенным «глок-к…» — словно с веревки на курицу упала мокрая простыня.

Некоторое время кровельщик тупо пялился в темноту. А затем начал узнавать собственный задний дворик, заваленный всяким хламом. Все как положено: в углу стоял узкий дощатый сортир с вырезанным в двери сердечком, а посреди блестящего от дождя бедлама валялась перевернутая угольная тачка.

Присмиревший от произошедшей ахинеи кровельщик со скрежетом почесал подбородок, вытаращив глаза на ее жестяное заржавленное брюхо. Какие бы версии ни предлагал его рассудок, не привыкший к соображениям сложнее того, чтобы колотить молотком в гвозди, а не по пальцам, приходилось признать невозможное: дом вдруг ни с того ни с сего сделал пол-оборота вместе со стоящим на крыльце владельцем и так замер. При этом даже шторы не шевельнулись.

Кровельщик протер ладонями глаза, молча развернулся, закрыл дверь и на ватных ногах вернулся в оставленную спальню, чтобы скорее забыть увиденное.

Хвет второй раз за ночь подскочил от собачьего лая во дворе — под окнами архитектурного недоразумения, нанятого труппой в качестве квартиры.

— Аврил? — спросил он тихо, стоя на пороге комнатушки, которую занимала его сестра.

Вопрос повис в воздухе и висел бы там еще долго, если бы Бегемот, отдышавшись, не продолжил с новыми силами.

— Кто-нибудь! Заткните его! Пожалуйста…

Ночная история с котом надорвала силы пса, но не настолько, чтобы терпеть такое. Неизменной мишенью негодующей во дворе овчарки[11] был привнесенный на территорию макак, пользовавшийся всеми преимуществами примата, чтобы досадить окружающим.

В этот момент Педант в подпорченном голубиным пометом воротничке болтался на свесе крыши над окном комнаты, служившей спальней мужской части труппы. Хвет был первым, кто из нее выбрался в это утро под влиянием отмеченных обстоятельств. Судя по шорохам и ругательствам, остальные готовы были к нему присоединиться.

— Она опять свалила, оставив ублюдка гулять по дому…

— Убейте меня или обезьяну…

— Заткнитесь вы все!

Гумбольдт, Хряк, Бандон.

Присоединился кто-то из соседних домов. Теперь уже камень полетел через узкий переулок, в котором жались лачуги, и угодил в пустой бак, в котором мешали корм для уток или кипятили белье — смотря по необходимости. Птицы в загоне возбужденно закрякали, добавив свой голос к общему хоралу. По счастью, пресловутый кровельщик хранил молчание, еще не избавившись от ночных переживаний, несмотря на стакан свекольного самогона, призванного помочь смириться с вывертами реальности.

Скрип открываемого окна, недовольный «у-ук» и совершенная истерика у пса, пытающегося забраться на стену. В маленький квадратный дворик вышла хозяйка в изорванном переднике с кульком отрубей в руках и шикнула на пса, как гусыня, замахиваясь кульком…

Подводя сумму, скажем, что утро в доме приютившей странников вдовы снова выдалось не из самых.

Это началось с неделю назад, когда Аврил, почувствовав вдруг хозяйственную жилку, решила на рассвете ходить на рынок за свежими продуктами к завтраку. Невозможно представить ничего более невинного и полезного для общества, если бы она не отпускала при этом на вольный выпас своего хвостатого недоумка.

Тот, не теряя времени даром, разорял голубиные кладки и попутно дразнил старого хозяйского пса, провоцируя описанный бедлам, после которого, выловленный где-либо и пристыженный, впадал в сытое забытье и дрых до полудня.

Бандон с силой захлопнул раму.

— Не повреди гаденышу что-нибудь, — увещевал товарища Гумбольдт. — Он приносит денег больше, чем ты.

— Точняк! Что ни заработает это бревно, оно же с лихвой и проедает, — не преминул отметиться Хряк, оглаживая несколько утончившееся пузо. Последние недели выдались полными забот и худыми на гонорары.

Раздался нетерпеливый стук в дверь.

— Ну вот, опять эта стерва, — прошипел Хвет, прикладываясь лбом к шершавому косяку. — Минуту, госпожа! Я не одет для приема!

Глубоко вдохнув, он нацепил вежливую улыбку и подергал для приличия открытую щеколду. На пороге стояла рассерженная хозяйка с заявлением насчет… С целой кучей различных заявлений.

Если бы не ночные похождения прыткого акробата на первый этаж курятника, верх которого они теперь занимали, квартиранты были бы многократно выдворены с позором. Ах, эта сила поздней любви!..

В малюсенькой прихожей послышался визгливый женский голос, суливший повысить плату, громкая пощечина и уже более приглушенный разговор, напоминавший тоном перебранку напортачивших супругов. Дверь со скрипом закрылась. Послышались шаркающие шаги человека, которого изводили всю ночь и утром не дают спать.

— Ты — наша опора в старости, беззаветный герой и неразборчивый шалопай! Все вместе, — бодро возвестил сидящий на полу Хряк вошедшему в комнатушку Хвету.

— Скормить бесполезную тварь ежам, — то ли о товарище, то ли о досадном макаке отозвался Хвет, заваливаясь на подстилку у окна. — Каждый из вас должен мне по два часа сна, которые я трачу на утешение вдовы. И по бифштексу размером с лошадь. Подите вон, король желают почивать…

С этими словами он уткнулся в набитый сеном мешок, заменявший ему подушку, и закрыл глаза, мгновенно провалившись в дремоту.

Кто-то с силой пнул в запертую дверь, едва не вырвав хлипкие петли.

— Аврил… — мученически простонал Хвет, отворачиваясь к стене.

— На хрена ты запер дверь?! — раздалось с трех сторон одновременно. — Сам теперь открывай, герой-любовник.

— Фигу.

— Бандон, ты самый большой, и тебе не так страшно столкнуться с фурией, несущей разрушение и морковь, — подбодрил здоровяка Хряк, по какой-то причине излишне бодрый. Согласитесь, такие типы страшно раздражают по утрам.

Дверь продолжали таранить, добавив нелицеприятные эпитеты в отношении осажденных. Еще никогда захватчик не ругался из-за того, что у него не забирают продукты у ворот крепости.

Хвет кинул в сердцах подушку. Бандон сел на подстилке, оглаживая платком лысую голову. Гумбольдт, не выдержав, поплелся открывать дверь. Страна лентяев[12] развалилась на глазах, так и не достигнув политического расцвета.

Впереди маячило вечернее выступление, а перед ним — миллион ничтожных забот городского уклада жизни, от которых избавлены счастливые в беспечности своей путники. Бандон, в частности, сегодня чинил сарай, в недрах которого Гумбольдт с Хряком наполняли бездонную угольную яму. Источником этому служили городские топливные склады, куда тщательно готовилась очередная вылазка гаеров.

Все в мире относительно, кроме нескольких досадных обстоятельств, как, например, градация «дурное-хорошее» в отношении складской охраны. Дурная охрана, скажете вы, хороша, и не ошибетесь, если сами из тех, кто с тачкой стоит у забора склада, намереваясь часть общего сделать частным. То есть попросту украсть, стырить, отжать немного себе. Хорошая же охрана дурна для вора и чревата безграничным конфузом. Вот вам и философия бытия…

Непреложны и законы статистики, повторяемость в которых — не последнее дело в осуществлении возможного. Говоря проще, четырежды уже паре упомянутых гаеров удалось безнаказанно стащить уголь, хотя один раз не без риска для жизни: арбалетный болт, пущенный дрожащей рукой неюного уже стража, со стуком вошел в борт, отозвавшись колоколом в сердцах. А мог и в живую плоть! Сегодня предстояло сызнова кинуть кости малопочтенного ремесла, уповая в судьбе на лучшее. И ведь кинут, ибо некуда деться: платить за квартиру нечем, а жить, господа и дамы, где-нибудь надо.

Вечерело. Публики собралось не больше десятка, если не считать спящего на углу нищего, храпевшего ритмично и самозабвенно. Впору было принять его в труппу для аранжировки. С неба сыпал колючий дождь с ледышками — прародитель серого цвета и отставшей от стены штукатурки.

«Прыгающая лягушка» выступала в Мусорном тупике — местечке у Восточных ворот, вполне оправдывающем свое название. Вид на городскую стену перекрывала целая гора мусора, тщательно оберегаемая семьей Бушей — многочисленным и жестоким кланом тошеров и мусорщиков, управляемым Шикарной Джонни — темнокожей шестидесятилетней женщиной весомых достоинств. Одним из них была слоновья непреклонность в делах, благодаря которой мусорные отвалы Сыра-на-Вене регулярно пополнялись телами незадачливых конкурентов, посягнувших на территорию семейства (или отдельными их частями — при смягчающих обстоятельствах).

Сама она не пропускала ни единого представления, занимая на правах владелицы подмостков королевскую ложу у окна личного будуара во втором этаже дома — прямо над головами комедиантов. Время от времени оттуда раздавались аплодисменты и грубый хохот, поощрявший клоунов тузить друг друга с самоотдачей.

За месяц со дня знакомства никто из «Прыгающей лягушки» не встречал Шикарную Джонни на улице. Судя по наблюдаемому фрагменту, выбраться наружу представляло для нее немалую проблему: лицо и плечи почтенной леди почти перекрывали собой окно, оставляя лишь узкую полоску над головой, через которую курсировали откормленные зеленые мухи, в которых недостатка не ощущалось.

Немало беспокойства госпожа мусорной империи вызывала у Гумбольдта, коему явно благоволила. Хвет, у которого свербело в носу от вони, выходил, приплясывая, вперед, заводя известную нам шарманку:

— А теперь, уважаемая публика! Перед вами выступит мировая знаменитость! Глотатель шпаг, огня и нечистот! Бывший церемониймейстер Его Величества! Колдун и полиглот — Великолепный Хряк!!!

— На хрен жирного!!! — командовали из ложи. — Гумми, покажи класс!

После чего тощий, словно покрытый ржавчиной клоун, в третий или четвертый раз выходил вперед, вжав голову в плечи, чтобы сотворить свое искусство. Шикарную Джонни разрывало от смеха. Публика — сплошь ее потомки и приживалы — вежливо аплодировала, поглядывая наверх. Королеве нравится спектакль. Королева в восхищении. Возрадуемся!

Хряк, лишенный сцены, вздрагивал щеками от злости, отступая назад к повозке. Кляча косила на него карим глазом, продолжая шарить губами в торбе, ни грамма не сочувствуя толстяку.

— Не ревнуй, папаня, — подтрунивал над ним Хвет, тыча в мягкий бок дудкой. — Женишься на ее дочке: то же самое, только на полтора века моложе. Будешь принцем большой помойки! Карьера, хах! Самое оно для тебя.

В самом деле, впереди остальных стояла подбоченясь точная копия мадам Буш, толстокостная и крупная, как замковая башня, но еще достаточно подвижная, чтобы самостоятельно спуститься по лестнице. Девица не без интереса поглядывала на Хряка, который приходился ей по плечо.

Восхищение госпожи Буш имело твердую цену: из окна поверх горшка с засохшей геранью летела горстка липких перепачканных монет. Каждый предмет, попадавший в руки семейства Бушей, через минуту выглядел так, словно неделю отмокал в дегте. (Чистоплотный Бандон предлагал обжигать монеты на костре, чтобы не подхватить чуму.) Вдогонку за монетами летела засаленная бумажная розочка — одна из десятка, украшавших немытые кудри Шикарной Джонни.

Хвет, выполнявший функции казначея, живо выуживал из грязи гонорар, стараясь делать это одной рукой, потому что второй ему раньше или позже придется… Впрочем, не важно. За этим Гумбольдт кланялся, всем видом обозначая финиш представления, растопырив руки, выводил на поклон остальных артистов — и мгновенно лез на облучок, спеша укатить от опасной фурии. Бандон едва успевал схватить за уздцы Клячу, чтобы не пришлось догонять повозку.

— Я больше не желаю выступать на помойке, — заявила Аврил очередной раз, кутаясь в мокрую попону за спиной Гумбольдта.

Пожитки, с которыми труппа колесила по кантонам, выгрузили в сарай вдове, так что теперь все разместились в полупустой повозке.

Небо между домами сделалось грязно-синим, как вареная жила. Улицы в этой части города были настолько узкими, что приходилось поджимать свешанные с борта ноги, чтобы не биться коленями о стены.

Заявление Аврил осталось без ответа.

— Надо что-то делать! Мы что, за этим сюда приехали? — не унималась она, глядя на всех по очереди.

Ее глазам предстало несколько сгорбившихся, промокших до нитки спин и лошадиный круп, лоснящийся от дождя, как огромный шерстяной леденец.

— Вот, женим Гумбольдта, заживем по-человечески. Та куча барахла у стены, вестимо, пойдет в приданое, — зевая, предложил Хряк. — Что там с денежкой у нас? — он быстро переменил тему, не дав ввязаться в разговор «жениху».

— На еду хватит, — мрачно отрезал Хвет.

— На еду?! — забеспокоился толстяк, ерзая под мокрой мешковиной.

— Нам еще вдове платить за жилье. Рано или поздно…

— И Клячу перековать, — пробасил Бандон. — Вишь, хромлет?

— Что за хрень! Ничо не хромлет, идет, как невеста! Мне надо выпить от унижения, — заявил Хряк, раскачиваясь взад-вперед на задке повозки. — Я артист! Требую уважения к своему таланту! Без вина я не могу войти в образ.

— Не свались в лужу, мешок ты с причиндалом.

Чем дальше от Мусорного переулка, тем оживленнее становился Гумбольдт, будто с него снимали кандалы. Особенно с языка. Обычный заряд сквернословия к нему понемногу возвращался, и теперь честолюбие каждого находилось в опасности.

— Хряк, денег только на поесть, — терпеливо пояснил Хвет.

— Эх… А может, нам брагу поставить? — предложил разочарованный толстяк. — Только ждать долго, пока созреет…

— Поставь, поставь… Все тебе дело, — ответствовал ему Бандон.

— Тебя надо подковать, а не кобылу, жлоб! — обласкал его недовольный Хряк. — Что за жизнь?

— Я и говорю, — тут же проявилась Аврил. — Пора или двигать дальше, или менять что-то. Хвет, что скажешь, а?

— Я тут видел одно объявление… — вкрадчиво отозвался Гумбольдт — тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Что-то вроде комедиантской артели. Может, и хрень, конечно…

— О чем речь, Гум? — заинтересовалась Аврил.

Из-под попоны высунулась мордочка макака, чуткого к настроению хозяйки.

— На вот, — протянул Гумбольдт вчетверо сложенную бумажку.

На размякшем оттопыренном уголке читалось солидное, набранное жирным слово «Гильдия».

Вблизи недостроенного здания университета собралась толпа. Казалось, здесь вот-вот начнется распродажа века, если таковая бывает в семь утра на строительной площадке. Всюду слышались крики, стук чего-то железного обо что-то каменное, шорканье пил о бревна, хруст и тарарам. Как безумные скрипели лебедки, а лошади ржали так, словно неслись в авангарде битвы.

Кир стоял в конце длинной очереди, голова которой терялась где-то за штабелями досок и кирпича. Из-за угла сторожевой будки на него неодобрительно смотрела замотанная по шею статуя стародавнего поэта, писавшего во времена, в которые во всей стране не нашлось бы столько людей, сколько собралось в это утро здесь. Впрочем, он и писал в основном про богов, овец и урожай, так что люди поэта не особо интересовали[13].

Обитатель будки — сторож с пышными бакенбардами находился подле, тщетно пытаясь отогнать ревущую беременную ослицу от мешка с деликатесной по ее понятиям паклей. Ослица была настойчива, и спор решался не в пользу двуногого стража.

Надо всем этим скопищем людей, животных и предметов возвышался каменный исполин с прорезями дверей и окон, грани которого методично покрывали штукатуркой бригады маляров в деревянных люльках, скользивших вдоль стен подобно водомеркам на поверхности пруда. При этом верхние орошали брызгами нижних, создавая почву для несмолкаемого скандала.

Верх здания украшала обильная балюстрада, состоящая из каменных истуканов, мифических животных и алхимических сосудов, напоминавших по форме раздувшееся куриное сердце. Одно из них, возносимое на канатах, угрожающе раскачивалось сейчас над головой Кира.

— Храм науки, в качель его, — расслышал он в толпе, но кто это сказал, было не ясно.

Медленно, но верно очередь продвигалась вперед и дошла наконец до юноши, которого голод и смятение довели до полубессознательного состояния.

— Кто будешь?! — крикнул на него усатый малый, зло выбивая трубку об угол верстака, заменявшего ему стол.

Кир суетливо протянул регистрационную карту, стараясь не смотреть в вытаращенные воспаленные глаза своего случайного визави. Усач сгреб ее мозолистой горстью и бегло осмотрел, будто его интересовали не буквы даже, а какое-то пятно на бумаге.

— Так, убогий… — прохрипел усач, с треском раскуривая трубку. — Идешь вот с этим туда, — он одновременно всучил юноши затасканный картонный жетон и показал трубкой направление, — там все дадут. Оплата в конце недели. Работаем с восьми. Жратва за казенный счет. Что попортишь — вычтут. Сломаешь шею — твои проблемы. Уяснил? Вали! Дальше!

Очередной «клиент» с крысиной мордочкой вместо лица подошел к верстаку, подавая усачу исписанный листок. Кир уже не слышал, о чем они говорили, рысцой направляясь за угол огромного склада, из ворот которого тащили пыльные мраморные плиты.

Через полчаса он уже поднимался вдоль высокой стены в хлипкой дощатой люльке с ведром белил и растрепанной кистью на длинной палке. Под ногами суетились люди, а еще дальше под холмом раскинулся бескрайний залитый солнцем Сыр-на-Вене, желавший ему добра всеми крышами и дымами. Ему было одновременно страшно, весело и непонятно как.

Но тут вдруг аттракцион прекратился, люлька, подскочив, встала, а с края крыши на Кира уставилось веснушчатое лицо с узкими, как щелки, глазами:

— Новый?! Я Бамс! На, держи конец! Дальше будешь сам! Вон туда вяжи, тупица, на крюк! Отпустишь резко — вывалишься на хрен! Не дергай! Покедова! Жив будешь, выпьем пива «У Фроси»!

На этом голова над стеной исчезла. Неловко балансируя кистью, Кир держал в руках мокрый конец веревки, отпускать который сейчас, по всему судя, было бы весьма опрометчиво.

Он еще раз посмотрел вниз. Не то слово — страшно! Теперь город и все вокруг смеялось над ним, делая ставки на то, сколько сей неприспособленный к верхотуре субъект протянет в своей шаткой колыбели. Даже вороны закладывали не в пользу Кира. Особенно вороны.

Оттуда же, из ада, пославшего его на штурм крепостной стены, кто-то истошно свистел и ругался, — судя по всему, на него: мастер был недоволен произошедшей заминкой и требовал немедленно приступить к побелке. Кир обмакнул кисть в ведро с густо разведенной известью и оставил робкое пятно на каменном боку исполина.

Здание будущего университета впечатляло. Что бы ни говорили о старике Ганглии, нынешнем правителе Кварты, но в кои-то веки за почти сорок лет своего правления тот не поскупился на что-то, кроме тюрем и фейерверков. Бытовало, впрочем, подстрекательское и ненадежное мнение насчет того, что решения в государстве принимались тем лучше, чем старше и безразличнее к делам становился его глава. Может быть, может быть… В нашем государстве не так, а потому сравнить нам не с чем.

Первое, что сделал Кир, оказавшись во время обеда предоставленным самому себе, — обошел здание полукругом и нырнул в еще лишенный дверей проход, чтобы осмотреть его изнутри. Прохладное осеннее солнце пробивалось сквозь взвесь каменной пыли, щекотавшей глаза и ноздри. Даже самые осторожные шаги по каменным плитам отдавались гулким эхом в пустующих коридорах. И даже отвратительные крики рабочих снаружи преломлялись, превращаясь во что-то почти волшебное. По крайней мере от хулений грузчиков и мастеровых не хотелось сразу помыть руки.

Кир петлял из коридора в коридор, шагал по лестницам и уже перестал понимать, где находится. Выбраться обратно по своим следам не представлялось возможным: внутренности здания сливались в памяти в один гордиев узел, разрубить который можно было, лишь найдя другой выход. К ужасу молодого человека, пропетляв еще с четверть часа и уже, кажется, достигнув желаемого, он, вместо того, чтобы оказаться в нижнем этаже, обнаружил себя на верху очередного лестничного марша. Вправо вела просторная галерея, неизвестно куда ведущая.

Как назло, за все время экскурсии он не встретил ни одного человека, оказавшись лишенным шанса спросить дорогу. Иногда двое орали друг на друга или смеялись совсем рядом, кто-то насвистывал шансон, — но за поворотом ничего не оказывалось, кроме очередного выверта пространства, ведущего, казалось, петлей обратно.

Если бы Кир что-то знал об архитекторе отстроенной громады, он бы меньше этому удивлялся, но о безумном Чха Лонге, бывшем мастере лабиринтов императора Цып Циня, парень даже не слышал. Запутанность внутренних переходов была, так сказать, авторским штришком безусловного гения, лишившегося почетного места при дворе после того, как любимая наложница императора Мягкий Лепесток На больше трех дней добиралась до его летнего домика, расположенного через двор от гарема. Нетерпение венценосца было таковым, что Чха Лонг едва унес ноги, переодевшись крестьянином, и остановил свой бег, лишь достигнув Сыра-на-Вене, где немедленно предложил услуги по специальности. К его разочарованию, фешенебельных гробниц в Кварте не строили, новых дворцов не возводили, и в лабиринтах не было особой нужды. А вот архитекторов с опытом действительно не хватало.

Со вздохом мастер взялся за дело, казавшееся ему рутиной, но очень скоро его лицо снова осветила улыбка убежденного маньяка: университет был гораздо больше, чем любая из гробниц с горечью оставленной родины. Чха Лонг поработал на совесть и с размахом. Потомки непременно оценят его вклад в геометрию многомерного пространства…

Поскольку забираться вверх уже не было никаких сил, а внизу еще оставалась надежда обнаружить выход, Кир прошел немного по галерее, а затем начал медленно спускаться по узкой боковой лестнице, пытаясь высмотреть в окнах какой-нибудь знакомый пейзаж. Окна выходили на внутренний двор и никаких ориентиров не давали.

На площадке тремя этажами ниже он остановился как вкопанный: каменный пол там покрывал вытертый старый коврик, фактурой и цветом напоминающий мокрую дворнягу. И лежал он перед кособокой дверью с табличкой, на коей значилось: «Кафедра всеобщей физики». При этом «кафедра» и «физики» были набраны строгим канцелярским шрифтом, а «всеобщей» крупно приписано от руки ядовито-зеленой краской.

Это могло означать спасение. Если кто-то регулярно приходит сюда, значит, он обязан знать дорогу к выходу!

На стук в дверь никто не ответил. Кир толкнул ее вперед и решительно шагнул навстречу судьбе, испытав немалый конфуз: он стоял в темном тамбуре перед еще одной, обитой взлохмаченным войлоком дверью, на которой значилось «Не шуметь!». Похоже, коврик у входа изготовили из доброго куска этой обивки — снизу не хватало ровно такого прямоугольника, что остался за спиной Кира.

Стучать в мягкое было бессмысленно, и, помявшись, юноша осторожно приоткрыл дверь, ожидая увидеть что угодно. Искушение было слишком велико, да и первый шаг уже сделан…

Кир просунул голову внутрь, обнаружив в таинственном помещении заваленные бумагой столы, табачный дым и нескольких спорящих меж собой стариков[14] перед замысловатой записью на доске. Дар предвидения, рисовавший в воображении что-то соблазнительное и загадочное, в очередной раз подвел его, и очень круто.

Плотный старик в тяжелых очках и красном вязаном жилете неодобрительно посмотрел на голову пришельца и, не прекращая потягивать трубку и проделывать что-то с деревяшкой перочинным ножом, хрипло протянул:

— Хэ-э-эм… Чего тебе?

Ответ оробевшего на пороге Кира звучал соответственно:

— Я… в общем… здесь…

— Ну? Заходи уже! — прикрикнул «красный жилет».

— Ага… — согласился Кир, втягиваясь из-за двери внутрь.

— Садись, не мельтеши, — старец отодвинул деревяшку, стряхнул стружки с живота, оставив их на коленях, неспешно сложил нож и начал выбивать трубку о глиняное блюдце, заменявшее ему пепельницу.

— Спасибо. Можно присесть сюда?

— Эмн… — раздраженно отмахнувшись от гостя, «красный жилет» вернулся к прерванному разговору и очередным междометием подбодрил стоявшего с записями коллегу.

Третий, худой и седовласый, едва взглянув на Кира, плюнул на пальцы и попытался оттереть мел о полы пиджака. Хозяин пиджака никак не отреагировал и продолжил, глядя в свои записи:

— То есть если у вас в ящике, например, попугай… И вы хотите знать, жив он или нет…

— К черту попугая! — рявкнул «красный жилет». — Попугаи дебилы. Допустим, в ящике студент! Хотя студенты тоже дебилы, — он покосился на Кира, вероятно, всех младше шестидесяти считая одновременно студентами и дебилами. — Но, по крайней мере, они способны надеть штаны перед лекцией. Большинство. Не то что попугаи.

— Это негуманно, но что-то в этом…

— А по-моему, то, что нужно! Ну?! — «красный жилет» откинулся в кресле. — Допустим, на костре стоит плотно забитый ящик с самым тупым студентом курса… Что дальше?

— Слушайте, да не все ли равно, кто у вас в ящике?

По лицу раздраженного оппонента читалось, что этот вопрос не вырвать из повестки дня даже клещами.

В эту секунду за открытым окном раздался истошный лай, и что-то с шипением протаранило крону дерева. Сорвавшийся от переживаний кот в сопровождении своего недоброжелателя унесся в лабиринты задворок, которые волшебством прирастают к любому крупному зданию, даже если оно еще не достроено.

— Все! Стоп! Коллеги! В комнате стоит ящик с котом. Звуконепроницаемый ящик! Совершенно непрозрачный! Черный, забитый наглухо гвоздями! Он стоит на столе, — говорящий показал, как именно тот стоит: — Вот такой, ни больше и ни меньше, на дубовом столе с резными ножками. В центре стола! Вот он, представьте себе, черт бы вас побрал, этот ящик! — тот, что был у доски, явно терял терпение.

— Ладно, пусть будет кот, — флегматично сдался «красный жилет» и кивнул худому на соседнем стуле, разжигая трубку.

Докладчик приободрился, перестав размахивать руками.

— И вы не знаете достоверно, жив он там или нет.

— Ха! А если мне без разницы?

— Представьте, что для вас это важно, профессор.

Тот глубоко затянулся и посмотрел в потолок. У жестяного плафона с оплывшей свечкой кружили страдающие мигренью мухи. Так продолжалось некоторое время в полном молчании. По всему было видно, что мысль об интересе к состоянию запертого в теснинах кота никак не помещается в сознание профессора.

— Слушайте, мне пора в лабораторию. Предлагаю перенести доклад на завтра, — худой с хрустом распрямился и, ни на кого не глядя, вышел вон, захлопнув за собой дверь.

— Ладно, продолжим после, — сдался обладатель мифического кота. — А вы что думаете, молодой человек? — неожиданно обратился он к Киру, язвительно улыбаясь.

— Я бы не стал сжигать студента, — испуганно ответил Кир, чем вовсе не вызвал оваций.

— Оптимист! — ответил «красный жилет» и, взяв докладчика под локоть, так же покинул кафедру.

Кир принял за лучшее тихо проследовать за ними.

Что-то с силой ухнуло в сруб бревенчатой баньки. Кожан тихо выругался, глядя на пуп, но позы не переменил, продолжая старательно потеть. Затянутое слюдой окошечко с ладонь давало лишь щепоть мутного растворенного в пару света. Хочешь посмотреть — выходи наружу.

— Озорничай мне, — тихо пробубнил кузнец, закрывая глаза на волосатом блюде лица.

Удар повторился. С потолка на голову посыпался мелкий сор. Кожан махнул мокрыми кудрями и с кряком встал, сбросив благостное оцепенение.

— Шоп тебя…

Только теперь он прислушался к тому, что происходило снаружи. А там, кажется, слышались крики и даже явственно раздавался лязг.

— О-о-о-о… — засобирался мужик, наскоро вскакивая в широкие штаны, принимавшие паровую ванну тут же, рядом с владельцем.

В третий раз шибануло так, что вся постройка заходила ходуном. В топку посыпались обломки кирпича — похоже, на крыше снесло трубу. Кожан в одних портках вывалился в облаке пара вон, сжимая в руке ковш… И уперся в каменную глыбу, которой тут определенно не было до того.

Где-то над головой у кузнеца глыба размахивала лапищами, не глядя вниз. Р-раз! — с кровли пластами полетел дерн вперемешку с ломаным горбылем. Затем кулак размером с конский круп проломил крышу, выпустив вверх столб пара, которым еще недавно наслаждался Кожан. Сам он так и стоял, раскрыв рот, потому что образ действий в этакой заварухе был ему неизвестен. Парней из соседних деревень он гонял почем зря, да и своим нередко доставалось от кузнеца, но вот с обезумевшими утесами ему встречаться не приходилось. Обычно те стоят смирно, и если уже чем навредят, то если сам сверзишься с них или скатится сверху какой камень. А так-то нет — не ходят они по лесу и лапищами не машут, как пьяный конюх…

Глыба усердно работала кулаками, уничтожая приземистую постройку. Кожан бочком отступал, стараясь слиться с травой, что при его габаритах было занятием непростым.

Баня стояла на отшибе у родника, откуда вид на деревню скрывал пригорок. Судя по шуму, за ним происходило что-то дурное. То есть еще более дурное, чем здесь, хотя куда уж…

Когда Кожан, пластаясь, вскарабкался на вершину холма, то успел лишь увидеть, что его деревни, в сущности, больше нет… Откуда-то из-за плеча мелькнула короткая бородатая тень. Свет в глазах кузнеца померк.

Отдельные горстки троллей и гномов словно шары подкатывались к большой, растянувшейся лентой армии, вставшей за Великой Скальной Грядой, что окружала с севера Кварту. Лагерь раскинулся на обширной пустоши, пересеченной руслом реки, называвшейся полутора десятками имен, — смотря по тому, кто и в какой ее части находился. Гномы называли ее Ак’Тын, тролли — Ыхпар, люди за Грядой — Вена, а какие-то неприметные существа, сновавшие у подножья гор, — просто Рек. Что выдумывать, когда и без того хватает забот?

За бессчетные тысячелетия вода пробила в скалах исполинскую расщелину, издали походившую на ворота: два узких каменных гребня смыкались над руслом величественной аркой на высоте орлиного полета. Если не считать, что оттуда что-нибудь вечно валилось на голову — камни, куски лишайника или продукты жизнедеятельности орлов — очаровательное место, достойное кисти гения. Не подходи слишком близко, и всего-то.

Известнейший путешественник Торт Недадал дважды пересек этот головокружительный перешеек и оказался впечатлен им на добрую сотню страниц с гравюрами. Если не считать поколений неграмотных пастухов, помешанных на лечебных травах старушек и монахов из Обители Святого Пережду, Торт Недадал — единственный, чья нога ступала в этих местах, оставив значимый отпечаток, ибо остальные не издавали потом книжек (в твердом переплете всего за полтора доллара с доставкой, плюс талон на скидку в обувном магазине).

На стороне Кварты вдоль Гряды раскинулся Синий лес. С другой, как сказано, была пустошь, скупо одаренная травой и кустарником… Что еще? А еще — камни, камни, камни вокруг.

В этот вечер у гномов намечался праздник Крутого Мозгомеса — древнего гномьего короля, варившего эль из голов своих врагов. Эль был таким добрым, а врагов у могучего Мозгомеса так много, что более полугода принадлежащая клану вершина Г'рх сотрясалась от празднующих победу племен… До тех пор, пока коварный старый Глогги Жор с ее подножия не напал на истощенных праздником соседей и не одолел их во сне. (Недобрые языки добавляли, что сделал он это в одиночку при помощи мокрого полотенца, которым старался унять мигрень от непомерно шумных жильцов сверху.)

Так или иначе, этот праздник у гномов был из любимейших и ознаменовывался чудовищным количеством выпитого эля, песнями и жестоким похмельем целых кланов. В ожидании тонких ценителей спиртного нагроможденные пирамидой бочки возвышались в тени скалы, по размаху составлявшей ей конкуренцию.

Все в этот вечер предвещало беду — и не надо для этого никаких примет вроде подрагивающих внутренностей жертвенного голубя или неизвестно откуда взявшейся собаки в оранжевых носках. Наличие сотен пьяных гномов вполне исчерпывает потребности любого, даже самого безнадежного оракула в деле предсказания длинного ряда бедствий, как то: порча частной собственности в особо крупных размерах, вооруженное нападение на окружающих и самих себя, межвидовые оскорбительные выходки, а также спонтанные поиски золота в неприспособленных местах, после которых на утро оставались глубокие колодцы со страдающими от похмелья гномами на дне.

Тысячерукий хоровод гномов, вооруженных топорами и факелами, танцующих с подвывертом древний танец вокруг гигантского костра, был в разгаре, и суровые глаза блестели под начищенными шлемами, не предвещая ничего доброго врагам гномьей расы, а также гномам-с-другой-горы ну и дюжине-другой своих, если на то пошло. Кое-кто из плясунов уже высматривал подходящие участки почвы под ногами, которые могли скрывать неразведанные золотоносные жилы… В общем, все шло как нельзя лучше и традиционно до слезы умиления.

Вонь стояла такая, будто у каждого воина за пазухой было по дохлой кошке. Судя по безумному взгляду большинства, так оно и было, если не хуже.

— Экка’дхарк’эниг! — возопил сотник, размахивая топором.

Кожан стоял неподвижно. В голове у него звонил огромный назойливый колокол, каждый удар которого отдавался тупой болью. «Как надо ушибли, мелкие сволочи», — думал он сквозь мутную пелену, глядя на приплясывающих гномов. Судя по выражению на мордах троллей, с таким определением для своих союзников они были полностью согласны.

Что за неведомая сила собрала в кулак толпы непримиримых врагов, уму непостижимо. Если воспламенившая вдруг оба лагеря ненависть к людям, то изрядно подкрепленная чем-то еще. Люди веками жили бок о бок с первыми и вторыми. Не сказать чтобы очень мирно, но жили как-никак, сторонясь друг друга, делая вид, что соседа не существует вовсе, — иногда это самое лучшее, согласитесь, для поддержания гармонии отношений. С троллями же гномы воевали испокон веков, желая друг другу одного — полного и окончательного истребления.

Набравшийся эля сотник напирал на Кожана, размахивая обоюдоострым топором, и кто знает, во что бы все вышло, если бы пьяный гном не поскользнулся на камнях и не опрокинулся навзничь, взмахнув руками. Глухой удар поставил точку в его личной биографии: топор, проделав пару кульбитов, с треском вонзился в лоб растянувшемуся воину, мгновенно его прикончив. Не зря говорят, что гномы варят отличную сталь — тот самый случай, когда лучше не искать подтверждения самому.

В наступившей тишине какой-то из троллей одобрительно заворчал. Нить, отделявшая худой мир от войны, со звоном оборвалась…

Неизвестно, чем бы кончилась потасовка, если бы кто-то из участников знал ее конечную цель. Или хоть легонько подтолкнул в нужном направлении. Возможно, оба войска просто уничтожили бы друг друга, отчего множество народа вокруг вздохнуло бы с облегчением. Но большинство гномов вообще не видели истории с топором и не слышали провокационного бурчания своего исторического врага, решив, что просто настало время покуролесить.

Задние ряды бросились наподдать передним, в свою очередь кинувшимся на троллей. В итоге передние были смяты, как бумага между ладоней. Задние уже не могли остановиться, а тролли оказались слишком медлительны, чтобы что-нибудь предпринять в ответ, кроме как стоять, сгрудившись в живую волнующуюся стену.

Кожан, не блиставший особой сметкой, но мысливший основательно, щедро используя приметы и наблюдения деревенской жизни, быстро сообразил, что море разливанное малорослых засранцев, орущих боевой гимн, представляет серьезную проблему (в первую очередь для него самого, кому и без этого уже припечатали дубиной). Орущий гном, размахивающий налево-направо боевым топором, — очень верная примета, вернее летящего между глаз камня или окрика «Эй, ты, иди сюда!» в переулке.

Кузнец, отталкивая вопящего бородача со сбившимся на лицо шлемом, уронил взгляд на увесистый бочонок с элем, подкатившийся в сутолоке к его ногам… Обычно это проделывали с набитой смолой и сеном козлиной шкурой, но подошла и тара пенного портера. С криком «Игра-а-а!» Кожан бросил бочонок в гущу толпы, завладев ее вниманием. В длинном регистре игр множественной вселенной появилась новехонькая запись «Регби: игровой процесс, состоящий в попытке отобрать у соперников продолговатый тяжелый предмет с помощью приемов уличной драки; допустимы порча одежды и крайне непристойные выкрики».

Когда все кончилось, Кожан, шатаясь, стоял перед неровной шеренгой, почти сравнявшись с держащим его за плечо троллем. Cо спины их не отличила бы и жена.

Могучий Камнепад вручил кузнецу здоровенный каменный молот, пророкотав заученные с детства: «Камень о камень во имя правды!» — троллий аналог рыцарского напутствия. (О какой правде шла речь, выяснять не станем, но с рыцарями всю дорогу так — и не нам вдаваться глубоко в суть.)

Кузнец принял молот, со знанием дела осмотрел и взвесил в сильной руке. Тот оказался чуть легче его любимого Болванщика[15]. А так-то добрый инструмент, сделан с умом, толково. Кожан, крякнув, замахнулся — мышцы, достойные першерона, вздулись — и опустил нового друга на булыжник. В стороны полетели искры. Кусок базальта с треском развалился на части. В медлительном сознании камня промелькнуло что-то вроде долгого шепчущего «о-ох», слышного лишь другим камням. Стоящие вокруг тролли одобрительно затопали (этнический эквивалент аплодисментов).

— Бдокк бон гхар, — заключил Камнепад, одобрительно похлопав Кожана по плечу. — Бдокк!

Кузнец ничего из сказанного не понял и тихо опустился на землю, вновь потеряв сознание…

Высокая белокурая женщина, до подбородка закованная в латы, прошла, никем не замеченная, вдоль раскинутых в низине шатров и скрылась под нависающим гранитным балконом одной из ближайших скал.

Такого количества социально угнетенных Кир еще никогда в жизни не видел. Это был просто оазис угнетения, основанного (что шло за рамки всего разумного) на добровольном найме. Люди по своей воле лишали себя последней, ежедневно вкалывая от зари до зари с единственным перерывом на обед, который не включал даже кружки портера (как правило, не включал). Сущий ад, если чуть сгустить краски, а воображения у парня хватало на четверых.

Весь день он думал только об этом и еще о нудном пронизывающем ветре, от которого голова шла кругом и тело покрывалось «гусиной кожей». В какой-то момент казалось, что ветер уже забрался внутрь и гуляет под ребрами, холодя сердце. В конце концов Кир, гардероб которого оставлял желать лучшего, выпросил на складе потрепанную фуфайку в пятнах семи цветов и обмотал голову куском ветоши, став похожим на очень нездоровое чудо, полезшее со скуки на стену. Теперь ничто не отвлекало юношу от размышлений на тему социального неравенства.

Такие настроения, скажете вы, простительны для молодого человека, не прошедшего сквозь тернии офисной канители в каком-нибудь ООО, сбывающем вентиляторы лапландским рыбакам. (Дело, способное за неделю свести с катушек любого.) К этому добавим, что строительные рабочие не спеша трудятся на свежем воздухе и избавлены от необходимости писать бесконечные отчеты в душных переполненных конторах, кое-что об издержках профессии могли бы добавить собиратели змеиного яда и монахини-вышивальщицы… Но отринем праздную философию и двинемся дальше!

Чем дольше Кир висел в своей люльке, тем меньше он мог заставить себя штукатурить стену[16] и тем больше закипал от выпавшей на долю строителей несправедливости. Иногда несправедливость эта обретала черты весьма конкретные и даже вполне индивидуальные: мастер давал понять, что он, Кир, олух и разгильдяй, который ни шиша не получит за такую работу, что его, Кира, нужно гнать взашей, что, родившись случайно и напрасно, он, Кир, стал позором своей семьи, и что вместо рук у него жабьи лапы, сырая пакля вместо мозгов и еще что-то про текущие рекой слюни… Отдадим должное терпеливому начальству: за пару дней плод его труда — жалкое пятно в форме заглотившей клюшку амебы — почти не прибавило в размерах. Такого маляра выгнали бы взашей даже смиренные монахи-бенедиктинцы, а епископ лично отвесил пинка под зад.

На эти упреки Кир морщился, словно от зубной боли, выдавливал из себя неопределенные междометия и продолжал болтаться над суетящимся внизу разнолюдом без видимого прогресса.

Здание было почти закончено, и теперь полным ходом шла его отделка и благоустройство. Оно как левиафан поглощало километры дубовых досок и целые поля плитки. Лепная флора и фауна, устраиваемая на потолках, могла бы заселить джунгли. Уста многоэтажного чудовища поглощали армии философов в складках мраморных мантий, а также малоценных для науки, но изящных, по-летнему обнаженных одетых дам, символизирующих искусства. На вершине холма над живописным берегом Вены возвышался великолепный колосс, суливший послужить творческому началу Кварты как минимум до конца времен, а то и гораздо дольше. Чха Лонг гордо прохаживался вдоль стен со свитой прихлебателей, щуря и без того узкие глаза. Как он вообще что-то видел вокруг себя, для многих оставалось загадкой.

Несмотря на некую удаленность борца за гражданские права от паствы, ибо тот пребывал вознесенным в своей люльке и вблизи общался лишь с докучливой сорокой, устроившей гнездо в балюстраде, мотивы и методы борьбы Кира идеологически крепли и оформлялись. Кое-кто из читающих сей трактат проныр захочет составить аналогию со ссыльным революционером… И, да, мы не станем отрицать, что подготовка политической платформы требует периода вызревания, когда ее созидатель наблюдает происходящее с дистанции и даже, не будем ханжами, с определенной высоты. В случае Кира то и другое должно воспринимать буквально.

В середине третьего дня, претерпев очередные нападки мастера, грозившего на сей раз пресечь вервии, идущие к люльке со стены, Кир снизошел наземь, опасливо распутав узел тех самых вервий, чтобы расклеить множество ночью заготовленных листков с призывом к объединению пролетариата.

После смены взбудораженная толпа более из присущего толпе любопытства, чем из сути политического обращения, собралась на площадке, намеренной превратиться в крикетную, как только университет обретет свою окончательную форму.

Кир взобрался на сложенные штабелем доски и завладел весьма неоднозначным вниманием. Первые ряды глазели на штукаря с нескрываемой издевкой, но представления не покидали. Кто-то в людской гуще без лишнего шума разлил по стаканчику самогона. Сзади наддали и свистнули. Пора было открывать кулисы.

— Товарищи!

— Волк козе не товарищ, — огрызнулись с первого ряда. Кое-кто заржал и сплюнул.

Кир не поддался на провокацию:

— Все мы видим социальное неравенство и угнетение бедняков богачами! Но это пережиток старых времен!

К удивлению оратора, толпа не возражала[17].

— Угнетению рабочих, — он помедлил и вспомнил слово, — и крестьян скоро придет конец! Нам нужно объединиться!

— Чо надо-то?!

— Ты чего туда влез?!

— Парни, скидывай его да пошли! Ужин стынет!

— И веселые девки!

— Стойте! Слушайте! Мы должны объединиться в профессиональный союз, чтобы дать отпор угнетателям!

Первый камень пролетел с задних рядов по баллистической траектории и приземлился у самых ног Кира.

— Голосуйте за профсоюз маляров! — истошно закричал Кир, когда обломок кирпича пролетел в опасной близости от его уха.

— И метельщиков! — пропищал тонкий срывающийся голосок.

— Чего?.. — не понял Кир.

— Маляров и метельщиков! — повторил кто-то невидимый в толпе.

— А… Да-да, профсоюз маляров и метельщиков! И еще много кого! Кто еще хочет вступить?!

Люди в основном или смотрели с вызовом или отводили глаза. Детина в переднем ряду сплюнул под ноги, ругнувшись матом. Тут второй член профсоюза, тот самый метельщик, что ратовал за профессию, объявился, так сказать, во плоти, протиснувшись из-за спин вперед, по-беличьи забрался на штабеля и выдал:

— Больше монет! Сало в хлебало! Одежу всем на овчине! — пропищал сутулый человечек неопределенного возраста, вздымая кулачок к небу.

То ли сказанное им было настолько верным, то ли сам вид воинственной мыши производил впечатление, но над толпой поднялось еще несколько рук. В одной из них был увесистый молоток, который иногда вовсе не выглядит мирным орудием для забивания гвоздей. Этот аргумент остановил третий уже занесенный камень, который, по теории вероятностей, очень мог достигнуть своей цели.

В отличие от пространных речей Кира, слова «монеты», «сало» и «одежа» нашли мгновенный отклик в трудовых сердцах. Он почувствовал, что необходимо закрепить успех, и судорожно перебирал, что бы такого сказать трудовому элементу, терявшему терпение от всей этой мути. В голове вертелись «свободы», «равенства» и «братства», почерпнутые из книжек. Но эффект от такой коленчатой философии он уже видел наперед и не хотел завалить все дело.

— Санаторию! Пусть дадут санаторию! — выпалил вдруг Кир, удивляясь сам себе.

Толпа одобрительно загудела. «Санатория» звучала очень солидно, хотя значения слова никто не знал. Любитель веселых девок присвистнул:

— У Верки-Белошвейки шибательские сантории! Айда, мужики, к ней!

Поднятых рук стало заметно больше, и к ним, видя это, присоединялись еще из задних рядов, откуда едва что-то было слышно. Народ заволновался, распаляясь все больше:

— Точняк! Сала в мусала и санторий с водкой!

— Не хрен горбатиться в ихней стройке!

— Монет! Живем впроголодь!

— Башмаки! Пусть дадут башмаки!

— Женщин пусть наймут, сил нет терпеть…

— Я ж гуторю, айда к Верке!

Кое-где вспыхнули потасовки, причины которых крылись в избытке аргументации и недостатке навыков ее вербального выражения. Каждый выбитый зуб, очевидно, являлся эквивалентом речи в поддержку выдвинутой платформы.

Кир вместе с безымянным и вопящим от восторга метельщиком, стояли на штабелях, озирая беспокойное озеро людей.

— Тебя как зовут?! — спросил его Кир, пытаясь перекрыть шум.

— А?!

— Зовут тебя как?!

— Четверг!

— Завтра?

— Я!

— …?

— …!

Профсоюз маляров, метельщиков и пр. состоялся.

И просуществовал ровно сутки, на исходе которых борец за социальную справедливость был показательно уволен, лишен фуфайки и выдворен с воодушевляющим напутствием, касавшимся некоторых частей тела и перспективы их дальнейшей принадлежности, если дурная голова приведет их ближе сотни шагов к забору.

Четверг встретился ему в следующий вторник в пивной «У Фроси». Он был теперь приемщиком, гордо носил новую фуфайку и бывшего соратника по партии сторонился…

Кир на неделю пал духом и не выходил бы из комнаты, если бы сортир «Утиной будки» не располагался под мостом, на которой та громоздилась.

— Ну, как бизнес, друг мой?

Человек, сидящий нахохлившись на ступенях набережной, походил на тлеющую кучу тряпья: из заскорузлых складок одежды вверх тянулся сизый дымок самодельной трубки. На юношу поверх перепутанных шарфов уставился испытующий серый глаз под бровью цвета овсянки.

— Да так… — неопределенно ответил Кир, пожав плечами.

Случайный собеседник, несмотря на явную принадлежность к нищим, создавал парадоксальное чувство уюта на грязной туманной набережной у реки, пахнущей отбросами всех сортов. Если дышать через рот и не смотреть себе под ноги… Мимо по самой кромке проплыл вздутый собачий бок. Кир прикинул, куда бы еще не смотреть, и ничего лучшего не нашел, чем прикрыть глаза и не шевелиться.

— А… — протянул тот, выдыхая дым. — Вижу, что хреново. У меня тоже, дружище…

— А что случилось? — из чистой вежливости спросил Кир у нищего.

— Жизнь.

Уличный философ выбил трубку о мокрый булыжник, поднялся и зашагал от моста, улыбаясь собственным мыслям.

— Многие знания — многие печали! — крикнул он, не оборачиваясь. — Улитка не жнет, не сеет, а дом имеет! Все внутри тебя. Что наверху, то и внизу… — и на том скрылся в тумане.

Кир забыл, зачем спустился под мост. Но на душе его стало легче.

Из дверей дома, пошатываясь, вышел высокий бочкообразный мужчина прилично за пятьдесят. Остановился, посмотрел на небо между крышами и тяжело вздохнул, осторожно потрогав раздувшуюся щеку. Сзади в глубине коридора послышались шаги, и раздался резкий, как скальпель, голос:

— Господин Громм! Одну минуту! Одну минуту!

По всей видимости, тот, что стоял в дверях, и был господином Громмом, поскольку при этих словах он тут же опасливо оглянулся и в два скачка оказался на другой стороне улицы. На пороге появилась тощая фигура в белом халате и фартуке, забрызганном кровью. В правой руке пришелец держал большие блестящие щипцы.

— Все прошло как нельзя лучше, господин Громм! Очень непростой случай! Но вы держались молодцом!

Тучный господин прижался спиной к стене дома напротив и нервно сморгнул, явно ставя под сомнение этот тезис.

— Если я вам еще понадоблюсь, — бывший пациент мученически закатил глаза и приоткрыл набитый ватой рот, — можете рассчитывать на хорошую скидку! Каждый последующий зуб на десятую часть дешевле! Мда… Мои поклоны вашей супруге. И не ешьте до полудня!

Дантист проводил взглядом могучую спешно удаляющуюся спину кондитера.

Через пару минут упомянутый Громм наконец остановился, растерянно огляделся вокруг и побрел в сторону рынка, где держал большую знаменитую на весь город кондитерскую.

Герр Фукель мл. («Ателье улыбок»), как гласила табличка над его головой, еще немного постоял в дверях, подбросил в руке щипцы, лучезарно улыбнулся и нырнул обратно, развернувшись на каблуках.

— Послушайте, Виолетт! Отчего вы так нервны?! Если решили связать жизнь с медициной, научитесь владеть собой.

Неизвестно точно, возымели ли наставления действие, поскольку были обращены к белой кошке, спрятавшейся под шкафом в хирургическом кабинете. Вероятно, что нет, поскольку впечатлительное животное, оглушенное криками пациента, напрочь отказывалось выходить из укрытия до того самого полудня, что тот должен был терпеть голод во имя выздоровления.

Встрясс Громм, держась за щеку, втиснулся в узкую дверь кондитерской с черного хода, выплюнул ватный комок в корзину с мусором и прошел в одну из пекарен. Там пред ним предстали шесть покрытых мукой пекарей, четверо из которых в неудержимом экстазе лепили тестяные шишки и сажали их на смазанные маслом поддоны, а остальные заправляли все это в жерла печи и вынимали очередную порцию румяных булок. Маленькие, покрытые корочкой планеты, обильно смазывались сиропом и претерпевали метеоритный дождь из молотого ореха, а затем приносились в жертву ненасытным горожанам по медяку за пару.

В этом яично-мучном аду действовал неукоснительный порядок, выраженный в отрепетированных движениях людей, расположении каждой вещи и поддержании достаточного уровня шума. Если бы пекари вдруг замолчали, город сразу бы лишился знаменитых булочек семи видов, вот уже десятилетия производимых «Ангельской попкой».

Неоднозначное название семейного бизнеса было изобретено его основательницей, божьим одуванчиком и любительницей кошек Фурией Громм — матерью нынешнего владельца, тишайшей женщиной, вырастившей шестерых детей и не покидавшей родного квартала даже по праздникам. В представлении Фурии это название было невероятно милым и наилучшим образом отражало качества продукции фирмы. Ее муж, покойный Ботан Громм, считал недостойным мужчины опускаться до таких мелочей, как вывеска на пекарне, и вполне ограничил свое участие в деле хозяйственной стороной вопроса. Перед Ботаном трепетали поставщики всего города. Однажды за два тухлых яйца один из них в течение полугода с энтузиазмом занимался добычей торфа на болотах в низовьях Вены. Творческое начало и железная воля супругов создали из небытия процветающий бизнес, известный всему городу.

Бабушка Фурия здравствовала и поныне, ежедневно, кроме понедельника, инспектируя семейную фабрику сладостей в кресле-каталке вместе с восседавшим на его спинке котом и неопределенного вида вязанием.

Кот был также немолод и периодически срывался вниз, тщетно и подолгу пытаясь взгромоздиться обратно, пока кто-нибудь не приходил на помощь несчастному животному. Спицы в руках старушки не останавливались ни на секунду, превращая безобидную овечью шерсть в многомерных монстров, украшенных шестиногими оленями и квадратными зелеными кошками.

По понедельникам же заслуженная кондитерша раскладывала пасьянсы. Это занятие имело фундаментальный характер и отнимало уйму времени и энергии. Выводы, сделанные на основании сложных выкладок, основанных на карточных комбинациях, публиковались в иллюстрированном домашнем листке, который оформлялся силами одного из многочисленных правнуков. Сия повинность распределялась по графику и служила неизменным предметом торговли и валютой отношений среди подрастающего поколения. В частности, совершенно нормальным было проспорить очередной понедельник или обменять его на банку головастиков.

С педагогической точки зрения было сущим террором назначение внеочередного понедельничного наряда (без права его передачи) за особо тяжкие виды провинности. Наиболее жесткая форма наказания включала обязанность публичного ношения вязаных вещей, изготовленных ненаглядной бабулей (применялась только в отношении мальчиков, дабы не рисковать чувством вкуса будущих леди). Листок с рекомендациями еженедельно вывешивался на дверях в гостиной, что было непременным условием душевного равновесия долгожительницы.

Господин Громм привычно и с неожиданной для своей комплекции грацией увернулся от надвигавшегося на него кресла, свободной рукой на лету подобрав кота. Другой он продолжал держаться за опухшую щеку, мученически жмуря глаза. Пожеванное временем тело мяукнуло и шмякнулось на насест. Передвижной трон Фурии Громм, раза в четыре превосходящий ее по массе, двинулся дальше. По пекарне прокатилась волна тишины — работники один за другим безмолвно пропускали императорскую колесницу, стараясь не задеть интересующих бабулю тем. В противном случае последующий академический час заполнялся всеобъемлющей лекцией о выбранном предмете — будь то рецепт выпечки или особенности разведения яков.

В пекарню вбежал перепачканный мукой мальчонка лет десяти, из-под берета которого выбивались непослушные рыжие космы, и, подхватив очередную корзину горячей сдобы, потащил в лавку готовый товар.

— Пакля! Стой! — мальчик с корзиной обернулся, состроив нетерпеливую гримасу. — Принеси лед.

Боль пульсировала в развороченной, но верящей в исцеление десне.

— Ща, хозяин! Скину булки бабам!

Пакля скрылся за полосками мешковины, которыми от мух был завешен дверной проход. Из соседнего помещения крепко пахло сливками и карамелью, которую замешивали в больших чанах и студили для скорости в леднике под полом.

Торговля шла бойко. «Ангельская попка» процветала.

Господин Громм поморщился от боли и решил не орать по обыкновению до тех пор, пока у кого-нибудь сдадут нервы и он принесет ему требуемое, а дождаться, когда вернется гонец. Через пару минут рыжий мальчишка появился с бычьим пузырем, наполненным льдом. Кондитер в изнеможении приложил пузырь к щеке и уселся на ларь с мукой, где ему тут же заехал по носу локтем один из пекарей.

— Агрх!

— Простите, хозяин! Говорю, простите! Не самое удачное место! Позвольте, я муки достану.

Перед лицом кондитера с угрозой мелькнул большой жестяной совок. Вид приближающегося металла натянул и без того готовые лопнуть нервы страдальца (согласно недавним исследованиям, психологический портрет пациента зубного врача соответствует средней позиции между узником, подвергшимся пытке, и закоренелым мазохистом).

Это явно был не его день. Кондитер, вздохнув, встал и, дабы не искушать судьбу, поплелся в уютную благоустроенную камору, служившую ему кабинетом, чтобы прилечь и забыться сном, выпив чего-нибудь из широкого списка обезболивающих средств, занимавших полки стеллажа. Здесь были отличные патентованные эликсиры из лучших виноградников. На одной из полок среди пузатых бутылок виднелся старый томик с названием «Кровь и честь» — единственной художественной книги, которую признавал в своей жизни кондитер. На ее обложке согласно закону жанра расположилась плохо прорисованная красотка с кинжалом, за плечами которой нависала чудовищная тень. За пятнадцать лет закладка в книге в виде розового пони перекочевала уже до шестой страницы.

Где-то в опасной близости в переплетенных коридорах кондитерской колоколом раздался женский голос:

— Встрясс! Ты вернулся?!

Хозяин кондитерской ускорил шаг до аллюра. Когда-нибудь, возможно, крик благоверной супруги после сорока будет приравнен к допингу для профессиональных бегунов и запрещен конвенцией. Почтенный кондитер не был спортсменом, однако развил на коротком отрезке поразительную скорость, тихо закрыв за собой дверь на ключ, и выдохнул полной грудью.

Здесь он налил себе бокал крепленого красного и присел на крепко сбитую из брусьев кушетку, специально приспособленную для своего тучного обладателя. За окном радостно светило солнце, и воробьи самозабвенно купались в пыли, беспрерывно скандаля и напоминая этим давешних пекарей…

Господин Громм долил себе в бокал, положил рядом книжку, не открывая, и вытянулся на кушетке, насколько позволяла его плотная конституция.

Разросшаяся за годы успеха «Ангельская попка» занимала целую группу зданий в Молочвенном переулке, в коих располагалось все — от конторы до производства тянучек. Здания эти, одно за другим присоединенные к кондитерскому царству Громмов, претерпевали известное переустройство как внутри, так снаружи, в результате которого оказывались включены в единый, соединенный переходами ансамбль, напоминавший разросшуюся грибницу. Итогом архитектурных новаций стало то, что вы могли попасть в любую точку лакрично-вафельных владений, не выходя на улицу. Сугубо эволюционным путем даже возникло что-то вроде правил дорожного движения в этом замкнутом мирке, способном, благодаря запутанным коридорам и запасам масла и муки, выдержать осаду тысячи сарацинов, если последние, конечно, не будут бросать зажженные смоляные бочки и распевать свои зубодробительные песни.

Исключением служил только узкий, как шип, дом табачника с утраченным за древностью именем. Этот «шип» впивался во владения Громмов, простиравшиеся вправо и влево от него, и ни в какую не желал сдаваться, сохраняя известную автономность. Нижний этаж непокорной цитадели смотрел на улицу через дверь с застекленным верхом, к коей был присобачен складной прилавок в локоть шириной, соединявший торговца с клиентами и целым миром. Выступающий брюхом второй этаж содержал мутное окно под алебастровым карнизом, изображавшим сцену из битвы героя с кентавром. Кто был кто на сем барельефе, давно уже было не различить: от участников битвы остались лишь головы и плечи с воздетыми над ними копьями. Обычно прохожие болели за победу левого персонажа, ибо тот был кудряв и молодцеват, производя наилучшее впечатление.

В довершение отметим (а это, полагаю, и так понятно), что вражда двух благородных домов была непримиримой и древней.

В переулке, выходившем одним концом к городскому рынку и самому более напоминавшем торговый ряд, чем транспортный капилляр столицы, уже было полно людей — покупающих, спешащих домой и из дому, ругающихся с возничими, ищущих друг друга в толпе и тащивших, что плохо лежит у тех, кто плохо за этим смотрит. Царило то благодатное для торговли послеобеденное время, когда многие уже спешат закончить свои дела и потратить заработанное в приличной лавке. К тому же в этот день выдалась на удивление хорошая погода: теплая, но лишенная липкого тумана — эти два климатических ингредиента в Сыре обычно являлись одновременно.

По присущему Киру везению, он подошел именно к двери ненавидимого кондитерами табачника, явившись в Молочвенный переулок в связи с объявлением о найме «всепомочника для ведения делов конторы достойныя фирмы полный еднь». Чем бы то ни был пугающий «полный еднь», но у юноши оставалось денег до обеда позавчера, так что он уже неделю безуспешно искал работу (и как можно дальше от всяких строек).

На стук от облупившейся желтой двери отвалился прилавок табачника, над которым неизбежно возникло собственное лицо реликта, напоминавшее складку на сапоге.

— Что угодно?.. Молодой человек… Широкий выбор… Лучшайший табак в Сыре… Все по одной цене… — выдал бесцветным голосом табачник, высовывая наружу пальцы, словно краб, прячущийся в ракушке.

В руках его находилась дурно отрисованная картонка, изображавшая ассортимент лавки.

— Благодарю вас, уважаемый. Я не курю, — ответил Кир, деликатно подбираясь к основной теме.

— Женишься и закуришь… Бери впрок, — прогнусавил едкий, как дым, дедок, вытирая ладонь о фартук. Когда-то он слышал о том, что дорогие сигары делают, неким образом используя женские ноги, так что для большего впечатления добавил: — Утоптаны ногами лучших баб в округе! Сделано на совесть, ради вашего удовольствия!

Творческий порыв табачника несколько озадачил юношу, пытавшегося представить описанный процесс, но на душе лежал камень, и его необходимо было оттуда снять:

— Я по объявлению. Вот! — Кир вытащил из-за пазухи позавчерашнюю газету, ткнув пальцем в обведенный кружком столбец.

— Хмс… хмс… хмс… — просипел табачник, читая объявление, и вдруг с силой захлопнул прилавок, едва не прищемив нос злосчастному визитеру.

Кир стоял ошарашенный и злой, подгоняемый отчаянием и угрозой остаться без крыши над головой, если не найдет работу немедленно. Из «Утиной будки» его твердо обещали выгнать сегодня вечером, если он не вернет долг за проживание и бобы. И вечер этот начинался через пару часов.

Юноша снова постучал в дверь — раздраженно и весьма настойчиво. Прилавок как заведенный выпал наружу, явив миру лицо табачника и давешнюю картонку с надписью «Ассыртымент».

— Что угодно… — начал было табачник свою арию, но тут вдруг поднял глаза, покраснел и заорал во всю глотку: — Вон!!! — грозя из окошка пергаментным кулаком.

У сцены появились зрители, в том числе несколько азартных, предложивших подпалить дом табачника, бросить ему в окно гадюку (за несколько монет она могла быть тотчас доставлена и в лучшем виде), проходивший мимо оконщик вяло посоветовал «забить ему гвоздьми дверь, пусть знает, как орать на человека, старый упырь». Гвозди и молоток совершенно бесплатно были выданы и применены Киром, пошедшим в некотором роде в разнос и весьма рисковавшим ввиду полицейского участка, расположенного на углу подле.

На его счастье, среди благодарных зрителей разыгравшейся трагедии с замуровыванием оперного злодея, взаимными проклятиями сторон и победой кочевников над осажденными был сам господин Громм, весьма оценивший шутку над неприятелем:

— Эй, парень! Ты откуда такой? Работу не ищешь? — спросил он с крыльца той самой «достойныя фирмы», что сулила «полный еднь» для перспективного «всепомочника».

Судьба, стреляя наугад, попала в пятак с другого конца вселенной.

Ранним утром к дому кондитера подъехала неуклюжая повозка с полотняным верхом. Она была настолько громоздкой, насколько повозка вообще бывает громоздка в своем идеальном воплощении. С одной стороны к ней была прицеплена жилистая лошадка с упрямым взглядом и большими желтыми зубами. По выражению ее морды было видно, что каждого встречного она считает конченой сволочью, и только необходимость тащить эту треклятую ношу спасает его от заслуженного увечья. Позади на привязи плелся голенастый жеребенок, являвший все задатки своей матери. В самой колеснице, груженой корзинами всех размеров, восседал человек в клетчатом зеленом костюме с короткими рукавами и брючками. На его лице красовалась жизнерадостная крокодилья улыбка, а в руке, свободной от поводьев, находился очень потрепанный блокнот.

Возница спрыгнул со своего насеста и мгновенно перенесся к дверям особняка. Примерно через минуту на уверенный стук откликнулось клацанье засовов, и врата бесшумно отворились ровно на ладонь. В этом пространстве со стороны улицы тут же оказалось лицо, которое выглядело… скажем, если вы слишком долго останавливали на нем взгляд, то в голове начинало неприятно гудеть и в то же время появлялась твердая уверенность, что сейчас вы купите нечто настолько ненужное и долговечное, что удивляться этому будут даже ваши правнуки. Дворецкий перевел взгляд на косяк и с откровенной неприязнью спросил:

— Что угодно?..

Дверь в это время как-то сама собой приоткрылась шире, и он невольно встретился взглядом с лошадью. Та выдвинула нижнюю челюсть и презрительно заржала.

— Это уникальная и редкая возможность! Не больше одной минуты! — если бы голос мог состоять из сливок и восклицательных знаков, дворецкий уже стоял бы в них по колено. — Кроме того! — пришелец взмахнул записной книжкой, не давая сосредоточиться оппоненту. — Прекрасная идея для человека, заботящегося о своих близких! Я вижу, они вас буквально обожают! Посмотрите на эти расчеты! — в ход пошел засаленный листок с цифрами. — Только до десяти утра и только сегодня! Юбилей фирмы! Скидки и подарки к скидкам! Купи одну и получишь море призов в следующем месяце! Каждая вторая в подарочной упаковке!

Дворецкий пришел в ярость, но его руки сами собой ощупывали карманы в поисках денег.

— Э-э-э… Слушай, ты бы шел…

Последнее слово было сказано чудесному кожаному футляру с двумя створками. Незнакомец распахнул их разом и заговорщицким тоном произнес:

— Смотрите же! У кого еще есть такое?! И это немедленно станет вашим за медный грош и улыбку.

Старый слуга сам того не желая уставился на блестящие продолговатые штуки, которые для мужчин определенного возраста являются эквивалентом бриллиантов для женщин всех возрастов: в футляре в утренних лучах солнца сияли новенькие уложенные ровными рядами слесарные инструменты… и каждый был перехвачен узким коричневым ремешком… А универсальные плоскогубцы — двумя!

Воля покинула дворецкого, и когда желанный набор уже почти был в его руках, к нему волшебным образом добавилась коробка разнокалиберных сверл, которые, как известно, «всегда пригодятся» и без которых «просто невозможно ничего толком сделать». То, что сделать хоть что-то толком для большинства было невозможно даже с лучшими в мире сверлами, как-то отступило на второй план.

Однако затянувшийся шум не мог быть не замечен, и очень скоро в проеме показалась женщина в чепце, верхний ряд кружев которого доходил дворецкому до плеча. По тому, с какой легкостью дама освободила для себя пространство, было ясно: это могла быть только законная супруга, с которой тот прожил многие годы.

Ее наличие указывало на то, что приливная волна коммивояжерства достигла кухонных островов, и с минуты на минуту здесь будет весь штат особняка. Незнакомец переглянулся с лошадью и широко улыбнулся.

В результате описанной торговой экспансии Кир обогатился набором для черчения и коробкой засохшей ваксы. Оба приобретения были торжественно выложены на столе в конторе, предназначенные для одной-единственной цели — сразить наповал всякого, кто сюда заглянет.

Все помещения лакрично-паточного муравейника Громмов переходили одно в другое, так что, забравшись на угольный склад, вы могли запросто выбраться из пекарни, если обладали достаточными способностями к ориентированию. Дополнительно к общеизвестным, они вполне могли сообщаться тайными ходами, полными смертельных ловушек. Кир не однажды видел, как человек, шедший с пустыми руками в одну сторону, появлялся вдруг с другого конца двора, уже неся какие-то подозрительные свертки. А кое-кто заходил внутрь и уже никогда не попадался на глаза.

Контора кондитерской империи была устроена в небольшой окруженной тополями постройке с входом во второй этаж, куда со двора вела узкая кованая лестница. Ее задняя стена примыкала к мрачному сооружению, лишенному окон, из трубы которого периодически шел белесый пар, после чего вокруг еще долго стоял запах топленого молока.

Нижний этаж конторы занимал педантично составленный архив, деливший свое уединение с небольшим складом упаковки. Верхний же представлялся уменьшенной копией владений кондитера — клубок из коридоров, закутков и комнат, в каждой из которых стоял свой особый запах и держалась индивидуальная температура.

Киру достался пропитанный солнцем кабинет с детскую песочницу где-то посередине между большой общей залой, где располагалась бухгалтерия, и двумя длинными и узкими комнатами, под потолок забитыми чертежами и макетами оборудования из жести и крашеной фанеры. (Жители Кварты руководствовались простыми и ясными соображениями в организации труда. Вследствие этого «контора» в их представлении включала в себя все, что связано с превращением чистой бумаги во вдоль и поперек исписанную — от учета бочек с патокой до конструкции передвижной маслобойни.)

В кабинете располагались два маленьких стола, шкаф во всю стену, полный потертых папок, и газовый торшер, не подключенный к магистрали и неизвестно с какой целью туда внесенный. Торшер поражал размерами и стоял на самом проходе, так что войти и выйти можно было, только осторожно протиснувшись мимо него, стараясь по возможности не задеть массивную бронзовую опору. В противном случае жуткие плафоны в виде стеклянных лилий угрожающе качались над головой, одаряя облачком едкой пыли.

Кир выбрал тот стол, что стоял дальше от окна и ближе к двери, показавшийся ему более удобным. (Как только он сделал выбор, более удобным начал казаться тот, что стоял подле окна… Никаких сомнений не вызывает тот факт, что справедливо обратное, и как бы ты ни вертел, но другой стол покажется тебе лучше твоего, если, конечно, не стоит в залитом водой подвале.)

В обязанности юного «всепомощника» входило ведение книги учета документов, сверка кое-каких расчетов, отражающих пульсации кондитерского левиафана, и написание разносортных писем. В последнем занятии пригодился его дар политического мышления, так мало ценимый соплеменниками. Дар этот был весьма поощрен хозяином, и, отойдя от вопросов учета, юноша все более погружался в переписку с партнерами и беспокойными городскими службами, требовавшими от кондитерской согласно уложений, правил и законов то одно, то другое.

В этом деле весьма пригодились фразы «должен быть немедленно положен предел» и «ввиду очевидных несоответствий», позволяющие четко и весьма экономно задать тон письма. Почтенный Встрясс Громм настойчиво желал ввернуть туда иное ругательство из весьма развитого арсенала, но соглашался, что всегда возможно высказать его лично.

Что до воспоминаний о доме… Три Благополучных Пруда казались Киру теперь далекими, как лунные пятна, и располагавшимися где-то далеко позади, так что, думая о родной деревне, он ловил себя на необходимости оглянуться, в какую бы сторону ни смотрел. К тому же в конторе всегда было полно работы, пожирающей любое предоставленное ей время и притупляющей любые, не относящиеся к ней мысли.

Первые шесть недель Кир трудился в сладчайшем одиночестве, пока в один погожий июньский день…

Сентенция Громм, старшая дочь кондитера, только что завершившая обучение в столичном университете (том самом, что готовился к переезду), напиталась в ученой среде столь высоких материй, что по получении диплома объявила о своей безоговорочной интеллектуальной независимости, повергнув в шок женскую половину семейства.

Речь, произнесенная ею на торжественным ужине в честь окончания курса, многократно содержала слова «эмансипация», «развитие» и «замуж». Первое явно шло из разряда специй и было воспринято позитивно, второе списали на действие шампанского, а третье привело бы к энтузиазму сидевших за столом тетушек, если бы в сумме сказанное не сложилось в стенобитное орудие, выставленное на страх врагам, среди которых, по всему судя, безобидные тетушки стояли в первых рядах, были источником мирового заговора и подлежали срочной ликвидации.

Подводя в напряженной тишине итог своего демарша, Сентенция заявила, что намерена «профессионально развиваться», что с завтрашнего утра — и не позднее того — она приступит к работе в конторе фирмы, и что само семейное предприятие должно «соответствовать требованиям современности».

Отец, оторвавшийся от газеты лишь под конец оппозиционного семейным устоям спича и услышавший благодаря чисто родительской избирательности лишь то, что казалось ему разумным, бодро поддержал дочь и присвоил ей должность, название которой предлагалось изобрести ей самой, с окладом в стоимость гардероба и дополнительной обязанностью подшивать воротнички братьям.

На недоуменный вопрос жены, не лишенный подтекста и официальности: «Господин Громм, она сказала, что не собирается выходить замуж. Что ты думаешь об этом?», кондитер лишь замахал рукой, словно отгоняя от ушей дым, и потребовал повторить коньяк.

…пока в один погожий июньский день в кабинет не вошла, шурша юбками, надменная, хорошо одетая девица с чертами лица, выдававшими близость к семье хозяина.

Девица одарила презрительным взглядом обстановку, совершенно проигнорировав Кира, ваксу и готовальню, а затем, миновав торшер, уселась со вздохом за столик у окна и достала из ридикюля маленькую сиреневую книжку, в которую в следующий час писала какие-то заметки.

Степень открывшихся к концу дня противоречий во взглядах была такова, что Сентенция публично отказалась делить с Киром рабочий кабинет, этаж и вообще здание конторы. (В чем весьма опытная бабуля немедленно усмотрела перспективу делить общую спальню, ибо глубокие противоречия во взглядах, как правило, лежат в основе сосуществования мужчин и женщин. Дети же вообще являются, и нередко, прямым следствием семейных скандалов.)

— Если бы я хотела совета деревенщины, то вызвала бы прислугу, — парировала Сентенция очередную реплику Кира. — И закройте окно, в комнате сквозняк.

— Окно у вас за спиной и мне никак его не достать, — защищался обескураженный Кир.

— Не нужно было открывать его, пока меня не было в кабинете, — отчитала его Сентенция.

— Так закройте и успокойтесь! — взрывался Кир, не находя аргументов.

— Я не собираюсь забираться на подоконник, как обезьяна! Это ваша прерогатива, — зашипела взбешенная Сентенция, бросая карандаш на пол.

— Я имел в виду не окно… — тихо отвечал Кир, стараясь раствориться в пространстве. — Ну, положим, вы на минуту выйдете, а я в это время его закрою. Пойдет?

— Нет.

— О…

За ужином собралось все члены семейства Громм, что находились в тот момент в Сыре. Ботан Громм присутствовал в виде усатого портрета за стеклом над укрытой салфеткой тумбой, где хранились его курительные трубки. Хотя минуло много лет с тех пор, как он последний раз пользовался ими, но поныне, если открыть ее, в комнате разливался запах вишневого табака, и бабуля хмурилась, уже готовая отчитать мужа, чтобы не курил в доме. Каждый раз она, осекшись, смотрела на портрет и тихонько грозила пальцем, ибо то, что ты умер, еще не освобождало от требований супруги — ныне почтенной, а некогда весьма энергичной дамы, вырастившей множество детей и продолжавшей давать напутствия им самим и теперь уже их детям (к немалой досаде вторых и первых). Вероятно, когда они с мужем встретятся там, часть причитающейся вечности займет выяснение отношений — в том числе и за этот неуместный в столовой запах табака.

Во главе стола восседал грузный кондитер Громм в жилете, расшитом устрицами и спрутами, — «морская тема» была коньком его супруги, и многое в доме свидетельствовало об этом. Сама Драмма Громм располагалась тут же возле огромной супницы с похлебкой из шпината, коя должна была примирить новации диетологии с горой копченного и жареного на столе.

Драгоценная бабуля всегда занимала место в центре по правую руку от председателя. Ее громоздкое кресло с прилагающимся котом производили эффект булыжника, брошенного в запруду: все пространство до и после Фурии Громм оставалось активно не занятым (в том смысле, что попытка усадить рядом с ней кого-либо приводила к яростной стычке с последним).

Далее вне всякого порядка присутствовали три дочери кондитера, два его сына, тетушки в пестром ассортименте сложений и темпераментов, тщедушный, вечно простуженный дядя Вивер в шапочке и пенсне, немолодая экономка Клодисса, а также гувернер Уппс — совершенный иностранец, никогда не покидавший столицы.

Добавим к этому приглашенного в качестве премии по случаю оформления некой сделки «всепомощника» Кира, коему, да воздастся ему по незнанию, а домашним в добросердечном снисхождении, было отведено место рядом с бабулиным троном.

После перемены горячего и в ожидании десерта, когда вкусовые сосочки должны отдохнуть и приготовиться к ощущениям сливочных помадок и джемов, произошла недолгая музыкальная пауза.

Дядюшка Вивер уселся за клавесин, а Драмма Громм взяла в руки неопознанный струнный инструмент, напоминавший половину дыни с черенком от совка. Все семейство со стороны супруги кондитера, по собственному убеждению, обладало незаурядной музыкальностью, жертвой которой оказывались все, кто не успел вовремя сбежать.

— Иди и потанцуй с ним… — шипела Фурия на старшую внучку, заперев ее в углу своим креслом. — Это невежливо. Парень сидит как пень, не знамо куда деваться от этого скрипа. Будто кошку дерут граблями, — иногда бабуля поражала точностью оценки и здравомыслием.

— Отстаньте от меня, пожалуйста. И вообще, уже выносят торт! — парировала юная Сентенция, ногой отгоняя свалившегося с кресла кота. Животное, не найдя поддержки, отчаянно заорало, укрепив минор в исполнении музыкантов.

Кир, несколько растерянный от происходящих эволюций, и впрямь сидел в полукресле в углу столовой, поджав под него ноги и стараясь угадать с рассеянной улыбкой, что делать дальше. Согласитесь, чужие праздники, на которые ты приглашен впервые, да еще многочисленные и в семейном кругу, способны смутить кого угодно.

«Хорошо, что не пришлось произносить тост, — думал он, добавляя от всей души: — Хоть бы и теперь не пришлось!» Впрочем, угрозу составляли вероятные танцы… Танцевать Кир не умел и страшился этого испытания больше, чем наступить на болотную змею.

Тут мимо его лица что-то воздушно прошелестело, обдав терпким цветочным ароматом. Юноша вздрогнул, стараясь не пропустить важное в программе званого вечера. Какой-то древний инстинкт поднес палец к кнопке «тревога».

Прямо перед ним, поджав губы, стояла нарядная и надушенная Сентенция. Ее рука обвиняющее указывала ему на грудь — где, без сомнений, он поставил позорное пятно от жаркого, сам того не заметив! Однако пятна на сорочке не было…

— Ну, что ты сидишь как пень? — без особого политеса спросила девушка, помахивая кистью руки. — Не изволите ли совершить танец? Дамы приглашают кавалеров. И без всяких там! — гораздо тише и с угрозой прошипела она, когда Кир подскочил, словно отпущенная пружина.

Когда тур чего-то там завершился[18] и в столовую действительно внесли торт[19], юноша тяжело дышал, причем непримиримо боролся со своими вдохами и в особенности с судорожными выдохами, а в глазах его бегали муравьи, как у человека, перешедшего пустыню. Сказать, что он был измотан — ничего не сказать, хотя, если подходить к делу объективно, не сделал и полутора десятков шагов, не говоря уже о всяких вращениях и поддержках. Все, о чем он мог думать в эти бесконечные три минуты, — как не опозориться еще больше.

К чести молодого человека, отметим, что он почти не наступал на ноги партнерше. То есть делал это не слишком часто и не особенно сильно. К тому же немедленно убирал ногу, извиняясь. И всего два раза пытался сбежать в туалет, но оба раза постеснялся сказать об этом вслух. В общем, все прошло не так плохо, как могли предполагать пессимисты.

— Ты… Уф-ф… Спасибо за танец, — поблагодарила Сентенция партнера (судорожно ищущего карманы, куда можно деть собственные руки), ибо приличное воспитание дает о себе знать, а девушка росла в приличной семье. — И спасибо бабушке, конечно… — это уже было сказано очень тихо, но гораздо более искренне.

— Ага, — ответил, кивая, Кир и попытался сесть на ближайший стул, совершенно игнорируя уже сидящего на нем дядю Вивера.

— Ну, вот и здорово! Славный вечерок!!! — отозвался тот как можно громче, пытаясь увернуться от настырного юноши.

В конце концов все расселись на отведенные места и начался знаменитый во многих семьях разговор за чаем — разновидность пытки, до сих пор не запрещенной ни одной конвенцией.

Первой заговорила тетушка, что была в розовом (и вовсе не о погоде, как вы полагали):

— У вас замечательные ковры, Драмма! Вот ведь знаешь, что старые, а идешь по ним, как по новым! Такой шерсти теперь не встретишь.

— Именно… Мне с коврами всегда не везло: то облезет, то прорвется под ножкой стула… Раньше, ну, когда эту мебель покупали, мастера еще были что надо, — встряла в обсуждение та, что была в лиловом. — Да и подсносились углы… Это на пользу, я считаю.

— А я вообще больше доверяю старым вещам. И одежда тогда не снашивалась за раз. Шили добротно, петелька к петельке! Этому платью нет и недели — я всегда к весне обновляю гардероб — и вот уже потускнели кружева. Представляете? Стоило целое состояние! Говорю еще портнихе: милочка, не экономьте ни на чем! А вот, вышла первый раз, и уже не то… Нет, что ни скажи — вы очень практичные люди, Драмма, никогда ничего не выбросите напрасно, — похвалила та, что была в зеленом, кивая на туалет хозяйки.

Развивая тему старины, тетушки выразительно косились на бабулю: может, и она скажет свое веское слово в пользу палеонтологических находок. Но та напряженно вычесывала кота гребнем и была, похоже, абсолютно счастлива от облака серой шерсти, летевшей с ее колен. Будущее кота вызывало обоснованную тревогу.

Драмма Гром гордо подняла подбородок, замечательный своей полнотой и ухоженностью, и вернула комплимент всем троим:

— Дешевые поделки, мои милые, и даже те, что задорого продают на простачка — не раз убеждалась на других — и смотрятся тряпьем и служат на один раз.

Вся женская половина стола засчитала 1:1 и принялась за сухофрукты и сыр.

Сентенция, сидя напротив за столом, демонстративно не смотрела на Кира, что было практически невозможно сделать, не рассматривая его в упор каждый раз, когда он шевелился. Приходилось буквально изнывать от любопытства к деталям знакомого с детства интерьера. Очень выручала роскошная хрустальная люстра и мелкий узор на портьерах в виде фиолетовых рыбок.

Отдадим должное его выдержке: юноша старался не двигаться вовсе, ковыряя ложкой крем на бисквите. Питая робкую надежду вырваться отсюда до темноты, он то и дело посматривал на огромные часы-башню, стоявшие в простенке между окнами, и едва заметно покачивался вслед за маятником, постепенно покрываясь слоем кошачьей шерсти.

Господин Громм, кажется, дремал, ибо спросил у экономки вечернюю газету, за которой сидеть, смежив веки, казалось более приличным. Его непоседливые отпрыски сбежали куда-то, унеся с собой половину торта, стоило родителям на секунду ослабить свое внимание. Младшие дочери вертели головами за столом, не придя к выводу, относятся они уже к дамскому обществу и должны участвовать в затянувшемся чаепитии или, следуя естественному порыву, могут преследовать братьев, пока они не пожрали самое вкусное в одиночку.

Но кончается все и вся, как и закончился этот ужин. Кир тащился по темным переулкам в «Утиную будку», стараясь не нарваться на какую-нибудь загулявшую компанию. Дом кондитера заснул крепким сном, чтобы встать с рассветом. И даже дядюшка Вивер, претерпев примочки и ингаляции, забылся в тревожном сне, наблюдая крушение Вавилонской башни от щупалец поражающего воображения спрута в оранжевом чепце.

Сколько необходимо времени, чтобы свинец стал золотом, а ненависть превратилась в любовь? Оставляя на заботу алхимиков первое, и пусть хоть кому-то из них таки повезет, сообщу, что понадобилось примерно полтора месяца и жалкой стопки деловых писем на то, чтобы от раздраженного безразличия маятник качнулся к интригующей симпатии.

Кир больше не раздражал Сентенцию, что, по известной с древних времен причине, насторожило ее родителей, когда на сообщение о том, что она вольна переехать в другой свежеотремонтированный кабинет, девушка холодным тоном сказала, что «и так нормально».

— Хм… — хмыкнул Встрясс Громм, посмотрев в безмятежные глаза дочери.

Невинная эта безмятежность прямо-таки струилась от всей ее фигуры, сидящей в неудобном кресле для посетителей в кабинете отца. Кондитер пожал плечами и решил обдумать все после обеда. А еще лучше — после ужина. Отлично думается, кстати, после второго завтрака, когда подают ореховый ликер с такими твердыми подсоленными печеньями… Раньше или позже он обязательно вернется к этому разговору.

Передавать же вечерний монолог его супруги мы не станем, иначе это бы заняло нас на несколько часов. Наиболее проницательные могут посочувствовать ее мужу, коему пришлось все это выслушать до капли, хотя и разбавляя по пути бурбоном.

Резонно рассудив (доли участия сторон не уточняются), что любовь сильнее разлуки, но разлука длинней любви[20], родители Сентенции приняли решение о необходимости скорейшей абортации нарождающегося союза.

Так кондитерская карьера Кира Ведроссона прервалась в первой декаде августа.

Контора Гильдии актеров и комиков находилась в наименее приспособленном для этого дела месте — прямо над рыбной лавкой Косого Пью в Переулке неплановых зачатий. Часть просторного чердака, десятилетия служившего сушильней, в которой окуни и ельцы превращались в обожаемые народом мумии, была перегорожена дощатым простенком и снабжена всеми атрибутами офиса: секретаршей, столами и креслами на колесиках.

В угоду творческому началу профессии стены, потолок и предметы обихода были ярко раскрашены, а назначение иных вовсе переиначено. Так, объемистый напольный горшок, коему должно содержать худосочную пальму и окурки, был до краев наполнен ножницами, скрепками и обрывками бумаги, служа одновременно канцелярской укладкой и архивом. Прорезанное в крыше окно выходило на соседнюю крышу, где виднелся окруженный табуретами облезлый стол, за которым собиралось правление Гильдии в теплую погоду, чтобы выпить на свежем воздухе.

Когда, миновав пахучие рыбные гирлянды, в алую дверь конторы постучался Хвет, из-за нее ему ответил раздраженный женский голос, пожелавший пришедшему издохнуть в корчах, потому что лак на ногах еще не высох. Голос этот вскоре дополнил приятный мужской баритон, вступившийся за неизвестного визитера. Произошла незначительная перебранка, после которой все стихло. Кажется, о посетителе за дверью просто забыли. Хвет и Гумбольдт переглянулись. Последний пожал плечами, что в его случае означало прижать ими уши к голове.

Где-то внизу жена Косого Пью с невестками за несмолкаемой болтовней разделывали утренний улов, привезенный в корзинах с рынка. Цирковой артели, шедшей через двор к лестнице, кое-как удалось отделаться от назойливых предложений купить осетра, щуку или хотя бы ведро свежих потрохов:

— У вас ведь есть кошка, миссус? — атаковала Аврил неугомонная рыбница, стоя за разделочным столом. — У такой красивой девушки должен быть милый пушистый котик. Купите первоклассных кишок, и ваша киса будет улыбаться от счастья целую неделю! Миссус, у нас только самый свежий товар. Хотите, я выпотрошу карпа прямо при вас? — на стол со стуком плюхнулась живая рыбина размером с энциклопедию…

Даже теперь, приглушенный стенами, ее голос сверлил мозг, рождая в воображении неприятные виды кухонных застенков.

Хвет, отцепляя от куртки мелкую засушенную рыбешку, кивнул Бандону, которого решили пустить вперед, чтобы сразу произвести впечатление, получив тем самым фору в грядущих переговорах. Голова великана находилась под самой крышей, а плечи обильно покрывала рыбная чешуя, придавая потертому кардигану вид нарядного концертного реквизита.

Бандон согнулся пополам, осторожно потянул за полуоторванную ручку и шагнул в проем подобно тарану. В конторе раздался истерический женский крик. Что-то упало на пол и покатилось.

— Звиняйте… — пробубнил смущенный приемом Бандон, проваливаясь в освещенный прямоугольник.

За ним гуськом протиснулись остальные, заняв почти все свободное место в комнате, остальная часть которой была плотно заставлена разномастной несочетающейся мебелью.

Уже знакомые из предыдущего эпизода голоса последовательно спросили:

— Что за хамство, врываться в служебное помещение?! — то взвизгнула секретарша, лишенная отчасти подвижности из-за подсыхающего на пальцах ног лака и оттого еще более раздраженная.

Вопрос был, по всему судя, риторическим, поскольку неприветливая, но весьма благообразная девица в облегающей брючной паре, не дожидаясь ответа, вернула свои длинные ноги на столешницу, продолжив махать на них газетой.

— Что вам угодно? — поддержал ее давешний баритон с ноткой осторожного дружелюбия.

Баритон этот принадлежал маленькому, гладко выбритому человечку в коричневой «тройке», почти карлику, сидевшему в кресле за столом на возвышении из подушек.

— Мы… здравствуйте… артисты и хотели бы выступать в столице… Тут объявление было… — обращаясь сразу к обоим, неловко сказал Хвет, смущенный крашеными ногами на столе и всем прочим.

Бандон, упираясь лбом в бумажный фонарь, устроенный под скошенным потолком, стянул с головы зеленый кепи. Хряк как бы невзначай хрюкнул, явив подтверждение сказанного: да, они артисты, и не из худших, сами можете убедиться.

Обозрев пристально вошедших, коротышка пробубнил под нос: «Здравствуйте, господа артисты», — а затем переменился в лице и живо соскользнул со своего шаткого насеста, приветственно протянув им руки, будто намереваясь перехватать всех за лацканы пиджаков.

Хвет инстинктивно отпрянул, отдавив ноги Гумбольдту. При всей доброжелательной наружности в человечке читалось что-то хищное — так мог бы выглядеть гостеприимный кайман, решивший встретить овец у входа в мясную лавку.

— Рад! Весьма рад вашему появлению! — пробаритонил «кайман», поймав за пальцы Бандона, дергая за руку Хвета и старательно минуя Хряка, расплывшегося в улыбке. — О! Мое почтение прекрасной даме! Рад! Рад! Вы экстремально обворожительны, дорогая!

Человечек расшаркался в хорошо отрепетированных поклонах. Несмотря на малые габариты, двигался он с большим достоинством и, казалось, занимал места больше, чем вся стоящая у дверей труппа.

— Чем обязан счастливому визиту? Визи, приготовь, пожалуйста, печенье! — велел он секретарше. — Ах да, гастролирующая труппа! Гран плезир! Располагайтесь с комфортом в нашем скромном приюте, открытом для всех служителей искусства! Даже комиков и мимов, прошу заметить! Новые веянья, новые стандарты, новые возможности, наконец!

Секретарша обворожительно улыбнулась одним ртом, вдела ноги в ядовито-синие «лодочки» и достала из напольного горшка жестяную коробку, в коей действительно оказалось окаменевшее печенье с корицей. Коробка была водружена на один из многочисленных столиков, до которого было не дотянуться, если не опрокинуть мольберт с афишей. На сем «приготовление» завершилось, и красотка вернулась на свое место.

— Я, знаете ли… Ну, да что обо мне? — перебил сам себя «гостеприимный кайман» в «тройке». — Какими судьбами?.. Недурно нынче на улице! Уже неделю стоят прекрасные погоды! Уверен, вы получили боку де плезир от столицы! Немало удовольствия! Все эти бульвары, вернисажи, коктейли! Юная леди, этот город создан для вас! Прошу, прошу… Столько прекрасного в один день! Волшебство! Не так ли, Визи?

Он ловко овладел локтем стоявшей в углу Аврил, и через секунду она уже сидела на приземистом пуфе у стола, чувствуя себя белкой в водовороте. Прямо на нее с отчаяньем смотрел бронзовый дурно отлитый рыцарь, опирающийся на меч. Его братья разных калибров украшали полки над креслом, в котором каким-то чудом уже оказался хозяин кабинета с сигарой в одной руке и пачкой каких-то листков в другой.

— Я — Амм Тутт, глава Гильдии актеров и комиков, председатель Академии сценических искусств и прочее, и прочее, — незажженная сигара плясала в воздухе. — Уверен, наше знакомство окажется плодотворным и… взаимовыгодным! Не так ли, дорогая?

Человечек одарил каждого проницательным многообещающим взглядом. Секретарша продолжала кукольно улыбаться, деловито извлекая из ящика стола какие-то перепутанные шарфы. Казалось, улыбку просто забыли стереть с ее губ, и теперь она будет с нею до самой смерти.

В эту секунду в кабинет ворвался свирепого вида персонаж с перекошенным ртом и глазами, посаженными так глубоко, что еще чуть-чуть — и они бы смотрели уже назад. Росту в нем было почти как в Гумбольдте, но даже тот, больше похожий на палочника, чем на обычного человека, казался на фоне прибывшего раскормленным крепышом.

— Ах! Вот и ты! Как кстати! — глава Гильдии не дал явившемуся сказать ни слова. — Прошу жаловать моего заместителя по линии комических представлений! Кислый Гарри! Коллеги! И вы, прекрасные леди! — адресовал он секретарше и сидящей перед столом Аврил. — Поскольку, по счастливому обстоятельству, мы собрались здесь, то не будем терять драгоценное время. У нас, у людей искусства, людей — что скрывать?! — легкомысленных порою, в делах царит кавардак. Почетная обязанность Гильдии — помогать ее членам в достижении творческих целей, избавляя от перипетий бытия. Как ни тяжело признавать, увы, самому мне пришлось отказаться от многого ради этого служения… Но не будем о грустном! Вы, именуемые «труппой», и я, именуемый «глава Гильдии», — тут он виновато улыбнулся, словно прося прощения за оплошность, — заключаем контракт по роду деятельности… — Амм Тутт вопросительно поднял бровь.

— Вечно ты приваживаешь всякую шваль! — перебил его Кислый Гарри, мазнув взглядом по крадущемуся к печенью Хряку, коему судьбой назначалось быть громоотводом недоброжелательного отношения ко всей труппе. — А это что за гора черного мяса в чешуе? — желчный тип вздернул с вызовом подбородок, тыкая пальцем в грудь Бандона.

В любом другом случае наглец бы уже валялся на полу, баюкая сломанную руку, но загадочные силы официальной обстановки парализовали волю гиганта. Он лишь сильнее сжал кепи и вытаращил глаза, желая одного — стать меньше или совсем раствориться в воздухе.

— О, ты такой шутник, мон шер, — игриво произнес глава Гильдии, что вовсе не вязалось с его предыдущим тоном. Секретарша за столом презрительно хмыкнула. — Ну же… Дела не ждут! Давайте, давайте! У меня еще масса дел! Пустая формальность на пути к феерическому успеху! Через год-другой сможете уже никогда не работать! Поверьте мне!

Амм Тутт в нетерпении покинул насест, так что верхняя подушка свалилась на пол, и протянул каждому засаленный лист контракта, заставив в нем расписаться. Затем сунул все экземпляры в ящик стола, добавив:

— Ваше выступление сегодня вечером! Выметайтесь! Визи, дорогуша, сними с них мерки и скажи адрес.

Наконец, дверь с шумом захлопнулась, оставив ошарашенных артистов на чердаке посреди развешанной на просушку рыбы. Бандон, вышедший по принципу патронташа последним, держал в лапище обрывок упаковочной бумаги с нацарапанным на нем адресом: «Южная окраина, Овечье поле, дом Золотца-Скокка, полночь». Точка. Ни о реквизитах, ни о теме выступления не было сказано ни слова.

Секретарша, согнав картонную улыбку с оштукатуренного лица, только вяло пожелала удачи и посоветовала ни о чем не беспокоиться.

«Огорчительные ничтожества…» — краем уха расслышал Хвет из-за двери, покидая контору Гильдии.

Около одиннадцати вечера вся труппа растерянно стояла на продуваемом четырьмя ветрами пустыре, недавно занявшимся собственным озеленением. Робкая трава, похожая на щетину, пружинила под ботинком, еще не скрывая землю. Никаких признаков разумной жизни вокруг не было видно, если не считать далеких огоньков городской окраины, да и те один за другим гасли как по команде: в рабочих районах, просыпающихся с рассветом, ценят возможность отдохнуть от дневных забот. Весеннее солнце, усердно согревавшее в полдень, еще не пропекло землю, на пустыре было холодно, как в мясницком погребе. Всюду виднелись лужи, схваченные тонкой ледяной коркой. Челюсти отбивали чечетку. А тут еще этот контракт, который, по всему видно, провалился на первом выходе. Все основания для паники и уныния, скажете вы — и не ошибетесь…

— Ты ничего не перепутал, папаша?! — обернулся Гумбольдт к вознице, но того уж не было и следа. В сотне шагов за спиной, накренившись, повозка ложилась в поворот грунтовой дороги, чтобы исчезнуть из виду за деревьями. — Эй! Смотрите! Этот хлыщ завез нас, сам не зная куда, и смотал уду!

— Пять монет! Ублюдок! Вернись!

— И хотел еще взять за обезьяну: мол, оплата по головам…

Педант, сидящий за пазухой у Аврил, выставил луне свой хвостатый зад, ясно показав, что «по головам» — это не о нем.

— Посмотри еще раз в записке, — попросила брата Аврил.

Все повернулись к Хвету, который заведовал в труппе всякими путаными штуками вроде счетов и писем. Телесные габариты парня ни в какую не шли в сравнение с остротой ума. Хвет был, что называется, голова — так что одну из монет пронырливый возница уж точно заработал по-честному. Хряк, сопя, чиркнул спичкой:

— Южная окраина… Овечье поле… поместье Гнидта Скокка, — в десятый раз повторил Хвет, уткнувшись в бумажный клок.

— Вот видишь: дом! А где здесь поместье?! Я же говорю: мерзавец бросил нас в поле! Только бы найти его завтра — скормлю ублюдку каждый медяк. Потом подожду сутки — и скормлю еще раз! — не унимался Гумбольдт. — Куда мы денемся с этим? — показал он на три громадных чемодана с реквизитом. На одном из них скрючилась Аврил, сюсюкая с обезьяной.

— Погоди голосить, Гум. Слышишь: там кто-то едет? — Хряк тут же запалил полудюжину спичек и начал орать во всю глотку, подавая знак невидимому спасителю.

— Ты идиот, свинина?! Это может быть кто угодно! — взвился Гумбольдт, хватая его за руку. — Мало ли здесь шатается по ночам?

— Ты слишком нервный для сухостоины. Отвали! Это люди, а нам нужна помощь. Просто спросим дорогу. Сначала покажем им Бандона, а потом спросим… Бандон, прими героический вид, а то не напугаешь и огурец.

К месту, где стояли, сбившись в кучу, артисты, приближался уверенный стук копыт. Не одна и даже не две лошади. Казалось, на них несется целый табун. Все напряглись, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, готовые бить или бежать. От напряжения момента заткнулся даже докучливый макак. Прятаться на пустыре было некуда. Зато бежать — лишь бы ноги несли.

Вскоре из невидимой в темноте низины прямо на них вынырнула карета с пятнами ярких фонарей по углам. Казалось, она движется сама по себе: кони были черны как смоль, и виднелись только их крупные здоровые зубы да белые манжеты над копытами с мелкими золочеными гербами. Тот, кто надевает такое лошадям на ноги, явно не заботиться о стирке.

Мягко подъехав к труппе, повозка остановилась. Хряк открыл рот от удивления. Такой громадины они еще не встречали в жизни, хотя считали, что видели все на свете, кроме сухой воды. Верх обрезиненного колеса был вровень с плечами Бандона, а вся карета, вестимо, не меньше прогулочной яхты. Восьмерка крупных холеных жеребцов, не запыхавшись, тянула за собой целый дом, в котором нашлось бы место для небольшого семейства.

Сидящий под самым небом возница с бородой, достойной божества, посветил фонарем на сбившихся у колес нищебродов и знаком показал лезть в карету. На «добрый вечер!», «здравствуйте!» и «вы точно приехали за нами?» он ответил лишь высокомерным молчанием, свойственным слугам значительных персон более, чем их собственным господам.

— На все это, — Хряк обвел пухлыми руками внутренности кареты, — можно купить деревню, в которой я родился, вместе с жителями…

— Включая пасечника?

— Исключая. Со старым перхуном Бзы деревня обойдется дешевле.

— Ха-ха.

— А все же сколько стоит такая милая развалюха? Даже если без золотых гербов? Я бы обошлась, будь спок.

— Лучше спроси, сколько стоит дворец, в котором ее держат. Может, срежем немного бархата на рубашку?.. Бьюсь об заклад, эти раздолбаи даже не заметят. А если и заметят — просто поменяют карету.

— Живут же люди… Откуда берется такое охренительное богатство?

— Ладно вам о чужом. Может, нам самим как следует заплатят? Все-таки перлись за город ночью. Они нам просто должны удвоить! Сейчас бы пригодилось что-нибудь из репертуара Кира — типа почему именно должны.

— Ага, растяни мошну! Эти богатеи — конченые жмоты, поголовно. У него слуги, поди, с голоду пухнут.

— Если какие-то и пухнут, то точно не тот дядька на облучке.

— А сколько нам обещали заплатить, кстати?

— Да, как-то вылетело из головы. Сколько?

— Хрен его знает, нам отдали только записку. Договор остался в конторе.

— Думаешь, этот Амм Тутт или как его — честный малый?

— Ты, Бан, меньше поднимай свою гирю, а то выкашляешь последний мозг…

— Вот и мне он сразу приглянулся. Такой открытый…

— Бан!

— А?

— Этот скользкий, отвратительный, прожженный мерзавец не может быть честным человеком!

— Ясен пень, он же работает с артистами! Кто вообще с ними будет иметь дело, если не конченый прощелыга и извращенец?

— Кхм…

— Ты так себя ценишь, Хряк…

— А что? Что я сказал?! Я просто говорю, что…

— Закройся, а?

— Хорошо, что переднее сиденье слишком далеко. Я бы до тебя дотянулся, свиная рожа.

— Ну так дотянись! Тащи свои оглобли сюда, кривое удилище.

— Хватит, а? Ну, кончайте. Без вас тошно. Куда нас везут вообще?

— Ее — в тайный гарем султана-инкогнито. Его, — Хряк показал на Бандона, — запрягут вместо жеребца возить повозку. Только подкоротят между ног, чтоб не брыкался. Меня, вестимо, на сало. А вас обоих — на утеху старой вдове, бабке того султана.

— Выпей теплых слюней, Хряк. С тобой только гороху наевшись…

Карета плавно остановилась.

Когда дверца открылась, в глаза ударил яркий свет. Внутренний двор какого-то особняка, в котором они оказались, был освещен жаровнями с полыхающим маслом. Тошнотворный запах мешался с лошадиным потом, создавая поистине сногсшибательный эффект. Под макинтошем Аврил забился в конвульсиях Педант.

— Фу!

— Зато тепло.

В узком, вытянутом пеналом между стен дворе действительно было гораздо теплей, чем на пустыре, и сухо, как на пороховом складе. Хвет посмотрел наверх: там, на высоте третьего этажа, поблескивал стеклянный купол с тонкими рамами, отдраенный так, что видны были звезды.

Экипаж снялся с места и исчез в противоположной въезду стороне — под аркой, перегороженной черными воротами с гербом, на которых змей обвивал руку в стальной перчатке. Они зловеще разошлись и тут же сомкнулись, отрезав путь наружу. Даже ничего разглядеть не удалось.

Двор был совершенно пустым — ни скамейки, ни брошенного ведра или приставленной к стене лестницы. Только ровная каменная кладка с фальшивыми проемами, тяжелые ворота и пылающие чаши на цепях. Сбоку в самом центре стены — узкая железная дверь, в которую уже колотил кулаками Гумбольдт, кляня хозяев, Гильдию и собственную судьбу.

Хвет внимательно огляделся, прикидывая, как в случае необходимости можно было эвакуировать собственную задницу из этой западни. Выходило не очень: даже петли у ворот были сделаны впотай, не зацепиться. Он слышал о таких растениях, которые жрут мух, с гладкими, как стекло, стенками. Тот, кто построил это, был явно знаком с идеей. Если сорвать цепи, впрочем, можно попробовать их закинуть…

За дверью в стене послышался щелчок.

На пороге стоял коротышка в зеленом колпаке, куртке до колен и кожаных шароварах. Хвету сначала показалось, что это и есть тот мерзавец — глава Гильдии актеров и комедиантов собственной персоной, приготовившийся к вечернему маскараду. Он уже двинулся к нему, чтобы въехать как надо по физиономии… Но если тот был чрезвычайно мал ростом, то этот — сущий карлик, к тому же вдвое шире в плечах.

Хвет с удивлением посмотрел на блестящую полоску под съехавшим кожаным колпаком: на голове полумерка сидел начищенный стальной шлем. Маленькие, широко посаженные глаза, плоский нос, нависающий над усами и клочьями стриженой бородой… Дверь открыл настоящий гном!

Явившийся проигнорировал взглядом всех, уставившись снизу вверх на Бандона. Тот проявил чудеса сообразительности, сказав:

— Я не тролль, — и снял свою памятную кепи.

Из-за ворота Аврил показалась обезьянья мордочка. Незнакомец уставился на нее, как на призрака с бубенцом, отпрянув за дверь.

— Это не гном, — в тон громиле съязвила девушка и, воспользовавшись моментом, проскочила в открытую дверь.

Гном мрачно кивнул и отошел в сторону, пропуская труппу вперед. Затем раздраженно махнул на чемоданы, которые артисты попытались протащить внутрь. Гумбольдт, поставив чемодан, угрожающе водрузил на лысину парик. Дорогой сердцу скарб пришлось оставить на улице на съедение, не иначе, алчности хозяина этого места, приторговывающего на досуге старьем со всего кантона.

Помещение внутри было чем-то вроде большой прихожей с рогатой люстрой и пустыми стенами, откуда вели несколько массивных дверей. Если кто-то решил устроить из дома неприступную крепость — то он в этом, безусловно, преуспел.

Провожатый, прихватив стоящий на полу фонарь, направился к одной из них и молча поманил за собой гостей. Гости эти, заметим, все больше чувствовали себя пленниками. С другой стороны, происходящее интриговало до колик. Странствующие комедианты — тертый народ, привычный к неожиданным па судьбы. Их не удивишь летящим в лицо камнем, пьяным крестьянином, метящим в живот вилами, или подлым торгашом, решившим надуть с платой за выступление. Но в такой переплет, ей-ей, труппа еще не попадала.

Идти за гномом пришлось довольно долго — вверх и вниз по галереям и лестницам. Все оконные ставни на их пути были плотно заперты. Кое-где за ними слышались голоса, звуки возни, стук, квохтанье кур и цокот копыт. За одной из дверей явно происходило что-то из репертуара заправского гарема. Собрав все вместе, можно было озвучить город. А если добавить шум прибоя — весь известный мир.

Вероятно, слуги в этом громадном доме отличались то ли хорошо тренированной немотой, то ли изрядным высокомерием. На попытки выспросить хоть что-то гном только хмурился и тряс бессмысленно бородой. От него отстали.

Аврил зачарованно смотрела на древние гобелены и рыцарские доспехи, за провинность владельцев поставленные в углы. Что-то такое рассказывают в сказках. Еще немного — и, будь спок, из-за угла вылетит холостой принц с набором хрустальных туфелек для примерки!

Хвет мрачно озирался, пытаясь запомнить дорогу к выходу. Хотя, имея представление об этом «выходе», проще было проломить стену, чем выбраться через него на волю. Чем дальше их вел провожатый и роскошнее становились галереи, тем напряженнее становилось его лицо.

Хряк непрестанно улыбался, стреляя глазами по безделушкам. Струйку слюны на подбородок — и выйдет готовый имбецил на прогулке.

Бандон тяжело шагал, не выражая ничего, кроме раздражающе полного спокойствия.

Гумбольдт, идущий сзади, таки не удержался и помусолил в пальцах очередной гобелен, на котором преобладали тусклое золото и чернила — все те же рыцари, дамы, лошади, вытканные в прихотливом порядке… Краски на ткани выцвели, отдавая глазу благородный блеск древнего материала. Любопытные руки комедианта скользнули с изнанки, выловив там на ярлыке неожиданное «Карманни гобилинз, Сыр-на-Вене, Швыркий переулок, 1».

— Ха! Смотри! Это ж новодел! Обманка! — выпалил неучтиво Гумбольдт, забывая, что поддельная древность нередко стоит дороже оригинала.

Аврил лишь хмыкнула, другие оставили открытие без внимания.

Наконец труппа оказалась в небольшом удобно обставленном помещении с несколькими одинаковыми шкафами в ряд и большим зеркалом во всю стену.

Тут же испарился безмолвный гном, а Гумбольдт принялся обшаривать шкафы и тумбы в поисках чего-нибудь ценного.

— Никак не можешь забыть основную профессию, Гум? — подтрунил над ним Хряк, развалившись в широком кресле.

Он бы походил на магната, если бы не полосатый шутовской сюртук — будто сумасшедшая пчела, перепутавшая в какую сторону рисовать полосы на брюхе.

В молодости будущий комедиант на пару с закадычным другом промышляли воровством: неудачливый карманник, слишком заметный в толпе, и домушник, не пролезающий в форточку… Их карьера, и очень скоро, стала весьма определенной: спасаться бегством куда глаза глядят или до конца дней ковыряться в соляной шахте в чугунных браслетах на ногах. На таких курортах конец обычно не заставлял себя ждать. Друзья, вестимо, выбрали первую перспективу, переодевшись в гороховых шутов…

Большая часть шкафов в комнате была пуста, но пять крайних содержали одинаковую обтягивающую одежду из черной кожи с вышитым золотым гербом на загривке. Одна из «пижам» имела характерный вырез на груди и, безусловно, предназначалась женщине.

Хвет, обшаривший стол с напитками, держал в руках надушенную записку:

«Дорогие друзья! Рад приветствовать вас в своем загородном доме! Надеюсь, все вам понравилось и показалось удобным, включая ваши сценические костюмы, которые я прошу незамедлительно надеть, ибо ровно в полночь начнется долгожданное представление. Буду рад встретить вас лично как дорогих гостей моего сердца в обществе ближайших друзей! Повеселимся на славу! Ваш З.-С.»

— Ваш, на хрен, зэ-эс! — выругался Хряк, исследуя содержимое стола вслед за Хветом. — Может, сначала дал бы нам перекусить и выпить с дороги?! Тут ни капли спиртного! Вода и тыквенный сок, Гум! Такого скандального обмана не было в моей жизни!

Где-то за стеной прозвучал гонг.

Наряженные в предоставленные костюмы, они в полнейшем недоумении шагнули на открытую сцену, уже готовые произнести реплики приветствия. Приветствие — универсальный способ потянуть время и расположить к себе зал, если тот не слишком пьян, чтобы слышать. Вернейшее средство, когда не остается ничего другого. Пользуйтесь, этот совет бесплатен.

Хряк выставил живот и надул губы. (У каждого в профессии своя боевая стойка, так что прошу без критики.) Хвет с каменным лицом смотрел прямо перед собой, ломая голову над тем, что все это значит и почему оно не кажется ему добрым. Гумбольдт с Бандоном растерянно озирались, словно выискивая знакомые лица перед сценой. Аврил, нацепив улыбку, выбрала место для реверанса. (Ну и что, что ее одежда больше похожа на кожаную пижаму с двусмысленным вырезом? Она останется леди даже в таком виде! И пусть леди эта росла впроголодь на задворках старого шахтерского городка… Короче, этот вечерок они запомнят надолго.)

Раздался грохот оркестра и аплодисменты. В основном работали ударные, так, что хоть вытряхивай из ушей медь.

Вопреки ожиданиям, никаких слов и реверансов от артистов не потребовалось: на сцену с другой, зрительской стороны рысцой взбежал плотный мужчина за шестьдесят в черном фраке с широким лицом и золочеными волосами до плеч. Под фраком у него, разбивая вдрызг все идеи стиля и приличий, красовалась ядовито-желтая майка в блестках. Сам он ослепительно улыбался, глядя то вниз на публику, то на смешавшихся за его спиной артистов. Публика же, коей собралась целая площадь, ревела и рукоплескала ему в восторге.

Поскольку реверанс не пригодился, Аврил постаралась сфокусировать вдребезги разлетевшийся взгляд, чтобы рассмотреть ряды зрителей перед сценой, — занятие, не обижайтесь, не самое популярное у артистов.

Такого разнообразия нарядов девушка не могла себе даже представить. Похоже, присутствующие выгребли и нацепили на себя все, что обнаружили в гардеробе, добавив к этому перья и клочки меха… Аврил вопросительно посмотрела на брата. Тот пожал плечами, не зная, что ответить. Не пожелавший сдаваться Хряк промямлил какое-то приветствие, но и сам себя не расслышал — потому что позолоченный фрачник воздел руки и двинулся к краю сцены.

Оркестр грянул, зрители перешли на визг, а затем по толпе от сцены покатилась волнами тишина, в которой конферансье прокричал, кривляясь:

— Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте все!!! Собрались только близкие друзья! Зажжем!!!

В ответ ему радостно загугукали.

— С кем мы еще не знакомы, меня зовут… — кривляка-фрачник замер, приложив к уху ладонь, словно ожидая ответ от хора на детском утреннике.

«Золотце!!! Скокк!!!» — заревела публика в восторге.

В первых рядах смеялись разодетые в пух и прах женщины с бокалами игристого вина и коктейлями невообразимых оттенков. Чтобы одеть каждую из них, извели минимум пятерых страусов и семью горных леопардов.

— Благодарю! Благодарю всех и каждого, кто не отверг мое скромное приглашение! — Акустика в окруженном стенами пространстве была отличной. Каждый шорох, произведенный на сцене, тут же доставлялся задним рядам зрителей. — А теперь позвольте представить наших сегодняшних героев «Бегущего человека»! — тут фрачник обернулся к труппе.

Ситуации глупее было невозможно представить.

Публика вновь взревела от восторга, когда Золотце-Скокк стал зачитывать имена «героев», достав из кармана лист бумаги. Каждому из них досталось по несколько сочных эпитетов: Хряк оказался «порочным весельчаком», Хвет «ловким и убежденным убийцей», Гумбольдт «пережившим детскую болезнь отчаянным головорезом», Бандон «бесчувственным варваром-арахнидом», Аврил «обворожительной сладострастной садисткой». Висящий над сценой на канате Педант остался без комплимента.

Толпа взревела. В ее гуще появились люди в зеленых фраках — начался прием ставок.

Кажется, Хвет начал понимать, для чего они оказались здесь… Обычно понимание чего-либо обнадеживает. Но не в этом случае.

Гнидт Скокк вел размеренную, но при том крайне напряженную жизнь. Его утро начиналось не так уж рано — когда разносчики молока уже обедали в своих лачугах, а коты в солнечный день, набросанные как тряпье вдоль крыш, достигали предела текучести. Зато ложился спать он далеко за полночь, утрясая дела всех и вся на бесконечных встречах в кабинетах, наполненных дорогим сигарным дымом. Одна такая затяжка стоила больше, чем наторговывал разносчик дешевого курева за неделю. Если последний об этом только догадывался, то Гнидт Скокк знал наверняка до десятой после запятой.

У каждой работы есть свои плюсы и минусы. Минусом работы Скокка был плотный график, каждое утро составляемый на день вперед. «Во всяком случае, пастухи и дворники часто бывают на свежем воздухе», — как он сам любил выражаться, время от времени сетуя на мигрень. Тогда в ход шел зубодробительный коктейль из крепчайшего самогона с яйцом и гусиной желчью. Это было, пожалуй, единственное, что связывало Скокка с его отцом, у которого обычно не бывало денег на то и другое сразу, но рецепт домашней панацеи свято хранился в надежде на будущее применение.

Выражаясь округло, Гнидт Скокк был человеком, олицетворявшим ту меру приличия, которая примиряет сообщество богатых и очень богатых горожан с окружающим социумом. Его неустанный труд состоял в утряске разного рода проблем и противоречий, возникавших в этом клубе самодовольных людей, а также доведении их позиции до всех остальных в удобоваримом виде. То есть, если вам нужно было выкинуть на улицу сорок голодных прачек и получить за это компенсацию от городских властей… В общем, господин Скокк логично объяснял, почему именно они оказались на улице и во сколько обойдется казне страдания хозяина прачечной от этого нелицеприятного факта.

Не стоит до крайности изнурять себя. Иногда господин Скокк любил немного поразвлечься и повеселить многочисленных друзей.

Занавес, из-за которого друзья вышли, вдруг начал опускаться прямо на их головы и в считанные секунды сложился, как верх у детской коляски. По краям сцены вспыхнули фейерверки.

Теперь сцена представляла собой помост, с одной стороны которого бесновалась публика, а с другой простирался внушительный лабиринт с множеством привешенных на тросах мостков, позволявших пересекать его вдоль и поперек, что называется, «по прямой».

Когда глаза комедиантов снова смогли видеть, на сцене оказалось еще пятеро весьма экстравагантных персонажей: четверо мужчин и, кажется, одна женщина. Хвет неуверенно окинул взглядом атлетическую фигуру, украшенную шипастыми наплечниками и не менее шипастыми… Ну да, определенно — это была женщина. Судя по размерам всего, ее хватило бы на две нормальные медсестры плюс ретривера-поводыря со старушкой. Четверо других также впечатляли размерами и не менее того боевой оснасткой — они были увешаны арбалетами и колюще-режущим оружием самых экстравагантных фасонов. Верхнюю часть лица каждого закрывала красная полумаска.

Теперь понимание своей роли на этом празднике дошло до каждого. Не сразу, но весьма быстро.

— Ты же не думаешь, что они просто перебьют нас, как кроликов на поляне? — прокричала Хвету Аврил, хотя в таком шуме ее почти не было слышно.

— Не только кроликов. Бандон сойдет за лося, — попытался он пошутить в ответ, завороженно разглядывая валькирию.

Она играла пренеприятнейшим серповидным инструментом, явно предназначенным не для лечебного массажа. У Хвета заломило низ живота от перспективы с ним познакомиться лично. Женщина-гора поймала его взгляд и очаровательно улыбнулась.

Приплясывающий у края сцены Скокк радостно проорал, что у «кроликов» будет пять минут форы, после которой «охотники» бросятся в погоню. Уважаемую публику пригласили занять места на висящих над лабиринтом мостках.

— Все-таки кролики… — вздохнул Хвет, и словно очнулся, хватая за руку сестру: — Бежим!

Рядом с ухом Гумбольдта в дерево вошел арбалетный болт. Стук был таким, будто сосну долбил первобытный дятел размером с лошадь. Он невольно передернул плечами, пытаясь отделаться от мысли, что бы произошло, если бы эта штука толщиной с палец вошла ему между глаз. По спине предательски скользнула холодная струйка пота.

За поворотом стены на Хвета, размахивая молотом, наступал зверообразный тип в кожаных доспехах с таким количеством заклепок, что хватило бы на корабельный борт. На его губах играла примирительная улыбка. Вероятно, она должна была примирить жертву с неизбежным — ее скорой и болезненной гибелью под улюлюканье столичной знати.

— Гибкий, — сладостно прогудел «охотник» и сделал вид, что рванул вперед.

Хвет мгновенно отскочил в сторону. Убийца заулыбался шире и даже сподобился подмигнуть ему, как бы сообщая, что, в сущности, нет ничего дурного, если один парень размозжит голову другому. Если, конечно, этот другой парень — он, Хвет, шныряющий подобно загнанному в угол суслику.

Где-то, невидимый за поворотом, который они только что с Аврил миновали благодаря Бандону, закричал отставший от группы Хряк — долго, протяжно и мучительно.

Спина Гумбольдта, дышавшего, как загнанный верблюд, мелькнула в полумраке: его преследовала титаноподобная женщина, которая, судя по всему, еще на сцене выбрала себе жертву и теперь без спешки гнала ее. Хвет невольно вздохнул от облегчения, потому что его худшие опасения не подтвердились. То, что можно было считать лучшим по сравнению со слонообразной потрошительницей, просвистело у него перед носом в виде чугунного молота, едва не вышибив мозги на песок.

Хвет, подкатившись боком, со скоростью змеи ударил «охотника» в колено. Тот неуклюже повалился, пытаясь зацепить его пятерней, но парень уже бежал дальше, перескочив через своего преследователя. Кто-то сверху уронил на него бокал с ядовито-синим коктейлем, но ругаться с мерзавцем было некогда.

Ни «охотников», ни зрителей не было видно. Где-то рядом разносились вопли и восклицания, мерцали факелы, и дорогие туфли стучали по лакированных доскам мостков. Их искали сверху и снизу — всех четверых, кроме, судя по всему, отставшего в самом начале толстяка, мир его праху.

Кажется, в этой безумной скачке им удалось на минуту выскользнуть из поля зрения всех, к тому же выведя из строя двоих «охотников». Сколько продлится эта минута, было неизвестно, но точно не слишком долго.

Со стены, над которой так соблазнительно свисали концы веревок, добраться до которых было невозможно, послышался тихий «у-ук»…

— Педант! — воскликнула шепотом (такое бывает в критической ситуации) Аврил. — Педант, рыбка! Скинь нам что-нибудь! Бросай! Мы учили, помнишь? Кому вкусняшку? Ням-ням? Педант! Ну же! Бросай! Бросай!

Примат засуетился на месте, словно гоняясь за собственным хвостом, а затем поднял со стены дохлого голубя, вопросительно уставившись на Аврил: «У-ук?»

Та замотала головой, одновременно показывая руками, будто поднимается по веревке. Макак, оглядываясь, привстал. Не пригодившийся голубь метко полетел в Бандона.

— Давай, родной, давай… найди нам что-нибудь… скорее… — шептала Аврил, признав эволюционное родство с макаком, чем изрядно предвосхитила открытие настырного Чарльза Дарвина[21].

Судя по звукам, выигранное преимущество таяло, как снежок в печке. Один из «охотников» методично колотил в стену, приближаясь справа вдоль периметра лабиринта. Другой насвистывал детскую считалку на какой-то извращенный манер, так что веселая мелодия сверлила мозг изнутри. Задумано было грубо, но на нервы действовало как надо — вера в скорую собственную гибель крепла и разрасталась.

Сверху послышался очередной «у-ук». На этот раз все чуть не закричали от радости: со стены свисал обрывок толстого троса, которым в дождливую погоду крепился навес для зрителей.

Первой по нему вскарабкалась Аврил, предварительно метнув камень подальше в сторону: прием, которым как по волшебству отвлекают внимание убийц в голливудских триллерах и который совершенно не работает, когда рядом нет кинокамеры.

Дальше артритным удавом подтянулся Гумбольдт, щелкая значительно большим числом суставов, чем это известно в нормальной анатомии.

И наконец на гребень стены взвился Хвет, конкурируя в ловкости с обезьяной.

Всем троим предстояло трудное испытание: быстро вытянуть громадное тело Бандона, чтобы его не отделили раньше времени от, будем надеяться, не меньшего по габаритам духа.

Из-за угла показался первый «охотник» — судя по всему, тот, что насвистывал считалку, потому что после удара Бандона самобытный вокал прервался. Жизнь певуна прекратилась весьма немелодичным звуком, словно овца сглотнула вставший поперек горла комок. Может, так глотает жестоких придурков сама Смерть… Мы этого не знаем и очень желаем оставаться в неведении и дальше.

Раздумывать долго на данный счет не пришлось, потому что из-за поворота стены появился следующий «охотник». Он был… крупнее старины Бандона. И несколько лучше вооружен. Например, утыканной гвоздями дубиной. А еще умеренных размеров секирой. Ну, и, конечно, с пояса у него свисал здоровенный нож, напоминающий кровосмесительный гибрид пилы с топором.

Подъем чернокожего титана стал зрелищем триумфальным: Бандон величественно вознесся, на дюйм опередив дубину, на миллиметр секиру и на волос зазубренный тесак.

Все четверо с шумом перевалились через стену, тут же скатившись с насыпи в заболоченный приток Вены.

Не в пример людям, продукту лукавой эволюции, Педант брезгливо спустился по высохшему вьюну и проследовал за экспедицией посуху.

Луна пласталась над деревьями громадным рыжим блином, оставленным на закопченной сковороде. В подлеске царил первобытный мрак. Что-то чавкало и трепалось в кронах и на земле, шуршало упавшим лапником. Всюду царил бессловесный гам. Лес вдоль берегов казался запретным городом, в который не следует попадать ночью. Во всяком случае, без приглашения и охраны.

Течение несло воду к городу, так что она еще не была изгажена до состояния липкой зловонной пасты, как на другой его стороне. Артисты пробирались в ней по грудь спиной к предательскому небесному фонарю. Так могли спасаться от волков наши предки сто тысяч лет назад, разгребая бесшумно стоящий в ручье тростник, пригибаясь, прислушиваясь, замирая в прибрежных зарослях.

Говорят, мозг человека устроен как слоеный пирог — от рептилий до наших дней. Где-то там, примерно посередине, притаилась прыткая обезьяна, очень желающая выжить.

Далеко позади, где располагались владения чокнутого богача, разносился собачий лай, но беглецы, похоже, оторвались от преследователей. И даже умудрились пережить эту ночь — поскольку на востоке набухала серо-голубая полоса, безразличная к судьбе кого бы то ни было в своей буколической живописности.

Не слишком далеко начинались кварталы пригорода, через которые еще предстояло просочиться, чтобы не нарваться на родных и близких Золотца-Скокка, разочарованных испорченным развлечением. Ясно было, что этот конченый урод так просто не успокоится. Всем нужно быть начеку — и гораздо больше, чем с какими-то крестьянами-староверами в горной деревне, хотя и на них не будь здоров нарваться в ночном лесу.

— Чего-то мы последнее время часто бежим, а?.. Не гадал, что актерство будет таким дерьмовым ремеслом, — Гумбольдт выжимал пропахшие тиной штаны, спрятавшись за кустом, откуда и вел свой душеспасительный репортаж. — Когда я срезал на базаре кошели, приходилось меньше трястись за шкуру, чем теперь. В крайнем случае… Ну, рука тож, конечно, не мелочь, но все же не голова. Эта сука меня чуть не уходила своей дубиной.

— По-моему, тебе даже понравилось… Ты, кажется, говорил, что вам с Хряком светила каторга? — осведомился Хвет.

— Бедный Хряк, — молвила Аврил.

В отличие от своих коллег, она не стала опускаться до сушки в ночном лесу, потому что не была уверена, что захочет все это надеть снова, а холодина стояла еще та, к тому же гулять по Сыру в наряде Евы было не лучшей идеей даже для девушки прогрессивных взглядов.

— Я не собираюсь дефилировать с голым задом! — буквально так она и заявила.

— Могла бы сказать, что против чего-нибудь протестуешь. Насчет… как он говорил, доходяга Кир? Гражданских этих… ну, когда можно курить, что хочешь, и грабить старушек у зоомагазина за идею, — пошутил Хвет, сам мелькавший белым пятном в прибрежных зарослях. Его зубы стучали так, что под их аккомпанемент можно было танцевать джигу.

— И поэтому я бы ходила с голыми… — Аврил показала жестом, с чем именно. — Идея, достойная идиота. Женщины выше этого, что бы ни думали мужики. Даже шлюхи не станут так выпендриваться из-за бабулек при зоомагазинах. Недурной, кстати, бизнес — продавать старушек. Иная бабка в доме полезней лошади.

— Что-то вы быстро развеселились, — мрачно прогудел Бандон, сидящий сгорбившись на прошлогодней траве. В темноте его почти не было видно, одни полукружия белков.

— А ты что предлагаешь, злосчастный мавр? Ай! Гадство! — Хвет со шлепком свалился в воду.

— Можно пойти в городскую стражу, — предложил Гумбольдт, что от него было неожиданно, как лосось в библиотеке. Вероятно, удар дубинкой той леди в кожаной маске своротили клоуна с последних катушек.

— Я видел мужика в плюмаже стражника. В первом ряду. Не думаю, что стража — хорошая идея, — ответил Хвет, прыгая на одной ноге. — Сейчас бы костерок развести…

— Давайте двигать отсюда! — лопнуло терпение Аврил, которая тем не менее не двинулась с места: если сидеть неподвижно и дышать по чуть-чуть, то не так холодно и противно в мокрой одежде — попробуйте, если что.

— Не… давай подождем, пока появятся люди. Так хоть нас не укокошат в пустом переулке. Кто его знает — может, эти уроды уже в городе. Хотя видок у нас тот еще… В этом в толпе не спрячешься даже на пивном фестивале.

— Надо срочно менять одежду. В городе нас точно уже ищут. У них лошади, отправили гонца с наводкой.

— А у нас обезьяна, — улыбнулась нахохлившемуся макаку Аврил. — Между прочим, он спас нас от этих ублюдков. Что мы за это дадим нашему маленькому паршивцу? Мешок яблок и гору сахара! Ну, иди сюда, мой волшебный! Мамочка тебя согреет.

Педант наотрез отказывался греться в охапке своей хозяйки, с которой текло ручьями. Это была уже четвертая попытка.

— Жаль Хряка… — вздохнул Гумбольдт.

— Весьма жаль. Но мы бы ничего не сделали. Бегун из него, как из носка посох.

— Это-то да. Но от того не легче. Мир ему, где бы он сейчас ни был. Может, смотрит на нас с облаков… и мелет какую-нибудь похабщину, как всегда. Неисправимый мудак, но родней родни… — голый по пояс Гумбольдт впал в философическое уныние.

— Ну и в переплет же мы попали! В голове не укладывается. Выпить есть у кого?

Все, включая обезьяну, пожали плечами. Над головой кто-то громко каркнул. Вся компания не менее дружно подскочила.

— Чтоб тебя!..

На ветке сидел огромных размеров ворон. Один глаз его был заволочен пленкой и бел, а второй сверлил до самых костей, однозначно желая немедленной погибели каждому, кого можно разорвать клювом.

— Вали, падальщик! Рано еще, — Хвет метнул палку в птицу, изрядно промахнувшись.

Ворон даже не дернулся на своем насесте и громко бы рассмеялся, если бы был к тому приспособлен (как, например, ангорские кошки, хотя об этом мало кто знает).

Сразу за воротами, теми самыми, что еще недавно впустили нас вместе с труппой в Сыр-на-Вене, располагалась большая харчевня «Луковый Джим», соревновавшаяся в размерах с городским кварталом.

Бесполезно гадать — это не имя ее владельца и не сказочный персонаж. Так назывался знаменитый комплексный обед (он же завтрак и ужин), подаваемый в заведении и состоявший из всего того, что может понадобиться не слишком состоятельному клиенту, которому к тому же некогда особо засиживаться.

Луковая похлебка, вареное яйцо с луковыми кольцами и сногсшибательный (иногда буквально) луковый пирог. Если при этом вы знаете волшебное слово «прицеп» или, заказывая, просто поднимите вверх большой палец (руки или ноги — не важно), то к этому вам подадут стаканчик крепкого пойла, происхождение которого не стоит знать, входящего в ту же цену. Причем подавали все это почти мгновенно и за сущие гроши.

Если за столиком приличного ресторана у вас есть шанс оказаться одинокой фигурой в зале, ковыряющей пару зерен на очень большой тарелке[22], то в «Луковом Джиме» в любое время дня и ночи вам придется расталкивать локтями кучу народа, чтобы сделать заказ, который будет с трудом вмещаться на кусок промасленной бумаги. Извозчики, клерки, рабочие, монахи-отпущенники — всех постоянных клиентов харчевни не перечесть. Проще вынуть из списка ростовщиков, судей и епископов.

Владел заведением Лысый-Еж-Воган, имя, фамилия и кличка которого переплелись в единое целое еще со времен, когда он верховодил дружной командой рэкетиров, собравших дань с пригородных публичных домов (в центральных районах этим всегда занимается полицейское управление, не доверяя сборы дилетантам).

Ныне респектабельный, но не отделавшийся от памяти народной Еж жил на самой дорогой улице Сыра-на-Вене и зорко следил за тем, чтобы поблизости от его бизнеса не возникло ничего лишнего — от уличной шпаны до конкурентов. Опрометчивая попытка повторить нечто подобное быстро кончалась весьма ожиданным пожаром или множественным переломом ног — иногда у всей семьи сразу. Бывает же такая случайность! Образно говоря, в делах насущных он бы дал Шикарной Джонни двойную фору.

В то счастливое и беззаботное время (неуместные эпитеты — наш конек!) Еж владел четырьмя «Луковыми Джимами» у четырех главных ворот столицы и еще десятком заведений поменьше, раскиданных в переулках. Плюс доставка «один час или вы нажретесь бесплатно», пользовавшаяся большой популярностью у клерков и работников мастерских. Другими словами, стряпня с его кухонь попадала в большую часть желудков въезжавших и выезжавших из города, а также работавших в нем в толще того самого слоя общества, что выше грязи, но ниже князя.

К слову и без всяких намеков, заметим, что Еж состоял в приятельских отношениях с господином Громмом, с коим нередко выбирался на необременительную рыбалку[23].

Несмотря на ранее утро, когда сильные мира сего лишь воскресают на шелковых простынях ото сна и дорогого похмелья, городские кварталы уже кипят жизнью. К моменту, когда банкиры и судьи завершают утренний туалет, а наследники состояний избавляются от следов попойки и случайных подружек, мусорщики, разносчики, рыночные торговцы и прочий малопочтенный люд подходят к середине рабочего дня. Не говоря уже о ворах, проститутках и стерегущих покой ночных стражах, которые его завершают.

В шумном зале «северного» «Лукового Джима» за столиком у окна, ставшим вдруг свободным ввиду того, что некто, всеми родинками похожий на здоровяка Бандона, очень искал свободный столик, сидела известная нам компания, решившая подкрепиться перед дорогой.

Гумбольдта, залпом опрокинувшего крепчайший горлодер за себя, Аврил и Хвета потянуло на философию. (Не стоит сразу откладывать книгу, ибо здесь мы не станем воспроизводить путаные эссе захмелевшего комедианта.)

Бандон, да зачтется ему в «Книге Всех Дел», пожертвовал свою выпивку невезучему помощнику скорняка, который не сразу оценил степень того, насколько сильно здоровяк надеялся найти свободный столик с хорошим видом. Выражаясь иносказательно, возражения юного ремесленника и его почтенного патрона не были приняты в расчет.

«Хороший вид» этот состоял из солидного куска неба, стены прачечной и широкого двора, уставленного повозками.

(У гужевого транспорта есть одно важное отличие от других: впереди него, как правило, прицеплено довольно крупное животное, представляющее собой в чисто механическом плане завод по переработке продуктов растениеводства с четырьмя сильными ногами под брюхом. Поэтому пейзаж у заведения обладал не только видом, но и весьма плотным запахом, несмотря на суетящихся людей с лопатами, снующих между повозок. Собираемый на стоянке «Лукового Джима» навоз принадлежал по неписаному закону его владельцу, что даже в эпоху его обильного производства приносило известные барыши при правильной постановке дела.)

— Посмотрите туда! — Аврил со свойственным девушкам любопытством вертела головой, рассматривая все вокруг, и радар этот, существовавший задолго до открытия радиолокации, обнаружил вдруг нечто примечательное. — Ну? Кого мы видим?

Хвет, начавший с пирога, неохотно посмотрел в направлении ее пальца.

— Кир?

— Угу. И он направляется сюда. Педант, ты помнишь старину Кира? — поглощавший репку макак не отреагировал на вопрос. — Волосатый раб желудка…

— Не такой уж и волосатый, — Бандон приподнял кепи.

— А если это судьба?.. — возник из облака философских переживаний Гумбольдт, шлепая ладошками по своей лысине, выглядевшей на фоне просторных лугов Бандона скучным заиндевелым газоном. — Кир, старик, иди к нам!.. — закричал он молодому человеку, который никак не мог его слышать, привязывая во дворе лошадь. — Ав, дай мне обезьяну, я в него брошу!.. Ха-хм!

— Вишь, лошадью обзавелся, — промычал Бандон. — Видать, не все у него хреново.

— Пусть бросает эту краденую лошадь и идет к нам!.. Или мы сами пойдем к нему!.. — не унимался Гумбольдт, создавая известное напряжение вокруг.

— Бан, пожалуйста… — попросил Хвет, давя косяка на друга.

Огромная коричневая ладонь опустилась Гумбольдту на плечо, подобно типографскому прессу. Печальный клоун вновь опустился на скамью и зашептал что-то вареному яйцу в воротничке из луковых колец. Судя по всему, то ему отвечало и вообще было недурным собеседником — хотя на стене, определенно, не сиживало и королевской рати не досаждало.

Через плечо Кира была переброшена кожаная плоская сумка, в каких курьеры разносят почту. Сапоги и куртка заляпаны грязью. На голове дурацкого вида шапочка оладьей в манер матросской, что недавно вошли в моду у молодежи. Сам же он выглядел понуро, в цвет набрякших дождем тучек, толпящихся за холмами, и двигался, как марионетка в руках невротика. Лошадь проводила владельца сокрушенным вздохом и принялась за пучок сена с твердым намерением внести свой вклад в ароматический ландшафт местности.

Отправленный подальше от старшей дочери Встрясса Громма, молодой человек его попечением был переведен к Лысому-Ежу-Вогану, чем и объяснялось его появление в закусочной. За добрую службу парень был награжден рябой, как цветочная поляна, кобылой и напутствием не подходить ближе пяти миль к дому кондитера, весьма незамысловато объясненному: «Или тебе не понадобится не только эта кобыла, но и конек, с которым ты не расстаешься. Понял?» Кир не раз видел, как холостят жеребцов, и аргументировать против не решился. Права человека — это, конечно, вещь, но пустые штаны — совсем не то, чем хочешь себя порадовать в двадцать с небольшим…

За спинами толпящихся в заведении клиентов мелькнул силуэт Кира. Он мгновенно проскочил зал и скрылся за узкой боковой дверью, открыв ее собственным ключом.

— Опа! Да он здесь работает! Можно было не платить за еду, — цинично заметил Бандон.

В унисон ему Гумбольдт что-то пропел куску пирога. Судя по всему, диалог с яйцом исчерпал себя, и собеседник был цинично съеден вместе с воротничком.

— Как вы? Может, позвать его с нами? — спросил компанию Хвет, собирая ладонью крошки.

— Да не пойдет он отсюда, думаю. Чего с нами светит? Опять колесить по деревням? Еще и неспокойно, говорят, стало. Видали, сколько народу прет с севера? — отозвался Бандон.

— А я думаю, пойдет, — Аврил решительно вытерла губы и поправила руками прическу.

— Тот есть ты — за?

— То есть я — за.

— Ну, я-то не против. Мне что? Пусть идет, если хочет. Он парень ничего на самом деле, сгодиться.

— Можно я не буду спрашивать Гумбольдта?

— Вот такенный червяк! — отозвался тот, продолжая беседовать с пирогом.

— Понимаю, почему это место так любят: один стакан горлодера на хрен вышибает мозги, два — лишают рассудка навсегда.

Подождав какое-то время, друзья решили предпринять дипломатическую экспедицию, избрав переговорщиком Аврил — безобидного на вид и весьма коварного существа, вооруженного для переговоров самой природой.

Девушка, для приличия постучав в уже приоткрытую дверь, проскользнула в коридор, идущий между служебными помещениями. Находящийся в унынии Кир не запер ее, когда вошел, и судьба теперь играла с ним злую шутку.

В коридоре было темно. Свет сочился только из-под двери, ведущей в зал. Впереди находился поворот, который Аврил успешно преодолела, и еще один, в который она не вписалась, свалив на пол какой-то гремучий ковш вместе с полкой, где тот стоял.

На шум, который больше исходил не от опрокинутой посудины, а от самой Аврил, ругающей на чем свет идиота-инкогнито, оставившего здесь эту штуку, появилась фигура со свечой. Скупо освещенное лицо сначала открыло рот, чтобы что-то сказать, а затем вытянулось, разглядев причину тарарама.

— Аврил?..

— Ты другого места не нашел, чтобы назначать свидание?! — огрызнулась она, выпутывая из волос нападавший сверху мусор.

— Свидание?..

— Перестань трепаться и помоги мне встать! — девушка сидела на каком-то предмете, который и оказался на поверку ковшом с засохшей известкой. — Эта хреновина могла и убить. Чуть не по голове…

— Так уж и по голове… — отозвался Кир, лишь бы что сказать, и тут же получил острым кулачком в плечо.

— Ай!

— Будет больнее, если скажешь, что не пойдешь с нами, — отрезала Аврил, бесцеремонно рассматривая Кира. — Ты такой жалкий и напуганный, будто в сортир ходишь камнями. Девушка бросила? Бывает. Найдешь другую, не хуже, — к ее чести скажем, что от «мало ли дур на свете» она сдержалась.

— Да там все сложно… Не хочу об этом.

— Значит, я угадала. Ну, или ее папаша взбрыкнул.

Лицо молодого человека передернуло.

— Ага! Я угадала. Знаешь, тут много ума не надо: кому ты завидный муж из своих Прудов? Сам подумай… Если только для странствующей актриски?

Тон Аврил изменился. Она придвинулась ближе к Киру.

И это решило все.

— Знаешь… — девушка, что было не похоже на нее, старательно подбирала слова. — У тебя там не все как обычно… Не замечал?

— Где там? — иногда мужская тупость непроходима.

Аврил глубоко вздохнула.

— Там. Ниже пояса… Я не о ногах! — на всякий случай уточнила она, не надеясь на большую проницательность кавалера.

Теперь он казался испуганным. Что за мука! Она сцепила пальцы, пытаясь не выйти из себя.

— А что там? — наконец спросил Кир после минутной паузы.

— Ты точно не в курсе?

Она прищурилась, пытаясь понять, не издевается ли он над ней, строя из себя дурака. Судя по виду, он действительно был в немалом замешательстве и ничего такого не строил. (С мужской точки зрения, замечу для дам, такие заявления действуют, как гвоздь, всаженный в темя, и нечему удивляться — парню было не до шуток: что-то не так с его бесценным достоянием, хотя по его собственным впечатлениям все прошло как нельзя лучше.)

— Было нормально? — в надежде спросил он, будто именно в этом кроется ответ на все вопросы о мужской гордости.

— Более чем! Даже немного слишком. Ну, то есть не слишком. Мне понравилось. Я была бы полной идиоткой, если бы жаловалась на такое… Да.

— То есть тебя все устроило?

— Тебе шесть раз повторить?

Кир отрицательно помотал головой, до краев наполненной кашей от происходящего разговора.

— Ты точно человек? — выпалила Аврил свою догадку.

— Что?!

— Ты точно человек?

— Что?

— Блин! Кир, ты меня с ума сводишь! Отвечай на вопрос и заткнись!

Парень пожал плечами. Кажется, дело было не в нем, а девица просто слегка того… Ну и ладно, зато красивая.

Возникла продолжительная пауза, с которой нужно было что-то делать. Аврил, отчаявшись получить ответ, начала поправлять одежду. Кир сидел на каком-то ящике напротив и пристально смотрел на нее, словно хотел рассмотреть на шее какую-нибудь родинку причудливой формы. Вдруг он хлопнул себя по лбу и заговорил:

— Знаешь, мама что-то такое говорила моей бабушке, когда думала, что я сплю, а отца не было дома. Но я не уверен, что мне это не приснилось. Иногда кажется, что ты что-то слышал, а на самом деле просто задремал и кучер орет на лошадь… Я вот слышал вчера, как вороны спорили о чем-то, и один назвал другого блохастым выеденным яйцом. Бред, да?

— Хм. И часто у тебя так? — девушка собрала волосы в «конский хвост» и теперь завязывала, не глядя, узкую коричневую ленту. Судя по тону, все сказанное ее совершенно не интересовало.

— Часто. Но не в том суть. Может, ты права: я не совсем человек? Мама что-то про эльфов говорила…

— Так твоя мать переспала с эльфом?!

Согласитесь, таким вопросом можно ошарашить кого угодно.

— Что ты такое говоришь?

Теперь уже Аврил внимательно смотрела на Кира. В ее глазах мерцала догадка.

— Точно! Это сразу все объясняет. А сама она? Как? Ну, то есть, она была человеком?

— Мама? Почему была? Она и сейчас есть. Я надеюсь. Она родила меня в пятнадцать, так что вовсе и не старушка.

— А ты сильно похож на братьев?

— Нисколько не похож, — приуныл Кир. В его голосе сквозило неприкрытое отчаяние.

— Значит, так и есть! Ты, малыш, полуэльф! — торжественно объявила Аврил и едва в ладоши не захлопала.

— Как так? Это вообще бывает?

— Наверное. Ты же есть.

— Хм… А как ты догадалась?

— Пусть это останется моим секретом, — ее глаза улыбались. — Повторим?

— Если ты еще раз скажешь что-нибудь романтическое, я тебя убью, — предупредила Аврил, когда они выходили в зал.

Никто бы не понял этого союза, если бы кто-то из сомневающихся сомневался в нем больше, чем сами его участники. Две могучие и непримиримые расы — гномы и тролли — в кои-то веки объединились против общего противника.

Их военное соперничество исчисляется тысячелетиями и гораздо превосходит по угрюмой настойчивости кухонные дрязги, привычные человечеству, которое, увы, и стало причиной невероятного союза. Те и другие выступили против людей, подкрепленные вдруг окрепшей в сердцах идеей о необходимости избавиться от докучливых персонажей в пенсне и пиджаках, лишивших древние расы благополучия.

(Расы всегда лишают одна другую благополучия и вообще выводят из себя всеми способами. Оттого солдатам и политикам вечно есть чем заняться. К тому же у этих из другого племени можно отобрать дефицитные набалдашники для посохов, всякие блестящие штуки и мало ли что еще полезного…)

Две огромные армии сошлись на закате в Синем лесу, составив солидную конкуренцию деревьям по числу стволов: изобретенный гномами порох превратил добрую старую потасовку в настоящую бойню. Теперь, чтобы разнести череп противнику, не нужно было даже как следует на него орать — лишь поднести к фитилю огонь, положившись на то, что заряд не подмочили на складе мыши.

Немаловажно, чтобы такой штуки не было у врага. Да и ненадежному союзнику[24] она ни к чему. Руководствуясь этим нехитрым принципом, гномы скрывали изобретение ото всех, включая большинство других гномов…

Несколько ранее описываемых событий, когда ответ на доставленное послание был написан, отправлен и получен, на границе поместья Вестингардов остановилась запряженная быками телега, достаточно большая, чтобы перевезти мельничный жернов.

Дальше произошло нечто необычное — во всяком случае, рачительные хозяева так не поступают. Крестьянин, управлявший быками, слез с облучка и поспешно убежал в лес, стараясь не сходить с полузаросшей тропы, по которой только что привел свой громоздкий транспорт.

Некоторое время ничего вообще не происходило. Затем заскучавший бык дернул телегу в сторону, норовя зажевать лопух.

Под ворохом сена что-то пробудилось от толчка — потому что копна подсыхающей травы поднялась вверх, а затем опала, высвободив плечистую фигуру с маленькой лысой головой цвета гранита и из гранита же сотворенной. Фигура эта медленно встала и едва не опрокинула телегу, выбираясь с нее на землю. Когда пришествие совершилось, на мощеной кирпичом дороге, ведущей в фамильный особняк Вестингардов, стоял здоровенный тролль в парадных доспехах, означавших, что кроме набедренной повязки на нем есть еще и нагрудник. Давя стопами кирпич, он неспешно двинулся к особняку на холме.

В те же минуты, но с другой стороны поместья, навстречу пробиралась сердитая горстка гномов, кои сердиты от природы, особенно когда им приходится покидать пещеры. Ни тролли, ни гномы не созданы для той среды, которую мы, люди, считаем для себя удобной. Все они — дети гор, с той лишь разницей, что одни предпочитают селиться на поверхности, а другие — под нею. В общем, гномы, идущие к чертогам леди Ралины, были крайне раздражены. Не в своей тарелке чувствовал себя и их новообретенный союзник. То, что послы обеих рас прибыли в поместье с разных сторон, вообще говорит само за себя.

В небольшой зале, устроенной предельно неудобно для политических собраний, присутствовали трое: посланники Утес и Вгрызсонн, а также хозяйка дома леди Ралина. Что до ее мужа, Клязиуса фон Вестингарда, барона Чеширского, то никогда нельзя было сказать точно, здесь он или нет, поскольку природа наградила его определенным произволом в этом вопросе.

Треугольное помещение, обустроенное специально к визиту, сходилось острым углом к входу, словно сталкивая сидящих напротив возвышения посланников. Оба они сейчас ерзали на единственной каменной скамье — слишком высокой для гнома и низкой для горного тролля. Кованые ботинки одного комично болтались в воздухе, колени же другого торчали вверх.

Перед ними в роскошном кресле восседала леди Ралина с ледяной обворожительной улыбкой. Ее черные волосы украшала бриллиантовая диадема, а парчовое платье сияло от самоцветов.

Сама она находила такой наряд нелепым, предпочитая чернильно-черные шелковые платья без украшений или же вовсе расхаживать голой по всему дому. Но для того, чтобы подразнить других, могла пойти на такие жертвы — перестроить старую квартиру дворецкого и нацепить море безделушек. Во всяком случае, улыбка ее была искренней: шутка определенно удалась!

Чтобы не утомлять читателя, воздержимся от передачи нюансов и акцентов, имевших место в переговорах. Скажем лишь, что тролль был косноязычен, а гном многословен и шепеляв. Оба они прибыли с одной целью: склонить могущественную леди (и — о да, конечно! — ее славного мужа) к союзу в предстоящей войне против людей, ради которой до поры объединились сами.

Говоря откровенно, о бароне Чеширском мало кто знал что-либо и очень бы удивился, узнав его истинное могущество. В сочетании с изобретательным чувством юмора и непостоянством взглядов могущество это ставило под угрозу само существование привычного мира. Стоит ли знать о таком, спрашиваю я вас? И отвечаю: ни в коем случае.

К счастью, большую часть времени барон проводил в благодушной дреме в обществе самовлюбленных кошачьих, к которым питал неизменно слабость. Кое-кто даже упрекнул бы его в опустошительной бездеятельности. Но, поверьте, именно его деятельность была бы опустошительна. Сама леди Ралина объясняла такое инертное существование банальной тягой к комфорту. Впрочем, какая из жен вообще ищет в натуре мужа что-то сложнее желания поесть после шести вечера?

Итогом произошедших переговоров стало досадное разочарование посланников, ибо чета Вестингардов ни к какой коалиции не примкнула и от нейтралитета вежливо отказалась, оставив простор неопределенности.

После ерзаний на скамье, смены тем разговора и нескольких неудачных острот, призванных разрядить обстановку и до предела ее накаливших, собрание развалилось, и послы уехали ни с чем.

«То, что у людей вкусная кровь, еще не значит, что их необходимо уничтожить… Не всех же, во всяком случае…» — сказала хозяйка в пустоту, выдворив докучливых компаньонов.

Складки портьеры у двери сложились в одобрительную улыбку.

Около полуночи в освещенном канделябрами кабинете раздались шарканье и скрежет. Его хозяин, по-стариковски сутулясь, пересек дубовый наборный пол, волоча за собой посох набалдашником вниз, и забрался в вытертое кресло у камина. Со стороны это казалось восшествием на престол улитки с прилепившейся к раковине ольховой веткой.

Подоспевший вовремя секретарь суетливо подсунул под негнущиеся ноги правителя обитую бархатом скамеечку.

Тот неспешно откинулся назад и сполз в кресле до середины, устроившись полулежа. Лицо его, состоящее из окаменелых морщин, явило секретарю мутный взгляд, до того сокрытый косматыми бровями.

Стараниями двух выросших из-за портьеры служителей в двусмысленных обтягивающих костюмах перед грудью старца возникло громоздкое сооружение — наклонный письменный стол, крепившийся к подлокотникам кресла.

Его сиятельство правитель Кварты и Нижней Уазы барон Ганглий перевел взгляд с секретаря на лежащие на столе бумаги. За окном висела полная, маслянистая, как оладья, луна, сулившая добрую погоду и успех в колдовских делах. Так начался новый «рабочий день» в Зеленом дворце[25].

— О чем это? Поясни, — обратился правитель к своему бледнолицему помощнику, по-черепашьи моргая на свет короткой толстой свечи, вставленной в гнездо столешницы.

Тот коротко (и довольно громко, ибо старец был глух, как редька) пояснил суть, добавив к словам под конец брезгливое выражение лица, явно говорившее за то, что решение по делу должно быть отрицательным. И оно стало таким. Лицо это, к слову, имело редкую предрасположенность к выражению недовольства — оттого и резолюции чаще выходили неодобрительными, а решения каверзными.

Какое-то время происходило все то же: исписанные бумаги сменялись на поверхности стола, секретарь гримасничал и многозначительно покашливал, барон Ганглий кивал в ответ. Шестерни государства крутились.

К трем пополуночи бумажный поток иссяк, уступив место «завтраку» — настолько обильному и сытному в сопоставлении с тем, кому он предназначался, что вы бы немало удивились. По крайней мере, двое молодых конюхов наелись бы принесенным до колик в животе. Взаправду говорят, что умственный труд требует неимоверного количества энергии. Десяток яиц, бекон, пироги и убийственная доза варенья оказались погребены в тщедушном теле барона, погрузившемся в сытый сон.

Секретарь сложил бумаги на стол и потер виски.

Серый Чонг гордился своей неприметностью. Выслеживать, оставаясь в тени, — будоражащая кровь затея, открывавшая многое для терпеливого человека, который был настроен добиться своего. Горлопаны, что видны с соседней улицы, его бесили. Он никогда этого не показывал на людях, но кое-кто из них в итоге догадывался сам. Чуть позже, чем это могло помочь.

Ее он увидел с месяц назад на мосту у площади Ста Королей, давно уже превратившейся в одну огромную пивную. Если бы короли (пусть не сто, но хотя бы один) увидели этот бардак, то их бы вырвало прямо на древнюю мостовую.

В «Златых страницах крайведечества» он прочитал как-то, что эта площадь была чуть не древнее самого города. Здесь казнили преступников, когда на левом берегу Вены еще стояла безымянная рыбацкая деревушка и всем заправляли родовые маги, вызывавшие дождь и отводившие чуму, колотя в бубен. Было приятно думать, что их кости до сих пор здесь, и праздные гуляки в один прекрасный момент, отлив у безголовой статуи в портике старого здания суда, вдруг столкнутся лицом к лицу с настоящими хозяевами города.

Но ему нельзя сейчас отвлекаться. Он помечтает потом, когда…

Как обычно, в десять женщина пересекла площадь, чтобы исчезнуть в дверях одной из многочисленных дешевых гостиниц, на первом этаже которых были устроены забегаловки, а верхние превратились в более или менее легальные бордели.

Серый Чонг внимательно смотрел за окнами. Через пару минут она зажжет свет и задернет шторы. Никто не поймет его восторг — знать наперед, что сделает другой человек! К нему всегда относились как к худшему куску на столе, который после ужина отдают собаке, чтобы не выбрасывать. И сейчас этот «кусок» покажет, что бывает с такой собакой…

Серый человек, которого не запомнишь, заплатил за вход, чтобы, миновав первый этаж, оказаться по боковой лестнице на втором. Здесь он заплатил еще и нанял ближайшую комнату к той, где жила она. Как ее зовут? Для него она будет «номером десять». Сегодня, что ни говори, предстоит юбилейное свидание. Поэтому рядом с ножами и веревкой в кожаном саквояже лежала бутылка ликера и аккуратно сложенный черный костюм с рубиновой булавкой в петлице. Потом, конечно, его придется хорошо почистить…

Коридор гостиницы рядом с комнатой делал два изгиба, в углу одного из которых за служебным входом вниз вела чугунная лестница. Дальше — темнота переулка, ведущего к ограде старого суда, давно заброшенного, но еще силящегося изображать пристойность в этой клоаке. Идеально. У него будет почти вся ночь. «У них будет почти вся ночь», — поправил себя Чонг, открывая в своем номере чемоданчик. Очень скоро она пойдет на работу, и они встретятся здесь, у самого выхода на лестницу. Он любил пунктуальных женщин.

В коридоре послышались легкие шаги. Не могло быть сомнений: она надела высокие каблуки. Как всегда… как всегда… Его дыхание участилось. Серый человек встал поустойчивее, расставив ноги и немного согнув колени. В его правой руке блеснуло лезвие. В левой — губка, чтобы сразу зажать рану. Лишние следы ни к чему.

Шаги продолжали раздаваться в коридоре и совсем рядом с ним, но она так и не появилась. Теперь вдруг они послышались с дугой стороны и снова приближались к его временному укрытию. Он напрягся и повернул голову.

Через несколько секунд цоканье «шпилек» по старым плиткам пола раздавалась с обеих сторон. Кто-то недобро усмехнулся у его уха, чего уж точно не могло быть.

Он ничего не мог понять, вертя головой из стороны в сторону, и видел лишь собственную тень и контур двери. А потом его объял ужас, который длился очень-очень долго, прервавшись полосой острой боли от низа живота до шеи.

Серого Чонга не стало. И тот, кто это сделал, похоже, вовсе не боялся испачкаться.

Если бы кто-то знал ее в лицо, то немало бы удивился, увидев здесь. Но в Сыре-на-Вене у леди Ралины не было знакомых, которые могли в этот час оказаться на площади Ста Королей — разве что случайно проехать по ней в карете с плотно задернутыми шторами.

Огромное окно кабинета распахнулось. Со стола в лучших традициях жанра слетел на пол ворох исписанных бумаг, только что водруженных на него секретарем. Когда он поднял глаза, то увидел на подоконнике обнаженную женскую фигуру, старательно закрывающую задвижки.

— Не хочу его простудить, — объяснила дама, спрыгивая с подоконника на паркет. На вид ей было лет двадцать. Если не смотреть в глаза.

Секретарь не нашелся, что ответить, продолжая молча стоять возле кресла патрона. Правитель Ганглий спал после обильной ночной трапезы, и лицо его ничего разумного не выражало. «Боги всех времен! Неужели нами правит этот полоумный старик, занятый только своим желудком?» — невольно пронеслось в голове секретаря.

— Да ладно тебе. Он не из худших, уж поверь мне на слово, — кивнула гостья на закутанного в одеяла реликта. — Я многих знала.

Тот, словно в подтверждение ее слов, совершенно по-детски шмыгнул носом.

— Ну же, разбуди его как-нибудь, — попросила она, всматриваясь в лицо спящего. — Да, годы-годы… — и уселась на стул напротив, который сам собой пересек кабинет, оказавшись у ее ног.

Волосы на макушке секретаря попытались встать дыбом от ужаса или, на крайний случай, поседеть. Но ни первого, ни второго не случилось. Ситуация была совершенно нелепой. «Я сплю», — сам себе объяснил секретарь и потянул за рукав патрона.

Правитель Ганглий тяжело посмотрел перед собой, а затем сфокусировал взгляд на докучливом секретаре.

— Что случилось? — прохрипел он, пытаясь связать в сознании какие-то расползающиеся нити.

— Здравствуй, Ган, — произнесла гостья довольно громко, рассматривая какой-то документ на полу. — Судя по всему, ты уже кое о чем знаешь? — ее голос резал воздух, как бритва режет ворох шелковых шарфиков.

Правитель не сразу ответил. Его взгляд поблуждал по потолку, зацепил портьеры и край стола, а затем впился в сидящую напротив женскую фигуру. И взгляд этот вовсе не был туманен, как в те минуты, когда министры докладывали о величине урожая и налогах.

— Ты — это ты? — спросил правитель. Женщина хмыкнула, пожав плечами. — Здравствуй, Ралина. Да, я знаю кое о чем. Вести с севера, — просто ответил он.

Секретарю настойчиво показалось, что «сообразительный юноша» относилось к старику Ганглию. Этого не могло быть, но именно так оно и звучало. Если его самого в тридцать шесть еще можно было с натяжкой назвать юнцом, то эту древнюю развалину, переевшую яичницы с беконом, что правила страной последние сорок лет… Мир кувырком катился с горы в пропасть.

На этом леди Ралина резко встала, развернувшись на шпильках, и потрепала правителя по щетинистому подбородку. Секретарь очередной раз потерял дар речи.

— Все еще хуже. Намного хуже, — и гостья шепнула что-то на ухо Ганглию. Его лицо выражало окаменевшую усталость.

Не оставляя возможности возразить, дама легко вспорхнула на подоконник и, не прощаясь, скрылась за окном. Секретарь проводил ее глазами, стараясь не повредиться рассудком окончательно.

Манера одеваться почетной гостьи не оставляла ни малейшего простора для воображения. В том смысле, что приглядываться к складкам туалета, дорисовывая в мыслях сокрытое ими, не было ни малейшей необходимости: оно было представлено во всем великолепии естества, не обремененном никакими условностями. При этом вела себя гостья без толики стеснения и распущенности. Создавалось впечатление, что одета она так, как одета, то есть ровным счетом никак, не считая туфель, просто потому, что ей так удобно. В иную пору вы могли встретить ее в норковом пальто или в рыбацком комбинезоне — и наверняка было бы ровно то же.

«Уж лучше б она прилетела в комбинезоне», — подумал секретарь и уткнулся в записи о снабжении почтовых конюшен — первое, что попалось под руку.

Когда все закончилось, надгробие письменного стола исчезло стараниями тех же безмолвных слуг, что его водрузили в полночь. А может, и не совершенно тех, поскольку отличить их одного от другого мы бы не взялись… Папки с указами и письмами понеслись по коридорам дворца, чтобы сделать свое бумажное дело с вполне живыми на вид людьми, срок отпущенного которым нередко был нацарапан в них же.

На рассвете секретарь прикрыл двери кабинета и удалился, словно растворившись в той первородной тьме, из которой сотканы все на свете помощники правителей и тиранов. До следующей ночи его словно не существовало вовсе…

Между тем он существовал и даже носил весьма замысловатое имя: Кривв Реджин Абсцесс. Его мать часто прибавляла к этому «второй», но даже ваш терпеливый автор не в силах равнодушно снести такую прибавку. Оттого будем звать его просто Кривв или господин Абсцесс в особо официальных случаях, да простят мне составители медицинских справочников всей множественной вселенной.

Когда ближе к обеду он, отдохнувший и бодрый, вошел в малую гостиную, то, как и ожидал, увидел там мать, сидящую на диване с книгой и чашкой травяного чая.

— Доброго дня, матушка! — приветствовал ее Кривв.

— Ах, мой дорогой! Ты уже встал! — два восклицания пригвоздили к косяку муху, решившую вдруг вылететь в коридор.

Из-под столика подле дивана высунулась собачка — из тех мелких и склочных тварей, что кажутся восьмилапыми, когда бегут по паркету.

— Моя куколка! — обрадовалась мадам Абсцесс, потянувшись к своему пучеглазому сокровищу.

Собачонку неминуемо должен был хватить инфаркт: на нее надвигалась ярко раскрашенное облако в развевающихся оборках. Домашнего любимца спасло лишь отсутствие воображения.

— Ах, какие мы красавицы! Ну-ка, иди к мамочке!

Пес, а это был именно он со всей полагающейся оснасткой, нимало не смутился тем, что его назвали красавицей, и сиганул на диван, тут же застряв в подушках. Какое-то время продолжалось спасение питомца из складок мебели.

Кривв терпеливо ждал, зная, что ритуал почитания терьера прерывать бесполезно. Когда тот свершился, то есть красавица-пес был должным образом потискан и накормлен печеньем, мадам Абсцесс была готова принимать информацию. Лучше бы, конечно, информация эта касалась собак… но сын не терял надежды, что какая-то ее часть просочится в голову увядающей аристократки, даже если речь пойдет о людях. Для надежности рассказ перебивался замечаниями вроде «прямо как у собак» или «собаки бы до такого не скатились». Этот прием не всегда срабатывал, но поднимал шансы на успех.

— Знаешь, говорят, что они едят собак, — добавил для верности Кривв, завершая рассказ о гномах.

— Мерзкие твари! — возмутилась мадам Абсцесс, прижимая к груди терьера.

«Правда, в некоторых больше дерьма и шерсти, чем мяса… Может, и не едят они их! Какая разница?! Я бы, например, в рот не взял эту крысу в ошейнике», — подумал Кривв, но очень-очень тихо, чтобы не разрушить хрустальный мост, по которому ступал, балансируя шлейкой и намордником.

— По всему, матушка, следует уезжать из Сыра.

Собственно, эта мысль и была ведущей во всей чреде намеков и силлогизмов, которыми изобиловал разговор.

— Что-то не вижу связи, дорогой. Гномы… Тролли… Войска… Мне — уезжать из Сыра? — ее лицо выражало искреннее удивление.

— Да, именно об этом я и толкую! — терпение Кривва, закаленное в общении с правителем, дало небольшую трещину.

— Ты действительно полагаешь?.. Да нет, такое просто невозможно! Ты ведь умный мальчик, — улыбку на лице мадам Абсцесс хотелось стереть тряпкой.

— Что невозможно, маман? — прошипел Кривв.

— Невозможно и совершенно глупо думать, что Сыр может кто-то завоевать. Эти твои тролли и прочие! — звон ее голоса отскакивал от вазы на столе с какой-то немыслимой композицией из сушеных стеблей. — Послушай себя сам: это нелепая фантазия и ничто иное. Тебе необходимо больше отдыхать, Кривси. Очень полезны, кстати, вечерние прогулки с собакой. Я читала…

— Постой-постой-постой! Я хорошо сплю ночью. То есть днем. И ночью не сплю именно потому, что занимаюсь всякими делами, которые лучше позволяют судить, что возможно и что невозможно в политике, — он едва не сломал себе палец, пытаясь не сорваться с катушек. — Мама, поверь, я обладаю всей полнотой информации… Более, чем другие, по крайней мере, — поправился он, ибо занудство Кривва распространялось на все и даже на самого себя.

— И что же? Думаешь, я совершенная дура и ничего не вижу лишь потому, что узнаю новости от соседей?! Гномы — отсталый народ, который просто не может нас победить! — Дзынь… Дзынь… Дзынь… — Не говорю уже о троллях! Всего лишь безмозглые ходячие каменюки. Нас завоюют бородатые коротышки и булыжники в набедренных повязках! Ха!

Господин Абсцесс закрыл лицо руками.

«Прыгающая лягушка» медленно тащилась на север…

Где творилось что-то неладное. Иные говорили, что своими глазами видели, иные, что видели лицезревших, другие же и вовсе не могли толком объяснить, восклицая: «Страшно!»

Дороги были запружены переполненными скарбом повозками, в которых жители пытались вывести нажитое поколениями добро, — будто лишний стул или натюрморт с дичью намного облегчат им жизнь на чужбине. Не редкостью было увидеть проплывающий каравеллой комод, за которым, уступив вещам лучшее место, тащился измученный дорогой его владелец, понукающий вовсе изнуренную лошадь.

Сомнительным преимуществом пользовались запряженные быками обозы — медлительные, но верные, как движение континентов. Мохноногие быки с космами рыжей шерсти по бокам, похожие на прообраз всего копытного и рогатого, намалеванный охрой на стене пещеры, тащили за собой целые горы. Немалой заботой для погонщиков было уберечь угрюмых подопечных от драки, чего можно было добиться лишь одним способом — гнать и гнать без передышки вперед, не давая животным заняться выяснением отношений.

Ранняя весна в Кварте выдалась сухой. Тощий снег быстро и бесследно стаял, не оставив по себе даже следа в виде живописно поблескивающих луж. Запах пота и навоза смешивался с поднятой тысячами ног пылью, превращавшей солнце в злой оранжевый шар, заметно пригревающий к полудню.

Чтобы накормить и напоить такое множество людей и скотов вкруг дороги скупалось все и опустошались целые деревни, отчего нередко вскипали нешуточные драки. Предприимчивые крестьяне торговали необходимым вдесятеро дороже обычного. Другие выставляли дозоры, охранявшие добро от рыщущих вдоль дорог скитальцев. Кое-кого вешали на деревьях за мародерство на страх другим. То тут, то там ночью слышались крики и мелькали факелы, а утром на ветвях вы находили новые кошмарные плоды, свисающие с удавок. Разбираться с этим никто, кажется, даже не пытался.

Но сколько бы ни дрались за фураж и воду, сколько бы ни таскали их друг у друга, все равно не хватало всем и многие животные падали без сил, оставаясь на расклевание у обочин. Не обходилось без покойников и среди людей — покойников, так сказать, мирного уклада жизни, ушедших по причинам вполне естественным. Так что прямо у дорог стихийно возникали простецкие, огороженные плетнем кладбища с безымянными могилами, обозначенными какой-нибудь перевязанной платком палкой. На холмиках свежевскопанной земли грачи искали себе корм, радуя местных кошек, ходивших к могилам как в закусочную.

И все эта масса тянулась к Сыру-на-Вене, где многие намеревались остаться, чтобы после благополучной и вольной жизни влачить существование в переполненных беженцами трущобах.

Цены на скот в столице от наплыва бесконечных обозов упали почти до нуля, и множество брошенных на произвол тягловых животных таскалось по предместьям на счастье стай бродячих собак, решивших вернуться к своим корням. Поскольку даже близорукая такса при виде издыхающего осла чувствует себя волком и, отрицая глубину заблуждений, норовит рвать, метать и голосить на луну, как бы нелепо это ни смотрелось со стороны.

Но кое-кто шел еще дальше, на юг, оседая в солнечных городках у побережья. Эти благоразумные странники обходили столицу стороной, делая себе и другим немалое одолжение.

Несмотря столпотворение, довольно скоро, двигаясь в противоход, повозка, запряженная Клячей, оказалась в относительном одиночестве, кое немало порадовало ее пассажиров, обеспечив как простор для философии, так и избавив от несчастья глотать полными ртами пыль, поднятую с дорог.

Что было сказано и что отвечено среди наших знакомых за дни пути — нетрудно угадать. Мир, не обильный в своем расположении к беглецам, поколениями вызывает у людей схожие мысли и разговоры. И очень часто в них наряду с «оставаться оптимистом» и «божьим промыслом» повторяются отборные ругательства, которые в лучшей степени отражают суть многих проявлений жизни. Философы всех времен давно это раскусили и активно используют на практике, прикрываясь мудреными выражениями. Чего стоят те же неделимые монады, например… Что это вообще за слово, спрашиваю я вас, — словно держишь подгнившую фигу за щекой?

(А еще в весьма отдаленной местности, до которой наши герои почти дойдут, но немного позже, живут монахи, предпочитающие ядовито-оранжевый на себе, рис внутри себя и верящие в то, что их умершие братья — это мохнатые яки, пасущиеся в долине. Вот уж кто не лезет в карман за словом!)

В некоторый момент, когда бегство перестало быть самоцелью, как и у всякой наспех снявшейся в путь компании, у пополненной Киром труппы возник вполне резонный вопрос: куда именно они собираются попасть?

Северный кантон — самый большой в Кварте, и простор для выбора был велик. Велик настолько, что Буриданова осла просто разорвало бы на части, столкнись он с такой напастью.

Повозка стояла под чистым до горизонта серо-голубым небом на лугу у перекрестка четырех дорог. По одной она только что прибыла, влекомая пожилой кобылой, три другие предоставляли роскошные варианты для того, чтобы оказаться не там, где нужно.

Поскольку задумчивость лучше всего сочетается с приемом пищи, то и совещание было совмещено с обедом. Спор стал гораздо приятнее обставлен — от чего не становилось яснее, куда направить Клячу и собственные стопы, ибо одновременно в повозке со скарбом людям было не поместиться.

В тот памятный момент смиренное и вполне довольное ситуацией животное ощипывало прошлогоднюю траву в маленькой низине у ручья, пересекавшего одну из названных дорог.

Артисты расположились вокруг складного столика с дымящимся похлебкой горшком, а рядом, рождая веселые надежды, на костре жарился захваченный в плен одинокий гусь, найденный в кустах у ручья.

— Чего бы нам не использовать свой же гадальный ящик? — подозрительно вкрадчиво предложил Гумбольдт, вгрызаясь в невесть где добытый огурец размером с голень.

Чей-то огород, вестимо, недавно подвергся нападению сей прожорливой оглобли, одетой в подобие сарафана из куска паруса.

— Ты это серьезно? — ложка в руке Хвета застыла на полпути между горшком и открытыми ее принять устами, обрамленными недельной бородкой.

Даже Бандон на секунду задумался над происходящим, что было не в его стиле. В том смысле, что если он вдруг задумывался над чем-то, то это, как правило, было сродни тектоническому процессу — долго, масштабно и предсказуемо разрушительно.

— Чтобы решала обезьяна? — выдал умозаключение гигант, в отличие от своего порывистого друга, уже после того, как заглотил порцию похлебки.

— Не обезьяна, а гадальный ящик. Мир, знаешь ли, того — непознаваем! — воздух пронзил длинный перепачканный сажей палец. На конце его искрились кристаллики соли, придававшие воровски добытому овощу необходимые вкусовые кондиции.

Все внимательно посмотрели на выставленный на обозрение хватательно-указательный орган: аргумент, конечно, не из самых-самых, да и зрелище, кладя руку на сердце… Но, что подкупало, Гумбольдт, кажется, говорил всерьез.

— Интересно будет, если выпадет возвращаться в Сыр… — хихикнула Аврил, вытерев губы платочком, некогда бывшим белым и все еще сохранившим кружева, если не цвет.

— И как ты собираешься все это проделать? Будут танцы голышом у костра? А может, тебе чего-нибудь воодушевляющего покурить вместе с макаком — чтоб вернее вышло?

— Пожевать в полночь мох? — предложил Кир, поливая водой шипящий гусиный бок.

— Съесть гусиный клюв? — высказала идею Аврил, поглядывая на барбекю. — Не готово еще?

— Нет.

— У меня есть голова летучей мыши, — как бы невзначай вставил здоровяк, подтягивая горшок к себе.

Теперь все уставились на Бандона.

— Бабуля дала на удачу, когда уезжал. Она деревенская колдунья, — объяснил тот, обводя взглядом замершую от любопытства компанию. — Что?! Это древний культурный пласт нашего народа! — выдал громила, еще больше удивив окружающих наукообразной сентенцией, чем предложением отведать сушеного нетопыря.

— И как поживает твоя бабушка? — Аврил аж прищурилась от интереса.

— Пишет, у соседки ноги ломит каждую зиму. Старая совсем стала. Ну, соседка-то… Про урожай пишет… Как пишет… Ей сеструха моя выводит, а бабуля с буквами не того.

— А сама она как? Бабушка твоя?

— Сама-то?.. Да что ей станет? Она крепче слоновьей ляжки! Брат жалуется, что дерется, когда он медленно соображает. Это уж сеструха ниже приписывает — ото всех наших. Главное от бабули, и от других понемногу.

— Твой брат, значит?

— Ага. Старшой. Всегда меня доставал. Здоровый, как баобаб! — Бандон поднял ложку над головой, показав какой именно: — Такой ростом.

— Я почему-то резко зауважал его бабушку, — констатировал Хвет.

— Присоединяюсь, — присоединился Кир.

— Вся округа ее уважает. Кому охота проснуться утром лягушкой? Или макакой? — Бандон покосился на Педанта, словно ожидая нечаянно узреть в нем напортачившего бабулиного соседа. — Но обычно она по-доброму: двинет посохом — и вся наука. Посох у нее… Во! Толщиной с руку.

— Убежден, Гум: тебе необходимо сожрать эту засушенную башку, иначе предсказание не сбудется, — отрезал Хвет, обращаясь к властителю огурца. — Бан, выкладывай, где она у тебя?

Здоровяк полез в поясную сумку.

— Бандон, это была шутка. Ведь так? — Гумбольдт уставился на Хвета.

— Не уверен. Но, единственно, я думаю, мышиную голову лучше приберечь для более важного случая. Не будем переводить такую ценность на сухопарого раздолбая, который не делится огурцом с друзьями.

Бандон оценивающе посмотрел на товарищей и пожал плечами: мол, не надо так не надо, самому сгодится.

— Мне их так дали, — ответил грустный клоун. — Честно.

— Так у тебя их еще и много?! — напустились на него друзья.

— Давай-давай-давай! Мы, блин, не потерпим отказа!

На поляне возвышался серый неумело поставленный шатер, отдаленно напоминавший павильон шапито.

— За эту хрень ты отдал наши полугодовые сбережения, — Аврил, скрестив руки на груди, укоризненно посмотрела на брата.

— Что говорит, скорее, о ничтожности наших сбережений, чем о дороговизне этой замечательной хрени, — парировал довольный собой акробат.

— А мне нр-равится! — прогудел Бандон, продолжая подбрасывать гирю в два Хвета весом.

— А мне это кажется полным идиотизмом, — уныло присоединился к обсуждению Гумбольдт — да что от него еще можно ожидать? — Хвет, ты жалкий фигляр и пройдоха. Лучше было просто запихать деньги в зад корове на той ферме, где ты это купил, и пойти дальше.

Со времени гибели Хряка Гумбольдт стала невыносим в своем занудстве. Если бы он был поэтом, то написал бы, наверное, рвущую сердце балладу из шестисот строк, но поскольку он был всего лишь лицедеем-вором-самоучкой, то ничего более путного, чем вялое сквернословие от него ожидать не приходилось.

— Кир, мнения разделились. Что скажешь ты? Как эта, ну, фигура на все лады?

— Общественная фигура, — устало поправил тот, в тысячный раз принимая острословие товарищей близко к сердцу. — Я считаю, что это цивилизованно.

— О! Ты слышала, Аврил, толстозадое дитя улиц? Цивилизованно! Не хрен собачий это сказал, а уважаемый член общества. Разница тонка, но тем не менее.

— Я могу и обидеться, между прочим, — грозно предупредила девушка.

— Хорошо: неоспоримо изящнопопая и даже в чем-то луноликая сестра моя, — примирительно ответствовал Хвет. — Так вот, мы должны выступать в шатре, и у нас должно быть крутое название. И еще — мы должны продавать билеты. Иначе мы не театр!

— А мы и не театр! И название у нас есть, — парировала Аврил, которой не терпелось уколоть брата. Она бы спорила сейчас даже, мокрая ли вода, если бы зашел разговор.

— Ха! «Прыгающая лягушка»! В том-то и дело! Нас воспринимают как горстку засранцев, воров и попрошаек. Гумбольдт, к тебе это относится в двойне… Вам не надоело? Вам всем не надоело?!

Хвет вскочил с табуретки и по очереди посмотрел на каждого. Кир разрисовывал афишу и трагизм сцены проигнорировал. Педант показал перепачканный сушеной черемухой язык.

— Я, в отличие от некоторых, не зря болтался в столице, что б ей пропасть в заднице этого Золотца-Скокка! Я был в настоящем театре.

— Ну? — недоверчиво спросил Бандон, словно речь шла как минимум о спальне королевы.

— Встань подальше со своей гирей, пожалуйста, — попросил его Кир, отодвигаясь.

— О, театр! Шарман! Пегас! Атлас! — Хвет продолжал впадать в экзальтацию. — Женщины в декольтах. Вы не представляете… Вся круть в одном месте! И вдруг я все понял! Понял, понимаете, в чем наша проблема, блин!

— Что ты, на хрен, понял?! Знаешь Хвет, ты меня просто бесишь! Шатер даже не в счет. Ты сам по себе хуже макаки. Прости, Педант.

— Я понял, — проигнорировав замечание, продолжил акробат, — что они такие же проныры, как мы, — ни на блошиное яйцо лучше! Просто у них есть билетная касса, занавес и всякие там фраки с кружевами. Я понял, что мы можем измениться! Это просто: будем как они — цивилизованными. Спасибо за словцо, дружище, что бы оно ни значило! И нас сразу начнут принимать всерьез, а не как… Я уже говорил, как именно. Гумбольдт — ты это вдвойне, я тоже уже сказал.

— Ну и что делать? Мало того, что спустил бабки на эту рвань, тебе еще фрак подать?! — Аврил взбеленилась не на шутку.

— Мы должны стать серьезными. Ты вот, Ав, учишь слова? Репетируешь? Ты же просто выходишь и несешь всякую ерунду.

— Хм?

— Согласен, кое-какие стишки ты знаешь наизусть.

— И выглядишь сногсшибательно, — подмаслил Кир.

— Хм?

— Но это же все не то. Как ты не понимаешь? К чему мы идем? А? Кто скажет, куда мы на хрен собрались?

— Я хотел пожрать, вообще-то. Но теперь у меня ни на прыщ аппетита, — мрачно ответил Гумбольдт.

— А! Я про другое, — махнул рукой Хвет. — Кто мы будем через пять лет? Так же слоняться по дорогам? Мы должны сыграть пьесу! Вот что. Ясно?

— И где мы ее возьмем? — здоровяк снова подкинул гирю перед носом у акробата.

— Бан, прошу тебя нижайше… Отвали, на хрен, вон за то дерево! Мне не по себе, когда железяка с конский окорок летает у меня перед рылом.

— Звини… Что до пьесы-то? Где их берут? — Бандон поставил гирю на землю, решив, по ходу, разобраться в драматическом искусстве, не сходя с места.

— Самое то написать свою. Это самое крутое. Но мы свою не потянем. Вот, — Хвет вытащил из-за пазухи жеваную тетрадь. — Спер там в прихожей, когда в театре бродил.

Все уставились на тетрадь, как на голову Медузы Горгоны.

— Трагическая история Ромула и Жанетты… А кто эти Жанетты?

— Это она, девица. Вся суть тут в том, что в конце все умерли. Потравились. Сечете?

— Прям так все? Чудовищно! — запротестовала Аврил.

— Ага! Чтоб какое чудище расчленить! — Бандон был рожден для трагических постановок.

— Говорю же! Публика тащится от всяких смертей. Тут об этом.

— Я не собираюсь травиться ни в какой пьесе. Дурная примета, Хвет, — запротестовал Бандон.

— Тебе и не придется. Ты будешь играть засранца, который за всеми гоняется с дубиной. Помирать станет Ав.

— Ща! Час от часу не легче! Сам помирай, а я потом спою песенку про кастратов. Народу нравится, — не согласилась на роль начинающая дива.

— Ты бы видела, как аплодировали той девке, что околела на сцене! Ее прям на руках вынесли.

— Еще бы! А как ты хотел — чтобы ее за ноги выволокли?

Кир не к месту хихикнул и получил звонкую затрещину.

— Аврил, она — звезда. И ты будешь! Ты же лучшая. А песенку про кастратов потом споешь, на поклонах. Зал ублюется от восторга.

Девушка задумалась. Вероятно, идея с ублевавшимся от восторга залом ее в целом устроила.

— То есть Аврил откинет лапы, споет про безъяйцых, а потом все пучком? Куча золота и все такое, да? — не унимался Бандон, любой полет мысли превращавший в перевернувшийся бутерброд.

— Примерно, Бан. Но это дело серьезное. Нужно где-то осесть, отринуть, так сказать, суету и хорошенько все отрепетировать, чтобы не опозориться.

— Зашибись! И куда мы теперь?

— Туда, блин! Вали уже, Бан, кидай гирю, а?

— Где это мы? — ворчливо спросил Кир, выглядывая из-под капюшона.

Его лошадь впрягли во вторую повозку, найденную на обочине у дороги, значительно укрепив парк транспортных средств «Прыгающей лягушки». Аврил, Кир и Гумбольдт отсыпались в ней после «дежурства по кухне» на очередной стоянке.

Что ни говори, зрелище перед ними возникло примечательное, если не сказать странное. Даже понурая Кляча, обычно не поднимающая глаз выше собственных копыт, вскинула голову и, заржав, остановилась как вкопанная. Обнадеженные первым теплом слепни, вившиеся облаком над ее крупом, куда-то исчезли. И вообще вокруг было необыкновенно тихо — ни жужжания насекомых, ни птичьего базара, и даже трава на ветру шуршала, словно извиняясь за невозможность зеленеть спокойно, а солнце стало блеклым, словно пропущенным через серое стекло. На него спокойно можно было смотреть, не щурясь. Кое-кто из поэтов, перебравших спиртного накануне, нашел бы этот пейзаж загадочным (а после восстановительной рюмки еще и романтичным).

Согласимся, что жиденький туман, ползущий по спешащей прорезаться траве, придавал пейзажу некую поэтичность. Хотя туман — это штука, которую вы действительно ненавидите, если взаправду скитаетесь по весям, а не рассматриваете фото на стене.

Прямо перед мордой лошади чуть левее дороги возвышались остовы не менее полудюжины быков, лежащие рядами друг за другом. За ними прочно увяз здоровенный короб на широких колесах, какие в ходу в каменных карьерах. От него к бычьим скелетам тянулись толстые клепаные лямки. Видно было, что колеса заклинены у осей шипами.

— Кто-то бросил их здесь привязанными к повозке. Вот сволочь! — высказалась за всех Аврил, отворачиваясь от неприятного зрелища. — А это еще что?

Совсем близко, чуть не доходя до проселочной дороги, которой, по всему видно, пользовались очень и очень редко, так что ее было сложно отличить от заросшего дичиной луга, находилась другая — широкая и чистая, выложенная кирпичом. Оба этих пути шли перпендикулярно друг другу, едва не составляя громадную букву «Т», словно неведомый землемер постарался сохранить безопасный промежуток между ними, отделяющий одну от другой на три шага.

Желтая дорога местами терялась в складках холмов, а затем снова выныривала, ведя к огромному дому на самом большом из них, окруженном лесом, как бакенбардами.

Дом этот выглядел… как очень-очень большой дом, который зачем-то вымахали в лесной глуши. Сущее расточительство и зазнайство — вот что.

Кто-то назвал бы его мрачным, кто-то скорее стильным, а кто-то бы вообще сказал, что это замок свихнувшегося барона, если бы не открытый всем ветрам широкий двор и множество окон, никак не соответствовавших идеалу военного укрепления. Лучше всего сооружение подходило под определение «внушительный загородный дворец, несколько мрачноватый для фейерверка».

— Во всем кантоне не найдется народу заселить эту громадину, — присвистнул Кир, для которого Северный кантон был все же родной землей, хотя и не жаловавшей его радушием. — Даже никогда не слышал про это место. А я изучал историю всех знатных семей Севера.

— Тот есть ты какую-то книжку про них прочел? — спросила Аврил с самым невинным видом, не в силах упустить случай впрыснуть яду по кожу собеседнику. С некоторых пор Кир ее ужасно раздражал, что в случае с девицами весьма неоднозначно и нередко сопутствует симпатии.

— А как еще, по-твоему, учат такие вещи?

— Ну, например, рождаются в одном из таких домов… И сморщенный слуга-неврастеник рассказывает тебе про всякую знать, прижимая к заднице подушку, чтоб из нее песок на ковер не сыпался. Нет?

— Наверное… Я в деревне родился. Там у кого и сыпался песок из зада, так у тетушки Аврил, которая до сортира бы не дошла. Могу рассказать про нее массу интересного. Хочешь? Тебе понравится.

Аврил крутнулась, посмотрев через плечо:

— Из моего ничего не сыпется. Нет?

— Слушайте! Перестаньте, а?

— У твоей сестры язык змеи, Хвет.

— И попка богини, — отозвалась «змея», тормоша сомлевшего на мешках макака.

— Я бы не пошел туда, — пророкотал Бандон. — Ни шиша мы там не заработаем да еще нарвемся. Тут, поди, куча егерей с дубинами. За таким-то добром смотреть…

Несмотря на габариты, верзила был весьма благоразумен в поступках и, если дело не касалось раскрашенной в радугу рубахи или иного кричащего образчика деревенской моды, проявлял завидную сдержанность. Сейчас на нем красовались просторный балахон с надписью «Болею за Катыщиеся валуны из Сыра» во всю спину, грязно-оранжевые штаны и неизменная зеленая кепи, венчавшая полированное темя.

— А с другой стороны, — прорвало на авантюры Гумбольдта, — нас могут тут неплохо принять. В конце-то концов, в этаком захолустье развлечений с кошачий глаз. Если даже хозяев нету, то слуги там и управляющий. Дом-то по виду целый, кто-то же за ним смотрит. Мест в конюшнях, смекаю, там на три обоза… — В кои-то веки устами печального клоуна сказанула истина, опоздав лишь на пару столетий.

— Слышал я, у таких богатых отщепенцев случаются развлечения не из самых… — скривился Хвет, но как-то уж очень вяло и его мнение растворилось незамеченным.

— Мы можем показать им «Предстательную мистерию» или «Забавные вертушки и черепа»… Наконец, Гумбольдта можно раздеть и облепить перьями! И еще у них может найтись довольно горячей воды для ванны… — мечтательно добавила Аврил.

Найдите что-то, чего не можете получить в дороге, и тут же станет ясно, насколько важно сделать хорошую остановку. «Ванна» тут сыграла за целую колоду козырей. Маловероятно, что такое чудо из чудес досталось бы остальным, но знать, что хотя бы кто-то насладился главным благом цивилизации… К тому же у Аврил могло улучшиться настроение, и она бы на некоторое время перестала всех доставать, кидаясь макаком.

Через пару минут повозка уже неспешно тянулась по дороге, выложенной желтым кирпичом. На мгновение показалось, что с неба, устроившись среди облаков, на скитальцев смотрит огромный голубоглазый кот — но впечатление это никого не удивило и не задержалось, ибо выпало на долю не склонной к рефлексии старой лошади…

Уже у самого дома среди озелененной пустыни на дороге возникла человеческая фигура. Аврил с опаской посмотрела на нее: не окажется ли видение очередным скелетом… Но ничего скелетообразного в ней не было, и даже более того: на приближающуюся труппу подозрительно смотрела средних лет дама в неохватных юбках и крахмальном чепце, делавшем ее круглое лицо выразительным комплиментом ватрушкам и блинчикам, щедро политым маслом. Женщина держала скрещенные руки под белоснежным передником и, по всему, не собиралась отступать или ронять достоинство, крича на всю округу, кого, мол, занесло ветром, куда не звали.

Подпустив незваных гостей на десяток шагов, она выпростала руки из-под оборок и сложила их на груди, имеющей сродство с литосферой. Когда же Кляча, ведомая Хветом под уздцы, встала в трех шагах, экономка (а никем иным она не могла быть) вопросительно подняла брови, храня молчание. Судя по всему, дама обладала адмиральской выдержкой.

Лошадь шумно вздохнула и, ей-ей, сделала неглубокий книксен, насколько позволяла ей упряжь. Вся команда выстроилась поперек дороги, стараясь произвести благоприятное впечатление. Кир, первым нарушивший молчание, многозначительно снял шляпу и произнес немного нервозным тоном:

— Мир вам, достопочтенная дама!

Выражение лица под чепчиком не изменилось.

К приветствию присоединились остальные, не считая лошади, которая уже поздоровалась. Два войска стояли одно напротив другого, символизируя что-то вроде окопной войны как идеи.

— Что вам угодно? — наконец спросила женщина неожиданно густым контральто.

Скажем, что росту в ней тоже было прилично. Миролюбивые рюши маскировали настоящую валькирию, из тех, что собирают павших воинов на поле брани и уносят их… Лучше не спрашивать, куда они их девают. Конкретно эта валькирия, безусловно, располагала широким выбором таких мест — от гулких сырых подвалов до лесной чащи, в которой пачками бросают златокудрых принцесс, чтобы принцы помучались подольше. Даже громила Бандон почувствовал себя маленьким мальчиком, которого вот-вот накажут за воровство печенья. Темный чулан, пауки и отсутствие пудинга за ужином было наверняка самым безобидным из того, что грозило незадачливому воришке в руках недовольной экономки.

Ее испытующий взгляд неспешно прошелся по каждому. Картина, видимо, не вызвала у женщины одобрения. Если кто-то и мог рассчитывать на снисхождение, то лишь печально склонившаяся лошадь — скромная и безропотная труженица, не претендовавшая ни на что более горсти овса и стойла без сквозняков. Некоторые шансы еще оставались у Педанта, но тот все испортил неприличным жестом с плеча хозяйки.

— Итак? — повторила женщина, возвращая брови на место.

— Мы — странствующие артисты. И мечтали бы о чести…

— Вот уж верно! Есть вам о чем мечтать! — оборвала она Хвета на полуслове. — Проваливайте! Здесь вам не рады.

— О досточтимая…

— Я непонятно сказала?! — досталось той же монетой Гумбольдту.

— Эм-м… — Кир вопросительно поднял руку, как школьник на уроке, коему приспичило выйти.

— Что?!

— В ваших краях, мы видим, происходит нечто-то дурное, — неожиданно для всех начал он, склонив свою publicum figura в полупоклоне. — Быть может, вам что-то известно об этом? Нам, право, не по себе… Не желая причинить неудобства и в то же время…

— У тебя язык не переломится молоть воздух? И прекрати сгибаться! Уже рябит в глазах от твоей дерготни… — дама сделала многозначительную паузу, подбирая нужные слова. Все надеялись, что не слишком грубые. — Ну, мало ли что у нас происходит… Бегите на юг, вот вам мой совет. Да не задерживайтесь. В нехорошее время вы решили поколесить по нашей округе.

— Именно что — мы идем с юга и хотели бы тут немного поколесить, — развел руками Кир, будто роняя на дорогу копну соломы.

— Значит, вы, прости боже, идиоты, каких мало, — констатировала экономка, но уже значительно мягче. — Идите за мной. В доме вас накормят. Только никаких представлений! Хозяева этого не любят. Да и мне ваши кривляния ни к чему. Обращайтесь ко мне матушка Весна… И сотри с рожи ухмылку, юноша! Иначе переночуешь в свинарне.

Как вы уже поняли, дом был настоящей громадиной — гораздо больше, чем могло в принципе понадобиться для жизни в далеком загородном имении и даже для весьма светского пребывания в столице, если вы, конечно, не собирались открыть собственное министерство чего-нибудь, превратив жилище в учреждение.

Камень, из которого состояло это чудовище, то ли потемнел от времени, то ли таким и был изначально, так что в целом оно, лежащее, обнимая подковой двор, смотрелось как не выветрившийся с рассветом остаток ночи, помешанной на квадратном. Множество дверей и окон были распахнуты. Кое-где за ними трепыхались белые занавески. Время от времени то одно, то другое с силой хлопало о раму от сквозняка, а затем снова распахивалось, следуя той же прихоти воздушных потоков.

Нигде не было видно ни малейших следов запустения или порчи, чего бы следовало ожидать от каменного колосса, стоящего среди леса. Даже вездесущие вьюны не тронули его стен и водосточных труб, хотя деревья вокруг были буквально увиты ими. И, конечно, грифельно-черные, как само здание, крыши были щедро заселены горгульями, каждая из которых так сурово глядела на пришедших, что хотелось попросить извинений за беспокойство.

Вся команда, включая двух лошадей и одну притихшую обезьяну, остановилась у правого крыла дома, прижавшись к какой-то засаженной ирисами обширной клумбе.

Прямо над головами раздалось очередное оконно-сквозняковое «бах!», так что все невольно пригнули головы, ожидая сверху потоков битого стекла. Но никаких осколков на них не сверзилось, а коварное окно, отдавая наружу вдох, снова распахнулось, прилично скрипнув.

Матушка Весна, уйдя куда-то за угол, не возвращалась уже с четверть часа. Это, учитывая размах постройки, могло означать, что она все еще идет туда и не далее как к ужину вернется обратно, чтобы предложить гостям чашку чаю (и желательно горячую ванну с хорошим куском мыла).

— Ну и домина… — покрутил головой Бандон, выражая в кои-то веки общее для всех мнение.

— Сколько же человек здесь живет? — поинтересовался Кир, внезапно получив ответ:

— Зависит от способа подсчета.

Сперва Киру показалось, что с ним заговорил большой куст, почти перекрывающий дорожку, ведущую вокруг дома. Довольно неприятное впечатление, тем более для уставшего в пути человека с натянутыми нервами. Все дружно посмотрели на растение, но не получили от него ни малейших комментариев.

После небольшой паузы среди пробивающейся листвы показался невысокий круглоголовый человек в синем комбинезоне и с садовыми ножницами в руках. Если он и мог быть кем-либо, то в первую очередь смертельным врагом того самого куста, подкравшимся к нему сзади. Словно в доказательство незнакомец щелкнул инструментом, оттяпав торчащую вбок ветку.

— Весна сказала, что у нас гости. Это вы? — осведомился предполагаемый садовник.

— Думаю, да, — продолжил диалог Кир, уже отчасти разочарованный тем, что беседовал не с кустом.

— М-м… Она не сказала, что с вами лошади. Дорожку я недавно почистил, — предупредил незнакомец, недобро поглядывая на животных.

Словно для того, чтобы усилить надвигающийся конфуз, Кляча счастливо облегчилась на подметенный кирпич двора.

— Хм! — только и сказал круглоголовый, живо раздвигая локтями ветви. Его высоко поднятые ножницы совершили судорожное движение, словно он поддевал ими чью-то голову, и клацнули перед носом Кира. — Меня зовут Чорвер Крикк. И я прошу вас от имени владельцев имения соблюдать известные приличия. Если же они вам неизвестны, буду рад втолковать в доходчивой и короткой форме. Первое и главное — следить за собой и своими, — он пожевал губами, подбирая нужное слово, — подопечными! Все должно оставаться таким, как есть! Ничего не портить и не пачкать! Второе — никакого шума. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет непродолжительным.

Словно в подтверждение его слов хлопнули сразу два окна. С одного действительно посыпались осколки, что, видимо, побудило Чорвера Крикка немедленно скрыться в доме.

— Эх, Кляча-Кляча… — Бандон потрепал по загривку немолодую кобылу, ткнувшую мордой ему в плечо.

Все постояли в ожидании еще немного. Хвет опасливо покосился на лужайку и садиться на нее не стал, дабы не получить от кого-нибудь отповедь в свой адрес. Наверняка такой вот Чорвер Крикк прятался здесь за любым кустом.

В скором времени место малоприятного садовника заняла матушка Весна с коротким сообщением:

— Идемте. Лошадей можете оставить здесь, за ними проследят.

Бандон, исполнявший в компании роль лошадиного куратора, недоверчиво посмотрел на женщину и пробурчал:

— Я лучше тут останусь.

— Надо, так оставайтесь, — без всякого выражения ответила матушка Весна. — Не беспокойтесь насчет Чорвера, он и мухи не обидит. Если хотите позаботиться о животных, то конюшни там, — она показала куда-то в сторону рощи. — Чуть направо, и увидите сами. Там есть все необходимое. Для них. Для вас, если соблаговолите, мы накроем в доме.

На сем компания разделилась.

Вопреки ожиданиям, они, миновав несколько галерей, оказались не на господской кухне, а в небольшой, удобно обставленной столовой с белой мебелью и несколькими неяркими безделушками вдоль стен, подобранными с большим вкусом.

Всюду в доме было светло и необыкновенно свежо, а все краски словно пропущены через фильтр — приглушенными и глубокими с явным предпочтением черного, фиолетового и синего. Полутонов, как видно, не допускалось. То, что было белым, давало фору пастырскому воротничку, черное — казалось чернильным отсутствием чего-либо, не отражающим ни искринки. Про фиолетовое и синее придумайте сравнения сами.

— Здесь вы можете умыться и привести себя в порядок, — матушка Весна показала на боковую дверь, которую бы никогда не заметить, если не искать специально, стуча по стенам.

Когда все, не считая Бандона, уже на две трети насладились обедом, то есть съели почти недельное количество от обычного, в столовой была замечена дама в сопровождении громадного черного кота с золотым колокольчиком на шее. Колокольчик этот по какой-то причине также вел себя беззвучно и промолчал, даже когда котяра вспрыгнул на край стола. Именно это бестактное поведение животного отвлекло всех от трапезы и стало причиной того, что была засвидетельствована фигура в черном же бархатном платье, сидящая в неглубоком кресле у буфета. Сколько времени она уже находилась здесь, никто не мог сказать.

Судя по надменному выражению лица и какой-то особенной манере смотреть на окружающих, это не могла быть никто иная, как хозяйка дома.

Кот между тем улегся, прислонившись боком к горячей супнице, и благостно замурлыкал с громкостью, перекрывавшей все остальные звуки.

Гости немедленно встали, стараясь вознаградить учтивостью столь благополучный прием. Прием, прямо скажем, немало удививший странствующих артистов, которых с сомнением на лице встречали даже собственные родные.

— Итак, вы — гастролирующая труппа, — утвердительно кивнула леди Ралина, вставая с кресла. — И вы в Вестингарде.

Гумбольдт с сожалением посмотрел на солидный кусок утки, лежащей на его тарелке, словно говоря взглядом, что, вот, мол, сейчас за этими ненужными разговорами мы потеряем друг друга навсегда.

— Прошу вас, присаживайтесь и продолжайте. В наши намерения не входило вас оставить голодными с дороги. Господин кот, освободите, пожалуйста, супницу для гостей, — обратилась она к задремавшему на столе животному, которое и не повели ухом. — Барон… — повторила она, словно пытаясь усовестить оккупанта.

Тот с ленивой грацией, присущей только кошачьим, воздвиг себя по частям — от головы до хвоста — и аккуратно проследовал меж тарелок, мягко соскочив на пол вместе с соусницей, чья судьба на этом оборвалась.

— Приятного вечера. Мы продолжим беседу позже, — ответила хозяйка на слова благодарности и скрылась за украшенной мозаикой дверью.

На мозаике длинноволосый мальчик с палкой отгонял от белых овец на синем пастбище черную ворону размером с собственную бабушку. Очень необычный сюжет, если вы разбираетесь в искусстве…

Вечером того же дня вся компания, включая Бандона, оставившего подопечных местному конюху — угрюмому человеку с настороженным взглядом, к которому лошади отчего-то сразу прониклись большим доверием, — собралась в просторной зале с видом на закат.

Прямо у раскрытых дверей размером с речной шлюз начиналась тщательно прополотая лужайка, ковром уходившая с холма на запад. Падающее за холмы солнце выглядело частью удивительной декорации на бирюзово-золотом куполе, обрезанном ровной зеленой линией. Из-за этого, при всех странностях места, теперь создавалось впечатление чего-то вовсе нереального.

Леди Ралина устроилась в изящном фиолетовом кресле за чайным столиком у камина. Ей прислуживала матушка Весна, сменившая свой дневной наряд на такой же, но уже черного цвета с алой розеткой на груди, на которую хозяйка весь вечер предосудительно косилась.

Бандон неуклюже уселся на резной стул, подобрав ноги, стараясь не шевелиться и держась для верности за края сиденья огромными благоухающими лавандовым мылом лапищами. Создавалось впечатление, будто горилла твердо решила высидеть голубиное яйцо и теперь держалась над ним из последних сил, пытаясь не раздавить.

Аврил скромно расположилась на кушетке рядом с книгой, раскрытой на гравюре, где женщина в длинном платье бросается под исходящую дымом одноглазую громаду, похожую на дилижанс с винной бочкой. В гравюре было много неясного, ибо никаких таких дымящих штуковин в Кварте не встречалось, но от нее веяло безутешностью и отчаяньем, какая свойственна истым неврастеникам. Аврил невольно представила себя на месте этой женщины, но тут же отбросила идею как полный бред. «Надеюсь, после того, как повозка переедет эту дуру, им все-таки удастся продать вино», — заключила девушка и тихонько прикрыла томик.

Хвет с Гумбольдтом абонировали два огромных кожаных кресла, бывших скорее маленькими домами, чем предметами интерьера. Погруженные в подушки и тень от глубоких спинок, они по сути отсутствовали на сцене, беспомощно выставив наружу тощие ноги в пыльных разношенных башмаках.

Киру достался крутящийся высокий табурет от секретера, на который тот взгромоздился, подобно встревоженному кукушонку, глядя на огонь в камине и весьма открытый наряд хозяйки. Со спинки ее кресла лениво взирал на происходящее все тот же огромный кот, используя для столь малоинтересной сцены попеременно то один, то другой глаз. Глаза эти, как заметил Кир, каждый раз меняли свой цвет, будто животное забывало, каким было недавно, наплевав на мнение окружающих.

Была в обстановке и еще одна странность, которая сразу бросалась в глаза человеку, много прожившему на природе: во всем доме им ни разу не встретилось ни одно насекомое, хотя уж чего-чего, а мух, мотылей и пчел над каждым лугом всегда кружат мириады. Приятно, конечно, кто бы спорил, но, согласитесь, довольно необычно.

Некоторое время в зале сохранялось абсолютное молчание. Из внешнего, отлетающего в ночь мира доносились лишь отдаленные шорохи да потрескивал поленьями камин, устроенный в форме каменного бутона. Где-то на границе слуха продолжали хлопать незапертые двери и окна, атакуемые полчищем сквозняков, — но теперь гораздо тише, чем днем, будто их накрыло апатией.

— Так, значит, ты тот самый мальчишка из Трех Благополучных Прудов, которого выгнали из деревни за болтовню? — спросила наконец хозяйка, пристально посмотрев на Кира.

Такого определения его персоне еще никто не давал. Кое-кто мог выразиться гораздо грубее (и делали это, включая его собственного отца), но сам он лелеял некоторый более солидный образ самого себя, сейчас подвергшийся значительному испытанию на прочность. Грубостью пренебречь было гораздо проще, чем такой вот откровенной издевкой. Тем паче, она казалась весьма близкой к истине.

Отдадим должное сообразительности молодого человека, не ставшего спорить и отпираться:

— Если называть вещи своими именами, то да, госпожа. Очень верно подмечено, хотя есть и кое-какой нюанс.

— Хм! Для рыбацкого сынишки ты очень изысканно выражаешься. Что-то определенно есть, теперь я вижу это яснее… — последняя фраза была совершенно непонятна и, судя по всему, адресовалась коту.

Тот лишь на секунду приоткрыл оба глаза, сверкнув на Кира двумя продолговатыми рубинами, и решил больше не растрачиваться, спрыгнув с кресла и величественно удалившись из залы.

— Есть разговор. И он тебе может не понравиться. Всем вам, — поправилась леди Ралина, только сейчас будто вспомнив про остальных присутствующих.

Под Бандоном жалобно скрипнул стул. Вероятно, горилла проигрывала в борьбе со своей природой, и ставки, сделанные оптимистами, не стоили выеденного (в данном случае раздавленного) яйца.

— Мне желательна одна услуга, хорошо оплачиваемая и несколько необычная… для вас, — снова поправилась хозяйка. Что называется, взявшись поправляться, тут уж только держись.

— Что от нас потребуется? — полюбопытствовало левое кресло, по размеру обуви судя, содержавшее в своих недрах Гумбольдта.

Его вопрос был мягко проигнорирован. Раздалось недовольное сопение: левое кресло никак обиделось, пребывая, однако, не в том совершенно положении, чтобы это открыто демонстрировать.

— Мы должны кого-то убить? — попытало счастья правое кресло голосом страдающего от переедания Хвета.

В обед он несколько перестарался с пудингом и теперь его одолевали самые неприятные предчувствия насчет сегодняшней ночи и места, в котором он ее проведет. «Надеюсь, у них сортир не в соседнем лесу», — мрачно подумал акробат, прислушиваясь к подозрительным завываниям в животе. Тот зычно пробурчал, подтверждая худшие опасения.

Леди Ралина звонко рассмеялась. Но как-то слишком уж откровенно, не так, как смеются, когда хотят скрыть досаду от несвоевременно разгаданного секрета. Так мудрые смеются над деревенскими дурачками, взявшимися толковать Талмуд.

— Поверьте, для этого я бы нашла кого-нибудь другого! — сквозь смех воскликнула она. — Кто знает толк в деле.

Матушка Весна презрительно фыркнула, метнув на Хвета суровый взгляд. Все это время она стояла за спинкой хозяйского кресла, наподобие огромной совы. Только сейчас Кир увидел, насколько много в ней от этой ночной птицы. Вот-вот, и произойдет конфуз: немолодая экономка, отринув платье, вылетит на улицу в поисках зазевавшейся полевки.

— Вы могли слышать кое о чем по дороге сюда. Я бы сказала, не могли не слышать. И многих бы удивило то, что вы все равно продолжали двигаться на север, — сказала леди Ралина, отпивая подозрительно густого бордового вина из высокого бокала. Вино стекало по хрусталю, словно патока, составляя неприятное впечатление.

Судя по размерам бокала, в него легко помещалась добрая бутылка и сам он весил не меньше. При этом дама держала его двумя пальцами за массивную ножку, словно рюмку с ликером.

Кир лишь кивнул. Он и сам не мог объяснить, почему именно, несмотря на известие о надвигающейся войне с грозной и многочисленной армией, несмотря на поток бегущих на юг людей, они оказались здесь. В начале пути это казалось вполне логичным, а вот сейчас… Сейчас он никак не мог восстановить в мыслях извилистую цепочку, которая привела к таким соображениям. Так протрезвевший гуляка, пытаясь разгадать, что веселого было убегать от официанта по столам, не может этого сделать, сидя в полицейском участке.

— Именно что — многочисленной, — подняла палец леди Ралина, все также глядя ему в лицо. — В этом и состоит некоторый вопрос. Дай ему немного выпить, матушка. В конце концов это негостеприимно, когда наслаждается одна хозяйка.

Матушка Весна без лишних вопросов налила в бокал какой-то переливающейся зеленым жидкости из графина и поднесла на подносе Киру. Остальная четверка смирилась с ролью молчаливых зрителей и демонстративно не подавала признаков заинтересованности в содержимом множества разнокалиберных бутылок, стоящих на сервировочном столике.

— Сначала, однако, я хочу получить ответ. Веселье чуток подождет.

— А… что именно?.. — попытался собраться с мыслями Кир, насколько это возможно в подобной ситуации. Ему все же удалось овладеть собой и ровным голосом ответить: — Да, конечно, веселье подождет. Но все же что именно желательно для вас сделать?

— Вот! Барон! Я же говорила! — воскликнула хозяйка в потолок, будто там среди подвижных теней висел невидимый собеседник. — Правила иногда работают. А иногда нет, — добавила она веселым тоном.

Мало сказать, что присутствующие сочли это странным. Однако пара волшебных слов — «хорошо оплачиваемая» — заставляют людей проявлять чудеса терпения.

— Мне желательно, чтобы вы выяснили точную численность наступающего на Кварту войска. «Без аптеки», плюс-минус сотня голов. И чтобы вы приступили к этому сейчас же.

Кир молча посмотрел на леди Ралину. Та выразительно кивнула, подтверждая свои слова.

Из-за спинки кресла снова появилась матушка Весна, положив на стол туго набитый звякнувший кошель без всяких инициалов и гербов. По зале разлился неуловимый запах дюжей компании золотых монет, решивших устроить вечеринку.

— Здесь не меньше сотни золотых старика Неважнеца — при нем казна еще не мухлевала со свинцом, как при нынешнем, — вступила в диалог матушка. — Они ваши. Лошади запряжены и ждут во дворе. Я укажу направление, куда идти, дальше справитесь сами.

Следуя указаниям, повозки, миновав лес, шли по усыпанному щебнем гребню над долиной. Путь пролегал словно по границе двух непохожих друг на друга миров: справа от него вздымались скалы, почти голые и безжизненные, а слева и далеко вниз росли миллионы сосен, миллиард папоротников и ни одной банановой пальмы, чем был немало разочарован Педант.

Время от времени в тяжелых мучнистых облаках происходили важные изменения: перевернутые вверх ногами овцы превращались в слонов, которые очень скоро сбивались в супницу без крышки, становившуюся на миг улыбающейся кошачьей мордой размером с город, тут же разлетавшейся клочьями шерсти вокруг истончающейся улыбки. Небо вблизи Гряды, простиравшееся тусклым полотнищем с востока на запад, вообще было каким-то странным, словно не решившим до конца, ночь или день вокруг. Да и сама местность походила на шкуру некоего гигантского спящего животного в складках холмов и скал, вершины которых едва не дотягивали до снегов.

Лошади одна вслед другой понуро тянули свои ноши, не обращая внимания ни на сомнительных овец в небе, ни на собственных захребетников, устроившихся на мешках со скарбом. Вообще, если вам нужно веское непредвзятое мнение, основанное на здравом взгляде на вещи, всегда обращайтесь к лошадям.

— Какая-то странная дорога, — заметил Кир в полудреме.

Никто ему не ответил, и в течение следующего часа вообще никто не сказал ни слова.

Поданный в доме леди Ралины напиток наполнил его голову совершенно незнакомыми мыслями, которые толкались, не помещаясь враз на небольшой ментальной площадке, что можно окинуть взглядом. Приходилось пропускать их очередями, составляя кусок за куском общую ни на что не похожую картину, в которую вплетались сосны, лошади, короли и какая-то огромная шахматная доска с множеством фигур, расположенная в гулком полутемном нигде… Иногда Кир вообще переставал ощущать себя привычным собой, будто растворяясь в чем-то большем, где уже не требуется воспринимать как-то, а достаточно просто бесстрастно наблюдать за происходящим. Лишь в такие моменты появляется истинная ясность, которая, увы, тут же исчезает, стоит только о ней подумать.

Голод — извечный источник беспокойства — давал все сильнее о себе знать и в конце концов исколол иголками шар всепоглощающей дремы, раздувшийся было до горизонта.

Из-за бортов повозок показались заспанные лица, тут же со вздохом завалившиеся обратно: пейзаж вокруг нисколько не изменился, не считая надвигавшихся с востока сумерек — сырых и темных, как кошачий желудок. Необходимо было остановиться и разбить лагерь, ибо потом это уже будет невозможно сделать в темноте — и в результате, что случалось уже не раз, они окажутся ночующими под телегами, встретив утро разбитыми, мокрыми и замерзшими.

Да и лошади уже смертельно устали и больше ковыляли на одном месте, чем волокли ношу. Кир и Гумбольдт спустились по склону за дровами, пока Бандон распрягал их, а Хвет чинил какую-то мелочь из рюкзака, щурясь на клонящееся солнце.

Там, немногим ниже импровизированной стоянки, под шевелюрой перекрещенных колючек из пологого склона выступала каменная плита. Любопытный, как лисица, Гумбольдт тут же полез в их гущу, увлекая за собой спутника.

Облепленные паутиной и запыхавшиеся, они склонились над необычной для чащобы находкой — фрагментом массивной каменной кладки с поросшими лишайником зубцами, который, по-видимому, был давно опрокинут оползнем и застрял здесь среди глины и мелких камешков, став пристанищем для целого семейства енотов. Последние бросились врассыпную, спасаясь от незваных гостей.

— Похоже на обломок стены какой-то… или башни.

— Ага. Только башни торчат вверх, а эта вроде зарыта в землю, — отдал дань очевидному Гумбольдт, слюнявя проколотый колючкой палец.

Кир осмотрелся вокруг. Они стояли на засыпанной щебнем прогалине под скалой, возвышавшейся с другой стороны гребня, вдоль которого продвигалась экспедиция. Очевидно, скатываясь с вершины, камни выбили этот узкий, как змеиный язык, пустырь, благодаря чему и был обнаружен съехавший по склону фрагмент некоего древнего укрепления.

— Знаешь что… Мне кажется, дорога, по которой мы тащимся от дома той странной дамочки, — это какая-то древняя засыпанная до кромки крепостная стена. Что думаешь? Может такое быть?

Гумбольдт посмотрел назад, словно примеряя к пройденному пути высказанную Киром мысль.

— Такая длиннющая? Не слышал, чтобы кто-то строил такие стены. Да и за ней только горы. Был бы хоть город какой… На кой хрен огораживать стеной горы? Или кто-то решил так поразмяться?

— Ну, может, она наоборот — защищала долину от гор? — предположил Кир. — Мало ли. В старые времена всякое могло быть?

Гумбольдт лишь пожал на это плечами.

Из интереса часть находки раскопали, получив звание почетных придурков от своих товарищей.

Что было, то было: перед ними лежала упавшая на бок часть сторожевой башни с двумя узкими бойницами и зубцом. Предположение о том, что они все время пробирались вдоль заброшенной крепостной стены, ушедшей в землю словно брошенный кладбищенский памятник, казалось теперь не таким уж глупым.

— Только давайте не будем искать сокровища! Я не готова рыть землю по всему лесу, — запротестовала Аврил.

Как выяснилось немногим позже, путешественники весьма вовремя остановились и весьма предусмотрительно развели костер в небольшой пещере, где его не было видно издалека, потому что, подойдя к обрыву, в наступившей темноте они увидели целое поле огней, раскиданных по долине[26].

— Она об этом говорила? — спросил Кира Хвет.

Тот пожал плечами:

— Думаю, да. О чем еще?

— До этой минуты я надеялся, что та дамочка с канделябрами пошутила, — отозвался Гумбольдт.

— Ага, пошутила за сто золотых монет. Мне бы такие шутки каждое воскресенье! — отозвалась темнота в глубине пещеры, слепившаяся вдруг в Бандона. — Туалет готов.

В долгой цепи везения слабым звеном оказалось то, что буквально в паре сотен шагов за поворотом скалы из земли росла приземистая башня с провалившейся внутрь крышей и не в лучшем состоянии пристройкой. Прямо-таки настоящая рыцарская башня, наверняка принадлежавшая настоящим и давно мертвым рыцарям. Можно было полагать даже, что они сложили головы в праведном бою и во славу прекрасной дамы, стабильно отвечавшей им взаимностью.

В башне нагло полыхал костер. Вероятно, ее нынешние постояльцы нисколько не были смущены наличием целой армии в долине, которой вдруг окажется до них дело.

С одной стороны, это, конечно, ставило точку в археологическом диспуте, подтверждая гипотезу профессора Кира, а с другой — давало доктору Гумбольдту основание полагать, что странствующая труппа очень скоро и весьма болезненным путем может присоединиться к бывшим хозяевам башни и уточнить у них все детали.

Бандон отреагировал на происходящее единственным проверенным поколениями путешественников способом: подобрал среди сухостоя приличных габаритов дубину и тщательно обжег ее над костром.

Дальнейшее же, как мы увидим, к категории разумного и даже условно неглупого никоим образом не подходит. На языке вертятся определения, самым безобидным из которых будет «идиотская авантюра». А именно: подкрепленные остатками горлодера из «Лукового Джима» и возбужденные азартом ночного приключения друзья решили взять в плен этих, вероятнее всего, караульных, резонно полагая, что уж они-то точно знают, сколько ихнего войска присутствует в долине… Пара слов — и дело в шляпе. Дамочка ведь хотела знать именно это, не так ли? Час-другой возни и можно спокойно возвращаться в Вестингард за второй порцией звонкой монеты.

Под свисающим козырьком кусками держащейся на стропилах крыши за каменным столом сидели главы двух соединенных армий и бросали кости между бутылок (большая часть которых была пуста).

Время от времени один отыгрывал у другого золотую чушку с насечками, кидая ее в одну из двух кучек на полу. (О реформе денежных отношений в Северном кантоне знали только вблизи столицы. Многие проживали целую жизнь, так и не увидев ни одной купюры. А в дальних деревнях заезжих торговцев, пытавшихся дать сдачу «бумажкой», отчаянно били за мошенничество. В этих глухих местах добрый кусок золота всегда оставался таковым и пользовался неизменным успехом. Проблема возникала только с его владельцами: иногда они слишком часто менялись, так что даже не успевали пересчитать свои сокровища[27].)

Никого из охраны военачальников не было видно. Судя по огням, мерцавшим лишь вдалеке за деревьями, все войско осталось внизу в долине в ожидании своих предводителей, решивших устроить суровый мужской пикник на отшибе новых владений, где, по их убеждению, никто не мог представить для них угрозы. Эта самоуверенность сыграла с парнями дурную шутку.

Хвет змеей просочился между камнями и хорошенько рассмотрел перспективную добычу…

Поскольку выиграть честный бой с любым из игроков было под силу только Бандону, и то лишь один на один и скорее в теоретическом, нежели в практическом плане, то действовать необходимо было решительно, быстро и на первом этапе скрытно — то есть наиболее подлым образом, который так превозносят историки военных кампаний.

Как можно тише он подобрался к арке узкого входа, когда-то забранного решеткой. Сейчас ее острые заржавленные останки торчали из земли, заставляя подумать о желательности прививки от столбняка. Хвет и Гумбольдт забрались через развороченный оконный проем на верхнюю площадку узкой каменной лестницы, идущей по периметру башни. За ними с земли следили Кир с Бандоном.

Аврил осталась с животными в арьергарде, готовясь оказывать медицинскую помощь или сматываться — смотря как пойдет. Лошадям и макаку было строжайше воспрещено издавать звуки, помимо дыхания и умеренного бульканья в животе.

Отсчитав два раза по двадцать пять, Хвет бросил знаменитый отвлекающий камень, одновременно дающий сигнал к действию. Бандон бросился под арку, замахиваясь дубиной. Кир последовал за ним, пытаясь что-нибудь придумать на ходу…

Как ни странно, наибольшие проблемы возникли с королем под горой, звавшемся у друзей Забоем, а не с королем над горой, в той же компании называвшем себя Склонном. Последний был немногим крупнее Бандона, что по меркам троллей считается сущим карликом. Верховный же гном был ростом с Аврил, что делало его бесспорным лидером гномьей баскетбольной команды, если вы способны себе такое представить. Короче, судьбе было угодно, чтобы на самый верх (для гномов — в самый низ) попали наименьший из больших и наибольший из меньших.

Ближайшим к входу сидел Склонн. Отключив его ударом дубины (хорошо, двумя приличными ударами, от которых дубина разлетелась в щепки), безоружный Бандон оказался нос к носу с широким, как винная бочка, и очень недовольным Забоем, выхватившим топор.

Основная отличительная черта троллей — каменность, давала им в бою значительные преимущества перед людьми. Возможно, поэтому на короле над горой была лишь узкая набедренная повязка, правда, украшенная поясом со множеством дурно ограненных рубинов. Удары Бандона пришлись по незащищенной ничем, кроме нее самой, голове тролля. В то же время важной частью традиционной гномьей культуры является склонность не снимать доспехи даже в постели. В результате чего Забой представлял собой миниатюрную версию еще не изобретенного в Кварте танка.

«Думаю, дипломатия здесь бессильна», — прощальным выдохом пронеслось у Кира, прыгнувшего гному на закорки в том момент, когда Гумбольдт с Хветом отлетели от него к стене, хрустнув всеми известными науке костями и еще парой, до сих пор скрывавшихся от хирурга.

Это задержало короля под горой ровно на полсекунды, которых хватило Бандону, чтобы ударить его столом (картинно отламывать от мебели ножки и произносить речь просто не было времени). Во все стороны полетели пузатые бутылки. Послышался хруст ломаемого чего-то, в чем предстояло разобраться потом. За спиной Бандона в каменную стену по рукоять вошел обоюдоострый топор, брошенный Забоем.

Кир едва успел пригнуть голову, содрав шлем с гномьей башки, в чем и состоял его боевой маневр, ибо справиться с ним в открытой борьбе рыбацкому сыну в принципе не светило. С таким же успехом карась мог напасть на лошадь. В общем и целом, если подсчитывать шансы на успех в сражении, то один к миллиону будет самое оно.

Из-под расколотой надвое каменной столешницы торчали две пары ног: одна — в тяжелых кованых башмаках, которыми можно дробить булыжник, и другая — тощие отростки худосочного тела, обутые в рваные гимнастические тапочки[28].

Бандон, пошатываясь, обошел образовавшуюся кучу обломков и потянул за вторую пару ног, казавшуюся более безобидной. Под столешницей кто-то отчаянно задергался, изрыгая проклятия.

— Это я, — сказал здоровяк ногам, отчего ругань под завалом не стихла, лишь переменив интонацию.

Тело Кира было извлечено наружу со всей возможной деликатностью. Даже ни одна конечность не оторвалось.

Где-то в темном углу мученически стонал Гумбольдт. В его стонах, помимо отзвуков боли, слышалось требование вина и куска свинины. С ним уже возилась Аврил, периодически отгоняя Педанта, пытавшегося укусить раненого за нос. Дружба этих двоих не сложилась, и макак, в свойственной всем приматам манере, пытался использовать момент чужой беды, чтобы окончательно доконать противника.

Хвет стоял под лестницей, держась за вывихнутую руку, чему-то по-дурацки улыбаясь. Затем он произнес «ой!» и сложился на месте без сознания. Хлопоты Аврил мгновенно перенеслись туда, оставив Гумбольдта без выпивки один на один с плотоядной злопамятной обезьяной.

Добавим для полноты, что с осыпавшейся стены на происходящее завороженно взирала небольшая коричневая ящерица — из тех беспринципных тварей, что селятся вдалеке от южных пустынь, ставя под сомнение саму сущность рептилии. Вероятно, если все так пойдет дальше, когда-нибудь мы станем свидетелями появления ящериц, сплошь покрытых шерстью и живущих на ледниках. Но этот удивительный феномен предлагаю оставить другим сказителям. Надо же им на чем-то подзаработать…

Что-то определенно пошло не так.

Где-то за пределами понятной нам вселенной на огромной шахматной доске с тысячами клеток вместо аспидно-черного слона возник пушистый зеленоглазый котенок, тут же раскидавший немалую часть фигур, — к удивлению игроков, описывать которых мы благоразумно не станем.

В той части мироздания, где происходила игра, к котятам совершенно не привыкли. Пришлось буквально на ходу из высшего качества пустоты создавать уйму всяких специальных штук — от туалетного лотка до высокопитательных рыбьих голов. Первое, кстати, нечаянным переселенцем было полностью проигнорировано — с тех пор вечность отдает кошачьей мочой.

В тот же момент в захламленной каморе за сценой Королевского театра Сыра-на-Вене весьма озадаченная мышь вдруг обнаружила, что спасается от черной полированной штуковины, пахнущей деревом и лаком… Даже в жизни тщедушного грызуна бывают моменты, когда он готов гомерически рассмеяться и отправиться на поиски выпивки.

Жернова Судьбы буквально на секунду забуксовали, позволив произойти мириадам не видных простому глазу событий, которых вообще не должно было случиться. Например, почтенный немолодой шляпник Косс, человек семейный и в высшей степени положительный, был укушен соломенным канотье.

А кое-кто от всего произошедшего пришел в неописуемое бешенство.

Ноас подняла закованную в перчатку ладонь и дунула на нее в сторону Кира, словно отправляя в полет божью коровку. Юноша стоял как стоял, переминаясь на месте, и, будем справедливы, довольно тупо смотрел на происходящее.

Валькирия впилась в него глазами. По какой-то причине дело явно пошло не так, как она рассчитывала. Несколько долгих секунд великанша словно выискивала что-то на его лице, а потом вдруг резко хлопнула в ладоши, произведя звук двух столкнувшихся кастрюль:

— Ха! Полуэльф! Маленький ублюдок! Насмешка над всеми нами! Не думала, что такое вообще возможно!

Ее лицо рассекла кривая улыбка, холодные губы разошлись, обнажая бритвенный оскал хищника. Сейчас это была маска буйной сумасшедшей, которую никто не назвал бы красивой, находясь в здравом рассудке. Король троллей, лежа связанный на полу, расплылся в счастливой улыбке и попытался помахать рукой своей очаровательной госпоже. В его глазах плясали красные искры, которые ему явно не принадлежали. Поверженный комедиантами гном все так же валялся без сознания рядом с ним.

— И что же нам с тобой делать, тухлая коровья отрыжка? — Ноас прошлась по полуразрушенному залу, хрустя каменной крошкой.

— Фу! — отозвалась Аврил откуда-то сверху.

Великанша подняла глаза.

Девушка стояла на краю каменной плиты, державшей когда-то потолок. Из широких пазов, предназначенных для балок, торчали пучки травы и ветки: поколения птиц строили в них гнезда, ибо природа не терпит пустоты и цепляется за любую возможность продолжить род. Бывает, например, исчезающие расы решаются на необычные поступки — и тогда какая-нибудь женщина вдруг встречает в чащобе эльфа на белом коне, который оказывается не в пример интереснее ее грубияна мужа… (Хотя конь мог бы быть посправнее, а кавалер одет поприличнее.)

— Можно подумать, что, если взяла палку, так уже и стала мужиком, — осуждающе продолжила Аврил, глядя прямо в глаза валькирии.

— Это что за писк?

Ноас с нечеловеческой быстротой швырнула в девушку перчаткой, сшибив ее вниз, словно воробья с ограды. Аврил, вскрикнув, упала на груду битого камня и затихла. Кир бросился к ней, но пересечь бывшую замковою залу означало пробежать мимо воительницы. Ленивым движением руки она отбросила юношу, со шлепком впечатав в противоположную стену. Все вместе не заняло и пяти секунд.

Опутанный веревками Склонн попытался зааплодировать, получив хороший пинок от приходящего в себя Забоя. Король гномов начал биться, как муха в паутине, только сильнее затягивая узлы. Великанша вскинула ладонь, и гном затих, вытаращив глаза.

Кир лежал у стены, тяжело дыша. В горле стоял ком. Все тело ныло и пульсировало от боли. Кости и так онемевшей от недолжного применения руки ему основательно раздробило при ударе. Кажется, ребра тоже. Ноги остались целы, но толку от них было не слишком много, потому что встать отдельно от всего остального они не могли, а прочему сильно мешала гравитация.

— Что до твоего папаши, — Ноас как ни в чем не бывало подошла к юноше, будто он отдыхал на газоне, рассчитывая на стакан лимонада, — слышала я, он загнулся, не оставив сыновей. Хм… Почти не оставив.

Она плотоядно улыбнулась, ткнув его носком сапога. В ее манере все вообще выходило плотоядно, хищно и угрожающе, даже размешанный ее рукой сахар в чае чувствовал себя поверженным врагом, хотя отродясь ни на кого не нападал и даже не думал рыпаться из чашки.

— Ты ведь не знал его? С отцами часто случается кавардак. Передавать наследство по матери куда надежнее: если женщина рожает — тут уж не растеряешься в догадках… Зачем ты вообще оказался здесь? — валькирия резко повернулась к Бандону: — Нет вина, а? Ты, черный?

Тот отрицательно помотал головой и почувствовал себя виноватым. Кажется, Ноас его заворожила не меньше бедняги тролля. На его родине вообще правили матери и бабки. Хотя бы те же слоны: слонихи рождают их, вскармливают и до конца дней водят по саванне туда-сюда — даже газету некогда почитать. Ноас бы похвалила такой подход…

— Жаль. Моя сестрица гораздо запасливее. Эй! Ба-ро-о-он!!! — вдруг заорала она так, что над лесом поднялись птицы.

Когда галдеж над головами поутих, со стороны долины дыхнуло сухим теплом — как бывает, когда заходишь с мороза в хорошо протопленную комнату. В глазах у всех помутилось, словно они, набравшись энтузиазма, заглянули вдруг в четвертое измерение — с его объемными тенями и прочей экзотикой, о которой бредят геометры. Волна жара прошлась туда-сюда, ощупав каждого огромной мягкой ладонью, и в секунду исчезла. Блуждавший по ребрам ледяной ветерок сразу же спохватился, поспешив наверстать упущенное.

Кир тряхнул головой и прислонился спиной к стене, чтобы не упасть. К своему удивлению, он стоял в луже крови, которая еще недавно принадлежала только ему, а теперь жадно впитывалась корнями жухлой полыни. Стоял! И смотрел на свою изувеченную руку. Боль прошла, ни малейшего следа от удара не осталось. Он невольно сжал и разжал кулак, не в силах поверить в происходящее. В руке и во всем теле чувствовалась напряженная дремлющая сила, готовая вырваться наружу. Из затылка кто-то вытащил длинную тупую иглу, мучавшую его с заката, а плечи перестало сводить от холода.

На другой стороне зала с камней со стоном поднялась Аврил, которой досталось куда сильнее, если учесть, что еще минуту назад она была мертва. Изорванная одежда свисала с нее тряпьем, давая почву воображению. Кир сам удивился, что в такой момент может об этом думать. И тем не менее.

Когда он смирился с метаморфозой и осмотрелся вокруг, то увидел прямо перед собой две мерцающие желтым луны с черными прорезями зрачков. Здоровенный кот венчал груду слежавшегося хлама, переплетенного травой и паутиной. Кое-какие из обломков, противостоя времени, были хорошо узнаваемы — фрагменты тяжелой дубовой мебели, в человеческий рост подсвечники, покрытые слоем патины, огромная лохань для умывания в виде ладьи с гребцами… Кто-то свалил здесь целое состояние. Шикарная Джонни отдала бы глаз за такой куш. Уверен, что не свой, и вкупе с остальным, что к нему при жизни прилагалось, — например, с чьей-нибудь головой — но факт остается фактом.

Сам же кот восседал на раздувшемся от влаги фолианте и неподвижно созерцал Кира, как могут созерцать только вечно сытые, уверенные в своей божественности коты — истинные хозяева мира.

Стоящая среди залы Ноас прохрипела что-то вроде «спасиб», закидывая руку с бутылью над головой. Все, кроме кота, лишь дернувшего, не глядя, ухом, как завороженные уставились на нее. За какие-то секунды валькирия уничтожила полтора галлона коньяку и бросила бутыль о стену. Ее щеки порозовели, а в глазах, и без того сумасшедших, взыграло пламя.

— Три короля на одной грядке — это уже слишком! Пора проредить!

С этими словами она шагнула к троллю и без замаха отделила ему голову мечом, словно отрезала кочерыжку от кочана. Улыбка околдованного счастливца так и застыла на окаменевшем лице. Похожая участь постигла обезумевшего от ужаса гнома. Аврил скрутило от зрелища пополам.

— Желающие могут забрать трофей… Хм. Барон! Как ты вовремя! М-му! — валькирия послала коту воздушный поцелуй и расселась в массивном кресле, вывернув его из кучи хлама, как гнилой зуб. — Ну а ты что скажешь, вымесок? — обратилась она к Киру. — Да здравствует король?! А?! Ха-ха-ха!

Кот спрыгнул на пол, оказавшись гораздо больше, чем можно было представить, и направился прямиком к воительнице. Казалось, к ней движется пушистая скамейка с хвостом. Та вздохнула и замахала на него рукой:

— Да-да-да… Я сейчас, дорогой барон. Леди нужно передохнуть.

Кот раскрыл пасть и каждый, глядя на него, уже готов был услышать тягучее и настойчивое «мя-я-яу!», которое расторопно предложило сознание. И оно, в сущности, не обмануло — потому что «мя-я-яу!» произошло и даже весьма убедительно, навалившись вдруг отовсюду и громыхая, как адский камнепад. Если бы поблизости текла река, она б, ей-ей, повернула вспять.

Воительница театрально воздела руки, словно сдавалась на милость неизбежному. Меч с грохотом пал на плиты, указуя окровавленным острием на свои высокопоставленные жертвы.

— Конан, не будь занудой! Я просто немного развлеклась. Разве это не весело? Конечно, погибло не так уж много народу, как от твоих улучшений в мироустройстве…

Кот, не желая повторять дважды, бесшумно прошествовал через зал и скрылся за пробоиной в стене.

Когда изумленный, ошарашенный и сбитый с толку Кир снова посмотрел в кресло, там больше никого не было. Как не было и меча безумной валькирии, оставившей свою шутку неоконченной, а рассказ о происхождении кое-кого не то чтобы завершенным.

Что-то такое крутилось в голове юноши, но никак не могло приземлиться и привести себя в порядок. Кажется, она назвала его королем? Или не называла? Что вообще имела в виду эта закованная в броню женщина, походя отрубающая головы и разговаривающая с волшебными котами?

— Я же говорила, что ты эльф! Или там — полуэльф… Не важно! А? Что? Съел?!

К нему подбежала радостная Аврил. Кто бы объяснил, с чего такая радость…

Возвращение всегда подразумевает какую-то определенную точку на карте, где тебя ждут — или не ждут, но ты полон решимости накостылять этим кому-то там, которые нагло и незаконно досадили тебе когда-то.

В случае «Прыгающей лягушки» никакой точки на карте, где бы их ждали, не было и в помине. А накостылять хотелось так многим, что пришлось бы колесить по Кварте веками, не останавливаясь.

То, что с час назад казалось большой проблемой, вдруг перестало существовать, если не считать двух увесистых голов в холщовом мешке и пары прилагавшихся к ним обезглавленных королей, продолжавших валяться на полу разрушенной рыцарской столовой. Это само по себе могло стать не хилой проблемой, но дело было сделано, а далее того никто ничего не планировал. Победители, как нередко случается, оказались вдруг в состоянии большей растерянности, чем перед началом заварушки.

Гумбольдт сидел скрючившись на перевернутом бочонке и курил короткую фарфоровую трубку, которую использовал только в особых случаях. Аврил куда-то запропастилась. Бандон с Хветом кружили по развалинам в поисках чего-нибудь полезного. О том, участниками чего они стали, никому не хотелось думать — произошедшее просто не укладывалось в голове и потому очень скоро должно было превратиться в смутное воспоминание подобное следу странного сна.

Кир машинально потер руку, бывшую недавно месивом костей, и решил проверить, что происходит в долине. Спокойствие и тишина, опустившиеся на плечи, начинали его тревожить. Если случилась уж ночь, как эта, — не стоит ожидать от нее ничего хорошего как минимум до полудня.

Где-то на востоке над изломанной кромкой горного хребта край ночи, будто печенье в молоке, растворяло поднимающееся солнце. Но в долине царил сплошной непроглядный мрак, который еще не скоро рассеется.

Когда Кир высунулся за край стены, то, во-первых, обнаружил, что бессчетные огни вставшей на ночлег армии никуда не делись и продолжали мерцать внизу, приглушенные наползающим с гор туманом, — словно второе небо, подернутое облаками. А во-вторых, кое-какие из огоньков потеряли всякое приличие, приближаясь к развалинам из долины, сопровождаемые басовитой руганью и добротным высокогорным эхо с большим количеством «а», «г» и «р». Камни с шумом осыпались под лапищами четырех троллей, перед которыми мелькало с полдюжины бородатых гномов в доспехах. Кир удивился, как он мог не расслышать творящийся на склоне кавардак, пока не залез на стену. Какой-то зловредный старикашка в голове, который вечно рассчитывает на худшее, радостно заявил: «Я так и знал!»

Ситуация становилась наряженной. И наличие пары мертвых королей ее нисколько не облегчало. Их карабкающиеся по склону подданные явно не ценили таких вот шуток с головами, если шутили не они сами.

Желудок Кира резко подскочил к горлу, категорически отказываясь занять положенное ему место в общей архитектуре. Рождая маленький камнепад, он живо сполз с обветшалой крепостной стены, подавая знаки остальным не шуметь.

Сказать, что его никто не понял, было бы все равно что не сказать ничего, потому что Бандон, потрясая каким-то подсвечником величиной в столб, во всю глотку заорал:

— Кир! Давай сюда! Скинем этого ублюдка-тролля в пропасть ко всем хренам!

Кляча, хранившая молчание почти сутки, что-то, не иначе, увидела во сне и радостно заржала, приветствуя долгожданный рассвет.

Крики за стеной стали заметно громче.

Кир закрыл лицо руками, молясь всем богам на свете, чтобы происходящее оказалось сном. Хотя бы орущий на всю долину Бандон, и пробудившаяся старушенция-лошадь, обнадеженная рассветом, и еще тролли с гномами — те, что поднимались сейчас по склону, если не вообще все. Согласитесь, немало для одного раза, учитывая все предыдущее.

Молитвы Кира, очевидно, не были услышаны или же поняты как надо, потому что о противоположную стену разбился увесистый булыжник, запущенный из пращи, а шум и крики на склоне заметно приближались.

В результате самого быстрого в истории военного совета было решено отступать, оставив поле боя врагу.

В следующую же секунду план был признан несостоятельным, поскольку убежать от десятка добродушных весельчаков с дубинами и пращами не представлялось возможным. Тем паче целое войско, стоящее в долине, могло поучаствовать в погоне. В аллегорическом смысле «Прыгающей лягушке» был поставлен смачный шах, очень скоро грозящий матом без шансов на ничью.

Древняя птица Паника распахнула над труппой свои грязно-черные крылья…

— Бандон, Хвет, Кир, Гумбольдт. Лезьте немедленно на стену!

Все застыли как вкопанные от неожиданной команды Аврил, воинственно размахивающей макаком. Животное верещало от ужаса, не желая быть символом революций, эмансипаций и вообще чего бы то ни было, кроме самого себя — желательно сытого и в теплом надежном месте.

— Все на стену! Немедленно!

Очевидно, недавно пережитая гибель и чудесное возрождение что-то повредили в голове красавицы. Никто из названных не сделал ни шага. Педант старательно извивался, пытаясь укусить взбесившуюся хозяйку, но та не обращала на него внимания.

Над головами пролетело не меньше десятка увесистых камней, брошенных в осажденных. Из рук Гумбольдта выбило его бесценную курительную трубку.

— Ломай стену, придурки! — скомандовала Аврил, теряя терпение.

Педант победно завопил, вырвавшись наконец из хватки воинственной девы, и сиганул на кромку стены, подавая пример доблести и отваги.

Впервые в жизни Кир, сам выросший в горах, увидел, что камни могут не падать и даже не катиться, а течь сплошным потоком, как очень тяжелая и выразительно твердая вода. Большую часть нападавшего отряда буквально смыло этим потоком, превратив в очень занимательный предмет для любителей пазлов. «Собери тролля в натуральную величину из фрагментов» может увлечь надолго, если учесть, что в комплект входит бонусный набор для сборки отряда гномов в боевом облачении.

Пара укрывшихся за валуном гномов заорали и кинулись в атаку, размахивая обоюдоострыми топорами. Сзади них ревел потерявший ориентацию тролль раза в два выше и шире Бандона. На всякий случай он кинул несколько булыжников вниз, волею случая добив ими раненого товарища. Затем повертел головой и последовал вслед за гномами наверх, бессмысленно размахивая руками[29].

Меньше чем через минуту первый гном валялся у телеги с проломленной головой (Кляча оказалась крайне раздражена, когда на рассвете кто-то попытался схватить ее за ногу с неизвестной целью). Второй преследовал Кира, влезшего на ведущую в никуда лестницу, одновременно отмахиваясь топором от остальных, ободренных собственным большинством героев. Так и не добравшись до Кира, он был пленен самым неблагородным манером: Гумбольдт с разбегу накинул на него старую попону и убедительно пристроил коленом в челюсть, тут же повалившись с ушибленной ногой.

На этом импровизированном театре войны более всего досталось Бандону, который, лежа на спине, с трудом удерживал морду большого тролля, пытавшегося откусить ему голову. Об аромате тролльего дыхания лучше ничего не писать. Просто представьте себе забитый тухлятиной колодец, в который кто-то добавил серы, подогрел и хорошенько перемешал для эффекта.

…Что-то с треском ударило сверху, и тролль осел, придавив противника плечом. Разинутая пасть так и окаменела, чуть не дотянув до Бандона. Стало легче в одном месте, но тяжелее в другом: из-под неподвижной плиты, в которую превратился убитый тролль, самостоятельно выбраться было невозможно. Между тем набранный в грудь воздух быстро заканчивался. Перед глазами Бандона поплыли сиреневые круги, черные квадраты и чье-то широкое бородатое лицо с перепачканными сажей скулами…

Когда квадраты и круги исчезли, лицо это никуда не делось, принадлежа, вероятно, обитателю какого-то из миров, где оказался Бандон после смерти. О том, что это за мир, он рассуждать не решался, опасаясь самому себе доказать худшее. В области поясницы пульсировал комок боли, которая заставила павшего в битве протянуть руку, вынув из-под спины острый обломок кирпича. Лицо в вышине моргнуло, сказав: «Хор, паря», — и исчезло.

Кому принадлежало лицо и что за «хор-паря» оно имело в виду — осталось неясным, потому что Бандон провалился в уютную темноту обморока и на этом рассуждения прекратил.

Через неопределенное по собственным часам время он пришел в себя от резкой боли в груди. Не то чтобы ему впервые ломали ребра, но не в таком количестве… При каждом вдохе с обеих сторон прокатывалась волна мучительной ломоты, от которой хотелось выплюнуть воздух, как пригоршню впивающихся гвоздей. «Сколько ж у меня ребер?.. И зачем?..» — пронеслось у него в голове. Он сделал усилие над собой и высунулся из-за края повозки.

Та стояла под широким каменным козырьком в одной из выветренных за тысячелетия каверн, в изобилии встречавшихся на пути. В глубине шелестели крыльями нетопыри, досадующие на незваных гостей. Один из них, сбитый с толку происходящим, спикировал над повозкой, чуть не залетев Бандону в рот.

Рядом горел небольшой костер, укрытый от посторонних глаз натянутой на жердях попоной — той самой, что так дурно сослужила недавно гному. У костра ссутулившись сидел мужик атлетического сложения и хлебал из котелка кашу.

— Чо, оклемался? — сказал мужик, продолжая таскать ложкой из котла.

Бандон попытался ответить, но только мучительно закашлялся, отчего грудь, казалось, разорвали крюками в клочья.

— Не кипишуй, паря, — степенно ответил мужик. — Зарастет. На вот, хлебни горячего.

Незнакомец подцепил пальцем котелок и повернулся к повозке, оказавшись обладателем того самого бородатого лица, что предстало перед Бандоном в момент гибели. Больше никого рядом не было — ни друзей, ни впряженной в повозку Клячи. Лишь бородатый призрак, пещера да залитая бледным светом пустота с дымкой на горизонте. Мимо медленно и беззвучно пролетел орел.

— Так и есть… — прохрипел Бандон, тяжело опускаясь на солому.

— Не хошь порубать, так спи, — ответствовал «проводник чрез мир иной», продолжив свою трапезу, далекую от возвышенных стандартов. Ложка с азартом стучала о края. Данте не списал бы с такого «проводника» ни абзаца в свою бессмертную поэму.

— Чо причиташь-то? — спросил незнакомец, когда из повозки послышалось невнятное бормотание сетующего на судьбу Бандона. — Каши хошь? Девка-то знатно запарила ячменя, с жирком. Чаю оголодал, паря?

Бандон прекратил бубнить, насторожившись:

— Какая девка?

— Та, ваша ж, что в заварушке была. Отбило тебе, чо ль? Шустрая, как оса, тока без полос, — засмеялся мужик.

— Ее убили?! — прохрипел Бандон, закидывая голову от расстройства.

— Почем убили? Бредишь, что ль? Мож, воды?

— Давай…

Незнакомец поднес в бурдюке воды, назвав себя:

— Кожан я. Из кузнецов я.

Бандон подавился водой.

— Из кого?

— Кузнец, говорю. Да ты пей.

— Кузнец?.. А я-то помер или как, кузнец?

— Отчего помер? Да не вродь. Колышешься. Ну, вдохни.

Бандон разинул рот и вдохнул.

— Больно…

— Жив ты, мужик, не парься. Ребра тебе тролль поломал. Да я его в загривок бревном. Место у них со слабиной тама, тут надо знать куды бить. Так бы да, помер ты, поди. А пока што живой ишшо. А мож, и не помер бы — силищи в тебе, как в быке. Мож, одолел бы тролля сам. Кто знат?

От всей этой мороки и длинной путаной речи у Бандона случилось потемнение в глазах и ушной шум, но голова желудку не указ, и сознание в сей раз не покинуло его:

— Сыпь каши, Кожан. С жирком. А все-то где?

— Да там… — махнул неопределенно кузнец. — Скоро прейдут, не парься. Ты хлебай, твое дело ща исти да мять солому.

Кожан скоро отстал по дороге, отправившись в свою деревню «напрямки». Где были эти «прямки» — знал он один, да и то знал ли… Но оставаться с остальными не стал, лишь поблагодарил за пищу и ушел с перевала вниз.

— Одичалый он какой-то. Зверообразный. А говорит — кузнец, — высказала свое мнение Аврил.

— Пленный, натерпелся. Хотя спорить не буду — диковат, — согласился Хвет.

— Мы-то теперь куда? — Гумбольдт, намотав на голову тюрбан, мрачно тащился за повозкой.

— Я в тот дом больше не пойду. Ну их с их волшебством! В чужих играх я не игрок, — заверил остальных Кир.

— Да мы уж и так по шею… Головы во льду не протухли? — поинтересовалась Аврил, и раньше не отличавшаяся сентиментальностью, а теперь твердо вставшая на путь воительницы, немало озадачив компаньонов.

Макак от греха подальше перебрался к ее брату, решив наблюдать сии метаморфозы личности со стороны.

— Не, я слежу. Нам бы их снести, что ль, в столицу? За них, думаю, награду дадут. Как-никак полководцы вражеской армии, — Хвет задумчиво разглядывал мух, вьющихся над лошадиным крупом. — Вот хоть бы мухи… — завел было он.

— Да-да! Еще самим бошки поотрубают. Не верю я этим говнюкам в перьях. Добра от правителей не жди, — ворчал Гумбольдт.

— Мы, может, войну выиграли, а вы развесили сопли бахромой. Я однажды читал: победителей не судят. Не дураком сказано! — бодрился Кир.

— Вот ты и иди в Зеленый дворец, раз читал, умник. Может, тебе там чего нового пропишут. Поперек спины! — напророчил Гумбольдт, решив держаться в оппозиции к оптимистам.

— Сам что предлагаешь? Пустить кобыле под хвост такой шанс? Такое не повторится, Гум!

— Надеюсь всей душой, — согласился с ним тощий клоун, сделавшийся желчным за дни похода.

Желая обогнуть Вестингард, труппа спустилась с гор чуть раньше того поворота, который бы привел их в поместье, свернув правее — на широкую дорогу, которой, судя по всему, активно пользовались в последние несколько столетий. Часть ее была вымощена стертыми каменными плитами величиной с кошку, часть — засыпана щебнем с песком и тщательно утрамбована между полусгнившими бревенчатыми бордюрами. На уцелевших кое-где столбах виднелись указатели и знаки: «Таверна Слепой заяц», «Жабий тупик — там», «Угодья св. Зудда», «Держись левее» и т. д.

Не было удивительным то, что дорога была пустынна: судя по следам, по ней недавно маршировало полчище троллей — отпечатки их лап тут и там виднелись на песке, и гномов в разрушительных кованых башмаках, на которые необходимо установить специальный налог.

Все до единого дома вдоль дороги были разрушены, словно по ним прошлись железным катком. За два дня пути путешественники не встретили ни одного обитателя, кроме облаявшего их бесхвостого пса, скрывшегося в диком малиннике у оврага.

Когда подошел к концу второй день пути по равнине, они вышли к большому перекрестку. Один из постоялых домов на нем выглядел почти целым, если пренебречь накренившейся террасой и парой выбитых окон.

Счастливым дополнением к сохранившемуся жилищу служил козлобородый старик в очках и телогрейке, благостно созерцавший пришельцев с резного балкончика на третьем этаже. Реликт даже приветственно помахал рукой, будто наблюдал с возвышения праздничную процессию.

— Что за сумасшедший дед? — спросила, ни к кому особо не обращаясь, Аврил.

Педант, в отношениях которого с хозяйкой наметилось потепление, подобострастно уукнул ей в такт, тряхнув грязным воротничком. Девушка уже сутки не чертыхалась налево-направо и не призывала никого обезглавить.

Впереди за перекрестком селедочным боком серебрилась река, мост через которую отсутствовал. Из воды торчали лишь два ряда обломанных деревянных опор с остатками дощатого покрытия. Идти дальше на ночь глядя нечего было думать.

Старик еще раз помахал рукой со своего насеста и скрылся в глубине дома. «Прыгающая лягушка», поравнявшись с постоялым двором, остановилась.

Вопреки ожиданиям, жизнерадостный старикан не появился ни через две, ни через пять минут. Что-либо вообще перестало происходить. Единственным событием стало пришествие все того же пса с ополовиненным хвостом, который, судя по всему, скрытно преследовал экспедицию, не сумев побороть инстинкт, требовавший быть подле человека.

— Издох он там, что ли? — раздраженно спросил Гумбольдт.

— Эгей! — крикнул Хвет, сложив рупором ладони.

Отменный по громкости «эгей» пропал даром.

— Пошли, может, случилось что… — предложил он. — Ты, Бан, сиди тут.

Силач все еще маялся сломанными ребрами и с трудом ходил. По груди и бокам у него проступили сочные лиловые синяки, почти неразличимые на черной коже. Гумбольдт остался присматривать за повозкой.

В доме царил полнейший беспорядок. Когда Хвет, Кир и Аврил пересекли его, выйдя наружу сквозь задний ход, то узрели странного обитателя развалин, как ни в чем не бывало копающегося в огороде. В сумерках он походил на бесплотный дух в разношенных сапогах и в наблюдаемый момент дергал из земли морковь, кладя ее тут же между гряд, как тела поверженных врагов. На окрик Аврил земледелец даже не повел ухом, будто напрочь лишился слуха, спустившись на этаж ниже. Несколько секунд троица безмолвно созерцала борьбу старика с морковью, не зная, что лучше предпринять, пока сзади не раздался скрежет.

— Извините, добрые люди!.. — последнее слово заглушило долгое падение чего-то тяжелого. — Ах ты! Какой был комод! Изверги!

В длинном, пахнущем вареной капустой коридоре показалась фигура с масляной лампой — точная копия огородника, совладавшего таки с особенно крупным экземпляром. Морковь размером в свиную голень легла рядом с остальными.

— Пришлось обойти, но там не протолкнуться. Представьте, какой бардак! — человек говорил так, словно извинялся за неубранную к ужину столовую, а не стоял в единственном на сотни миль уцелевшем доме. — Теперь я пользуюсь приставной лестницей, но она упала, а Грум ни олова не слышит. Если только кинуть в него чем-нибудь… Но я решил подождать, он бы и сам понял, что мне нужно помочь. Позже или раньше… Пришлось столкнуть комод с лестницы.

Для древнего старика он был необыкновенно разговорчив.

В самом деле оказалось, что седина и небольшая бородка прилично старили незнакомца, которому едва исполнилось сорок пять.

— Я — энтомолог Друм. Мой брат — вы заметили, наверное, что мы похожи, — ботаник Грум. Нелепая шутка родителей — назвать нас так, но ничего не попишешь. Почему не Осел и Лев или Дуб и Клен? Да, странные люди. Оба живут за Круглым морем. Климат, климат, климат…

— У кого есть затычки для ушей? — Аврил начала закипать.

Почуявший возвращение воительницы Педант соскочил с ее плеча, споро ретировавшись.

— Ты можешь помолчать? — спросила она энтомолога, ткнув в него пальцем.

— Да.

— Отлично.

— Всегда считал, что априорная доброжелательность весьма облегчает коммуникации, — прокомментировал неунывающий Друм.

— Не хочу знать, как ты облегчаешься! Понятно? У каждого свои проблемы. Кто ты здесь? — голос Аврил предвещал недоброе любому, кто произнесет больше трех слов (желательно шепотом).

— Я. Здесь. Постоялец.

К всеобщему облегчению (опять это слово!), Друм верно угадал, чего не следует делать в данной ситуации.

— Он тоже?

На этот раз энтомолог ограничился кивком.

С другой стороны заскрипели доски: Грум взобрался на низкое крыльцо с охапкой добытых корнеплодов, которые держал как дрова. На последней ступеньке он вдруг встал как вкопанный, заметив глядящую на него компанию. Друм радостно замахал руками, показывая глухому брату, что все в порядке. Масляный фонарь ударился о стену, подпалив единственное пережившее набег здание…

Оказалось, что двое братьев-близнецов, путешествующих по Кварте в поисках новых видов, слишком занятых своими исследованиями и близоруких, буквально не заметили, что хозяин постоялого двора превратился в толпу разъяренных гномов, ломающих террасу. Очень трудно вызвать любопытство у гнома, если только вы не держите в кулаке золотую монету, — что опасно и для кулака, и для монеты. Однако братья вели себя настолько необычно, не выражая ни страха, ни агрессии, и настолько упорно втолковывали оккупантам про особенности симбиоза жесткокрылых и водной зелени, что гномы прекратили свое занятие и уселись послушать лекцию. Нет уверенности, что они бы прошли после этого университетский курс биологии, но братья остались живы, чем вписали себя в главу о выживании видов в крайне неблагоприятной среде.

— Неужели стрекозы действительно…

— Нет! Нет! И нет! Прекратите! — Аврил замахала руками. — План такой: спать, собирать манатки и искать брод через эту реку. Нет?

— Но ведь интересно… — не сдавался Кир, став на путь самоубийцы.

— Ничуть не интересно, — отрезала Аврил, давая понять, что обсуждение закончено.

— Я расскажу в дороге, — заговорщицки подмигнул Киру Друм.

Грум радостно закивал, воздев большой палец вверх.

Прошло больше полугода после возвращения в Сыр. Крыши домов белели первым неловким снегом, который нападал клочьями как попало, даже не закидав лужи на мостовой. Кир торопливо семенил по улице, спускающейся прямо от дверей его новой квартиры к широкой каменной набережной. Пара сотен шагов — и ты уже стоишь у кованых перил на берегу Вены с сосиской в тесте в руке, сам не понимая, как она там оказалась. Вокруг — деревья, гуляющие пары, малышня с ядовито-красными леденцами, ждущие клиентов извозчики… Одним словом, не район, а блеющая гобоем романтика, причина простуды и лишних мыслей.

Одевшись не по погоде, уже на полпути он продрог, жалея о том, что выбрался из дома, но еще недостаточно для того, чтобы признать безоговорочно поражение. О том, что на вожделенной набережной, по которой гуляет ветер, еще холоднее, чем в переулке, не хотелось думать. Может, оно как-то устроится само собой, если просто выбросить холод из головы? А если зайти куда-нибудь по дороге и там погреться, то можно будет вполне рассчитывать на приятную прогулку…

В такой ранний час многочисленные забегаловки и кафе были наглухо закрыты. «Наглухо» — это значит, что даже если стучать в окна и сулить золотые горы, тебе никто не откроет: внутри не было ни души, ни завалящего поваренка, который бы приветил путника чашкой травяного чая.

На всей улице одна только дверь овощной лавки, крашеная зеленым, то и дело хлопала, впуская-выпуская очередного покупателя и с ним — блаженное облачко мучнистого пара, говорившего лучше любого указателя о том, что посетить ее в такую погоду стоит. Было бы прекрасно, если б там разливали горячий чай и давали пироги с рубленым яйцом… На такую благодать в лавке зеленщика рассчитывать не приходилось. Максимум, что предложат, попробовать крепкую оранжевую тыкву, из каких выходят отличные пугательные маски. Кир не раздумывая двинулся на приступ зеленой двери, готовый из приличий даже купить что-нибудь ненужное вроде пучка спаржи или редиски.

В небольшой лавке, пахнущей картофелем и какими-то трудноопределимыми травами, среди стоящих ступенями лотков пребывала пара закутанных в кофты домохозяек.

Одна — кряжистая и низкая, тянулась к связке луковиц на самом верху, полностью игнорируя десяток ее сестер, в оправданном ожидании того, что продавец — мошенник, а лучший товар положен дальше от покупателей.

Вторая бесцветная, как осенняя лужа, не снимая вязаных грязно-серых перчаток, перебирала в корзине яблоки без видимого намерения их купить. Вполне возможно, она зашла убедиться, что товар в лавке несносно плох, как плоха снаружи погода и мир вокруг.

Кира одолела неожиданная робость: правил поведения в овощной лавке он не знал и как себя вести представлял с трудом. Перво-наперво он потянулся и помог женщине достать вожделенную связку лука, чем снискал полный негодования взгляд из-под клетчатого платка. Дама, поджав губы, свирепо шмыгнула носом и отвернулась, демонстративно переключившись на редис.

Тогда Кир, не смея положить лук обратно, проследовал к корзине с яблоками, доверительно обронив подле серой дамы: «Мда… не первый сорт яблочки-то…» — тут же сконфузившись при виде вошедшего хозяина лавки, потому что яблоки были отменны и радостно блестели вощеными боками, просясь в руки. Ни порчи, ни вмятин на плодах не наблюдалось.

Хозяин, несмотря на унылый вид покупательниц, выглядел бодро и приветливо кивнул Киру, бросаясь, как тому показалось, на сущее самоубийство: подойдя вплотную к кряжистой недоверчивой женщине, он что-то такое сказал ей и даже поддел локтем для выразительности. К удивлению Кира, суровая дама расцвела улыбкой, показав два ряда крепких желтых зубов. После чего, взяв пучок редиса и приняв из рук хозяина связку рыжего, бодрого, как болонка, лука, расплатилась и вышла, обещав передать привет «старику Гнутту», которого «зеленщик счастлив будет увидеть у себя в лавке, если почки позволят тому выбраться из дома».

Аналогичная судьба постигла вторую из покупательниц, счастливо обретшую кошель яблок.

Кир дрейфовал среди овощного моря со связкой лука и откуда-то возникшей в руке большой круглой репой.

Что-то в манере зеленщика казалось ему знакомым. Когда тот поспешил на помощь робкому посетителю, готовому, похоже, до вечера простоять тут колом, Кира пронзила неожиданная догадка:

— Хряк?.. Это ты?..

Сомнениями Кира можно было размочить камень. Сам он стоял, оцепенев, с репой в ладони перед собой, напоминая датского принца на шутовской могиле[30]. Оставалось только заговорить с корнеплодом и отправляться в окружную психушку.

— Да, — просто сказал зеленщик. — Здравствуй, Кир. Как поживает Хвет и его сестра?

— Но ты же…

— Я отчаянно похудел с тех пор, как умер. Ты это хотел сказать?

Кир кивнул. Он бы, впрочем, согласился сейчас с любыми словами друга, ибо не успел еще переместить того в своей внутренней картотеке из разряда «мертвых комедиантов» в разряд «здравствующих огородников».

— Ты глупо выглядишь, Кир. Сейчас же положи репу. Люди смотрят.

Тот безмолвно повиновался, по чуть-чуть приходя в себя. В лавку вошло еще двое покупателей, требовавших внимания продавца.

— Ну ты даешь! Мы ведь были уверены, что ты погиб!

— Вы, имея в виду большинство, и сейчас в этом уверены. Очень буду рад, если так все и останется — между нами. Ведь ты не расскажешь остальным, что видел меня? Да? Кир? — в голосе зеленщика проступила мольба, смешанная с угрозой.

С похожей интонацией молится большинство прихожан большинства храмов множественной вселенной, кому бы они ни поклонялись: «Дай мне здоровья и удачи в делах, а не то…».

— Вообще-то я уверен, что это всех обрадует.

— А вот я не уверен, что это обрадует меня, — прошипел зеленщик Киру, мягко выталкивая его в дверь. — С тех пор, как я умер, жизнь, наконец, наладилась.

Из-за холщовой шторы, перекрывавшей внутренний выход лавки, явилась молодая, пышущая здоровьем женщина, напоминавшая хорошо сложенную и отполированную тыковку. Глаза ее светились добротой и лукавством, и сама она была кругла и мила, словно розовое облачко на рассвете.

— Что бы вы хотели еще купить, славный господин? Мы с моей женой продаем только самые лучшие овощи и фрукты! И по самой выгодной цене!

В глазах экс-Хряка читалась легкая паника. Так, возможно, ведет себя сорокалетний повеса, которому в присутствии благоверной встретилась подруга давешних грез, вот-вот готовая поделиться общими воспоминаниями и уже закатившая мечтательно глаза. Кир, впрочем, был умным малым, и не подвел нежданно ожившего товарища, отчеканив:

— Вы неизменно держите марку! Лучшего лука не найти во всей Кварте!

Супруга-тыковка счастливо улыбнулась, обратив внимание доброжелательного клиента на «кабачки деликатнейшего сорта, которые тают во рту и отменно идут как в гарниры, так в отдельное блюдо, хоть на праздничный обед».

Кир вежливо поблагодарил, пообещав непременно заняться кабачками в другой раз, и навсегда попрощался со старым другом — теперь уже очно и даже получив увесистого дружеского тычка в спину, когда пытался задержаться в дверях. В качестве моральной компенсации в руках он держал все тот же лук, тыкву и целый сундук поводов к размышлению о смысле жизни. К тому же он согрелся, так что по всем статьям оказался в итоге в плюсе.

Четверо мужчин расположились в небольшом, богато обставленном кабинете, надежно укрытом в глубине здания, занимавшего целый квартал на западе столицы, в районе настолько дорогом, что даже голуби там старались стоять на одной ноге, чтобы меньше платить за землю.

Какое-то время в комнате царила тишина, прерываемая лишь треском поленьев в причудливо украшенном камине. В углу страдали тиком часы с циферблатом в виде золотого улыбающегося солнца. Множество книг за цветными стеклами навевали уютные мечты, а за окнами словно по заказу синел вечер над чудесным парком, припорошенным первым снегом… Пока вы не понимали, что высокие окна с резными рамами — талантливая фальшивка, а пейзаж за ними — дело рук художника.

— Соленая голова тролля с майораном… — мечтательно произнес жилистый усач в кресле. — Свежая куда лучше, но теперь их нет! Наши деды не для того основали эту страну, чтобы…

— Полно те, Зафар! — брезгливо перебил его дородный господин в халате на фрачной паре. — От твоих кулинарных предпочтений коробит даже Баожэй, а она готовит пудинги из улиток.

Гурман поерзал на подушках и громко сглотнул слюну.

— Это не те ли, м-м-м, актеришки, што, м-м-м, сбешали тогда от Шкокка?

Похожий на жабу старик сидел сутулясь на древнем облезлом табурете. Его широкие бесформенные брюки собрали на себе больше пятен, чем задница леопарда. Их первоначальный цвет был окончательно утрачен с четверть века назад, как и цвет слишком большого пиджака, подвязанного под мышками веревкой. Единственное, что выдавало в сидящем богача, — булавка с бриллиантом в сотню карат, приколотая к засаленному шейному платку. Если ее убрать, вы обнаружите перед собой старого городского нищего, живущего с помойки и подаяния. Да, и еще: табурет за ним таскал специальный слуга[31].

— Скокк — шакал! — раздраженно взвизгнул Зафар, резанув взглядом по серебряному подносу, накрытому куском бархата.

Поднос располагался на столике у книжного шкафа, весело отражаясь в цветных стеклах. Черная ткань скрывала два массивных предмета округлой формы, которые могли быть головами или, скажем, большими кочанами капусты. На углах столешницы курились палочки благовоний, и все же комнату наполнял терпкий запах гнилого мяса.

— Шакал, конечно. Но талантливый шакал, — отозвался фрачник, чтобы поддержать беседу.

— Талантливый, да? Но сначала ведь все-таки шакал, а потом все остальное? Например, идиот. Как было можно упустить горстку безоружных простофиль? Но вы правы, друзья: не все ли нам равно? К делу ведь это не относится?

Четвертый, предпочитавший говорить вопросами, сидел на пуфе лицом к камину. Ни наружности, ни комплекции его мы уточнить не сможем. Отметим лишь узкую глубокую залысину в каштановой шевелюре — словно ото лба до затылка прошелся языком поедающий волосы монстр (возможно, после он умер в муках). Его голос и фигура словно сочилась ядом. От «доброго утра» такого типа вянут фиалки и кошки страдают несварением до июня.

— Пусть это унесут, ладно, Влобс? — попросил он дискантом, от которого хотелось прочистить уши.

Фрачник дернул за шнур и в дверях вырос брат-близнец Гумбольдта — более ухоженный и менее загорелый, но почти неотличимый от последнего, если не придираться к мелочам.

— Унеси, — тихо скомандовал хозяин.

Через мгновение столик был пуст, как тарелка в бедняцком доме.

— Все же, Скокк или не Скокк… Эти ребята герои, так ведь? — продолжал четвертый, ковыряя что-то в каминной пасти длинным чугунным стержнем.

— На это можно смотреть и так, — весомо подтвердил хозяин.

— Тогда, Влобс… Ты ведь понимаешь, о чем я?

По скучающему лицу фрачника невозможно было сказать наверняка. Вместо ответа он зевнул, повертел в пальцах рюмку, а затем поставил ее и потянулся за графином.

— Он ведь уже стар, очень стар? — продолжил четвертый.

Хозяин поперхнулся коньяком.

— Не вишу нишего плохого в стариках, — просипел «нищий» на табурете. — Окромя одышки… — на секунду повисла тишина. — Ты прав, однако. Пусть кукленыш попотеет на благо общества. Он, слыхал, пошти эльф к тому жа.

«Нищий» порылся в бездонном кармане пиджака. На ковер упало несколько замызганных бумажек и носовой платок в чудовищном состоянии. В пальцах старика оказался колокольчик, на звон которого в комнате появился дюжий молодец в живописных и очень недешевых лохмотьях. Бережно подобрав мусор, он водворил его обратно в карман патрона, взял табурет и стоявшую рядом миску для подаяний, украшенную рубином. Оба, не прощаясь, выволоклись вон. В кабинете осталось трое.

— Можно ли считать наш вопрос решенным? — выдохнул совсем уж безнадежным тоном четвертый (ставший теперь третьим).

Названный Зафаром резко кивнул, просыпая табак из трубки. Спросивший, хоть и сидел спиной, кивнул в ответ. Хозяин холодно улыбнулся и опрокинул вторую рюмку, закусив столетний коньяк лимоном, которому и года не было.

— Что может порадовать больше, чем встреча старых друзей и добрая беседа? Если не возражаешь, Влобс, я посижу тут еще немного?

— Конечно! Чувствуй себя как дома. Не желаешь перекусить?

— Хочешь предложить мне троллью голову, Влобс? Нельзя ли как-нибудь воздержаться… от этой манящей перспективы? Ха-ха. Спасибо. Если вдруг появятся новости, вы ведь не преминете поставить меня в известность? Увидимся позже, господа.

Четвертый остался в комнате один.

На следующий день Кир оказался в Зеленом дворце и, так сказать, по уши в новостях. Во-первых, ночью умер старик Ганглий — человек, по общему убеждению, правивший Квартой почти полвека. Над воротами и вдоль всего здания висели черные флаги с золотой полосой вдоль древка. Смотрелось очень торжественно. А во-вторых, его, то есть Кира — во всем великолепии коротких срамных штанов и неудобного сюртука, будто сделанного из овечьей кишки, — ждали какие-то заоблачные «шишки».

С «шишками» в последние дни он уже навстречался до тошноты. И главным их свойством оказалось то, что стоило дойти до определенной грани, как очередной шишак превращался в ничтожество перед лицом начальника пострашнее. Вы бы видели, что произошло, когда очередной из них обнаруживал у себя на столе отрезанные головы королей…

В это утро вся королевская рать словно набросилась на Кира, выволокла ни свет ни заря из гостиницы, впихнула в карету, а теперь вела, как на казнь, широкими коридорами дворца, увешанными портретами стариков. В какой-то момент он подумал, уж не положено ли приносить кого-нибудь в жертву, когда умирает очередной правитель? И не тот ли он самый парень, которому пустят кровь во имя традиций?

Желудок прыгнул к подбородку, но как следует развить идею о жертвоприношении Киру не дали, настойчиво подтолкнув «агнца» к дверям. Парень даже выставил вперед руки, чтобы не влететь лбом в золотые вензеля, но те бесшумно разошлись в стороны, открыв за собой показавшуюся бескрайней залу с рядами столов и кресел. Запах старого дерева, пропитанного законом и табаком, ударил в ноздри и чуть не повалил новоприбывшего. Кир пошатнулся, чья-то сильная рука сзади не позволила ему упасть.

— Начальник личной охраны капитан Волоссандр[32], — тихо сказал голос. Кир предпочел за лучшее не оглядываться.

Множество богато разодетого народа с брезгливым выражением лица встало при его появлении. К своему облегчению, Кир заметил на многих такие же дурацкие панталоны, как на нем самом. «Хоть не засмеют за штаны», — пронеслось в его голове, одарив ощущением благодати. Никто не ведет статистики, но с уверенностью можно сказать, что парень был не первым, кто подумал в торжественный момент о своих штанах.

— Не поприветствовать ли нам господина Кира Ведроссона, господа? — сказал кто-то громким сверлящим голосом. Каждую сказанную им букву хотелось поскорее вытряхнуть из уха, как забравшегося в него жука.

Зал наполнился топотом и жидкими аплодисментами. Кто-то присвистнул с хорошо известной интонацией «ну ты даешь!». На свистуна зашипели. От этой базарной выходки Киру сразу же стало легче. Видать, перед ним тут собралась куча обыкновенных людей, а не сказочных единорогов.

— Не занять ли вам, герою войны и спасителю Кварты, подобающее место? — спросил все тот же голос, что мог перепилить балки. В зале воцарилась тишина. — Господин Ведроссон, прошу вас! Пора начинать собрание.

Кир согласно кивнул: сопротивляться голосу было невозможно. Однако остался стоять столбом, потому что, хоть убей, понятия не имел, где его «подобающее место». Может, ему следует развернуться и побыстрее валить обратно? Он представил себе гостиницу и весьма неплохое местечко за столиком у окна. Сковорода с яичницей отлично бы дополнила натюрморт… Но тут его снова подтолкнули — гораздо деликатнее, чем предыдущий миллион раз, что пришелся на это утро.

Навстречу Киру двинулся широкий жизнерадостный человек в бирюзовом одеянии — сплошь кружева и орденские лены. В его руках Кир казался щепкой, упавшей в реку.

— Прошу вас, правитель Ведроссон! Время открывать собрание! Сегодня очень плотный график! Увы, увы!

Что происходило дальше, Кир не вспомнил бы и под пыткой. Кажется, он сидел за широченным столом лицом к лицу с толпой разодетого народа и — о боги! — что-то говорил им, подначиваемый все тем же бирюзовым, которого все называли «канцлером» и господином с зудящим голосом, что именовался «спикером».

Вечером он получил заслуженную яичницу с какими-то подозрительными комочками вместо обжаренных помидоров. Госпожа Баожэй заверила, что это «восхитительно полезно молодому правителю», и в дальнейших разъяснениях отказала. Так прошел его первый день в Зеленом дворце.

Второй день снова начался с толкотни. Какие-то люди сновали вокруг кровати, вроде бы не настаивая на его пробуждении, но делая дальнейший сон невозможным. Вынуждать всевластного правителя делать то или иное не по своей воле — величайшее придворное искусство, отточенное веками [33].

На специальной подставке висели совершенно новые чулки, панталоны и сюртук. Кое-какие мелочи, которые он оставил в карманах прежнего, лежали рядом на специальном покрытом шагреневым лоскутом подносе.

«Тут и зубочистки не спрячешь», — подосадовал не выспавшийся Кир и с обреченным видом пошел умываться в сопровождении троих слуг, охранника и костюмерши.

Зал был огромным. По сравнению с этим тот, что принял его вчера, казался чуланом для швабр. Такое пространство просто не могло быть внутри чего-то. Под ребристым куполом легко бы разместился собор и еще осталось место для рынка. И тем не менее он был почти полон.

«Неужели в городе столько знати?» — пронеслось в голове у Кира. Он все больше привыкал говорить про себя. Кажется, за всю жизнь он столько не рассуждал молча, как в эти неполные два дня.

Более широкие кресла в центральной части были вырезаны прямоугольником из общей массы и пустовали. На проведенной кем-то границе стояли неприметные парни в черной одежде, под которой угадывалось оружие. Жилистые, подвижные и цепкие, не раскормленные, как низкосортные вышибалы, — настоящие убийцы. Телохранители действительно важных персон, которые могут себе позволить небольшую собственную армию. А возможно, и свой полевой суд.

«Значит, все-таки не так много», — сделал он вывод и задернул штору.

— Старый правитель… не Ганглий — тот, что был до него — Рукк Неважнец, всегда приходил заранее и так вот подсматривал, что творится в Народном зале.

Кир мгновенно развернулся всем телом, чуть не вскрикнув от неожиданности. Перед ним стоял сутулый старик в надушенном парике до плеч. Причем духи эти, вероятно, делали из дохлых котов, стараясь подчеркнуть запах оригинала.

— Вы?..

— Датт Нетт. Хранитель печати, — отрекомендовался тот скрипучим голосом, пристально глядя на Кира.

На вид ему было лет двести, сто из которых его сушили в специальной камере, где, вероятно, иссушают по капле само время. На груди у старика висела цепь с золотым пеналом, украшенным бриллиантовым треугольником. Ладони прятались в складках приподнятой с боков мантии… О боги! Он стоял, засунув руки в карманы брюк — словно мальчишка в маске древнего истукана! Из-под тяжелых складок мантии выглядывали зеленые штаны в жилку.

— Не дрейфь! Не ты первый, не ты последний, — хранитель печати чиркнул спичкой о перила. — И не переоценивай себя — этой страной может править даже индюк, если к нему приставить толкового секретаря. Такой опыт, уж ты мне верь, есть — хоть греби лопатой. А Кривв толковый парень, не сомневайся. Кивай, маши руками и не блюй с перепоя на послов, чтобы не развязать очередную войну. Ни-ни с их женами — пусть пропадают с этими снулыми засранцами, — представил свою трактовку внешнеполитических приоритетов Датт Нетт. — Ну, ладно, иди уже… Пора становиться главным в этом лягушатнике. Отдышись, выпей сладкого чаю и выходи последним, когда все соберутся. Дай себя подождать. И не забудь отлить, перерыв не скоро.

Мало сказать, что Кир был озадачен таким напутствием. К тому же теперь он как-никак правитель Кварты, и последнее слово… Если честно, ему просто необходимо было что-нибудь сказать, чтобы почувствовать почву под ногами, которые и так последние дни болтались в воздухе безо всякой опоры. В иные минуты он был уверен, что рехнулся. Сейчас была одна из таких ярких незабываемых минут.

Прислушавшись к своим разбегающимся мыслям, нервно хохотнув для приличия, Кир выдал первую попавшуюся фразу, за завесой которой просто хотел сбежать:

— Ты говоришь так, хранитель, словно примирился со всеми богами…

На которую, к своему удивлению, получил весьма конкретный ответ, который только добавил тумана в голове:

— Кто я такой, чтобы мириться с богами или нет? Люди склонны преувеличивать свою значимость, и это многое портит, — старик глубоко затянулся черной короткой сигаретой. — Я примирился с вестью о них. Гораздо проще принять чье-то эхо, чем сам источник. Не рассчитываю на большее и другим не советую раскатывать до горизонта губу. На этом все о богах — с вашего позволения, правитель. Когда нужно будет поговорить о законах, вы знаете, как меня зовут. Кривв все устроит.

Хранитель печати, не прощаясь, развернулся на каблуках начищенных туфель и скрылся где-то в глубине здания, оставив почти визуально ощутимый запах.

В конце концов официальная часть закончилась, перейдя в полуофициальную (максимум, на что мог рассчитывать правитель, появление которого даже в огуречной теплице делала ее объектом государственных интересов). Кир чувствовал себя муравьем, всюду таскающим за собой здоровенный герб Кварты вдесятеро тяжелее своего веса, который старательно начищают и устанавливают, где бы он с ним ни остановился. Его ни на минуту не оставляли одного, будто имели дело с капризным и властительным инвалидом, каждый шаг которого нужно было предупредить. Ради интереса он уединился на несколько минут в туалете, но, выйдя из него, тут же нос к носу столкнулся с двумя ожидавшими распоряжений подданными, за спинами которых стоял третий, присматривавший за ними во все глаза. Если бы он подал кому-то руку, не исключено, цепочка рукопожатий закончилась бы где-нибудь в горах Севера, а то и в соседнем государстве.

Как оказалось, далеко не все, кто сидел в привилегированном секторе большого зала, входили в кружок избранных, проследовавших за ним после торжества. Власть в этом смысле напоминала матрешку, в центре которой находится правитель Кварты… Хотя наверняка имелись и варианты. По какой-то причине Кир смутно догадывался об этом, что делает ему честь.

Очень скоро, ведомый своей разношерстной паствой, Кир оказался в относительно небольшой роскошно обставленной комнате, уставленной ломящимися от деликатесов столами, к которым никто не спешил притронуться. Отглаженные официанты напряглись от пяток до затылка, следя за каждым его движением. Для эксперимента Кир кивнул одному из них — трое чуть не столкнулись лбами, желая немедленно услужить.

Что делать дальше было совершенно неясно. Он невольно вспомнил семейный ужин у Встрясса Громма и едва не погрузился в размышления, но перед его носом вдруг возникла коренастая фигура в черном — благоухающий дорогим парфюмом плотный мужчина с широким лицом, без ощутимого перехода соединенным с массивной грудью. Его напомаженные, спадающие до плеч волосы отливали тусклым золотом.

— Позвольте представиться: Скокк Гнидт, почетный церемониймейстер двора, куратор сценических искусств, — отрекомендовался он, не дожидаясь, пока это сделает секретарь. — Как вам известно, господин правитель, двора уже нет, однако ряд символических должностей еще в силе. Если пожелаете, могу сыграть «подъем» на рожке. Ха-ха!

— Золотце-Скокк? — невольно обронил Кир, не знавший, кстати, что двора не существует уже больше столетия. Некоторые известия просто пролетают мимо ушей. — О, извините, случайно услышал от кого-то. Рад нашему знакомству.

Церемониймейстер лишь на долю секунды дернул бритой до синевы щекой и вновь расплылся в сладкой полуулыбке:

— Никаких извинений, что вы?! Именно! Именно так меня называют друзья, к числу которых я бы счел за честь причислять и вас, уважаемый господин правитель. Золотце-Скокк всегда к вашим услугам любого свойства… А, вот и глава городской стражи! — перебил он сам себя, поворачиваясь всем телом, как огромная обремененная фраком жаба, коя, как известно, лишенная шеи, не может вертеть головою по сторонам. — Адмирал Ченн!

С изнанки происходящего, слышный только правителю, возник шелестящий голос Кривва Абсцесса, все время стоявшего за плечом:

— Официально Сыр-на-Вене считается кораблем. Ирония племенных заветов Охрененного Шибалы Тука — верховного вождя, внука основателя города. По одной из версий, впрочем, свитки неправильно прочитали…

К правителю подошел невысокий и очень полный человек в форме настолько пестрой и разнообразной в деталях, что у Кира зарябило в глазах. Проекция звездного неба, собранная в тарелку, и то казалась бы менее блестящей.

— Желаю здравствовать, господин правитель! — отчеканил он с хрипотцой. — Всегда можете положиться на нашу верность! Уф… Городская стража рада служить правителю и закону, — адмирал отдал честь, произведя сложный перезвон регалий.

— Забавно, когда эти понятия совпадают! — ни с того ни с сего ляпнул Золотце-Скокк, широко улыбаясь Киру. — Не провести ли нам дегустацию вин? Сегодня по протоколу, кажется, должны подавать розовые с ракообразными на закуску. Все-таки мы на корабле! — подмигнул он Кривву Абсцессу, от чего тот скривился еще больше.

За вином, что подмечено не единожды, многие вопросы начинают решаться как-то сами собой и самым непредсказуемым порядком. «Не трусь!» — самое простое из того, что алкоголь сообщает своему визави по пути в голову из желудка.

Золотце-Скокк оказался кем-то вроде полушута-полувельможи, единственным оставшимся в живых членом знаменитой труппы «Театра жестокости мамаши Донг-Лунь».

«Того самого!» — едва не воскликнул Кир, но вовремя сообразил, что не стоит лишний раз подчеркивать простоту своего происхождения. Даже в Трех Благополучных Прудах слышали о кровавых и захватывающих представлениях этого театра, на которых нередко дамы лишались чувств, а мужчины съеденного обеда.

Довольно быстро накачавшись розовым, кое действительно подавали, Скокк продемонстрировал густую россыпь мелких глубоких шрамов вокруг сердца и на округлившемся за годы животе. Его специальностью было медленно насаживать себя на пику на глазах изумленной публики, оставаясь при этом (по возможности) живым. То был один из самых невинных трюков в программе мамаши Донг-Лунь, которой в конце концов надели петлю на шею, позаботившись, чтобы ее выступление тем и кончилось. Даже, как показалось, напившись в стельку, Скокк промолчал насчет того, кто именно это сделал.

— Но вы-то сами, я знаю, продолжаете свою творческую карьеру. Кое-кто из моих знакомых… участвовал в вашем шоу, — невзначай обронил Кир.

— Участвовал?! — Золотце-Скокк резанул Кира взглядом.

В нем не было теперь и следа от плотной хмельной мути, в которой тот, казалось, дрейфовал последние полчаса по воле течения.

— Именно.

— Хм… Сожалею.

— Нет-нет, большинство из них находятся в добром здравии.

— А-а… Всякое случается на сцене. Я уже начал беспокоиться.

— И они, скажем так, не вполне… Как это бывает с артистами: не вполне удовлетворены. В творческом плане.

Кир чуть не переломал извилины друг о друга, подбирая правильные слова. Каждое из них казалось острием, на которое он сам медленно насаживается грудью, стараясь не попасть в сердце.

— Вот как? Полагаю, есть немало возможностей, чтобы их творческий путь стал менее тернист.

— Но не слишком короток при этом.

— Нет, что вы! Ни в коем случае. Долгих дней жизни им всем, кем бы они ни были, — заверил Скокк, глядя исподлобья на Кира.

— Они не любители пошептаться, не беспокойтесь.

— Что вы, господин Ведроссон, — Скокку удалось подчеркнуть красным карандашом произнесенную фамилию правителя. — Долгий творческий путь требует терпеливого отношения к вещам, — покрутив бокал, он продолжил: — Уверен, что некая группа ваших подданных, добившихся верной службой отечеству вашего личного расположения, может рассчитывать на достойную работу. Малая сцена Королевского театра, — то ли спросил, то ли ответил он, словно обращаясь к бокалу.

Кир на всякий случай сдержанно кивнул в знак согласия.

— А вы, уважаемый Золотце-Скокк Гнидт, — проделал он тот же фокус с собеседником, — можете в определенных пределах рассчитывать на мое чувство справедливости.

Кир скучал в своем (не так легко к этому привыкнуть!) кабинете над чашкой какого-то напоминающего сурьму напитка, которым его настойчиво пытались осчастливить слуги, где бы он ни появлялся. Вероятно, считалось, что правитель Кварты должен употреблять его в астрономических объемах.

В его голове проносились картины двух последних дней и особенно сегодняшнего утра, когда какой-то лысоватый зануда с бархатными салфетками попытался… Кир привык обходиться в туалете сам и, кажется, весьма обидел старательного дядьку категорическим отказом от его услуг.

«Надо будет придумать ему занятие, чтобы не убивался», — решил новый правитель, когда в кабинет вошла леди Ралина. На этот раз через дверь, вполне себе одетая и не испускающая направо-налево ужасных молний.

Кир подскочил со стула, тут же запутавшись в собственных руках. Когда конечности заняли свое место и перестали мотаться туда-сюда, он, сглотнув, нервно поздоровался с гостьей.

Та лишь скользнула по нему взглядом, будто на ходу оценила узор обоев, а затем грациозно расположилась в узком чудовищно неудобном кресле, предназначенном для пыток над посетителями.

Правитель марионеткой сложился на своем стуле. Из-за перемены позы ему снова пришлось решать вопрос, куда девать руки. Одна более или менее устроилась на крышке стола, вторая судорожно хваталась за край расстегнутого жилета.

— Здравствуй, правитель Кир.

Ему показалось, что в голосе леди Ралины сквозит усталость. Раздумывая над этим, он, видимо, пропустил начало разговора, потому что, подняв глаза на лицо гостьи, обнаружил на нем нехороший прищур, к которому прибегают дамы всех возрастов и сословий — от кухарки до олимпийской богини — когда хотят продемонстрировать разочарование мужской тупостью.

— Ладно… — примирительно сказала баронесса. — Ты получил больше, чем мог мечтать. Что теперь?

У Кира чуть не сорвалось с языка, что теперь он бы хотел поскорее отделаться от незваной гостьи, которая пугала его до колик. Если бы он знал, к чему приведет знакомство с ней, то рванул за Круглое море еще ребенком. А теперь, коль скоро эта дама заявилась без предупреждения, ему предстоит какая-то новая вселенская авантюра. Впрочем, правитель резонно подозревал, что предупреди она его за столетие, это бы мало что изменило.

— А что теперь? — постарался уйти от вопроса Кир.

Тут кто-то словно толкнул его в спину: «Какого черта я так разволновался?» — спросил он сам себя, и тут же назвал с десяток увесистых причин для паники. «Хотя бы ее котяра не заявился…» — подбодрил Кир сам себя, ерзая на широком стуле, предназначенном для куда лучше откормленного зада.

Не успел он додумать эту мысль, как сверху на спинку стула сверзилось что-то тяжелое, едва его не опрокинув. Бюст знаменитого философа, стоявший на шкафу без малого двести лет, меланхолично навернулся на пол, а по шее Кира словно провели теплой меховой рукавицей. Леди Ралина воскликнула, театрально всплеснув руками:

— Барон!

Раздался характерный мурлыкающий гул — только шел он, вопреки обыкновению, не от милого пушистика, а от всей комнаты, включая стены и потолок. Пол отчетливо вибрировал под ступнями, а из каминной трубы посыпались хлопья сажи. Создавалось впечатление, что вы попали в желудок абсолютно счастливого кота размером с ратушу.

Кир, поверив вдруг, что мысль материальна, изо всех сил старался не думать о милейшей сестрице леди Ралины, чтобы ненароком не увеличить компанию.

— Итак, что будет дальше, мой юный друг? — отчего-то не унималась гостья, бомбардируя и без того смятенного Кира вопросом, ответа на который он не мог знать.

— Я не знаю, — честно признался Кир, не рискуя обернуться. Мурлыкающий дворец ужасно давил на нервы.

Кот перемахнул со спинки стула на стол и прошелся по нему, глубоко царапая полировку.

— А дальше, и очень скоро, тебя прикончат, — буднично заявила дама, словно ставила точку в пересказе рецепта запеканки.

Кир, как ни странно, ощутил облегчение, граничащее с восторгом: его наихудшие догадки подтвердились, а это уже какая-никакая стабильность в положении дел, которые скакали в последнее время как опьяневшие козы. Юноша лишь пожал плечами.

— Не буду докучать тебе наставлениями, иначе ты станешь думать обо мне как о старой замшелой тетке. Первое весьма относительно, второе бред, третье же, — она разгладила ладонями платье, — вполне бесспорно. И, как свойственно сентиментальным женщинам… средних лет… я хочу дать тебе совет во спасение. Подойди-ка ближе, я шепну тебе кое-чего на ухо.

Когда Кир встал, стул с вернувшимся на него котом, с грохотом опрокинулся, завершив уничтожение гипсового бюста мудреца, некогда до основания разрушившего теорию причинно-следственной связи. Следствием этого стало легкое помешательство, приведшее к самоубийству в дупле с дикими пчелами. Поистине ничто не предвещало такого конца для философа, весьма обнадежив его сторонников.

— Ну-у… — протянул Кривв. — Это, по-моему, возможно оформить как… Минуту.

Он порылся в каких-то записях, подшитых в папку.

— Еще минуту.

Затем поискал в толстом фолианте, стоявшем на одной из полок в кабинете, не забыв звякнуть в колокольчик, чтобы принесли чай с печеньем, и правителю было чем заняться.

Прошло уже два чая и полдник, когда Кривв наконец, шаря среди пометок на полях каких-то пахнущих скипидаром свитков, нашел нужное место:

— Ваше отсутствие с временной передачей прав управления государством можно оформить «академическим отпуском, необходимым для самоличного изучения условий изготовления красителей шерстяных тканей»… — немигающие глаза Кира говорили сами за себя. — Немного неожиданно, однако несколько столетий назад экономика Кварты существенно зависела от экспорта красок для ковров в страны южного побережья Круглого моря. Насколько я помню, их делали из каких-то жуков, живущих на кабачках. Очень прибыльный бизнес. Пока не разразилась Трехдневная Паническая война, и соответствующие связи были прерваны. Однако закон до сих пор предоставляет такое право.

— И сколько может длиться такой академический отпуск? — поинтересовался Кир, стряхивая крошки с мантии.

— До пяти лет с последующим продлением на семестр, — отчеканил секретарь. — И еще вы должны назначить временно исполняющего обязанности.

— О!.. А как назначить этого счастливца, которому все будут стараться вытирать зад бархатными салфетками? — Киру все больше и больше нравился выкопанный Криввом закон. А равно законы Кварты вообще — главным образом потому, что человек знающий мог найти в них лазейку для любой прихоти.

Секретарь снова полез в свиток:

— Про салфетки тут ничего не сказано. А назначить его возможно простым письменным поручением со ссылкой на соответствующий пункт уложений. Подпись нужно будет заверить у хранителя печати.

— Мне кажется, с ним я договорюсь, — улыбнулся чему-то Кир.

Дверь кабинета медленно распахнулась, впустив двоих слуг с целой горой печенья и чайником в виде замечтавшейся коровы.

Господин Абсцесс подошел к массивному вытертому креслу у камина, толкая перед собой блестящий сервировочный столик с кипой документов и связкой неочищенных бананов. В кресле находился клетчатый скрученный в гнездо плед, из глубин которого при виде угощения раздалось одобрительное «у-ук!».

В гнездо поступил банан. После чего скрипнула открываемая шкатулка, что-то зашелестело, стукнули друга о друга костяные таблички. Одна из них, изображавшая «веселого краба», высунулась наружу, схваченная маленькой покрытой шерстью рукой. В темноте блеснули зеленоватые круглые глаза. Господин Абсцесс сверился с надписью под танцующим джигу членистоногим и кивнул, что-то отметив в документе. Табличка исчезла. Из гнезда на пол вылетела банановая кожура и раздалось требовательное «у-ук?» — что ни говори, умственный труд требует неимоверного количества энергии.

Бессменный помощник правителя Кварты и Нижней Уазы, выбрав из кипы очередной документ, потянулся за следующим бананом. Шестерни государства крутились.

На самом деле их даже два: «основы» 11 и 37. Разница состоит лишь в выборе времени для наказания: согласно одиннадцатой, казнить лицедея надлежит утром, тридцать седьмой — в полночь. Прагматичные крестьяне на этом основании просто растягивают процедуру на сутки, разумно полагая, что какое-то из времен непременно придется кстати.

Назовем его Песьи Муськи — не лучше и не хуже в ряду из горы Надсадный Пуп и озера Чаргоггагоггманчауггагоггчаубунагунгамаугг.

Вы говорите по-французски? Вы говорите по-немецки? Вы говорите по-португальски?

Я же говорил…

От лат. «publicum figura» — «общественный деятель».

С этим делом у многих были проблемы, так что не нужно стесняться, если вы сами не смыслите в демократии. Просто пойте гимн и ни о чем не задумывайтесь.

«Гордость и предубеждение. Джейн Остин. Лондон, 1813» (англ.).

Имеется в виду Жан-Батист Гренуй — протагонист романа «Парфюмер» Патрика Зюскинда.

Искусство изготовления сувениров восходит к древнему весьма экзотическому культу. Так что не нужно удивляться некоторым причудам, граничащим с извращением: суть их кроется в старинных герметических текстах, и когда-нибудь суть эта окажется непременно вскрыта в результате гениального прозрения лингвистов и археологов.

Джордано Бруно, «О бесконечности, вселенной и мирах», «De l’infinito universo et mondi» (1584).

В художественном вымысле такие вольности допустимы. Да, Бегемот был беспороден и одинок как эхо в пустом колодце. Но ведь он мог быть овчаркой?

Имеется в виду картина «Страна лентяев» Питера Брайгеля старшего.

Речь, вероятно, идет о Ввое Шумном, самым знаменитым произведением которого является «О боги, что до урожая, то рожь поели злые овцы, куда же вы смотрели, боги?»

В неполные двадцать лет к этой категории относишь абсолютное большинство населения.

Загадочная мужская привычка придумывать имена своим игрушкам. Должны же мы быть хоть в чем-то загадочны.

Это буквально означало, что он едва начал и на том закончил.

Всегда есть вариант, что тебя не поняли и просто ищут камень побольше.

Кир, конечно, многому выучился в своей деревне по книжкам, да и старик Флопс помог разобраться кое с чем. Но танцы оставляли в его образовании здоровенный пробел, который как нельзя подходил к нескладной фигуре, состоящей сплошь из суставов и сухожилий.

Да, некоторые из кондитеров еще способны на них смотреть.

И.Бродский.

Многие до сих пор склонны считать себя выше этой очевидной параллели. Просто они редко видят себя со стороны.

Чтобы зрелище не казалось глупым, такие заведения до небес взвинчивают цену. Вы, безусловно, встанете из-за стола голодным с кошельком, близким к обмороку от кровопускания, и даже скорее всего прихватите что-нибудь в придорожной закусочной, однако гарантированно в этот вечер ни разу не улыбнетесь. Очень хорошие рестораны позволяют лишить улыбки до следующей зарплаты.

«Необременительная рыбалка» отличается от рыбалки как таковой отсутствием необходимости ловить рыбу и наличием обильных запасов горячительного. То бишь является важной вехой в движении от примитивного искусства палеолита к импрессионизму, опирающемуся на фиксацию мгновенного впечатления бытия. В радикальной традиции она может осуществляться в любом помещении, в котором в данный момент находятся, некогда находились или принципиально могут иметься удочки.

Надежных союзников не существует.

Почтенный возраст и привычки барона несколько сдвинули его от общепринятого стандарта приступать к делам поутру, что, если и создавало неудобства чиновникам, тщательно маскировалось под нормальный ход вещей.

В качестве этнографической ремарки скажем, что огни, виденные друзьями в долине, были разведены гномами, большими любителями их устраивать. Тролли исключительно редко разжигают костры, поскольку совершенно не мерзнут и не готовят на огне (если только это не деликатесный суп из меди и корунда, который можно сварить лишь в доменной печи — непременном атрибуте хорошего тролльего ресторана).

Одной из причин такого непостоянства зачатую являлся неудачный выбор места для подсчета наличных. Например, столик в битком набитой таверне.

Не слишком щедрый подарок Хвета на день рождения.

Нужно отметить, тролли не особо уверены в бою, если у них нет дубины, что объясняет отчасти возникшую некстати растерянность боевой единицы.

Имеется в виду Йорик — персонаж пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет», королевский скоморох и шут, череп которого был вырыт могильщиком в 5 акте 1 сцене пьесы.

Предмет мебели был аналогом короны в мире профессиональных нищих, вершину иерархии которого занимал сидящий.

Кстати, лысый как барабан.

Также им от природы обладают добрейшие в мире существа — бабушки, дождавшиеся внуков на каникулы. Они начинают еще с рассвета греметь посудой на кухне, якобы для того, чтобы приготовить им вкусный завтрак. На самом же деле, и этот горький вывод был мучительно выведен из практики, горячий и сытный завтрак является лишь прикрытием коварных планов не дать им выспаться.