Валерик — это длинноногая красавица Валерия Леонидовна, Лера. Ласково мы зовем ее Валерик за ее привычку все называть уменьшительными именами. Валерик работала на третьем отряде, который размещался на первом этаже нашего корпуса. Она была высока, стройна, весела, пила много кофе и постоянно ссорилась с директором лагеря. Валерик была убеждена, что в нее тайно влюблены все мужчины лагеря, в том числе и директор.

Мужчин в лагере было много. Нам повезло: лагерь не напоминал женский монастырь, как это часто бывает. С педсоставом тоже повезло: мы приехали на практику дружной университетской группой и отважно работали вот уже вторую смену. В каждом отряде кроме воспитателя и вожатого работал еще и профессиональный спортсмен, потому что «спорт — дело серьезное», как говорил наш директор. Моим напарником был Олег Рич. С Олежкой мы большие друзья. Особенно нас сближала борьба против А. М.

А. М. — это Антонина Марковна, наша воспитательница. На детей у нее была аллергия. Целыми днями она рассказывала, как замучили ее дети в школе (она преподавала физику), какие они хамы и как она устала и зачем только она позволила подруге себя уговорить поехать в этот кошмарный лагерь, где все такие нахалы, а от детей спасу нет. Что ж, все двадцать четыре «чудовища» из нашего отряда отвечали ей тем же — нелюбовью. Все было бы ничего, но она своей воспитательской властью могла запретить нам с Олегом водить детей за ягодами в лес или собираться по вечерам в нашем штабе-шалаше, который мы сами построили. Каждый день нам приходилось выдерживать сотни баталий с А. М. И если со мной она была еще мила, то Олегу приходилось очень туго. Видимо, как большой ребенок, он тоже вызывал у нее аллергические реакции.

Моя лучшая подруга Нина только поражается моему мужеству и терпению: я живу с А. М. в одной комнате. Хорошо Нине, она живет с Валерик.

Мы с Ниной похожи. Нас часто спрашивают:

— Вы сестры?

— Ага, двойняшки! — смеемся мы.

Странно, но многие верят. Нина — наполовину грузинка. В прошлом году, на каникулы, мы ездили в ее солнечную Грузию. Впечатлений — море! Особенно от ее черноглазого брата Дадхо. Он до сих пор пишет мне трогательные письма, хоть я и не согласилась быть его женой, и если Нина хочет меня позлить, то непременно вспоминает его острый кинжал. Хорошо, что здесь нет Дадхо, он бы всех перерезал. И в первую очередь Митьку-гитариста. Митька — моя первая любовь. Он до сих пор делает вид, что безумно в меня влюблен, но мы оба знаем, что все это — просто игра. Митька поет лирические песни, глядя мне прямо в глаза, и может очень натурально изображать страдания по моей персоне. И все это с искрами смеха в зеленых хулиганских глазах. Ах, Митька, Митька…

В общем, жили мы вожатыми весело и дружно, возможно, потом я расскажу и об этом, а пока…

Олег-зараза не дал мне поспать, растормошил в восемь ноль-ноль со словами:

— Маша, если ты не уймешь эту мымру, я утоплюсь!

Скрипя костями, я встала. Продрав глаза, взглянула на свет божий. Там сияло солнышко.

— Какого черта, Олег… — пробормотала я, отворачивая его к стене, чтобы одеться.

— Что опять у вас?

— Это у нее опять! Завихрения в мозгах!

— Олег…

— Ну, Маша, я ей вчера полдня вдалбливал, что зарядку буду на берегу проводить с купанием. Она тихо-мирно кивала, соглашалась, как покорная овечка, а сегодня уперлась, и ни в какую! А я уже ребятам пообещал, они ждут…

В течение этой гневной речи я успела одеться и развернула Олега к себе.

— Тебе что, пять лет? Убеди ее.

— Ага, она только усмехается: «Докладная о вашем поведении, Олег Викторович, ляжет на стол директору!»

— Да не ляжет. Ей даже это лень будет делать. Иди, я тебя прикрою.

Ко всем приезжали, а к Ваське нет. Но он ходил веселый, насвистывал что-то себе под нос. Оно и понятно: отца, наверное, все лето не видит, что ему месяц. Хотя нет, Васька все равно скучал и свистел все громче и веселее. Только старался быть рядом со мной. Не отходил просто! А если обзывали прилипалой — колотил обидчиков. Ох и натерпелась я в эти дни с Васенькой!

Однажды он сидел у меня в сончас. Ночью Васька не спит, в сончас тоже. Спрашиваю:

— Ты когда-нибудь спишь, Василий?

— Ага, — отвечает, — на лагерных мероприятиях.

Сегодня жарко, все уморились — спят, а он колобродит.

— Ску-у-учно… Маша, можно я Савушкина разбужу?

— Я тебе разбужу! Сейчас сам быстро в постель отправишься.

— Идиотизм какой-то! — возмутился Васька. — На улице солнце, а ты спи. Ну ведь неправильно же, Маша!

— Это ты неправильный. Все ведь спят.

— Ну и дураки.

— Не ругайся — выгоню.

Васька повздыхал, взял мою книгу. Оттуда выпала и спланировала на пол фотография Дадхо. Васька поднял.

— Это кто? Жених, что ли?

— Это народный артист Грузии — Дадхо Чаурели, — грустно соврала я. Вот бы Дадхо посмеялся.

— Ну-ну! — усмехнулся Васька. Поднес фотографию к глазам: — Как его зовут?

— Дадхо.

— На папу похож.

Я даже поперхнулась кислой ранеткой, кучу которых притащил мне сегодня Савушкин.

— Не веришь, да? — сощурил свои синие глазищи Васька.

Соскочил с кровати и умчался. Я думала: обиделся, но он вернулся через пять минут. Положил передо мной фотографию. На ней была изображена семья, в центре торчала кудлатая голова маленького Васьки. Этакий бесенок…

— Это бабушка.

Бабушка, маленькая и сухонькая, смотрела строго.

— А это папа. Ну что, не похож?

— Ну немножко, — согласилась я, чтобы не обижать его. Хотя, по-моему, совсем они не похожи, просто оба черноволосые, темноглазые.

— А это — мама.

Да, тут Васька прав. Мы действительно чем-то похожи с его мамой. Не сильно, но все же… Тип лица, разрез глаз и что-то еще — неуловимое. Васька выжидательно смотрел на меня. Он первый раз показывал мне свою маму.

Я сказала осторожно:

— Твоя мама скорее на Нину похожа, — и это была правда, — вожатую третьего отряда. Знаешь?

Васька крутанул пальцем у виска.

— У нее же глаза черные, а у мамы — синие. Как у тебя.

«И как у тебя», — мысленно добавила я.

— Я же не виноват, что на фотографии не видно, — внезапно обиженно сказал Васька, забирая снимок, — а рисовать, как Савушкин, я не умею.

Сказал и ушел. И весь день на меня не смотрел. Я чувствовала себя виноватой. Отношения у нас с ним совсем разладились. Он со мной даже не разговаривал. А что я сделала-то?!

Впрочем, Ваське было не легче. Он притих, вечно думал о чем-то или, наоборот, старался не думать, будто боролся с какими-то своими мыслями. А однажды подошел ко мне и, покусывая нижнюю губу, выдал:

— Маша, а ты уверена, что у тебя никогда ребенка не было?

Не знаю, как Васька, но я-то в своем уме и точно знаю, что детей у меня не было.

— Ты что надумал, Вась? — тоскливо спросила я.

— Ну, а вдруг ты моя мама, а сама об этом не знаешь? Ведь ее не нашли тогда под завалом, может, она… ты спаслась, только память потеряла?

Я ему попыталась объяснить, что так не могло быть, но он не стал слушать, крикнул:

— Ты не понимаешь! — И убежал. И опять замолчал.

Но я понимала, как же я его понимала! Но не могла же я в самом деле стать его мамой! Если бы у Васьки отца не было, я бы без разговоров взяла его себе, но…

Он мучился, я мучилась…

И тут к Ваське приехали. Я стояла на крыльце нашего корпуса и видела, как Васька бежит раскинув руки навстречу высокому мужчине в смешной, какой-то детской, панамке. Васька повис на нем, в шею вцепился и не слезает. А отец смеется, что-то говорит ему… И мне захотелось плакать. Конечно, кто я ему? Вожатая, которых у него было выше крыши! Зачем я Ваське, когда у него такой отец?

Я перебирала бумаги с первой смены. В окно лился свет осколка луны и фонарей. Стала читать список моего «первосменного» отряда. Мои малышатки… Вот и Васькина Ленка. Савушкина? Вот те раз! Я всегда быстро запоминаю имена, а фамилии в голове толком и не укладываются. Может, просто однофамилица? Надо у Савушкина спросить.

Пришлепал Васька, закутанный в одеяло, хвост которого волочился по полу.

— Не спится?

— Бессонница… — вздохнул он.

— А знаешь, Вась, у твоей Ленки из прошлой смены фамилия Савушкина. Может, она нашему Савушкину сестра?

— Сестра… — опять почему-то вздохнул Васька.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я.

— А я сегодня его альбом смотрел. Открываю, а на первом листе — она. В красном сарафане и косыночке. И глаза на пол-лица.

У него самого сейчас глаза были в пол-лица. Два синих неба. Васька повозился, посмотрел в окно и вздохнул:

— Если бы я умел рисовать, я бы нарисовал ее так же.

Сёмка принес Марине охапку камышей. Она взяла, сдержанно поблагодарила и пошла в свою палату. Оттуда донеслись восхищенные ахи-охи.

Все друзья звали Елизавету Петушкову Петькой, и это сильно сердило ее дедушку.

— Разве я виновата, что у меня фамилия такая? — обижалась на деда Петька. — «Петя, Петя, Петушок, маслена головка…»

— Ну, Лизок, у меня такая же фамилия, однако и речи быть не может, чтобы мои друзья дразнились…

— Тебе повезло больше, — парировала Петька.

— У нее вообще не друзья, а охламоны, — сказать такое может, конечно, только дядюшка Иван.

— На себя посмотри, — огрызалась Петька, — и вообще, это мое дело, как меня зовут!

— Действительно, — вставлял папа, — оставьте ее в покое, пусть как хочет, так и называется.

Петька озирала всех победным взглядом.

— Но позвольте, — и дедушка снимал очки в роговой оправе, — Петя — это мужское имя. Петр — с древнегреческого переводится как «скала, утес, каменная глыба». Лизок, что общего у тебя и глыбы?

— Фамилия, — мрачно заявляла Петька.

А Ирина неизменно ехидничала:

— Это папа виноват: слишком мальчика хотел. Вот вам и пожалуйста — ни то ни сё.

После этого Петька бросала на сестру полный презрения взгляд и уходила к себе в комнату, громко хлопнув дверью.

— Зачем ты так… — укоризненно говорила мама.

— Да ну ее, пошутить нельзя. Психует по каждому поводу.

— Возраст такой, — философски отвечал папа и шел ставить примирительный чай.

Впрочем, Петька обижалась на сестру не всерьез. Это она так, для профилактики. И вообще жила со всеми домашними относительно мирно. Домашних было много. Во-первых, мама с папой и две Петькины сестры: старшая — Ирина, мечтающая поскорее выйти замуж и уехать из «этого зоопарка» («Курятника», — невозмутимо поправлял Иван. «Петушатника!» — хихикала Петька), и младшая — семилетняя Галинка.

Бабушка недаром называет их квартиру «двадцать два угла, тридцать три перегородки». Это потому, что Петушковых много, а комнат в квартире мало. Зато они большие, и потолки высокие. Вот папа с мамой и придумали делить комнаты на две. Так у дедушки, папиного папы, появился кабинетик — ему отгородили кусочек детской. Кабинетик такой маленький, что туда помещается только узкая кровать, книжный шкаф и письменный стол. Но дедушка говорит, что ему больше ничего и не надо. В кабинетике всегда было сумрачно от столетнего тополя, который рос под окном.

Дедушка был еще не очень старый, но очень седой, высокий и сутулый, носил старинные очки в роговой оправе и смеялся заразительным смехом. Он часто рассказывал Петьке разные истории из своей жизни и про маленького папу и, кажется, любил свою среднюю внучку больше других.

— Видишь ли, Лизок, в тебе особенно видна петушковская порода. Это хорошо! Право, это очень хорошо, даже замечательно!

Еще с ними жила мамина мама. Подвижная, невысокая, везде успевающая и всезнающая. Раньше она жила в большом южном городе и работала в театре ведущей актрисой, а потом преподавала в театральном училище. В конце концов бабушке «надоела суета сует», и она приехала в этот маленький городок к своей единственной дочери. Но бабушка до сих пор осталась такой — ведущей. У нее была модная стрижка, громкий голос, а в ушах — крупные сапфировые серьги. Еще она курила трубку, и за это во дворе ее прозвали Капитаншей.

С мамой они часто секретничали, как подружки, сидя на кухне. Мужчины и дети в такие часы на кухню не допускались. В последнее время к ним присоединилась Ирина. Петька независимо пожимала плечами и уходила в детскую играть с Галкой. Правда, чаще всего они устраивали такую кутерьму, что юный дядюшка, папин брат, выскакивал из своей комнаты и, скрежеща зубами, просил удалиться из дома тех, кто тихо играть не умеет.

Дядюшка Иван был громадного роста, широк в плечах и огненно-рыж. Он играл в теннис, всегда язвил, был на пять лет старше Ирины и третий год подряд пытался поступить в институт на биолога.

— В кого ты такой великан? — спрашивала Петька дядюшку, дыша ему в живот. — Дедушка же и папа не такие!

— А это, Лизонька, он в моего отца, — отвечал за Ивана дедушка. — Тот был настоящий богатырь из русских былин…

Петька слушала раскрыв рот. Ее прадед — личность легендарная. В Первую мировую войну его взяли в плен, он оказался в Африке, сбежал и девять лет добирался до дома. Пешком. Добрался. У папы в столе хранились прадедовы дневники — пожелтевшие старинные тетради с ломкими страницами, исписанными ровным красивым почерком — прадед был учителем. Иногда вечерами, когда у дедушки было соответствующее настроение, он доставал эти дневники, усаживался на старом диванчике между Петькой и Галинкой и читал прадедовы записи, дополняя своими воспоминаниями. Папа с мамой, бабушка и даже Ирина с Иваном тоже часто слушали эти чтения. Это были самые тихие минуты в жизни семьи Петушковых.

Но кроме этой домашней жизни с тихими вечерами и заботами, ссорами с Ириной, спорами с бабушкой, играми с Галкой была у Петьки и другая жизнь — звонкая, радостная, разноголосая, разноликая. Это была жизнь двора и его обитателей. Иван недаром называл Петьку ребенком улицы: гулять она была готова с утра до вечера и даже ночью.

Дом, где жила Петька, был двухэтажный, старый, с огромными окнами и высокими крылечками у всех трех подъездов. Балкон был общим, один на все квартиры, широкий и просторный. Его перила были раскрашены разными красками еще маленьким Иваном и его приятелями.

К этому дому с севера примыкал вплотную другой дом, такой же, только без балкона. В городе его называли Директорским, потому что в нем раньше жили директора городского завода. А теперь в нем проживали Генка, Лёха и Ленка. Дом, в котором жили Петька и Сашка, по неизвестным причинам назывался Крайним.

Напротив Крайнего дома высился Холм, у его подножия стоял Камень, из-под которого бил родник; а напротив Директорского раскинулась липовая аллея. Ее заложили еще тогда, когда Петькин дедушка учился в школе. Сейчас она сильно расширилась, заросла травой и кустарником и мало напоминала аллею. Ребята называли ее Лесом. В Лесу жили ручные филины и вредные летучие мыши. А еще — гномы-волшебники и ворчливые бумбуруки. Лес конечно же был заколдованный и таил в своей чаще множество тайн и опасностей. Но друзья не боялись: у них был волшебный Камень-великан. Каменная глыба неподвижно лежала у подножия Холма много веков и знала все, что творилось на свете. В Камне заключалась магическая сила. Если дотронешься до его отшлифованных ладонями боков, то никакое зло тебя не тронет и можно свободно идти не только в Лес, а вообще куда угодно. Сила Камня распространялась и на пустырь, и на город, и на весь мир; от него начинались все дороги.

За Холмом был пустырь, вытоптанный тысячами детских и взрослых ног, — из года в год здесь играли в футбол и догонялки.

Вот и все ребячье королевство. Сами они называли себя Вольными Бродягами из Заколдованного Леса. Всегда Бродяги собирались у Камня. Вот и сейчас собрались здесь Сашка, Генка, Ленка, Петька, прибежал запыхавшийся Лёха. Только Олежка опаздывал. Он жил в другой части города — пока добежит!

Ребята ждали его у Камня. Солнце припекало.

— Хорошо-то как… — промурлыкала Ленка.

Королевство Вольных Бродяг простиралось перед ними во всей красе. Оживал под солнечным теплом Лес, зеленела молодая трава на Поляне, и от этого все на ней выглядело праздничным: и старенький деревянный столик, и высокие скамейки, и железная покосившаяся горка, и качели с широкой и длинной доской, и родник, и ручей, исчезавший в овраге за Лесом.

— Что-то долго Олежки нет, — стала беспокоиться Петька.

— Может, он и не придет.

Да, Олежка мог и не прийти. Были на то причины.

— Я, когда звонил, — сказал Сашка, — спросил, сможет он или нет. Он сказал, что обязательно.

— Мало ли что могло случиться…

— Может, и ждать не стоит, — буркнул угрюмый Лёшка.

— Нет, подождем, — сказал Генка. — Сейчас еще мой папа придет, у него к нам дело.

Все сразу оживились.

— А что за дело?

— Сейчас-сейчас, — хитро улыбался Генка, и по его лицу было видно, что дело приятное.

— Вон он! — крикнул Сашка.

Через Поляну к ребятам шел Генкин отец — Антон Владимирович Сумятин. Он был маленький, кругленький, как колобок, и очень представительный. Какое у него может быть дело к шайке Вольных Бродяг из Заколдованного Леса?

— Будьте здоровы, хлопцы и дивчины, — странно поздоровался Сумятин.

— Здрасте… — ответил ему нестройный хор.

— Пойдемте-ка присядем.

Все расселись у стола. Антон Владимирович посмотрел на каждого строгим взглядом и сказал:

— Скажите-ка мне, други мои, долго ли вы будете вот так носиться на воле, без общего дома, без своего места?

«Всё, — обреченно подумала Петька, — разгонят».

— А нельзя, что ли?

— Нельзя, друг мой Алексей, нельзя, — покачал головой Сумятин и повысил голос: — Вы посмотрите на себя!

Все посмотрели. Друг на друга.

— Учитесь в одном классе, живете в одном дворе, играете в одни игры… Вы, я смотрю, здороваетесь друг с другом как-то по-особенному, у вас шифры свои есть. Так?

— Так, — ответил за всех Сашка.

Никто не мог понять, к чему клонит Генкин отец.

— А раз так, — продолжал Сумятин, — то вы — команда, община, отряд, семья, как угодно назовите. А у семьи должен быть дом, а у отряда — штаб.

Все повскакали со своих мест. Потому что, чтобы ни предложил сейчас Антон Владимирович Сумятин, о своем штабе мечтали давно! Они даже соорудили в Лесу шалаш, но он не был защищен ни от холодов, ни от разорения хулиганами.

— Я вот что вам предлагаю, — сказал Сумятин-старший и переглянулся с сыном. — Мы тут с Геннадием подумали… Есть у нас дома, на потолке, один очень интересный люк. Ведет он на чердак. Чердак чудесный. Правда, небольшой, он перегорожен от второго подъезда. Но это не суть важно. Кроме этого люка на чердак ведет пожарная лестница… ну вполне безопасная. Если вы бы там навели порядок, я думаю…

Вот это да! Штаб на чердаке, откуда никто не выгонит, — это же мечта!

— Мы прямо сейчас пойдем туда, да? Прямо сейчас! — торопила Петька.

— А Олежка? — напомнила Ленка. — Он, наверное, уже в пути.

— Оставим записку, — решил Сашка. — Генка, пиши!

Шифром, который он сам придумал, Генка написал Олежке послание мелом на камне, и ребята отправились к Сумятиным.

Люк протяжно заскрипел. Все, задрав головы, смотрели вверх. Генка принес стремянку и первый скрылся в темноте и пыли чердака.

— Ой, можно я теперь? — затанцевала у стремянки Петька. Ей не терпелось попасть на чердак.

Будущий штаб Бродяг ей заранее нравился. Но единственное, что Петька увидела, когда Генка втянул ее за руки на чердак, это груды мусора и слои пыли.

— Здорово… — выдохнул над Петькиным ухом забравшийся следом Сашка.

— Ага, если убраться, — заметила Ленка.

— Тогда давайте начнем!

Работа закипела тут же. Разгребали и выносили мусор, выметали пыль, мыли, скребли, оттирали. Петька взобралась на ящик и дотянулась до окна, закрытого ставнями. Она отогнула ржавый гвоздь, толкнула ставню, и… У Петьки даже дыхание перехватило от света и красоты. Солнце золотым снопом ворвалось на чердак, заплясала в его лучах пыль.

— Идите сюда! — позвала друзей Петька.

Ребята столпились у окна. За ним было нагромождение крыш: плоских и покатых, горбатых, крытых железом и шифером, разноцветных с путаницей труб, телевизионных антенн и проводов.

— Как в «Карлсоне»… — выдохнула Ленка.

Олежка пришел поздно вечером к Петушковым. Аккуратно постучал в дверь.

— Олежек! — вскочила Петька.

— Опять… — вздохнула мама, уронив руки.

Папа скрежетнул зубами и углубился в газету. Петька открыла дверь.

— Лега…

Олежка был хмур. Кроме того, он стеснялся. В этом стеснении и хмурости Олег посмотрел мимо Петьки на ее маму и спросил:

— Тетя Лера, можно я у вас переночую?

— Ну о чем ты спрашиваешь, Олег! Конечно!

Из своего кабинета вышел дед. Увидев Олега, он, как папа, скрежетнул зубами и сказал:

— Здравствуй, Олег. Зайди после всех… м-м-м… процедур ко мне, хорошо?

— Ага, — понуро кивнул Олежка.

А дед крикнул на всю квартиру:

— Иван, Митя, идемте-ка ко мне!

Папа тут же отложил газету и пошел в кабинет, Иван, выскочив из комнаты, начал возмущаться:

— Папа, ну что опять? Я же сотню раз просил — не отрывать меня от заня… — но тут он увидел Олежку и умолк. Так же, как папа и дед, скрежетнул зубами.

— Лерочка, — попросил дед, — займись ребенком.

— Займемся, займемся, — раздался громовой бабушкин голос. — Не ваша забота. Ну-ка умывайся — и на кухню! — скомандовала она Олегу.

Олежка облегченно вздохнул и юркнул в ванну. Петька за ним.

— Опять? — спросила она, присаживаясь на край ванны.

— Угу, — мрачно ответил Олежка, умываясь почти что кипятком.

— Сильно?

— Да он не успел. Я из окна выпрыгнул. Стекло разбил.

— Ой, мамочка! — округлила глаза Петька. — Ты хоть живой?

— Как видишь…

— Мамочка… — повторила она.

Олежка был Петькиным двоюродным братом, дедушкиным внуком, сыном его единственной дочери — Катеньки.

Катенька была молодая и красивая. Она рано вышла замуж за Олежкиного отца, у которого, по словам бабушки, «поехала крыша». Скорей всего, бабушка была права, потому что в последнее время в него как будто черт вселился: он стал часто пить и буянить. Олежке попадало больше всех. Характер у него был взрывной и непримиримый. Он терпеть отца не мог. Недаром Ленка сказала как-то: «Я со своим отчимом лучше живу, чем Олег с родным отцом».

Так и было. Обычно Олежка убегал из дома и бежал через весь город к Петушковым. Выдерживал все процедуры: душ, чай с молоком, расспросы, разговор с дедом и дядюшками. А потом падал на диванчик в детской и болтал с Петькой. И если бы не мама с сестренкой, то никогда бы он отсюда не уходил.

Дед, папа и Иван уже не раз забирали Катеньку с детьми к себе, грозили ее мужу судом. Но Катенька плакала, жила у отца три дня, а потом собирала вещи и детей и уходила обратно к мужу, который клялся, что «это больше не повторится», что это «спьяну и сдуру». Но проходило время, и все начиналось сначала. Приходил злой Олежка, звонил в полночь телефон, и плачущая Катенька говорила, что Олег куда-то пропал, а дедушка ее успокаивал, что ее сын здесь, где же ему еще быть, и что он как отец настоятельно просит ее подумать о разводе. Опять был мужской совет в дедушкиной комнате, и, казалось, не будет этому конца.

После чая и разговора в кабинетике Олежку оставляли в покое. Они с Петькой усаживались в детской на старом, протертом ковре со слонами и пальмами. Галчонок повисала на Олежкиных плечах.

Олежка Галку любил не меньше своей Марьяшки, и Петька даже немножко ревновала. Она с раннего детства так привыкла, что Олежка всюду с ней, всегда рядом, что считала его чуть ли не своей собственностью. Она знала его сокровенные тайны, доверяла ему свои.

Если бы спросили Петьку: «Какой он, твой брат Олег?» Она бы без запинки ответила: «Самый добрый». Потом бы подумала и добавила: «Он всегда помогает, и его не надо просить об этом: он сам чувствует. Стоит мне заскучать — он тут же приходит. И если мне плохо, он всегда знает, что нужно сказать, чтобы стало лучше. А еще… еще он умеет устраивать сюрпризы!» Потом бы Петька вспомнила мамины слова: «Он, правда, вспыльчивый и легко попадает под чужое влияние… но зато он — сильный». «Он сильный, как медведь! Вот такой у меня брат!»

Всю неделю Вольные Бродяги обустраивали свою Хижину — так они стали называть чердак над сумятинской квартирой. Полы были выкрашены, стены обиты фанерой, в окна вставлены стекла, ставни починены. Чердак стал похож на уютный дом. Все принесли то, что обещали: Ленка — этажерку и стопку книг в придачу, Санька — шкуру, Генка — сундук, светильник и низкие табуреты, Олежка — чайник и кружки, Лёха — старую, но действующую печатную машинку, а Петька — настоящую гитару и обогреватель, похожий на камин. Теперь в Хижине было тепло и уютно. Хоть всегда тут живи!

Ленкина мама начала шить Бродягам плащи. Она работала в ателье, и скоро у каждого из ребят появился плащ своего цвета: у Генки — серебристый, у голубоглазого Сашки — цвета морской волны, у Лёшки — коричневый, у Олежки — изумрудный, у Ленки — голубой, у Петьки — алый.

— Мама говорит, что ты рыженькая и тебе красный цвет идет, — сказала Ленка.

Иван сделал ребятам луки из упругих ивовых веток и много-много тонких стрел. Мальчишки вырезали на них разные узоры. Играть в Заколдованном Лесу стало еще интереснее…

Третий день королевская гвардия прочесывает Заколдованный Лес. Только все (даже сами гвардейцы) знают, что это бесполезно. Серые всадники всегда ездят по Лесу с оглядкой, шарахаются от каждого шороха: у заколдованного Леса дурная слава. Дело не только в шайке разбойников под предводительством благородного Санди. Все дело в нечисти, которая водится здесь и которой продал душу неуловимый разбойник.

Но король приказал не возвращаться без разбойничьих голов. Он по-настоящему сердит: вчера шайка Санди напала на карету принца Охламонуса, наследника престола соседнего королевства, очень богатого человека, который, между прочим, ехал свататься к принцессе Луизе. Подарки вез. Изумруды, жемчуг, дорогих коней, рабов, а главное — настоящего огнедышащего дракона. А приехал во дворец еле живой, с фингалом под глазом и в одних панталонах. Ну как показаться принцессе в таком виде? Позор! Международный скандал! Принцесса Луиза прыснула в кулак, увидев иноземного принца, и убежала на задний двор играть в прятки.

А король созвал совет. И уже через час Серые всадники отправились в Лес. Алан сидел на старой липе, жевал припасенное яблоко и видел, как они выезжали из ворот замка. Он присвистнул и, подобно рыси, бесшумно и стремительно спустился с дерева. До пещеры — рукой подать. Надо только идти осторожно. Это для чужаков Лес враждебный, а для Алана, который родился в его чаще, на теплом нежном мху, который знал здесь каждую тропинку — да что там тропинку! — каждое дерево, для Алана Заколдованный Лес — лучший друг. Друзья в шутку даже называли его Лешим, и он совсем не обижался, наоборот, даже гордился. Леший — человек леса, его хозяин и защитник. Алан увидел нору бумбурука и тихонько позвал его. Тут же из норы показалась голова, похожая на комок ниток, пуха или войлока, с запутавшимися в нем опавшими желто-коричневыми листьями. Круглыми глазами с ресницами, длинными и густыми, бумбурук вопросительно уставился на Алана.

— Король сильно осерчал на нас из-за этого Охламонуса, хотя, по правде сказать, тот первый начал от скуки стрелять оленей в нашем Лесу. Королевская гвардия уже рыщет здесь. Может, поможешь нам по-соседски?

Бумбурук согласно кивнул, вылез из норы и заковылял на мягких лапках к зарослям низкорослой акации. Бумбуруки мастерски умеют путать следы и водить по Лесу недобрых людей.

Теперь нужно поторопиться сообщить друзьям тревожную новость. Никто, впрочем, особо не удивился. Во-первых, не первый раз уже. А во-вторых, ясно же, что король просто так их поступок не оставит, и «гостей» ждали с часу на час. Все ценности (оружие, карты Леса и двух островов сокровищ, куда Вольные Бродяги собирались отправиться в ближайшее время, кожаные мешочки с золотым песком и три крупных сапфира) надежно спрятаны в тайник. Диего и бывший боцман Лехнидор Гроза Пяти Морей делали ловушки по всему Лесу. Петра, дочь цыганки и корсара, седлала коней и собирала походные мешки. Никто не знает, во что выльется гнев короля — вдруг придется уносить ноги?

Расспросив Алана, Санди отправился в город — узнать обстановку. Он нарядился в старого бородатого мельника со въевшимися в кожу белыми пятнами от мучной пыли. Смирный ослик, навьюченный двумя мешками с мукой, вез его по улицам. Только острый кинжал у пояса мог выдать Санди, но никто не мог увидеть оружие под ветхим кафтаном. К мельнику, правда, придрались стражники у ворот, но тот смекнул, чего они хотели, и, легко расставшись с одним из своих мешков, продолжил путь.

Город жил своей обычной жизнью, даже готовился к празднику: на этой неделе принцессе Луизе исполнялось шестнадцать лет. Король сделал все, чтобы недоразумение, произошедшее с будущим женихом Луизы, осталось в тайне. Во дворец было не пробраться: королевские гвардейцы охраняли его по всему периметру. Мельник подъехал совсем близко, как вдруг увидел, что во дворец мчится один из городских стражников. Ворота распахнулись перед ним и тут же захлопнулись.

«Плохо дело, — подумал Санди, — эти жадюги уже начали делить нашу муку — развязали мешок и получили маленький фейерверк».

Тут же со стены дворца раздался голос глашатая:

— Жители королевства! Слушайте, слушайте! Вольные Бродяги в городе, Вольные Бродяги в городе! Ищите мельника на осле, мельника на осле!

Санди оглянулся.

— Пожалуй, зря я сюда приехал, — пробормотал он.

Со всех сторон к нему бежали стражники. Санди слез с ослика и тихонько хлопнул его по спине. Ослик затрусил вниз по улице, он был сообразительный, поэтому наверняка сумеет вернуться домой. Чего не скажешь о Санди. Стражников становилось все больше. Вечерело, скоро городские ворота закроют на ночь, а стены в темнице замка, куда бросят разбойника, когда поймают, наверное, еще холоднее, чем стена, в которую упирается сейчас его спина.

И вдруг Санди почувствовал, что каменные плиты под его ногами дрогнули и стали разъезжаться…

— А-а-а-а!!!

Он полетел вниз и упал на что-то твердое. Темно, хоть глаз выколи. Совсем рядом раздался веселый смех, и в свете горящего факела Санди увидел веселое лицо принцессы Луизы!

— Ваше высочество, вы спасли мне жизнь!

— О, пустяки! Об этом старом ходе под замком никто, кроме меня, не знает. Здесь так много механических люков и тайников… Ход ведет прямо к Заколдованному Лесу. А вы кто?

— Я — Санди, Вольный Бродяга из Заколдованного Леса, — бесстрашно признался разбойник.

— Правда? — Принцесса Луиза распахнула глаза и вдруг схватила Санди за руку. — Возьмите меня с собой!

Конечно, об этом не могло быть и речи, все-таки она королевская дочь… Но Луиза так упрашивала и смотрела такими честными глазами, что Санди стало ее жаль. Конечно, непросто быть принцессой: все делать по правилам, выдерживать все эти приемы и балы, интриги и капризы придворных дам, а тут еще принц Охламонус! Она давно хотела сбежать и стать отшельницей, но попасть в шайку Вольных Бродяг, конечно, куда интереснее!

В Заколдованном Лесу тем временем события разворачивались так.

Серые всадники разделились на две группы: одна прочесывала лес с севера на юг, а другая с запада на восток. Диего и Лехнидор Гроза Пяти Морей быстро справились с северной группой — для этого у них всегда была наготове огромная шелковая сетка, сплетенная Петрой. Пока всадники барахтались под ней, успокаивали лошадей и друг друга, Диего и Лехнидор, обрядившись в белые саваны и надев маски, быстренько разоружили королевскую гвардию.

— Хо-хо-хо! — зловеще прохохотал Лехнидор. — Славная пирушка будет сегодня в аду! — И щелкнул по носу обомлевшего от страха гвардейца.

Потом Диего медленно и торжественно произнес заклинание, которому научил его Алан, а того — бумбуруки. В переводе на человеческий язык оно звучит примерно так:

Королевские стражники тут же замерли в нелепых позах: заклинание подействовало. Можно быть спокойным: бумбуруки свое дело знают.

Но в южной стороне Леса всё происходило не так удачно. Здесь отрядом гвардейцев командовал безжалостный Казан Бук. Он не верил ни в духов, ни в привидения, ни в чудеса, и испугать его было нелегко. Он был убежден, что все россказни о Заколдованном Лесе — это хитроумная выдумка Бродяг. Казану Буку хотелось не просто поймать королевских недругов и повесить на главной площади, нет. Ему не терпелось разгадать хитрость, с помощью которой Бродяги держат в страхе перед Лесом весь город, ведь это может очень пригодиться в его дворцовых интригах!

Поэтому мерцающие фосфорическим светом скелеты, распивающие на лесной полянке эль и выкрикивающие Петриным голосом тосты: «За скорую смерть короля!», «Да здравствует лес!» — мало его впечатлили. Он подъехал поближе и увидел веревки, которые тянулись от рук скелетов вверх на дерево.

— Остроумно, — пробормотал Казан Бук и рубанул по одному из скелетов мечом.

Скелет тут же рассыпался, а Петра едва успела спрятаться в густой листве.

Но все-таки ее заметили, и погоня началась. Серые всадники мчались внизу по бездорожью, а Петра перелетала с дерева на дерево по самодельным лианам. Недаром все свое детство она провела на пиратском корабле! Ей удалось уйти от преследователей, но гвардейцы захватили бумбурука! Милого, доброго бумбурука, того самого, который согласился помочь Алану запутать следы, чтобы гвардейцы не нашли убежище Бродяг! Бумбуруки, конечно, немного волшебники, но они такие доверчивые!

Уже ночью Вольные Бродяги сидели в своей пещере, и лица их были невеселыми. Королевская гвардия покинула Лес (а часть покинет на рассвете, когда спадет бумбурукино заклятие) и вряд ли скоро вернется, но бумбурука надо спасать. К пещере уже пришло десятка два его соплеменников, и все они лепетали на своем языке что-то жалобное, просящее. Бумбуруки не могут покидать Лес: в городе, в каменных стенах, без живой силы деревьев они умирают.

— Значит, у нас есть один день, чтобы спасти бумбурука, — сказал Алан.

— Ночь и день, — поправил Санди. Надо выезжать немедленно!

Бумбуруки у пещеры одобрительно зашумели: слух у них был превосходный!

— А какой у нас план? — спросил Диего Санди.

— А план у нас такой…

Дома восторженную Петьку встретили тяжелым молчанием. Галчонок смотрела на сестру устрашающе-круглыми глазами. В Петькино сердце прокралось тревожное предчувствие.

Все домашние собрались в большой комнате. Ирина с Иваном застыли на пороге в одинаковых позах: прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Мама устало опустилась в кресло. Галка устроилась на его подлокотнике, положив светлую головку на мамино плечо. Бабушка с чашечкой кофе села в другое кресло (взгляд осуждающий). Дед с папой переглядывались, стоя у книжного шкафа. Папа выглядел очень сердитым, а дедушка — растерянным. Оценив обстановку и почувствовав угрозу, Петька хотела укрыться в детской, но тут папа громко позвал:

— Вета!

Она чертыхнулась шепотом и, состроив невинную рожицу, остановилась. Папа посмотрел на деда. Тот кашлянул, потер ладони, суетливо снял очки.

— Скажи-ка мне, Лизок, где наш обогреватель? — спросил он.

— И гитара, — добавил Иван.

— И гитара, — согласился дедушка.

Петька опустила глаза. Это был знак признания своей вины — сигнал для того, чтобы начать Петьку ругать. И все начали. Солировал сначала папа, изредка прерываемый Ириниными замечаниями, потом его сменили бабушка и Иван, потом дед и даже мама. Петька стояла, опустив голову и глотая горькие слезы вины и стыда. Правда, как она могла забыть, что это любимый дедушкин обогреватель и что зимой около него так чудесно читать интересные книжки! А гитара! Конечно же она знала, что это бабушкина гитара, что ей полвека и Иван на ней играет смешные студенческие песни!

Петька все это знала, но как-то забыла. Тогда казалось, что Бродягам все эти вещи нужнее. И только сейчас она поняла, как не права.

— Ну набросились, набросились на ребенка! — попыталась смягчить обстановку мама.

— Что ты ее защищаешь? — возмутился папа. — И она уже не ребенок, если позволяет себе такое!

Петьке совершенно нечего было сказать в свое оправдание.

— В общем, так, — сказал наконец папа, — чтобы гитара и обогреватель вернулись на свои места. Последний срок — завтрашний вечер. Ясно?

— Ясно, — прошептала Петька.

Грустные думы навалились на нее: как теперь забрать гитару и обогреватель у друзей? Она вспомнила, как им все обрадовались! Сашка так бережно держал в руках гитару, будто птицу, а Генка и Лёшка скакали вокруг обогревателя и тут же уговорили Сумятина-старшего провести розетку на чердак. А теперь что же? Прийти и отнять? Горькие слезы обиды покатились из Петькиных глаз. Но делать было нечего. И речи не могло быть о том, чтобы попросить домашних подарить ребятам гитару и обогреватель.

Весь вечер Петька думала, что сказать друзьям, а наутро, еще до школы, понуро поплелась в Хижину. Забралась по пожарной лестнице. Толкнула дверь.

— Ой, Ленка, ты чего?

Ленка сидела на высоком Генкином сундуке, обхватив острые коленки руками, и думала. Думы были невеселые. Она вздохнула. Петька села рядом и оглянулась. Куда-то исчез новенький Олежкин чайник и Генкин светильник.

— А… — начала было Петька и посмотрела на подружку.

— Ага, — отозвалась Ленка. — Им, наверное, влетело, как и мне.

— И тебе?

— Такой скандал устроили из-за какой-то этажерки допотопной!

— У меня тоже, — сокрушенно призналась Петька. — Папа сказал, чтобы без гитары и обогревателя домой не являлась.

В это время на чердак ворвались Лёшка и Сашка. Увидев девчонок, они затоптались у порога.

— За шкурой? — понимающе спросила Петька смущенного Сашку.

— Да… Дома такое было! — сказал Сашка и начал деловито сворачивать шкуру.

— И у нас… — хором вздохнули девчонки.

Лёшка независимо сунул руки в карманы, сощуря глаза, сказал сердито:

— А у меня батя орал, орал… Только я все равно машинку не понесу обратно. Это мамина. Мама бы мне разрешила.

Лёшкина мама умерла четыре года назад. С тех пор он с отцом жил неладно.

Все помолчали.

— Никакой жизни с этими взрослыми, — грустно проговорила Ленка.

В школе Петьку тоже ждали неприятности. Анна Матвеевна, глядя в журнал поверх очков, тяжело вздохнула и стала искать глазами Петьку. Петька это сразу поняла, потому что только у нее не было по математике ни одной приличной оценки. Она попыталась спрятаться за тощую спину Шурика Васильева, но это ей не помогло.

— Елизавета Петушкова пойдет к доске, — сурово сказала Анна Матвеевна.

Класс сочувственно вздохнул. Помочь Петьке было невозможно.

У нее заныли коленки (они всегда первыми отзывались на неприятности). Петька всеми силами души ненавидела математику и все, что с ней связано.

— Та-ак… — зловеще протянула Анна Матвеевна. — Плохи твои дела, Петушкова. Конец года, а тебе, кажется, и дела нет! Тетрадочку захвати, я твою домашнюю работу проверю.

Совсем плохо: домашние примеры Петька ни сделать, ни списать не успела.

Закончилось все весьма плачевно: Анна Матвеевна влепила Петьке очередную двойку и написала ей в дневник огромное и гневное послание родителям.

На перемене у Петькиной парты собрались все ее закадычные друзья.

— Ладно тебе, не переживай! — сказал Лёшка. — Подумаешь, двойка по математике!

— Ага, «подумаешь»! У меня там и так не праздник. Ненавижу математику! — рассердилась Петька.

— От родителей попадет? — спросил Сашка.

Петька задумалась. Не должно попасть. Петькиной учебой редко интересовались. Если только мама спросит, а Петька ей соврать не сможет, или дедушке вздумается ее дневник посмотреть. Но и тогда вряд ли попадет: все знают, что Петька с математикой не дружит.

— Ничего, переживем, — вздохнула она.

Петра Монтгомери смотрела вдаль. Привычка вглядываться в горизонт сделала ее взгляд пристальным, острым. Даже суровые капитаны, испытавшие в жизни немало, опускают глаза, когда она смотрит на них в упор. Тих горизонт, тих и неподвижен. Петра прошлась по балкону маяка. Над пальмовой рощей взвились в небо несколько мелких пичужек. Сальватор повернул голову вслед за Петрой, что-то недовольно буркнул…

Вот уже несколько лет живет Петра Монтгомери на этом острове. Когда-то давно она плыла на прекрасном корабле, и вдруг начался шторм, настоящий ураган! Моряки говорили, что такого не было сто лет! И Петру смыло волной с палубы. Она наверняка погибла бы, но ее спасли дельфины. Они унесли ее на своих спинах подальше от бури. Три дня скиталась по морю Петра на дельфиньих спинах, а одна дельфиниха даже кормила ее своим молоком. Оно пахло рыбой. Наконец дельфины вынесли ее на этот берег — одинокий остров с заброшенным маяком. Дельфины уплыли, только молочный брат Петры, дельфиненок Ооло, приплывает каждый день до сих пор и приносит Петре рыбу. Они плавают вместе, достают со дна ракушки и морские звезды. Петра научилась понимать язык дельфинов и поет Ооло песенки.

Сначала ей было страшно жить одной на острове, но потом Петра привыкла. Остров маленький, Петра весь его изучила. В самом центре — лес, настоящие джунгли. Там живут обезьянки, большекрылые разноцветные птицы и пятнистые оленята. Там бьют родники с чистой голубой водой, есть скалы, речка с водопадом, растут бананы, инжир, финики и орехи. На пляже с белым песком живет семейство черепах. Они так привыкли к Петре, что нисколько ее не боятся и сами приползают на ступеньки маяка. Петра угощает их печеньем. Печенье она нашла в кладовой. Вообще, маяк был очень старый. Он был сложен из огромных серых плит, внутри шла винтовая лестница, а под самой крышей — балкон. В кладовой Петра обнаружила еще красную и белую краску и покрасила маяк. Теперь его хорошо было видно с моря. Она плавала на Ооло за коралловый риф, но маяк видно и оттуда — бело-красная стрела среди синего моря.

В кладовой под лестницей было много всего: печенье в железных банках, чай, конфеты, сушеные овощи, рыба и фрукты и много других полезных вещей. А в каморке смотрителя маяка стоял стол, огромный сундук (пиратский, естественно!), два стула и кровать, застеленная пестрым одеялом.

Очень скоро у Петры появились друзья. Конечно, был Ооло. А еще черепашье семейство: папа Тук, мама Тукина и их дети (Тука, Така, Тика, Тюка, Терка и Пяточка). Однажды прилетела из джунглей красивая птица с золотыми и красными крыльями, с большим хохолком на голове и грустными черными глазами. Она села на подоконник и что-то пробормотала.

— Здравствуй, здравствуй, — ответила ей Петра, угостила изюмом и назвала Сальватором.

Сальватор остался жить у нее на балконе. По вечерам они зажигали лампу в круглой комнате маяка, чтобы корабли не сбились с курса, проходя мимо их острова. Но кораблей все не было.

И вот однажды…

Весело начался день! С утра лил дождь — такой, что за его пеленой Петра Монтгомери не могла разглядеть пальмы на берегу. Штормило.

— Маяк! Маяк! Зажечь! Зажечь! — пробурчал Сальватор. Он был большой ворчун, особенно в дождливую погоду.

— Да, пожалуй, — согласилась Петра и поднялась наверх маячной башни.

Ничего не видно было из-за дождя, темно, как ночью, так что пусть лучше горит их маяк. И только зажгла, не успела еще спуститься в свою каморку, как услышала отчаянный звон корабельного колокола.

— Зовут, зовут! — прокричал Сальватор.

Петра набросила непромокаемый плащ и выбежала на берег. В пелене дождя нельзя было рассмотреть корабль. Но колокол звал так отчаянно, что Петра сразу поняла: корабль застрял у рифа, ему нужен лоцман! Недолго думая, она отвязала лодку, прыгнула в нее и направила прямо в бушующее море.

— Куда?! Куда?! — кричал ей вслед Сальватор.

Но Петра уже не слышала его за ревом волн. Трудно грести в шторм, но она все равно гребла. Потому что одна Петра Монтгомери могла провести корабль между подводными скалами и мелями к острову.

Вот к ней придвинулась громада корабля. «Хорс», — еле-еле различила она название на борту. Это был красивый и гордый корабль. И командовал им капитан Дэн эль Хольвадас. Тоже красивый и гордый. И он сказал:

— Спасибо, вы нас спасли.

А Петра посмотрела ему в глаза, темные, как штормовое море, и сказала, стараясь быть равнодушной:

— Будьте как дома, капитан.

Петька забралась с ногами на диван рядом с мамой. Положила рыжую голову ей на колени.

— Ветка! Опять с ногами на диван, — проговорила мама недовольно.

— Мамочка, я люблю свои ноги ничуть не меньше других частей тела. Почему же они должны стоять на полу?

Мама улыбнулась и погладила Петьку по волосам. Ей нужно было готовить ужин, но она чувствовала, что дочери хочется поговорить.

— Ма-ам… — протянула Петька.

— Что, Ветка?

— А я с мальчиком познакомилась.

— С хорошим?

— У него рубашка матросская.

— Ты с мальчиком познакомилась или с рубашкой? — смешливо фыркнула мама.

— Ну ма-а-ма… С мальчиком, конечно! Он знаешь какой?

— Какой?

— Светлый.

— Светленький?

Петька рассмеялась.

— Нет, мама, нет. Он очень темненький.

— Как это — очень? — удивилась мама.

— Ну он не совсем русский. Он дитя всех народов. Ну не смейся, он сам мне так сказал. В нем много всякой крови намешано.

— Почему тогда светленький?

— Нет, он темненький, но какой-то светлый. Ты разве не понимаешь?

Петьке трудно было объяснить маме, что значит «светлый». Она просто чувствовала себя очень уютно рядом с Деньком, будто от него, как от печки, исходило тепло и свет. А улыбка? Будто маленькое солнышко!

Мама улыбнулась своим мыслям и спросила:

— А как его зовут?

— Денис. Нет, Денёк! Все зовут его Денёк. Видишь, у него даже имя светлое.

— Почему?

— Ну Денёк — это ведь день, только маленький. А фамилия знаешь какая? Хорса. А Хорс — это языческий бог солнца. Нам на литературе рассказывали. Вот и получается — солнышко со всех сторон.

Мама опять улыбнулась, растрепала дочкины волосы и спросила лукаво:

— А когда же ты с ним познакомилась?

— Я? Давно, еще до папиного наказания, — не моргнув, соврала Петька, но в душу ей закралось подозрение: вдруг, пока она гуляла, мама увидела, что ее нет? Но нет, навряд ли. Мама бы сказала. А тут еще Иван приехал, всем не до Петьки… Да и обратно она пробралась незамеченной.

— Ну и чем вы занимались с Денисом Хорсой? — спросила мама.

— Ну-у… Мы сидели у него на заборе, потом пришла его мама, и мы пошли к нему. Он мне показывал свои рисунки. Ой, мамочка, знаешь, какие рисунки? Как у настоящих художников! А потом мы стали есть блины, а потом катались на трамвае…

— Лиза! Разве так можно? — расстроилась вдруг мама.

— Что? Кататься на трамвае?

— Только познакомилась и сразу — на блины? Кто так делает?

— Ну он так звал, мамочка! И вообще они меня не отпускали.

— И насильно заставили есть блины?

— Ну да! — рассмеялась вслед за мамой Петька.

— Надеюсь, ты прилично вела себя за столом?

— Да, — не очень уверенно сказала Петька.

Не рассказывать же маме, как они с Деньком брызгались компотом и стреляли косточками от вишен и что разбили миксер. Хорошо, что его мама в это время уже ушла.

— Ветка, а ты познакомила его со своими ребятами?

Петька смутилась. Еще утром, когда они только встретились с Деньком, она решила, что обязательно подружит его с Ленкой и мальчишками, со всеми чердачными жителями, но день пролетел, как не было, а она так и не вспомнила, что хотела привести Денька в Хижину. Она смутилась и пробормотала:

— Я познакомлю, мамочка, обязательно познакомлю. Они подружатся.

Но почему-то Петька вздохнула, будто ей предстояла тяжелая работа.

— Ну и славно, — сказала мама. — Поможешь мне с ужином?

— Конечно! — вскочила Петька.

Мама улыбнулась, глядя на свое рыжее чудо. Петька порывисто обняла ее за шею и зашептала в ухо:

— Я тебя очень-очень люблю!

— Я тебя тоже, — ответила мама, уклоняясь от ее горячего шепота, щекочущего ухо. И вдруг спросила: — Веточка, а Саша не обидится, что у тебя появился новый друг?

— Вот еще! — вспыхнула Петька, и, вспомнив синие Сашкины глаза, дернула плечом: — С чего это?

С Сашкой Петька подружилась во втором классе. Сначала он был просто одноклассник и сосед. Но однажды после школы Петька гуляла по окраинам городка, где шумит маленькая речка Чечёра, впадающая в Ямолгу, и увидела Сашку Строева, который по узенькому бревнышку переходил с берега на берег. Туда-сюда, туда-сюда, много-много раз. Делал он это ловко, хотя бревно было скользкое, и Петьке тоже захотелось попробовать. Она подбежала, скинула ранец на непрогретую мартовскую землю, крикнула:

— Привет, Строев!

И пошла по бревну. Сашка смотрел на нее снисходительно, будто знал, что она все равно упадет. И Петька упала! Дошла почти до конца, но поскользнулась и плюхнулась в воду. Чечёра — речка неглубокая, Петьке по пояс. Но вода в ней холоднющая, да и упала Петька плашмя, на живот. Пальто сразу намокло и потяжелело. Сашка кубарем скатился с высокого берега прямо к воде и помог Петьке выбраться. Спросил:

— Ты чего не ревешь?

Петьке очень хотелось заплакать, но плакать при мальчишке она считала делом недостойным, и поэтому только плечами в ответ пожала.

— Ничего, — сказал тогда Сашка, — в лесу и не такое случается.

— В каком лесу? — распахнула глаза Петька.

Тут Сашка смутился и сказал:

— Ну мало ли где…

Но Петьку не проведешь! Она не отстала от Сашки, пока тот не признался:

— Я из дома сбежать хочу.

— Зачем? — не поняла Петька. Они были соседями, и Петька знала, что дома Сашку не обижают. — Разве тебе плохо дома?

— Нет, неплохо совсем! Просто… интересно ведь! Представляешь, одному в лесу пожить, как Робинзон. Или как партизаны. Можно шалаш построить или землянку выкопать. А есть ягоды или грибы. А растения? Знаешь, сколько в лесу съедобных растений! Помнишь, Ольга Яковлевна рассказывала?

Петька кивнула.

— Только вот лета дождаться… — мечтательно протянул Сашка.

Так мечтательно, что Петька сказала:

— А можно мне с тобой?

Петра Монтгомери аккуратно застелила кровать лоскутным одеялом. Поправила картину на стене. Взяла со стола банку с печеньем. Так, вроде бы ничего не забыла. Она закинула на плечо сумку из куска мешковины, которую сшила, чтобы ходить в джунгли за орехами и плодами манго, и оглядела комнату в последний раз. Потом она долго спускалась по винтовой лестнице. Неужели и правда всё? Все решено, обговорено, улетел обратно в джунгли обиженный Сальватор, и последнюю банку печенья она рассыплет сейчас на крылечке для черепашьей семьи… А потом попрощается с Ооло. Он, наверное, долго будет плыть за кораблем…

Петра вздохнула. Вот и капитан Дэн говорит, что опять этот участок станет самым опасным в море, без маяка-то…

— Я все понимаю. Конечно, вам плохо здесь… — говорил он вчера. — Одна на заброшенном острове в океане… Даже представить жутко… Но как же нам будет вас не хватать, всем кораблям, проходящим мимо…

Он взял ее за руку. Петра опустила глаза. Ей тоже будет не хватать острова. И маяка, и Сальватора, и Ооло… Но мир, такой огромный и прекрасный, звал ее, и особенно важно было, что в этот далекий мир ее повезет капитан Дэн.

— До ближайшего порта три месяца пути, — сказал он и отпустил руку.

— Мне не привыкать, капитан, мое детство прошло на корабле.

И вот собраны вещи, зажжен маяк… Насколько-то хватит его? Команда корабля шумно приветствовала свою спасительницу, ведь если бы не Петра, они разбились бы в ту бурю о риф…

Петра стояла на корме, смотрела на удаляющийся остров. Впереди корабля плыл и что-то пронзительно кричал ей дельфин Ооло.

Денёк прибежал утром растрепанный, весь как на иголках.

— A-а, Денис Хорса! — воскликнул папа. — Входи, входи, спаситель!

Денёк смущенно остановился у порога.

— He-а, мне Петьку… То есть Лизу.

Папа хмыкнул:

— Петьку-Лизу! — и крикнул: — Елизавета!

Петька в ночной рубашке, сонно потягиваясь, вышла в коридор.

— Привет… Ты чего у порога торчишь? Проходи!

Но Денёк замотал головой, поманил ее и что-то зашептал на ухо. Папа улыбнулся и ушел в большую комнату. Через минуту Петька пронеслась мимо него, как метеор, крикнув:

— Па-ап, я на улицу!

— А завтрак?

— Потом!

Натянув на ходу шорты и футболку, она выскочила на лестничную площадку и вместе с Деньком побежала в сторону старого пруда.

— А как ты туда попал? — спросила Петька на бегу.

— Да просто гулял, гулял, смотрю — каменная кладка разобрана, а там пустота… Ну и полез.

— И пролез? — Петька сбавила скорость.

— Ну я еще разобрал немножко…

— А если кто-нибудь туда уже проник?

— Да нет. — Денёк перешел на быстрый шаг. — Там же обрыв и крапива с человека ростом, там и не видно, если со стороны.

— А чего тебя в крапиву-то понесло? — удивилась Петька.

Денёк сердито стрельнул глазами:

— Ну чего-чего… Сама, что ли, не понимаешь? Кустов-то вокруг нет…

Жизнь в лесу учит ходить бесшумно. И хотя каменные коридоры дворца мало походили на теплый мох и мягкую траву, ни один стражник не обернулся, когда позади них неслышно проходили Санди, Диего и Петра. Впереди всех шла принцесса Луиза. Она то и дело прикладывала палец к губам, хотя Бродяги совсем не шумели. Они спускались все ниже и ниже. Воздух становился сырым, а ступени скользкими. Стражники и факелы попадались все реже, и было ясно, что бумбурука пытают в подземелье. Наконец они остановились перед обитой железом дверью.

— Пришли, — прошептала Луиза.

Санди вышел вперед, достал из кармана веревку. Диего вздохнул и связал ему руки.

— Не нравится мне это, — проворчал он.

— Другого плана все равно нет, — ответил Санди. — Прячьтесь!

Петра отступила и прижалась к стене. Диего втиснулся в темную нишу. Луиза вздохнула и постучала в железную дверь.

Дальше все шло так, как задумал Санди. Казан Бук сначала пришел в ярость, что его отвлекли от допроса, но, увидев, кого привела ему принцесса Луиза…

— Он имел наглость забраться в окно моей спальни! Хорошо еще, что я смогла докричаться до стражи! — Принцесса так искренне пылала гневом, что даже подозрительный Казан Бук ей поверил.

— Ага… — сказал он, прохаживаясь вокруг связанного Санди. — Вероятно, он надеялся похитить вас с целью выкупа. Так-так. Идите спать, ваше высочество. То, что здесь будет происходить, не для ваших милых глаз…

Принцессу Луизу передернуло. Она попятилась к двери и, будто случайно, увидела бедного бумбурука. Он лежал у стены, и по всему было видно, что жить ему осталось недолго.

— О боже! Казан Бук! Вы сошли с ума! — возмущенно воскликнула принцесса. — Вы что, не знаете, что мой отец нанял этих зверьков охранять королевские леса?

На секунду Казан Бук растерялся, но тут же, хмыкнув, проворчал:

— Плохо же они справляются со своей работой… Он уже ни на что не годен. Эй, Брюква! Вынеси-ка его на помойку, ему там самое место.

Толстый Брюква поднял бумбурука за шкирку, как котенка, и понес из подземелья. Санди еле заметно кивнул Луизе: не отставай!

— Приятной ночи, Казан Бук, — сказала принцесса и поспешила за стражником.

В комнате за железной дверью остались Санди, Казан Бук и двое стражников. А в темном коридоре притаились Петра и Диего.

Уже в сумерках Петька и Денёк возвращались домой, переживая еще раз события этого дня. Тот, кто поймал их в подвале, оказался парнишкой чуть старше Ирины, смуглым, высоким, веселым. Звали его Егором. Он сначала вывел их из подвала в дом, отчитал как следует, а потом усадил за стол, налил по кружке (громадной, глиняной) чая, поставил на стол тарелку с пряниками и цукатами из арбузных корочек. Петька и Денёк сначала отказывались, но Егор грустно возмутился:

— Эгоисты! Я так сильно чаю хочу, но один же я не буду его пить, да еще с пряниками! Быстро за стол!

Пришлось забраться на высокие самодельные табуреты, тем более что желудки ребят тихонько урчали от голода.

Сам Егор сел напротив и сказал:

— Ну рассказывайте.

Петька и Денёк переглянулись. Что говорить-то?

— Зачем пожаловали? Просто так люди в чужих домах не оказываются.

Так-то оно так, но как это объяснить? Что сказать о той тайне, которая живет в доме и притягивает, как магнит? Денёк, запинаясь, рассказал про лаз в каменной кладке фундамента. Егор, кажется, понял их, улыбнулся. И перепуганные ребята улыбнулись в ответ.

Потом, после чая, Егор показал им дом. Весь-весь, от чердака до подвала. Он и внутри оказался необыкновенным.

— Ему на следующей неделе исполнится сто одиннадцать лет, — сказал Егор. — Его еще мой прадед построил.

— Ух ты! — восхитилась Петька. — Почти наш ровесник. Без ста лет.

Егор развеселился, взлохматил ей волосы, сказал серьезно:

— Приходите, отпразднуем.

— А… можно?

— Ну конечно! Справим ему настоящий день рождения! С подарками, фейерверками…

— Ой, а… — заторопилась Петька. — Егор, а можно мы не вдвоем придем? Можно мы еще с друзьями? Только нас много…

— Да, конечно! И хорошо, что много! Всё, в четверг я вас жду. По рукам?

Они ударили по его жесткой ладони, и Петька наконец-то решилась спросить про странного старика.

— A-а, это дедушка, — ответил Егор. — Он сейчас на рыбалке. К вечеру придет.

Петьке как-то неуютно сразу стало, даже зябко.

Егор это заметил и спросил:

— А что, у тебя с ним связаны неприятные воспоминания?

Давясь от неловкости, Петька рассказала. Егор слушал серьезно, потом махнул рукой:

— Ничего страшного, у него это бывает. А вообще-то он добрейший человек и талантливый. Вот пойдемте, покажу.

Егор повел ребят по сумрачному длинному коридору, потом по крутой скрипучей лестнице, залитой солнцем, потом толкнул обшарпанную дверь.

— Заходите.

Но Петька застыла на пороге. В светлой большой комнате, с окном во всю стену, всюду стояли и лежали духовые инструменты: трубы, саксофоны, горны, тромбоны.

Была у Петьки мечта: научиться играть на горне. Тысячу раз представляла себя со сверкающим на солнце горном, в глубине которого живут стремительные звонкие сигналы. После третьего класса даже поехала для этого в лагерь. Но пионерия уже распалась, в их городке как-то очень быстро исчезли и красные галстуки, и обязательное и поголовное вступление в ряды Всесоюзной пионерской организации. И горны вместе с флагами и другими атрибутами были убраны в шкафы и кладовки. Правда, по настоятельной просьбе пожилого директора линейки проходили, как и раньше, горны и барабаны доставали (а флаг сшили новый — трехцветный), но в горнисты набирали только старших и только мальчишек.

И вот в этом старом доме, в комнате почти под самой крышей, целый склад горнов и его собратьев. Но Петьку не интересовали кларнеты и саксофоны, а только незамысловатый горн, на котором, кроме сигналов, и не сыграешь-то ничего. Но зато как ввинчиваются они в воздух! А как звучит сигнал тревоги! У Петьки сразу сердце начинало бешено биться, будто она мчится на коне.

Егор усмехнулся, глядя на притихших ребят, взял в руки саксофон, заиграл. Казалось, музыка разбудила дом. Где-то на чердаке заворковали голуби, заскрипели половицы, тихо зазвенели окна, ожил за стенами дома запущенный старый сад. А у Петьки сладко и незнакомо заныло от тихой мелодии сердце.

— Как здорово! — выдохнул Денёк, когда Егор опустил саксофон.

— Ну конечно! — возразил Егор. — Я вообще, можно сказать, играть не умею. Вот дед у меня! Он самоучка, но играет так, будто консерваторию закончил. На любом инструменте. И музыку сам пишет. Раньше он в городе духовым оркестром руководил. Помните оркестр?

— Конечно! — подпрыгнула Петька.

Раньше оркестр каждое воскресенье играл в парке, выступал на всех праздниках и демонстрациях. Стоило маленькой Петьке услышать музыку, она сразу бросала все дела и бежала к золотым трубам, огромному гулкому барабану, к людям, владеющим этим серьезным чудом. Папа в такие минуты говорил: «Что, Лизавета, труба зовет?»

Потом оркестр куда-то исчез. Папа как-то проворчал, что, мол, развалили оркестр, но толком ничего объяснить не мог. Петька тогда долго тосковала по звукам медных труб.

— А где он теперь, духовой оркестр? — спросила Петька Егора.

— Вот он, — показал Егор на инструменты. — Только трубы без людей не запоют.

— А где люди-то? — спросил Денёк, как добрую собаку, поглаживая крутой бок барабана.

— Кто где… Дедушка долго служил в военном оркестре, а вернулся потом, стал собирать людей, которые хоть как-нибудь умеют играть на духовых инструментах. Потихоньку инструменты покупал. Он даже квартиру продал, чтобы их купить. Ну поначалу все здорово было: репетиции, выступления, поездки, конкурсы. А потом… потом как-то все повзрослели, постарели, кто уехал, кто женился, кто просто решил, что глупо на это время тратить, раз ничего не платят. Старики слегли или умерли, а замены им не было. Вот так вот… К тому же кто-то из о-очень важных людей решил, что духовой оркестр — это пережиток прошлого… Дедушка потом работал в музыкальной школе, но оркестра больше не получилось.

— Как жалко… — прошептала неслышно Петька.

Если бы оркестр был, она бы обязательно туда попросилась! И научилась бы играть на горне! Она бы даже опять в музыкальную школу пошла.

— Ладно. Зачем мы о грустном? — встряхнулся Егор. — Пойдемте. — И он тихонько вытолкнул ребят из комнаты.

И Петька не решилась сказать ему о своей мечте. «Может, как-нибудь в другой раз», — подумала она.

Потом они залезли на пустой пыльный чердак, где сушились веники для бани, побегали по саду, пообщались со свирепым на вид, но добрейшим псом Чеком, еще раз попили чай, помогли Егору ужин для дедушки приготовить и только тогда заметили, что уже вечереет. Стали прощаться.

— Егор, а почему в доме окна никогда не горят?

— Да просто окна жилых комнат во двор выходят. Дом-то огромный! Ну, я жду вас в четверг, — напомнил Егор. — На день рождения дома.

— Ага, мы придем.

— И друзей зовите! И вообще, если что — приходите.

Егор еще долго стоял у калитки и махал им рукой, а Петька с Деньком то и дело оборачивались и махали в ответ.

Денёк спросил:

— А про каких друзей ты говорила?

Петька споткнулась о ступеньку лестницы и сказала:

— Ой, это мои друзья из двора. Я вас познакомлю. Они все знаешь какие? Во! — И она показала большой палец. — Хочешь, прямо завтра познакомлю?

— Ну ладно…

Они помолчали немного, и Денёк спросил:

— А тебе не попадет, что так поздно?

— Пф-фе! Я всегда так гуляю! — Она искоса посмотрела на погрустневшего друга. — А тебе?

— Наверное, нет. Но, скорей всего, да. Просто мама не любит, когда я к обеду не прихожу. И вообще, когда так надолго.

Петька тут же приняла решение.

— Пойдем, — сказала она, поворачивая в сторону его дома.

— Куда?

— К тебе.

— Зачем?!

— Ну я скажу, что все из-за меня, и тебя ругать не будут.

— Вот еще! Не надо…

— Надо! А то тебя больше ко мне не отпустят.

— Ну что ты, Петька, отпустят меня! И ругать не будут.

— Ага! А кто говорил, что попадет?

— Я сказал: «Может быть».

— Ты сказал: «Скорее всего», — а это почти всегда «да».

— А вот и нет!

— А вот и да!

Денёк вдруг замолчал и внимательно посмотрел на Петьку.

— Ты чего? — смутилась она.

— Петька… Мы что, ссоримся?

— Вот еще! — дернула Петька плечом. Посмотрела на Денька и улыбнулась.

И он тоже улыбнулся ей.

— Ладно, — сказала она, — я не пойду тебя провожать. И ты меня не ходи. Пока.

И она побежала по темной дороге. Потом она остановилась и помахала Деньку рукой. И он замахал ей в ответ.

С Ленкой Апрелевой Петька познакомилась в детском оздоровительном лагере, куда ее родители отправили «набраться сил и здоровья перед первым классом». Петька попала в самый малышовый отряд и поначалу очень тосковала. Еще бы! Все отряды купаться на речку, а они — в бассейн-лягушатник, где даже маленькой Петьке воды по пояс! Все отряды в лес — за ягодами, а они — в песочницу и на качели. Для всех отбой в десять часов вечера, а их спать укладывают чуть ли не сразу после ужина. В общем, при такой жизни Петькиного терпения хватило на неделю. А потом она тихонько собрала вещи и рванула через лес домой. В каком направлении расположен город, Петька знала весьма приблизительно, но она твердо была уверена, что любая дорога куда-нибудь выведет.

Лесная тропинка вывела к шалашу из сосновых веток. В шалаше было весело: там смеялись от души и рассказывали что-то очень интересное. Петька не удержалась и сунулась туда. Так она познакомилась с тремя девчонками и двумя мальчишками из соседнего отряда. Приняли Петьку необыкновенно радушно, удивились, что ей в лагере не нравится, еще больше подивились ее смелости (одна! по лесу! домой!) и уговорили остаться. Да Петьке уже и не хотелось домой. Потому что жизнь в лагере в один миг стала интересной! Потому что ее новые друзья столько всего знали и умели! Потому что, оказывается, в лагере есть столько замечательных мест! И Петьку везде брали на равных, во все игры, хоть она и была младше ребят на целый год. И когда мама с папой приехали на выходные к дочери, то застали ее уже не зареванной, а счастливой.

Но еще больше счастья было у Петьки, когда первого сентября она увидела среди незнакомых ребят свою лагерную подружку.

— Ленка!

— Ой, Вета…

— Ты в каком классе?

— В первом «Б».

— И я! Вот это да!

А потом выяснилось, Что Апрелевы переезжают в Петькин двор. Ленке было уже почти восемь лет, она была самой старшей в классе, и Петька очень гордилась, что у нее есть такая замечательная подруга.

— Леночка удивительно красива, — сказала как-то Петькина бабушка. — У нее такие необычные египетские глаза.

— Вета, ты бы с Лены пример брала: ее на собраниях всегда хвалят, — говорила мама.

Петька бы и рада, но у нее не всегда получалось, потому что Ленка все умела и все могла — Петька была в этом уверена.

А еще Ленка была честная и справедливая.

— Она моя совесть, мамочка, — искренне признавалась Петька.

И правда, иногда хочется увильнуть от каких-либо неприятностей, что-то не совсем честное сделать, а потом, как подумаешь, что Ленка по этому поводу скажет, вся охота пропадет.

И Ленке первой решила рассказать Петька про Денька и старый дом. В школе рассказать не получилось: все время кто-нибудь крутился рядом, и Петька пришла к Ленке вечером. Ленка помогала маме купать трехмесячную сестренку. Маленькая Катя купаться любила, была не капризной, и Ленку мама отпустила. Петька одним глазком все-таки заглянула в ванную, щелкнула языком Катюшке и пошла с Ленкой на балкон.

На балконе у Ленки была настоящая комната: стоял у стены аккуратный шкафчик, два низких табурета и столик, узкая кушетка, на полу лежали старые цветастые половики. Как только становилось тепло, Ленка перебиралась на балкон жить. Вытаскивала надувной матрас и теплые одеяла. Так спала ночью, днем все это складывала в ящик. Тетя Марина, Ленкина мама, пыталась с этим бороться, но потом махнула рукой: все равно в однокомнатной квартире не развернешься, тем более когда появилась Катюшка.

Петька очень любила эту Ленкину «комнату». Она уселась на кушетку, скрестив ноги по-турецки, и погрузилась в раздумья. Петьку уже давно мучила совесть, что она ничего не рассказывает Бродягам о своем новом друге, а Денька не знакомит со своими одноклассниками. Почему она их сразу не познакомила, Петька теперь и не помнила, а выкручиваться уже сил нет. Вот сейчас Ленка спросит, где она вчера целый день была, а Петьке опять придется что-нибудь сочинять, будто дружить с Деньком — это великая тайна или преступление. Нет, всё, хватит!

— Ты где вчера была? Мы мечи весь день делали, за тобой три раза бегали, а тебя не было, и Ирина ничего вразумительного сказать не могла.

Петька решительно тряхнула головой и сказала:

— Ленок, ты только не обижайся, что я сразу не сказала, зато я сейчас все расскажу! Знаешь, во мне столько накопилось!

И Петька на одном дыхании все выложила подружке, как на лыжах с горки съехала, — и про знакомство с Деньком, и про матросскую рубашку, и про его замечательные рисунки, где корабли и неизвестные города, и про дом над обрывом, и про умерший оркестр.

Ленка слушала открыв рот, а потом сказала:

— Ну-у Петище! Ты чего раньше-то молчала?

Петька только плечами пожала.

— Веди его к нам!

— Прямо сейчас?!

— Конечно! А я пока всех соберу.

Петька вскочила:

— Нет, Лен, пойдем со мной! А то мы с Деньком опять увидим что-нибудь интересное и свернем. Так никогда и не дойдем до Хижины. Мне нужна твердая рука, которая меня держать будет! — вспомнила Петька, что обычно папа про нее говорит.

Ленка покачала головой и пошла звонить Сашке, чтобы тот собрал всех Бродяг в Хижине. Петька тяжело вздохнула, потому что больше всего она боялась из-за Сашки: он умеет так насмешливо посмотреть и улыбнуться, что у нее все внутри сжимается. Еще подумает что-нибудь ненормальное!

Ленка вернулась через пять минут в красном ситцевом сарафанчике.

— Ну, бежим? — весело спросила она.

— Бежим… — тяжело вздохнула Петька.

Денька они увидели на подоконнике. Глаза у него были грустные.

— Денёк, привет! Познакомься — это Ленка.

Денёк заулыбался, перекинув ноги на улицу.

— Привет!

Ленка улыбнулась тоже, выразительно посмотрела на Петьку: зови, мол.

— Ты чего сидишь, как петух на насесте? Пойдем гулять! — сказала Петька.

Но Денёк тут же покачал головой.

— Почему? — удивилась Петька.

— Не пускают? — сразу поняла Ленка.

Денёк кивнул.

— Вот тебе раз! Тебя же всегда везде пускают!

— Да я тут… В общем, сам виноват.

Петька бесцеремонно перелезла через забор садочка, забралась к другу на подоконник.

— Из-за вчерашнего, да? — спросила она. — Из-за того, что поздно вернулся? Я же говорила, надо было меня с собой взять!

— Да нет, Петь, это совсем не из-за этого.

В комнату заглянула Денькина мама.

— Здравствуйте, Екатерина Дмитриевна! — отважно поздоровалась Петька.

Вообще-то она Екатерину Дмитриевну побаивалась, но сейчас ей надо было во что бы то ни стало вызволить Денька на улицу, и весь страх прошел.

— С кем ты, Денис? A-а, Лиза, здравствуй… Ты что, через окно?

— Да я… — Петька смутилась и тут же выпалила: — Екатерина Дмитриевна, а Денису совсем-совсем погулять нельзя? Мы бы немножко…

Денёк дернул ее за рукав и нахмурился, но Петька сделала вид, что не заметила.

— А то, что он вчера так поздно, так это он нам помогал. У нас, знаете, Галя осталась на осень по математике, и он с ней вчера весь день примеры решал!

— Да? — удивилась Екатерина Дмитриевна. — А мне про какой-то дом рассказывал…

— Нет, дом тоже был, но это в перерывах, а так все примеры да примеры… Отпустите его погулять, а? А то он от математики зачахнет…

— Ну да, зачахнет он! Если бы только он вчера так, а то совсем от рук отбился. Миксер вот мне сломал…

Петька открыла рот и посмотрела на Денька. Тот сидел опустив голову, ногтем отколупывая краску от подоконника.

— Хотел, говорит, вертолет сделать!

Медленно сползая с подоконника, Петька пробормотала:

— А вы знаете… Миксер — это тоже я… То есть мы вместе… хотели вертолет. Только вы не расстраивайтесь, я вам новый принесу. Мы как раз новый купили…

Утес был волшебным местом. Там всегда что-нибудь находилось: сломанный самокат, механизмы от часов, мотки медной проволоки, разноцветные камушки, обрывки сетей.

Бродяги часто ходили на Утес. Иногда на поиски сокровищ, иногда просто так — посмотреть с него на речку Ямолгу. Хорошо было сидеть на утесовой макушке и глядеть, как речка неторопливо течет внизу.

Дорога на Утес не близкая: нужно пройти три квартала и потом еще минут пятнадцать идти по берегу. Сейчас ребята неслись во весь опор: ожидание вечерних событий будто щекотало им пятки. Петька на бегу рассказывала Деньку про Утес.

Вдруг Олежка резко затормозил и схватил Денька за руку.

— Вон он, Щеколда и компания!

На скамейке у подъезда сидела почти вся щеколдинская компания: и вертлявый Шик, и тощий, вечно сонный Валька-заяц, и «приглаженный» мальчик Вова Уренский, и другие. И сам Щеколда — высокий, с орлиным носом и темным крылом волос.

Бродяги остановились, издалека поглядывая на них, будто примеряясь, справятся они с врагами или нет.

— Вон, смотри, — толкнула Петька Денька в бок. — Видишь высокого, в желтой жилетке? Это он, Щеколда.

Денёк смотрел как-то странно, потом опустил голову и нахмурился.

— Ладно, пойдемте, — буркнул Лёха. — Чего их разглядывать… Вечером наглядимся по горло, надоест еще.

И ребята пошли дальше. Но не успели они дойти до моста, Денёк остановился.

— Ребята, — сказал он, — вы извините, но я сегодня вечером с вами не могу быть там, в шалаше.

— Сдрейфил! — не то удивился, не то возмутился Лёха.

— Да нет! Вы не понимаете…

— Конечно, где уж нам… — язвительно бросил в сторону Сашка.

— Он мой брат… — упавшим голосом сказал Денёк.

Сначала Деньку никто не поверил. Даже посмеялись, а Петька возмутилась:

— Какой еще брат!

— Двоюродный… Папин племянник, Герман Щеколдин. Он в сороковом доме живет. В пятнадцатой квартире. А эту жилетку ему моя сестра сшила, между прочим.

— Да-а, история… — протянул Олежка.

— Разве я виноват, что он мой брат! — с отчаянием сказал Денёк.

— Никто тебя не винит, Денёк, — мягко сказала Ленка. — При чем здесь ты? Ты же не можешь отвечать за его поступки.

Лёха же спросил непонимающе:

— Ну а почему вечером-то не сможешь?

— Ну как же я… Он ведь брат.

— Подумаешь!

— Вот и подумай! — яростно вступилась за Денька Петька. — Тебе, Лёшенька, этого все равно не понять: у тебя братьев-сестер нету.

— Будто я виноват, что нету! — полушепотом ответил Лёшка.

Петьку будто мокрым полотенцем хлестнуло по щекам: все знали, что Лёшкину маму с его еще не родившимся братишкой сбила машина. Случилось это пять лет назад, еще до школы. Водителя той машины так и не нашли, да и не искали толком.

Ребята замолчали, глядя кто куда. Только Денёк, ничего не знавший про Лёшкину беду, спросил:

— Что же делать, ребята? Их, конечно, надо наказать. Они сами виноваты, но не могу я так… брату.

И Денёк тяжело вздохнул.

— Ладно, чего там… — сказал Сашка. — Не можешь так не можешь. Ясное дело, что не можешь. Нам-то Щеколда — заклятый враг, а тебе — брат. Пойдемте на Утес, чего здесь стоять.

Идти совсем расхотелось и радоваться тоже, поэтому, наверное, ничего интересного не нашли: Утес не любил делиться своими сокровищами с теми, у кого тяжело на сердце.

Когда пошли обратно, Денёк сказал:

— Ребята, я с ним поговорю! Я ему объясню, что он гадости делает. Ну не дурак же он!

Лёха усмехнулся, все отвели глаза, а Олежка сказал:

— Он тебе, Денёк, конечно, брат, но он, извини, совершеннейший дурак.

— Тогда я… Ребята! Я с дядей Мишей поговорю! С его отцом! Он знаете какой… Он что-нибудь обязательно сделает!

— Ты, главное, Щеколде не проболтайся, — хмуро сказал Сашка, — потому что засаду мы все равно сделаем.

Денёк сразу поник.

— Ну тогда я пойду.

— Почему?! — вскинула голову Петька. — Не уходи, Денёк! До вечера же далеко!

Денёк потоптался на месте и тихо сказал:

— Вы же все равно ловушку будете доделывать, а я не могу.

Петьке не хотелось, чтобы он уходил, да еще вот так, как будто и не друг он вовсе. Она растерянно смотрела на мальчишек, будто ища поддержки. Олежка поймал ее взгляд и не то спросил, не то сказал утвердительно:

— Ну тогда… До завтра?

Денёк чуть-чуть улыбнулся.

— До завтра!

Все как-то сразу повеселели и разбежались в разные стороны, долго оборачивались, махали друг другу, пока Денёк не скрылся за углом многоэтажки.

Только Лёха хмуро щурил желтые глаза, пиная по дороге камушек. А Петька даже боялась посмотреть в его сторону.

А вечером случилось вот что.

Санька, Генка и Петька были лучшими стрелками двора, поэтому они сидели по углам шалаша с рогатками и горохом наготове. Еще Лёха нарвал репьев и грозился так закидать ими врагов, что тем останется только подстричься наголо. Ленка и Олежка стояли у порога, рядом с ними были ведра с разведенной гуашью, красной и синей.

Перед самой темнотой Сашка поймал во дворе тихого Морюшкина и дал ему указания:

— Будешь стоять здесь и внимательно слушать: если я вот так свистну, — и он показал, как свистнет, — ты сразу — только сразу же! — беги к Петушковым. Знаешь Петушковых? Молодец! Беги к ним и зови всех к шалашу, а потом к Сумятиным. Пусть они тоже к шалашу придут. Ты все понял?

Морюшкин испуганно кивнул.

— Ты точно все понял? Не испугаешься? — на всякий случай уточнил Сашка и оставил Морюшкина у Камня.

Сами Бродяги притаились в шалаше и стали ждать Щеколду с дружками. Ожидание это было томительным.

— Может, они вообще не придут сегодня? Сидят сейчас где-нибудь в парке, пиво пьют, а мы тут…

— Тсс! — прервала его Ленка. — Слышишь?

— Идут! — прошептал Олежка.

Петька почувствовала, как в ней все жилки натянулись — вот-вот лопнут! Она даже всерьез испугалась: как бы не разорваться на мелкие кусочки.

В шалаш кто-то осторожно вошел. Во тьме и не разберешь кто. Впрочем, кто бы это ни был, ловушка сработала моментально: ведро с водой опрокинулось, загремело. Человек взвизгнул, метнулся в сторону, но споткнулся о веревки. На него сразу же обрушился поток синей и красной воды, гороховый обстрел и репейниковые бомбы. Человек тоненько завизжал, заругался, и наши мстители обомлели.

Это был не Шик! Не Щеколда! И никто из них! Это был Лёхин сосед, противный, вечно всем недовольный Ван Ваныч, которого все во дворе звали Скрипуном.

— Бежим! — крикнул Лёха, юркнув в специально приготовленную лазейку.

И ребята, побросав рогатки, бросились наутек. А за шалашом хохотали, улюлюкали и свистели им вслед все щеколдинцы.

Всю ночь Петька проворочалась, но так и не смогла уснуть. Вчера в Хижине Олежка сказал:

— Мне не хочется верить, что это он, но факты — вещь упрямая.

Факты — вещь действительно упрямая. Денёк один из всех знал про ловушку и мог связаться со Щеколдиным. Он один из всех расстался с Бродягами еще до прихода вечера; ему одному могло быть жалко Щеколду…

Петька встала ни свет ни заря. Тихо, чтобы не разбудить Галку и Иринку, выскользнула на балкон и постучалась в окно Саньке. Ей не открыли. Она постучалась погромче и понастойчивей. В окне показалась заспанная Сашкина физиономия. Сашка открыл окно.

— Ты чего?

Петька поманила его рукой.

Сашка вздохнул и, стащив с кровати одеяло, выпрыгнул через окно на их общий балкон. Они сели рядом у стены. Оба сонные, взъерошенные, укутанные в одеяла.

Петька сказала жалобно:

— Сашка… Ты неужели взаправду думаешь, что это Денёк?

Сашке не хотелось Петьку огорчать. Он не любил, когда она плачет, когда ей грустно. Но что поделаешь?

— А кто еще, Петь? Никто больше этого сделать не мог.

Петька вздохнула и тихонько заплакала. Потом вдруг резко замолчала, шмыгнула носом и сказала:

— Я сама к нему схожу и обо всем спрошу. Я одна схожу.

— Как хочешь, — пожал Сашка плечами и стал отколупывать от стены штукатурку.

Петька терпеливо дождалась завтрака и отпросилась «наподольше». Мама отпустила, но, вздохнув, напомнила, что через два дня конец учебного года.

— А что это значит?

— Каникулы начнутся! — радостно провозгласила Петька.

— Оценки подтяни!

— A-а, поздно, — беззаботно махнула рукой дочь.

Перед тем как отправиться в Первомайский переулок, Петька подошла к Камню. Прислонилась щекой к его холодному боку, погладила ладошкой и мысленно попросила: «Помоги мне, пожалуйста. Пусть это будет не он».

Петька шла медленно, шаркая ногами. Куда ей было торопиться? Как начать разговор с Деньком, она не знала. Сначала думала: «Вот приду и напрямую спрошу: „Ты нас предал?“» Но чем ближе был Первомайский переулок, тем больше сомневалась Петька. Не хотелось ей, чтобы Денёк был предателем. Но с другой стороны, почему сразу предателем? Даже если это и он рассказал Щеколде? Это ведь только для них Щеколда — враг номер один, а для Денька — брат Герман, Герка, с которым они, может, вместе в машинки раньше играли. «Если бы я знала, что кто-то моему брату, ну вот Олежке, такое готовит, разве бы я не рассказала? Конечно бы, рассказала! — думала Петька. — Да… Только Олежка — это другое. Щеколда — он большой и противный. Ну и что с того, что противный? Он же все равно брат! Он для Денька, наверное, как Иван для меня. Разве бы я Ивану не рассказала?»

Петька крепко задумалась. Действительно, рассказала бы она дядюшке, если бы для него готовилась ловушка? Если для этого надо предать друзей и навеки с ними рассориться? Но если не рассказать — это значит предать Ивана. Дядя, конечно, взрослый и часто Петьку ругает, и вообще, они мирно не живут, но все равно Иван — это Иван. Он ей песни поет, а когда она зимой болела, каждый вечер читал ей про Чиполлино, будто она маленькая. Когда однажды они ходили за ягодами и попали в страшную грозу, Иван посадил Петьку на закорки, ведерки с ягодами взял в руки — и бежать. А у самого спина больная, сорванная… И много чего еще вспомнилось Петьке. И она поняла, что дядю она предать не смогла бы, рассказала бы… Значит, и Денёк не смог?

— Какая-то запутанная ситуация… — вздохнула по-папиному Петька.

Петька конечно же не могла знать, что Денёк тоже мучился весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Как прийти завтра в Хижину? Все будут говорить про ловушку, обсуждать. Радоваться, если все получилось… Нет, при нем радоваться не будут. И все из-за этого Герки! Не успел найти новых друзей, как тут же потерял…

А еще мучился Денёк оттого, что сам эту ловушку придумал. Что же получается? Что он сам своему брату устроил западню? Да еще с каким азартом!

Вечером папа спросил у Денька:

— Ты чего такой пасмурный?

— Да так… — вздохнул Денёк.

Он весь вечер слонялся по квартире, не зная, чем заняться и что предпринять. Отец осторожно наблюдал за ним. Наконец посадил сына рядом с собой и сказал:

— Ну давай рассказывай, какие думы тебя одолели. Совесть нечиста?

Денёк повздыхал, повздыхал и все рассказал.

— М-да, история… — Отец потер пальцем лоб, будто хотел разгладить морщины. — Не ожидал я такого от Германа… Но если честно, сын, то и от тебя не ожидал. Ловушка, согласись, не самый честный способ даже на охоте. А Герка и его приятели не звери — люди. С людьми-то всегда можно договориться.

— Да они пытались, пап! Все бесполезно… Как с ним договоришься, он вон какой детина!

— И все-таки… все-таки это как-то не по-человечески…

— А если никак по-другому? — вскинул глаза Денёк.

— Ну уж «никак»! — усмехнулся отец. — Я сам с ним поговорю.

— Сейчас?!

— Ну-у… Сейчас уже поздно. Завтра. Ты давай-ка умываться — и спать.

Денёк послушно умылся, лег в постель, но разве тут уснешь? С одной стороны, хорошо, что папа не сегодня пойдет звонить Щеколдиным, а то бы Герка узнал про ловушку и Бродягам тогда несдобровать (уж в этом Денёк не сомневался). Но с другой стороны… с другой стороны, скоро Герка попадет в ловушку, которую придумал и сам сделал его брат! Денёк совсем запутался, измучился и скоро уснул.

Утром он первым делом бросился к отцу:

— Пап, ну ты позвонил Щеколдиным? Ты же обещал.

— Позвоню, позвоню, только попозже. Я с дядей Мишей хочу по поводу этого поговорить, а он сейчас на работе.

— Что у вас за секреты? — спросила мама.

— Так, дела мужские! — отмахнулся отец.

Когда еще дядя Миша придет! А ему нужно сейчас, теперь! Тогда можно было бы бежать в Хижину, сказать ребятам: «Я все устроил, Герка к вам больше не сунется!»

И увидеть, как вспыхнут Петькины глаза, как все обрадуются. Санька, наверное, хлопнет его по плечу: «Молоток, Денёк!» А Ленка засмеется. А сейчас? Как он пойдет туда, ничего не сделав?

И поговорить об этом было не с кем. К Петьке идти он не решился, а больше друзей у него в городе не было. Да и нужен был кто-то, кто не знает ни Герку, ни Бродяг, кто сможет посоветовать независимо от своих привязанностей. И вдруг Денёк вспомнил: «Егор!» Егор из дома над обрывом! А что? Он взрослый и, кажется, добрый. Пусть поможет разобраться! Он сам говорил тогда: «Если что, приходите». Денёк крикнул в окно:

— Мам, я скоро! — и помчался во весь опор в сторону пруда.

Егор пошел провожать ребят до Хижины. Было решено, что Деньку надо непременно там появиться, а то иначе получается, что он виноват и прячется, хотя на самом деле он никому ничего не говорил.

— Только как это твоим друзьям доказать? — озадаченно спросил Егор у Петьки.

— Вот еще — доказать! Они и так поверят! Я же поверила. Думаете, они глупее?

Егор как-то странно усмехнулся, но ничего не сказал. А Денёк тяжело вздохнул: оправдываться он не умел.

По дороге к Хижине Петька совсем повеселела. Денёк не виноват, Егор поможет все объяснить Бродягам, и сейчас они покажут ему Хижину и все свое богатство: оружие, плащи, книги. Петька трещала без умолку, не замечая настороженного взгляда Денька и его волнения. Радостная, поднялась она по шаткой пожарной лестнице, толкнула дверь.

— Знакомьтесь все! Это Егор! — весело провозгласила она. — Помните, мы про дом над обрывом вам рассказывали?

— Еще один, — едва слышно пробормотал Генка.

Он сидел в углу и с остервенением колол орехи. Скорлупа от них разлеталась по всей Хижине, но никто почему-то ничего Генке не говорил.

— Проходите, раз пришли, — неприветливо пригласил Сашка.

Петька почувствовала себя так, будто это она предала друзей и рассказала все Щеколде. Сунув руки в карманы узких брюк, отчего острые локти ее стали похожи на встопорщенные крылья вздорной птицы, она шагнула к Сашке.

— Чего это ты так говоришь? — Кулаки у Петьки сами собой сжались.

— Как — так? — сощурил синие глаза Сашка.

— Как будто мы враги и предатели!

— Ну не вы, а…

— Договаривай! — угрожающе придвинулась к нему Петька.

Но между ними встал Олег.

— Хватит! — сказал он. — Ты, Петька, сядь и успокойся. И ты, Саня, тоже сядь. Нельзя обвинять, пока вина человека не доказана.

Лёшка усмехнулся:

— Как ты докажешь? Может, он тебе сейчас расскажет, как все братцу разболтал?

— Не болтал я! — взвился звонкий голос Денька.

На него посмотрели и тут же отвели глаза. И Петька поняла, что, пока она была у Егора, Бродяги тысячу раз все обсудили и им уже не нужны никакие доказательства. В глазах у Петьки предательски защипало, и она закусила нижнюю губу, чтобы не разреветься от обиды и беспомощной злости.

Но тут заговорил Егор. Он сказал:

— Вот что, ребята. Я, конечно, вам человек совсем чужой и незнакомый, но все-таки хочу, чтобы все было честно.

— Кто же не хочет? — с сокрушительной силой разбивая орех, сказал Генка.

— Но, ругаясь, мы ничего не выясним.

— Чего тут выяснять-то? — буркнул Лёшка, но его никто не услышал.

— Давайте-ка устроим круглый стол и все спокойно обсудим.

«Круглый стол» — это звучало солидно. Ребята сели в круг на полу и приготовились слушать Егора.

— Я знаю вашу историю, — сказал тот, — причем из двух уст. Что мы имеем? Вы устроили ловушку — Щеколдин про нее узнал. Вы думаете, что ему рассказал Денис, потому что он его брат. Денёк отрицает это. Петька ему верит, вы — нет. Так?

Ребята закивали, только Генка, бросивший свои орехи, сказал:

— Я вот, например, тоже ему верю.

— Вот как? — развеселился Егор, а Денёк посмотрел на Генку с благодарностью. — Почему же?

— Потому что это нелогично, — объяснил невозмутимый Генка. — Ведь ясно же, что если все сорвется, мы на него подумаем. Если бы он захотел нас выдать, он бы не сказал, что Щеколда — его брат, а пошел бы к нему втихаря и выдал.

— Вот он и пошел, — упрямо возразил Лёха.

— Ну это было бы совсем свинство! — возмутилась Ленка. — Выдать нас, а потом прийти как ни в чем не бывало!

— Здесь может быть другое, — задумчиво сказал Сашка. — Он мог не сам рассказать Щеколде, а, например, сказать его родителям, чтобы они на сыночка повлияли. А они не повлияли, а взяли да и предупредили…

— Да нет, — не выдержал Денёк. — Я сам все расскажу, ладно?

— Откровенное признание смягчает наказание… — пропел Лёха.

— Мы не в суде, — резко оборвала его Ленка. — Расскажи, Денёк.

Волнуясь, Денёк рассказал. Как много он передумал за вчерашний день и как вечером сказал отцу, но тот не успел позвонить Щеколдиным, потому что была уже ночь, и позвонит, может быть, только сегодня.

— Но это ничего не объясняет, — пожал плечами Олежка. — Щеколда-то все равно как-то узнал.

— А может, твой отец тихонько позвонил? Чтобы ты не услышал?

Денёк замотал головой:

— Нет, у нас телефон отовсюду слышно. Да и мы вместе спать легли.

— Ребята, а не мог Щеколдин как-то случайно узнать? — спросил Егор. — Увидеть, как вы готовитесь, надпись на шалаше прочитать или ваши разговоры услышать?

Нет, не мог. Неужели бы они не заметили, если кто-нибудь из щеколдинцев или он сам вертелся рядом?

— Стойте! — вдруг вскочил Олежка. — А Алёнка? Помните?

Ну конечно, как же они могли забыть! Когда они рисовали плакат с гневной надписью, рядом играли со своими куклами Катюшка и Алёнка. А Алёнка — сестра Шика, щеколдинского адъютанта! Но пятилетнюю Алёнку, в отличие от брата, все во дворе любили. Была она улыбчивая и ласковая, никогда никому не мешала. Вот и в тот день подошли они с Катюшкой, смотрели на все восторженными глазами. Алёнка попросила:

«Можно я тоже порисую?»

И Сашка вручил ей кисточку — буквы разукрашивать. Алёнка нарисовалась вдоволь и спросила:

«А что это будет?»

Лёха тогда рассмеялся:

«Вот у своего брата вечером и спросишь!»

«Это ему?»

«Ему, ему… Сюрпризик!»

— Вот она и спросила!

— Шик не дурак, он тут же понял, что тут что-то нечисто!

— Ну Алёнка!..

— Она же ребенок, она сама ничего не поняла. Спросила, да и всё.

— Посоветовал, Лёшенька!

— Ну давайте! Теперь всё на меня свалите.

— Да нет, это я так…

— Ребята! — перекричала всех Ленка. — Мне кажется, мы должны извиниться перед Деньком. Ведь он не виноват.

Все неловко замолчали.

— А это еще не доказано! — весело запротестовал Лёха.

— Сейчас ты получишь по загривку, — пообещала Петька.

— Понял, заткнулся, упал, уполз…

— Да ладно, — сказал Денёк, — вы же не знали…

Я и сам… Только, знаете, давайте больше без этих… без ловушек всяких, а?

На следующее утро Петька проснулась рано-рано. Она вообще была ранняя пташка, а летом, когда солнце бьет в глаза, вставала до петухов. Точнее, раньше одного петуха, который жил в домишке неподалеку и кукарекал ровно в 7.15. Правда, кукарекал на славу: по всей округе было слышно.

Петька потянулась и вскочила. В ней звенела беспричинная радость. Хотя нет, причины, конечно, были. Во-первых, история с Деньком хорошо закончилась. Во-вторых, сегодня последний школьный день, да и тот коротенький, — сказали прийти сдать учебники и получить новые. Это тем, у кого все в порядке с оценками. У Петьки — в порядке. Даже Анна Матвеевна вывела ей по математике «четыре». Со скрипом, но все-таки. Этой скрипучей четверкой Петька вчера хвасталась папе — и это третья причина для радости. А еще сегодня все Бродяги пойдут к Егору в гости. И самое главное — Егор вчера пообещал научить Петьку играть на горне.

В общем, такой день стоило начать пораньше. Петька быстро убрала постель (одним комом уложила ее в ящик), засунула за пояс старую тетрадь в потрескавшейся обложке и тихонько, чтобы никого из домашних не разбудить, вышла из квартиры.

В подъезде было пыльно, прохладно и сумрачно. Но вот Петька толкнула подъездную дверь — и на нее обрушились раннее солнце, птичий щебет, запахи раннего летнего утра… Она рассмеялась, подпрыгнула, пытаясь достать ветку тополя, и, подумав немного, куда направиться, побежала в Хижину.

Петька ни разу не была в Хижине одна, без ребят. Тихонько поскрипывал дощатый пол под старенькими половиками, где-то в углу еще пел сверчок: не понял пока, что уже утро. Она распахнула ставни, впуская на чердак солнечный свет. Постояла, подставив лучам лицо и глядя на столпотворение крыш. Где-то внизу дворник мел тротуары: мерное шарканье метлы долетало до чердака. Еще слышался гомон воробьев, рокот проезжающих изредка машин и звуки пианино. («Кто-то явно сумасшедший! В такую рань!») Играли упражнения по сольфеджио, монотонно и нудно. Петька все эти песенки знала, и они ей были ненавистны, как зубная боль. Три года назад Петьку с треском отчислили из музыкальной школы. Ленка ходила тогда чуть-чуть виноватая, а Петька — счастливая.

Дело в том, что именно Ленка затащила ее «в эту преисподню». Когда первого сентября они оказались в одном классе, то решили никогда не расставаться и дружить вечно. А после уроков выяснилось, что Ленка идет сейчас сдавать экзамен в музыкальную школу. И стала уговаривать Петьку пойти с ней. Вообще-то Петька знала, что такое «музыкалка», — Ирина как раз там училась последний год. Но Ленка сделала жалобные глаза:

— Пожалуйста, Петь, я так волнуюсь, когда одна, а мама на работе…

Петька повеселела: поддержать подружку на экзамене — это пожалуйста! Но по дороге Ленка так здорово расписывала учебу в «музыкалке», рассказывала, как они будут вместе ходить в школу, разбирать гаммы, играть в четыре руки… В общем, когда дошли до школы, Петька не прочь была уметь играть на пианино. Но она не собиралась тратить на обучение лучшие годы своей жизни. Так она и сказала Ленке.

— Ну как хочешь… — вздохнула та.

Однако в школе Ленка опять сделала жалобные умоляющие глаза.

— Давай ты зайдешь первая, а потом мне все расскажешь!

— Да пожалуйста! — рассмеялась Петька.

Она была уверена, что у нее нет ни слуха, ни голоса и ее все равно не возьмут. Поэтому безбоязненно и даже насмешливо она спела комиссии песенку, отстучала ритм, поотгадывала ноты. И с ужасом услышала:

— Какое чувство ритма у ребенка! Ну и на чем же ты хочешь играть?

Тут-то Петька испугалась и слабеющим голосом пролепетала:

— На пианино…

— Очень хорошо! Ты зачислена в первый класс. Завтра в двенадцать часов общее собрание с родителями. Не опаздывайте! Ольга Михайловна, поздравляю с новой ученицей! — это уже полноватой молодой женщине в очках.

Та качнула головой с белыми локонами и ласково улыбнулась Петьке.

Знала бы милая Ольга Михайловна, что скоро устроит ей новая ученица!

Домой Петька пришла понурая.

— Ты где была?! — накинулась на нее мама. — Мы тебя обыскались! Гена уже давно дома и Олежка!

— Я в школу отдалась. В музыкальную, — обреченно, но с гордой ноткой сказала Петька. — У меня это… чувство ритма. И Ленка поступила. У нее голос. И завтра собрание.

Этим заявлением Петька разом переменила обстановку. Никто не стал ее ругать, а все только хвалили и про всё расспрашивали. Только Ирина простонала:

— Дитя неразумное! На что ты себя обрекаешь?

Но на Ирину цыкнули, а Петьке велели сесть за пианино.

— Смотришься! — оценил папа.

На этом радость от поступления в музыкальную школу и закончилась.

Ольга Михайловна, учительница по специальности, открыв на втором месяце обучения у Петьки ненависть к басовому ключу, нотному стану и «этому черному ящику», не рассердилась и не обиделась, а стала спрашивать с нерадивой ученицы нестрого. На уроках разбирала с ней домашние задания, потому что дома Петька к нему не прикасалась, задавала нетрудные пьески. Но не все учителя были такие понятливые и милосердные. Сольфеджио Петька стала безбожно прогуливать.

— Мам, я в музыкалку! — хватала папку под мышку и шла слоняться по городу в то время, как сознательные одноклассники поют по нотам: «А кто у нас умный…»

С хором Петька боролась еще отчаяннее. Татьяне Дмитриевне почему-то очень нравился ее голос, и доставались за это Петьке самые сложные партии. Но к тому времени Елизавета Петушкова научилась падать в обморок. Не по-настоящему, а так, понарошку. Петька выдумывала про себя что-нибудь очень страшное (например, что ей прямо в сердце выстрелили враги) и так верила себе, что бледнела, тяжелела и медленно сползала на пол. Ох и переполох тут начинался! Но злоупотреблять этим нельзя: после двух таких обмороков мама потащила Петьку в больницу. Врач ее осмотрел, пожал плечами и выписал витамины.

Петька была уверена, что просто так музыкальную школу бросить нельзя. И она стала «терять» школьные учебники и сборники нот. В конце года она с треском провалила экзамены по всем предметам и была вызвана к директору.

Директор (пожилой, с палочкой, похожий на черепаху) напоил ее чаем и спросил:

— Не хочешь учиться?

— Нет, — честно сказала Петька.

— А Татьяна Дмитриевна тебя хвалит. И Ольга Михайловна тоже… Ну нет так нет.

Он выписал ей справку, что она, Елизавета Петушкова, проучилась в ДМШ № 1 один год и сказал:

— Локти кусать будешь.

— Нет! — уверила Петька, не веря такому легкому освобождению.

— Учебники верни.

— Верну!

— Ну, до свиданья, Елизавета Петушкова.

И Петька чуть не бросилась ему на шею.

Вспомнив сейчас все это, Петька усмехнулась, посочувствовала невидимому ребенку, третий раз долбившему по клавишам «Гей, ты Висла голубая!», и спрыгнула с ящика. Устроилась на коврике, достала из-за пояса толстую тетрадь. Это был песенник одной маминой подруги. Она подарила его маме давным-давно, когда еще даже Ирины на свете не было, и песни все были старые. У некоторых мама помнила мелодии и пела Петьке, но в основном на Петькины приставания отвечала:

— Ой, доченька, это так давно было… Слова вроде бы знакомые, а мелодию я, кажется, и тогда не знала.

Но Петьку это не огорчало. Она сама придумывала мелодии ко всем песням в тетради. Они не запоминались, и каждый раз Петька пела по-новому. Но больше всего привлекали в тетради Петьку не песни, а рисунки. Рисунков было много. Что и говорить, мамина подруга, тетя Нина, была настоящим художником.

На самой первой страничке были нарисованы мальчик и девочка. Они стояли по разные стороны гигантской (совсем как Камень в Петькином дворе) ракушки-рапаны. Девочка прислонилась к ракушке спиной и заплетала косу. А мальчишка (с пушистой белой головой, как у Олежки) лег на ракушку пузом, растопырив руки, будто хотел ее обнять. Рот его был смешно округлен. От удивления, что ракушка такая большая. Или оттого, что в ней поет море. На верхушке раковины-громады сидела кошка и умывалась. Рисунок был очень подробный, детальный, как фотография. Каждый волосок вырисован у мальчишки, каждый узор на девчонкином платье. И травинки, и камушки…

Много было рисунков в тетради: сказочные города, влюбленные пары, быстроногие олени… Было четыре больших портрета. Самый любимый — мамин. Во весь лист — молодое мамино лицо. Полуулыбка, взгляд насмешливый, брови вразлет. Мама здесь чуть старше Иринки. И не скажешь, что МАМА.

Еще был суровый моряк в порванной тельняшке. Девочка в панамке (закусила пухлую нижнюю губу и куда-то тянулась рукой, и Петьке казалось, что девочка гладит дельфина). Был портрет Ихтиандра из кинофильма «Человек-амфибия». Петька в который раз подумала, что Ихтиандр похож на Денька: такой же узколицый, смуглый, с острыми скулами.

Петька улыбнулась. Как хорошо все вчера закончилась! Теперь Денёк тоже будет Бродягой Заколдованного Леса. Надо попросить Ленкину маму и ему сшить плащ. Тогда можно будет устроить настоящее посвящение в Бродяги! Как раньше посвящали в рыцарей. Как хорошо, что Денёк оказался не виноват, что он такой честный и добрый, настоящий друг и что однажды Петька забрела в Первомайский переулок!

Она захлопнула тетрадь и огляделась. В Хижине был порядок, устроенный и поддерживаемый Ленкой. Но Петьке так хорошо было здесь среди тишины и уютных знакомых вещей, что захотелось сделать что-нибудь полезное.

Она замурлыкала песенку из старой тетради, стала расставлять «по росту» книги на этажерке. Потом вытрясла половики, подмела пол самодельным веником. Полюбовалась своей работой и решила сходить за Ленкой. Эх, вот бы устроить сигнальную систему, как в «Тимуре и его команде»! Крутанул штурвал — и все Бродяги в сборе, не надо ни за кем бежать!

У порога Петька еще раз оглядела Хижину. Ласковая радость прокатилась по Петьке, будто солнечный ливень. Какая хорошая у них Хижина! Как хорошо, что она есть! Что можно прибежать сюда, когда дома становится неуютно или когда хочется побыть одной! Как замечательно собираться здесь всем вместе, зажигать свечку, рассказывать страшные истории про далекие миры и придумывать приключения, в которые они будут играть. В Хижине не хочется ссориться и быть злым тоже не хочется.

Петька от избытка чувств похлопала себя по пузу, как по барабану, и побежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Солнце припекало уже вовсю, время шло к полудню, и Петька знала, что дома ей попадет за то, что убежала до завтрака, никого не предупредив, но даже это не испортило ей настроение. Пробегая через двор, она потрепала за уши дворовую собаку Найду подобрала по дороге блестящую гайку, кивнула весело Морюшкину, сидящему на железной горке.

— Петь! Петя, подожди! — окликнул ее Морюшкин.

— Чего тебе?

— Петь, там Лёшка ваш… С Алёнкой разбирается.

— Че-его?

— Ну за то… за шалаш.

— Где?!

— У ручья… Петь, подожди!

Но Петька ждать не стала. Ну Лёшище! С Алёнкой разбираться! С такой маленькой! Вот бессовестный! Ну, Петька ему задаст!

Петькино знакомство с Лёшкой Ахмеджановым началось с драки. Было это сто лет назад, еще до школы. Веселая Петька прыгала в новых валенках по снегу и смотрела, какие следы остаются. Прыгала она по-разному: с места, с разбега, как зайцы и как олени. Пока чуть не сбила с ног угрюмого незнакомого мальчишку в стареньком, но аккуратном чистеньком тулупчике, с огромным красным шарфом.

— Куда прешь? — огрызнулся мальчишка тонким голоском.

Петька застыла на месте от такого напора. В их дворе задиристых не было. А этот вообще не из их двора! Но Петьке ссориться не хотелось. Она заглянула в мальчишкино лицо и увидела, что глаза у него мокрые от слёз. Совсем недавно плакал незнакомый мальчишка.

— Ты плакал, да? — участливо спросила Петька.

— А тебе-то что?

— Бедненький! — пожалела его Петька.

— Сама ты бедненькая! — вдруг закричал он. — Как вот врежу сейчас!

Этого Петькина гордость стерпеть не смогла. Без лишних разговоров Петька ударила мальчишку в плечо. И тут же они, сцепившись, покатились по снегу. Чем бы все закончилось — неизвестно, если бы из Лёшкиного кармана не выпала пачка этикеток от лимонадных бутылок. Этикетки были чистые, хрустящие, и пахли, как новые книжки. Такие бы подошли для разных игр, которые Петька устраивала с Олежкой и Генчиком.

— Ух ты! — выдохнула Петька. — Где взял?

— Где надо, там и взял.

Петька рассердилась:

— Ну чего ты такой противный? Я же с тобой по-хорошему!

— Да-а… — вдруг жалобно протянул мальчишка. — У тебя бы собаку отобрали…

И он рассказал, что раньше они жили в своем доме, у вокзала, и был у него, у Лёшки, верный пес Пират. Но недавно папе дали квартиру в Директорском, и старый дом решили продать.

— А Пират? — спросила Петька, сама мечтавшая о собаке.

— Они говорят: «Ты не понимаешь — это дворовый пес, он в квартире жить не сможет…» А он везде сможет, если со мной!

— Пошли! — решительно дернула его за руку Петька.

— Куда?

— К твоим родителям. Им надо объяснить, что собак бросать нельзя.

— Да объяснял я, — устало и горько сказал Лёшка. — Все бесполезно. Папу не переубедишь. Он уже продал его вместе с домом. Говорит: «Пес к конуре привык, пусть там и живет. Нам он зачем в квартире? Никакой пользы. А там он на свежем воздухе, ему хорошо будет в своем дворе». А я вчера к воротам подошел — Пират воет. И я ничем помочь не могу.

Петька тоже не могла, но ее готовность Лёшка оценил. Они подружились. Лёшка сказал, что его отец работает на газзаводе. Волшебное слово «газзавод» означало завод, где делают газированную воду. Это было одноэтажное серое здание за высоким забором на берегу Ямолги. Лёшка в тот же день повел туда Петьку «пить газировку». Они смотрели, как выстраиваются в ряды на конвейере зеленые бутылки, как едут под мойкой, как наполняются шипучей душистой водой, как потом железная «рука» запечатывает их крышками. Они брали с ленты конвейера прохладные мокрые бутылки без крышек, выпивали, бегом несли их к началу конвейера и снова и снова сопровождали их по всему пути. Лёшку здесь все знали.

— Лёш, и что, даже платить не надо?! — восхищённо спросила Петька.

— He-а! Вообще-то я иногда помогаю… Штампы на этикетки ставлю, бутылки составляю.

— А можно, я тоже?

— Ну… можно, наверное.

Они проторчали на маленьком заводике целый день, а на следующий пришли уже вчетвером — еще Олежка и Генка. Девять женщин, работавших под начальством Лёшкиного отца, давали им несложные задания, угощали газировкой, благодарили за помощь. Скоро уже никто и не помнил, что когда-то Лёшка жил не в их дворе.

Петька нашла Лёшку и Алёнку у ручья в Заколдованном Лесу, как и говорил Морюшкин. Алёнка прижимала к себе маленькую плюшевую собачку, глаза ее подозрительно блестели. Петька подошла не здороваясь, села рядом с Алёнкой на скамейку. Лёшка, что-то говоривший, сбился. Смутился и подтолкнул Алёнку:

— Иди отсюда…

— Не пойду, — чуть не плача, но упрямо сказала Алёнка. — Я первая здесь сидела, а не ты! Сам вот и иди…

— Ну ты даешь! — восхитился ее дерзостью Лёха.

— Ты чего к ней пристаешь? — угрожающе спросила Петька.

— Не пристаю я.

— Пристает! — начала плакать Алёнка. — Он пристает! Петь, скажи ему!

— Да чего ты, дура, заголосила! — крикнул с досадой Лёшка.

Алёнка заплакала в голос, а Петька набросилась на Лёшку.

— Что ты кричишь? Пристал к маленькой! — Она порывисто и грубовато обняла Алёнку. Та хотела вырваться, но Петька не заметила, только сильней прижала ее к себе. — Что ты от нее хочешь?

— Знать хочу, говорила она своему брату чего про шалаш или нет!

— Дурак ты, Лёшенька! Зачем тебе это понадобилось?

— Потому что… Потому что я хочу знать, кто виноват, вернее, что этот твой Денёк ненаглядный не виноват!

Петька даже не обиделась на «ненаглядного» — до того ей грустно стало.

— Ну почему тебе так не хочется, чтобы человек остался честным?

Желтые Лёшкины глаза сузились. Стали совсем кошачьими.

— Потому что если кое-кто в этого человека влюбился по уши, то это еще ничегошеньки не значит, — насмешливо, с растяжечкой сказал Лёшка, резко повернулся и пошел прочь.

Петька так и застыла на месте от этих слов.

Весь день, с самого раннего утра, Петька ждала вечера, чтобы пойти к Егору в дом над обрывом. Но когда она пришла домой из школы, случилась такая большущая и долгожданная радость, что Петька забыла все на свете.

Папа сказал торжественно:

— Несмотря на все твои мелкие прегрешения, год ты закончила хорошо, и… — Он улыбнулся и добавил чуть-чуть виновато: — Вообще-то мы обещали тебе на день рождения, но тогда совсем не было денег. Впрочем, я думаю, такой подарок лучше к лету.

Под эту речь Иван втащил в комнату велосипед. Петька не верила своим глазам. Это был не просто какой-то там велосипед! Это был «тот самый»: изумрудного цвета, невысокий, легкий. Петька целый год на него смотрела в магазине, но он стоил неимоверно много — целое состояние! И вот это чудо, ее мечта, у нее! Петька завыла от восторга и повисла у папы на шее.

— Пусти, сумасшедшая!

Петька бросилась к своей «лошадке». Погладила седло, изогнутый руль, тренькнула звонком. Она была так счастлива, что чуть не заплакала. До сих пор у Петьки не было никакого велосипеда. Вернее, с тех самых пор, как она ласково попрощалась с детским «Лёвушкой» и отдала его Галке. У всех Бродяг были, а у нее не было. Петьку, конечно, всегда катал кто-нибудь из мальчишек. Сашка даже специальное маленькое седло на раму прикрепил. Но одно дело, когда ты пассажир, и совсем другое, когда — всадник.

— Лошаденок мой… — мурлыкала над ним Петька. — Я покатаюсь, да?

Иван еще раз проверил тормоза и колеса, затянул все гайки и помог племяннице спустить подарок во двор. Петька присела перед велосипедом на корточки, вдыхая густой запах свежей смазки, резины и нового металла.

— Долго не катайся, на большие дороги не суйся, — предупредил Иван. — А то мама с бабушкой вмиг отберут игрушку.

Он похлопал Петьку по плечу и пошел домой, а Петька осталась наедине со своим счастьем.

Чуть-чуть волнуясь, она села на велосипед. Вышло у нее это неловко. Но ничего, она еще научится! Медленно, не торопясь, Петька объехала двор, а потом выехала на улицу. Она решила сначала испробовать велосипед, а потом вернуться к дому. К этому времени Бродяги уже наверняка соберутся у Камня, и вот она, гордая и счастливая, грациозно въезжает во двор…

— О-ля-ля!

В велосипеде Петьке нравилось всё: и тихое шуршание упругих, не очень больших колес, и изогнутая линия рамы, и подножка, и голос звонка…

С улицы Декабристов Петька свернула в парк. Там после ночного дождя стояли глубокие лужи. Подняв ноги, Петька врезалась с разгона в их коричневую воду.

— У-ух!

После луж от колес на асфальте оставался ровный след рубчиков. И это тоже нравилось Петьке.

— Вперед! — скомандовала Петька и с бешеной скоростью закрутила педали.

Дорожки парка, ворота, Центральная площадь, улица Северная, Часовая, Чайная площадь, школа, переулок без названия, мосток через ручей. Нет, Петька не просто гоняет на велосипеде. Она много видит. Вот воробьи подрались из-за крошки. Вот коричневый лист оторвался от ветки тополя, но это не осенний лист, просто его высушило жаркое солнце; вот золотой луч скользнул по консервной банке, и солнечный зайчик заплясал на заборе. Промчались мимо незнакомые мальчишки на велосипедах, потренькали Петьке звонками: «Не зевай на дорогах!» Одноклассница Юлька помахала рукой из своего окна.

У моста Петька встретила тетю Катю с Марьяшкой.

— Тетя Катя! Здравствуйте! Привет, Марьяшка! — соскочила Петька с велосипеда.

— Здравствуй, Лиза. Марина, что же ты не поздороваешься?

— Здравствуй, — тихо, как мама, улыбнулась Марьяшка.

Тетя Катя была очень красивой. Петьке она казалась самой красивой женщиной на свете после мамы. Она была высокая, худенькая и стройная, как девочка. Руки с длинными пальцами делали только плавные движения, а ходила она так, будто под ногами не было земли. Густые белокурые волосы тетя Катя всегда носила распущенными, и они развевались на ветру, как крылья. А глаза у нее были прохладные, серо-зеленые, большие и всегда грустные. Такие же глаза с пушистыми черными ресницами были и у Марьяшки, и у Олега.

— А мне велосипед подарили! — похвасталась Петька и дунула в Марьяшкины волосы.

Светлые, легкие, пушистые, как у брата, они поднялись и медленно опустились. Марьяшка засмеялась от щекотки.

— Хочешь, прокачу? — предложила Петька.

— Нет-нет, Лиза, мы торопимся, в другой раз. Ты приходи к нам в гости.

Петька радостно кивнула: если тетя Катя приглашает, значит, дома у них все в порядке и дядя Миша не пьет.

— Передавай привет всем своим! — крикнула тетя Катя вслед уезжающей Петьке.

— Пока! — замахала рукой Марьяшка.

Опять замелькали, заплясали деревья, дома, заборы, светофоры, вот снова лужа… Петька резко затормозила: в луже отражались купола и кресты городской церкви. Не то что бы Петька была очень верующей. Ее, конечно, крестили в детстве, и она твердо знала, что Бог все-таки есть, она любила Рождество и Пасху, но после крещения в церкви не была ни разу, обрядов не соблюдала и даже крестик не носила, потому что боялась потерять. А велосипед перед лужей остановила просто оттого, что стало жалко отражения — красиво. Постояла, посмотрела в лужу, потом — на всамделишние купола. Церковь стояла на пригорке перед пустырем, и поэтому за ней было только синее небо. Петька слышала от взрослых, что отец Алексий хлопочет, чтобы на месте пустыря заложили сад…

Петька пригляделась. Вот это да! Из ворот церкви выбежал Морюшкин. Бежит, подпрыгивает, в шортах, яркой майке, беззаботный и радостный.

— Ну и ну… Эй, Морюшкин!

Морюшкин резко затормозил (чуть искры сандалиями на асфальте не выбил), заозирался, увидел Петьку, смущенно улыбнулся и подошел.

— Привет, Морюшкин.

— Привет…

— Ты откуда такой… праздничный? — спросила Петька.

Морюшкин неловко кивнул на церковь — оттуда, мол.

— Ничего себе! — удивилась Петька. — А чего ты в таком виде неподобающем?

— Я в подобающем, — улыбнулся Морюшкин. — Я же не на службу. И вообще, не к Богу — я к папе ходил.

— А… А он у тебя где?

— Папа? В церкви. Он работает батюшкой. Отец Алексий.

— Отец Алексий — твой папа?! — выдохнула Петька. Батюшку Алексия, который восстановил в городе церковь, художника и проповедника, знали все. Говорили, что он настоящий батюшка. — Врешь!

— Да не вру я, — снова улыбнулся Морюшкин. — Почему вру-то?

— А потому что… почему я тогда никогда во дворе его не видела?

— Ну они же не живут с мамой. Мама не хочет с ним жить. Говорит, что она быть попадьей не желает.

«Вот дура!» — подумала Петька, а вслух сказала:

— Ты не расстраивайся…

Морюшкин снова заулыбался:

— Да я не расстраиваюсь. Я же все равно к нему каждый день хожу сюда. И ночую иногда в келье.

— Это не то…

— Не то. Но лучше все-таки. Он сначала совсем уезжать хотел. Я его насилу уговорил остаться.

— А как?

— Ревел не переставая день и ночь, — бесхитростно признался Морюшкин. Он протянул руку к рулю велосипеда, погладил и сказал, как про собаку: — Какой у тебя велосипед хороший…

— Ага! — выдохнула счастливая Петька. — Сегодня подарили.

— Здорово! Ладно, я пойду, Петь. Пока.

— Пока, — вскочила в седло Петька и крикнула уже на ходу: — Морюшкин! А как тебя зовут?

— Виталик…

— Виталик… Хочешь, прокачу?

Виталик Морюшкин сдержанно кивнул, но его зеленые и большие, как блюдца, глаза засияли.

— Садись, — кивнула Петька на багажник.

Виталик взобрался на багажник, раскинув тощие незагорелые ноги.

— Поехали!

Вихляя передним колесом от тяжести, Петька довезла Морюшкина до своего двора, и там они распрощались.

А в это время Ирина вздохнула и сказала:

— Ну, теперь мы Петьку совсем видеть не будем…

— Кого-кого? — сделал страшные глаза Иван.

А бабушка разразилась хохотом:

— Ого! Придется Сергею Арсеньевичу теперь и с тобой бороться!

— Кажется, дворовое Веткино прозвище проникло в дом, — подвела итог мама. — Это опасно.

— Это неизлечимый вирус! — почему-то развеселился Иван. — Вот увидите!

После встречи с Морюшкиным Петькино ликование превратилось в тихую ласковую радость. Она набрала полные легкие жаркого летнего воздуха, с шумом выдохнула и закрутила педали. Проезжая мимо Первомайского переулка, Петька подумала, что неплохо было бы заглянуть к Деньку: узнать, есть ли у него велосипед. Но, вспомнив утреннюю встречу с Лёшкой, остановилась в нерешительности. Заехать? А вдруг и Денёк решит, что она в него влюбилась? Что она за ним бегает?

Петька фыркнула. Но не заехать совсем глупо. Почему это она должна раздружиться с Деньком из-за какого-то Лёшки? Петька вздохнула. «Как будто человек в одиннадцать лет влюбиться не может…» — вспомнила она. Нет, почему же… Может, наверное. Но сама Петька никогда ни о чем таком не думала. Ей было скучно без Денька, и она бежала в Первомайский переулок; ей было с ним интересно, и она тащила его в Хижину. А любовь… Это что-то совсем другое. В книжках и кино от любви всегда страдают, ночами не спят, подвиги совершают и слёзы льют. Петька не страдала. Наоборот, она была очень рада, просто счастлива, что подружилась с Деньком. И никакая Лёшкина любовь тут ни при чем. И, не раздумывая больше, Петька на большой скорости свернула в Первомайский переулок.

В окне Денькиного дома она увидела пухлогубого толстощекого карапуза.

— Эй! — крикнула Петька. — Ты кто?

— Я — Алтём!

Петька рассмеялась и передразнила:

— Алтём, а Алтём, Денёк дома?

Карапуз обиженно надулся и скрылся. Через минуту он появился в окне вместе с Деньком и сказал, отчетливо:

— Он мой бр-рат!

— Ух ты! — весело удивилась Петька. — Привет, Денёк!

— Привет. Какая машина! Твой?

— Ага! А у тебя есть?

— Велосипед? У нас с братом один на двоих. Я сейчас.

Денёк исчез в окне.

— Алтём, а Алтём! — опять подразнила Петька карапуза.

Тот погрозил ей кулачком и скрылся. Когда Денёк вышел из ворот, держа за руль велосипед, Петька спросила:

— Твоему братишке сколько лет?

— Которому? — рассмеялся Денёк, у которого было три брата и две сестры. — Артёму? Пять на днях исполнилось. А что?

— Он специально свое имя не выговаривает?

— Да нет! У него буква «Р» почему-то только в слове «брат» получается. Прямо наказание какое-то! Мама с ним бьется, бьется…

— Ничего, получится.

— Конечно. Поехали?

Они сели на велосипеды, поехали.

— Умеешь без рук? — спросил Денёк весело и отпустил руль.

— Здорово! Нет, у меня не получится, — самокритично ответила Петька.

— Ерунда, получится! Дай руку. Не бойся.

Петька протянула ему одну руку, другой понадежней вцепившись в руль.

— Отпускай вторую!

— Нет!

— Отпускай! Я же тебя держу.

— Я боюсь! У меня нет чувства равновесия!

— Все у тебя есть… Столб! — крикнул Денёк, выпустил Петькину руку и вильнул в сторону. Еще бы секунда — и их сомкнутые ладони врезались бы в телеграфный столб.

— Фу-уф! — облегченно выдохнула Петька, остановив велосипед.

Денёк протянул Петьке руку ладонью кверху и сказал серьезно:

— «Две дороги…»

— Что? — не поняла Петька.

— «Две дороги — один путь». Ты разве не знаешь? — удивился Денёк.

— Н-нет. А что? Какие дороги?

— Ну… Это примета такая. Мы ехали вместе, а потом из-за столба разъехались. И столб между нами, ну вроде как разъединил. И чтобы не поссориться, надо руки сцепить и сказать: «Две дороги — один путь». Это, понимаешь…

— Нет! Не объясняй! — крикнула Петька. — Я поняла…

В ней тревожно, как сигнал горна, отозвались эти слова: «Две дороги — один путь». И не хотелось, чтобы Денёк каким-нибудь неточным выражением спугнул чувство небывалого простора, которое вдруг разбудили в Петькиной душе его слова.

— Я поняла, — прошептала она, опустив голову. Повторила про себя таинственное заклинание против случайной ссоры и протянула другу руку: — Один путь?

Денёк серьезно кивнул.

Потом Петька научит так говорить весь двор и всю школу. А вскоре разнесется эта примета по всему городу, и то и дело будет то тут, то там раздаваться: «Две дороги — один путь». И каждый раз Петька будет вспоминать Денька и этот день.

Ставни на окнах Хижины были открыты.

— Смотри, Денёк, все, наверное, уже там. Поехали скорей!

— Ага… Петь! — Денёк резко затормозил.

У пожарной лестницы, ведущей в Хижину, были свалены табуретки, полки, книги, Петькин старый коврик со слонами, Генкин сундук — небогатое хозяйство Вольных Бродяг. Петька и Денёк переглянулись: что все это значит?

Дверь Хижины распахнута, оттуда доносились голоса. Голоса незнакомые… Нет! Знакомые! Это Скрипун и кто-то еще из взрослых…

A-а, Акимовы! Они узнали про Хижину и выселяют оттуда Бродяг!

— Пе-етька-а! — разорвал летний воздух отчаянный Генкин крик. — Бегите за всеми! Нас громят!

Как по команде, Денёк и Петька бросили велосипеды и рванули в разные стороны.

— Я — к Сане! — крикнул Денёк.

— Позвоните Олегу! — попросила Петька и помчалась к Ленке.

Все настроение сразу скомкалось, все мысли закрутились вокруг самого главного: их выгоняют! У них отнимают Хижину! Это Скрипун — конечно, он! — мстит им за шалаш! А они-то хотели идти к нему извиняться, хотели все объяснить!

— Что ты стучишь как ненормальная! — возмутилась Ленка. — У нас маленький ребенок дома!

— Лен… Я забыла, прости. Там Хижину… — И Петька вдруг всхлипнула и заплакала. Их замечательную Хижину! Где они собирались, как дома, и никто им не говорил: «Тише, дедушка спит! Иван занимается!» Где никто не ругал, если вдруг оставался бардак, все равно они потом все уберут! Где она, Петька, так замечательно сидела сегодня утром одна!

Ничего этого Петька не сказала Ленке. Но Ленка и так все поняла (на то она и Ленка). Оделась, позвонила в соседнюю квартиру, Лёшке и, пока тот собирался, заставила Петьку умыться и успокоиться. Ленка всегда такая: если вдруг сваливается беда, она остается спокойной и рассудительной. И ни-ка-ких эмоций. И, как всегда, перед этим спокойствием Петька устыдилась своих слёз, умылась и побежала в Хижину. Не ждать же этого Ахмеджанова! Опять что-нибудь скажет ТАКОЕ!

Из Крайнего дома к Директорскому мчались Денёк и Санька.

— А где Сумятины? — спросил Саня на бегу.

— Геныч там воюет, а отец на работе, конечно, — сказала Петька. — Олежке позвонили?

— Да, он бежит.

Они взобрались по лестнице.

Через минуту прибежали Ленка и Лёшка. На Лёшку Петька не смотрела.

В первую минуту Петька даже не узнала Хижину — так голо и пусто было в ней. Сразу стали заметны не очень чистые стены и щелястый пол. Половики темной грудой лежали в углу, рисунки Денька (старый замок с башнями над морем, дворовая собака Найда, лопоухая и смешная, дорога среди степных холмов) и фотографию парусника «Седов» Генка прижимал к голому перепачканному пузу. Видимо, он был дома, услышал шум и решил выяснить, в чем дело. А дело было плохо.

— А-а! — тонко заверещал Скрипунов. — Явились!

Грузный, страдающий одышкой, Акимов приветственно заулыбался. Противно так, с издевкой… Он поглаживал круглый живот под вылинявшей футболкой и то и дело смотрел на свою жену.

Бывший директор школы, Антонина Артуровна Акимова («А в кубе»), худая и высокая, похожая фигурой на ножницы, знала все про всех и всегда была права. Во всяком случае, она так думала. И, глядя с высоты своего роста и положения на растрепанных, притихших, тяжело дышащих от быстрого бега ребят, она веско заметила:

— Ничего удивительного, Иван Иванович, что эти подростки на вас напали. У них на лице написано, что они склонны к девиантному поведению.

— Чего?! — удивился Лёшка. Получилось у него угрожающе.

— Вот видите, вот видите! — заверещал Скрипун.

А взгляд «А в кубе» ясно выразил: ах, этот Ахмеджанов! Всем известный хулиган и двоечник!

— Что вы здесь делаете? — сказала Ленка. Голос у нее был спокойный и ясный. Да, Ленка умеет разговаривать со взрослыми.

— Что мы делаем здесь? — насмешливо переспросил Акимов. — Выселяем мы вас, голубушка.

— Не имеете права! — взвинтился Сашка.

— Право! — закричала «А в кубе», вспомнив видимо, что она была директором. — Права-то вы свои знаете, а вот обязанности забыли!

Ребята переглянулись: сказано, что называется, «не в тему».

— Почему вы на нас кричите? — возмутился Денёк. — Что вам от нас надо?..

— Это наш чердак! — перебила его Петька. — А вы… вы как грабители!

Что тут началось! Акимовы и Скрипун будто с цепи сорвались и начали кричать в три голоса. Чего только не услышали про себя Вольные Бродяги! Что они и «отпетые хулиганы», и «колония по ним плачет». И в общем-то понятно, зачем им этот чердак. Ну конечно, только пить, курить, нюхать всякую гадость. Чем еще можно заниматься на чердаках и в подвалах? Сейчас ведь все дети старше пяти — психи и наркоманы! Только и слышишь о детской преступности!

Петька пыталась их перекричать, но Сашка хмуро остановил ее:

— Да ладно тебе. Видишь же — бесполезно!

Его услышала «А в кубе»:

— Да, бесполезно! Продолжать разговор без присутствия взрослых я не намерена!

— В таком случае можете продолжать, — раздался спокойный голос. — Надеюсь, мое присутствие вас удовлетворит?

Все обернулись. На пороге Хижины стоял Егор. Он держал за руку Олежку. В их спины било горячее июньское солнце.

— Олежик, ну расскажи еще раз! Ну трудно тебе, да? — канючила Петька.

Они лежали с Олежкой на балконе, на надувных матрасах, укрывшись Ивановым спальником и верблюжьим одеялом. Сегодня им разрешили ночевать на балконе, тете Кате позвонили, чтобы она за Олега не беспокоилась. Ночи были теплые, ясные, а обсудить было что. Сначала к ним присоединился и Саня, но его мама загнала домой: сказала, что он легко простужается. Сашка недовольно заворчал, но Петьке подмигнул: все равно, мол, приду, когда родители уснут.

— Ну Олежище! Я уже все забыла! Расскажи!

— Ну чего рассказывать-то? — сонно пробормотал Олежка. — Саня позвонил, я побежал, а по пути думаю: «Если там взрослые, то нас слушать не станут, а если Щеколда, то все равно нужен кто-то постарше». Ну и свернул к Егору…

— И как только ты его нашел? Ты же у него ни разу не был.

— Можно подумать, что кто-то не знает дом над обрывом!

Петька поближе придвинулась к брату и спросила замирающим шепотом:

— А старика видел?

— Видел, — пожал плечами Олежка. — Хороший дед. Чего ты его боялась?..

Петька сглотнула:

— Ну ладно… А Егор?

Тут скрипнуло окно, и на балкон, кутаясь в одеяло, выбрался Сашка. Он прошлепал босыми ногами по деревянному полу, кинул подушку, сказал Петьке:

— Подвинься, — и улегся рядом.

Петька опять затеребила Олежку:

— А Егор? — и пояснила Саньке: — Олег про Егора рассказывает.

— Ну он мне сразу говорит: «Поехали». Вывел из гаража мотоцикл — и рванули с бешеной скоростью! — Этот момент Олежка вспоминал с явным удовольствием. — Без шлемов, прямо так… Хорошо, хоть гибэдэдэшники не попались. У меня от скорости потом еще полчаса в ушах гудело…

— Вы так вовремя примчались! — сказал Сашка.

— Ага, — поддержала восторженно Петька. — И прямо как в кино!

— А! — махнул рукой Олежка. — Все равно зря.

— Нет, не зря! — пылко заспорила Петька. — Без Егора они бы нас выгнали оттуда, вот и всё.

— Вот именно, — поддержал ее Сашка.

— Выгонят еще, подождите…

— Посмотрим! — решила не спорить Петька.

Конечно, Егору заявили, что он не взрослый (чем возмутили всех Бродяг), не из этого двора и, вообще, неизвестно кто! Но выселение приостановилось. Акимов закрыл чердак на замок и сказал, что объявит собрание двора и напишет жалобу в домоуправление. Выброшенные из Хижины вещи Бродяги бережно сложили у Сумятиных.

К этому времени Генкин отец пришел с работы. Он погладил лысеющий затылок и вздохнул:

— Нда-а… Ситуация. Надо переговорить с Всеволодом Андреевичем. Не горюйте, хлопцы… хм!.. и дивчины, что-нибудь придумаем. Собрание — это хорошо. Надо только добиться, чтобы вы тоже присутствовали на этом собрании, а не одни только взрослые. Тем более обиженные взрослые, — сказал он многозначительно.

Егор тоже сказал: «Не горюйте!» На этом и разошлись.

Ни о каком дне рождения старого дома не могло быть и речи: мысли были неподходящими для праздника да и вечерело уже. Егор сказал, что можно и потом отметить. Дом такого праздника сто лет ждал — подождет еще недельку.

Теперь, лежа на балконе, Петька слушала посапывание брата и ровное дыхание Сашки и думала: какой длинный был сегодня день! И как в нем все перепуталось: и хорошее, и плохое. Ей подарили велосипед, о котором она так давно мечтала, но их выселили из Хижины. Да еще день рождения сорвался, и она так и не начала учиться играть на горне. А такое хорошее было утро, так здорово начинался день! Но самое плохое в этом дне было все-таки не лишение Хижины (Петька твердо верила, что им ее вернут), нет, самое плохое — это Лёшка. Петька вздохнула. Если бы они поссорились с Лёшкой и даже подрались (хотя, конечно, не стал бы Лёшка теперь драться с девчонкой), то было бы проще. Когда ссоришься, легче выяснить, из-за чего ссора и помириться, а так…

И не ссора, и не дружба, и непонятно, как наладить отношения. Петькины глаза закрывались. Яркие по-летнему звёзды стали размытыми, звуки сливались в неясный шум, похожий на шум моря.

Море и приснилось Петьке в эту ночь. Неспокойное, вечернее, с белыми гребнями волн. Петька шла по песку, за ней тянулась цепочка следов и волочился воздушный змей. Он был намокший, тяжелый и не мог взлететь.

Собрание двора должно было состояться через три дня. Бродяги ходили унылые. На дверях Хижины висел новенький амбарный замок (надо же, не поскупились!). Иногда, правда, ребята проникали на чердак через люк в Генкиной квартире, но вид разгромленного жилья наводил на них еще большую тоску. Егор пытался отвлечь ребят, ходил с ними на реку, в лес. Петьку спросил:

— Может, начнем учиться играть на горне?

Но Петька помотала головой: ей хотелось начать учиться с легкостью, с радостью, а сейчас это было совершенно невозможно. Егор ее понял. Обнял за плечи: не грусти, мол, все наладится. Но Петька верила в это все меньше. Случайно она услышала папин разговор с управдомом дядей Севой.

— Как это я их проглядел? — озадаченно говорил дядя Сева. — Вы не подумайте, Дмитрий Сергеевич, что мне чердака жалко, но ведь это небезопасно.

Он был добрый, дядя Сева, и справедливый. Не дал гаражи строить на месте липовой аллеи, для сушки белья отвел специальное место, чтобы не мешать ребячьим играм, регулярно доставал песок в песочницу и краску для детского городка. И на субботник всегда так зазывал, что все с радостью шли. Но сейчас он, кажется, не мог и не хотел помочь ребятам.

— Все-таки надо было поставить меня в известность. И Сумятин тоже хорош! Все бы ничего, но ведь чердак… А вдруг возгорание? Дети они, знаете ли… дети. И потом, эта перегородка между подъездами. Кто, когда ее поставил? Ведь если пожарники придут с проверкой, это огромным штрафом пахнет! Это же несоблюдение правил пожарной безопасности, и в случае эвакуации…

Петька понимала, что с правилами безопасности не поспоришь. Когда речь заходила о правилах, взрослые становились непрошибаемыми.

Был еще один неприятный разговор, который Петька услышала. Точнее, подслушала. Сначала она не хотела слушать, но мама с папой говорили о ней, и это дало Петьке повод навострить уши.

Мама сказала:

— Нет, ты как хочешь, а я считаю, что все как раз справедливо. Ты только подумай, что они придумали, Митя! Какую-то подлую ловушку, как на зверей, как на охоте!

— Они защищались, Лерочка. И я их понимаю и даже поддерживаю. Может быть, ловушка не самый честный способ борьбы, но… — Петька почувствовала, что папа улыбнулся. — В детстве, когда тебя обижают, над этим не так уж задумываешься.

— Ну, знаешь ли!

— Нет, я не так сказал! Просто ими руководило даже не чувство мести, а самообороны. Они защищали свой шалаш, и они правы! Мы в детстве сделали бы тоже самое, а то и похлеще.

— За-ме-ча-тель-но! — неприятно усмехнулась мама. — Борцы за справедливость! А пострадал невинный человек. Ну а если бы ребенок зашел, а не Ван Ваныч? Тогда что?

— Ну… дети в такой час не гуляют. И знаешь, этот Ван Ваныч тоже хорош! Получается, что мы поощряем? Выходки этого Щеколдина и его дружков? — Папа сердился все больше. — А с их стороны разве не подлость — издеваться над шалашом, который ребята строили с такой любовью! Ведь ты, Лера, туда даже не заходила. Это кошмар какой-то: вонь, грязь, похабщина. Вандализм! Да-да! И я счастлив, что моя дочь чувствует, как это скверно, противно, что у нее горячее сердце и она с этим борется! — У подслушивающей Петьки затеплели уши. — И ты меня не переубедишь!

Мама вздохнула:

— Я и не буду… Но с Веткой все-таки поговорю. Хочу объяснить ей, что даже со злейшими врагами бороться надо по-честному. Ведь все можно было решить как-то по-другому.

— Ну-ну! — не стал возражать папа.

В конце зимы Петька любила приносить домой веточки тополя. Она бережно ставила их в воду и начинала жить ожиданием маленького чуда: недели через две почки лопались и распускались клейкие светло-зеленые листики. За окном ревели февральские метели, а на Петькином столе начиналась весна.

Точно такая же весна началась в Петькином сердце после бабушкиных слов. Ребята смотрели недоуменно, а Петька сразу все поняла и возликовала: бабушка решила их выручить. И выручила! Дело сразу приняло другой оборот.

— Да? А что за театр?

— Как же он называется?

— Когда представление-то дадите?

— Вот уж не знал, что мой Лёха в артисты успел записаться!

— Что же вы сразу ничего не сказали?

— Арина Аркадьевна, возьмите к себе моего оболтуса, может быть, поумнеет.

Заинтересовались все. «А в кубе» поджала губы и удалилась, за ней, как свита, последовали Акимов и Скрипун. А бабушка, попыхивая трубкой, с достоинством отвечала на вопросы. И тут Петька поняла, в кого она, Елизавета Петушкова, умеет так спокойно врать.

— Театр так и называется — Театр Капитанши Арины.

Взрослые смутились, мальчишки хихикнули.

— Что-о?! Вы не знали, что весь двор зовет меня Капитаншей? Ах, думали, что я не знаю! Ну… Спектакль покажем через три недели. Бесплатно, конечно, только помогите с декорациями. Вашего Виталика, Ниночка, я возьму, он вовсе не оболтус. У меня для него и роль есть…

— Все-таки, Арина Аркадьевна, надо было меня в известность поставить. Театр — это, знаете ли… театр. Дело-то нешуточное!

Весь следующий месяц запомнился Петьке как сплошная безостановочная чехарда репетиций, занятий и поздних посиделок в Хижине. У Бродяг не было ни одной свободной минуты.

Иногда Арина Аркадьевна усмехалась:

— О-о, вы еще пожалеете, что я помогла вам!

Но напрасно она на это рассчитывала: всем Бродягам нравилась затея с театром, а Петька, вообще, была счастлива. Петька очень гордилась своей бабушкой, она и себя чувствовала причастной к великой театральной жизни. «Рампа», «мизансцена», «амплуа» не были для нее словами из другой жизни, и портал от авансцены она отличала, и задник с кулисами и занавесом не путала, и знала, что такое «партер». Теперь Петька «заносилась» перед друзьями, кидаясь профессиональными словами и театральными правилами.

Генка однажды не вытерпел и сказал:

— Слушай, Петище, хватит задаваться!

Петька посмотрела внимательно на Генку и перестала строить из себя великую актрису.

Генка был ее старым товарищем. Их мамы вместе в роддоме лежали и первое время по очереди вывозили их в одной коляске гулять. Петька с Генкой ходили в одни ясли, потом в один детский сад. Потом стали учиться в одном классе. Даже путевки в лагерь им брали на одну смену, и попадали они в один отряд. Иногда Петьке казалось, что она с Генкой встречается чаще, чем со своим братом Олежкой.

У Генки круглое лицо, строгие серые глаза, волосы ежиком и лопоухие уши. Он очень умный. Дело даже не в том, что он здорово задачки по математике решает или пишет без ошибок диктанты даже за седьмой класс, просто он хоть и редко говорит, но всегда толково и по делу. И никогда не врет. Когда такой человек говорит: «Не задавайся», то хочешь не хочешь, а задаваться перестанешь.

Долго мучились с выбором пьесы. Капитанша Арина хотела поставить что-нибудь из классики, «вечное», но ничего не могла подобрать. Наконец Егор предложил:

— Надо самим написать пьесу.

— Но, дорогой мой, это же вам не школьное сочинение! — бурно и насмешливо запротестовала Арина Аркадьевна. — И даже не стихотворение. Драматическое произведение — труднейший жанр! Там должен быть конфликт, его решение, должно быть выверено каждое слово. И мораль! Да, должна быть мораль, идея! Нет-нет, это нам не по зубам.

Егор пожал плечами: не хотите — как хотите, но через два дня пришел к Петушковым с тоненькой тетрадкой в яркой обложке. Арина Аркадьевна прочитала и хмыкнула.

— Что ж! — сказала она. — Неплохо. Очень даже… У тебя есть дар слова, Егор. Я, если честно, не ожидала. Извини, что сомневалась в твоих способностях. Елизавета! Труби общий сбор! Сегодня — читка пьесы.

Пьеса называлась «Жизнь и приключения Вольных Бродяг из Заколдованного Леса», и была она про то… Ну, в общем, про то, как дети играют. Наверное, не только в этом дворе, но и в тысячах других. Во всех городах. Больших и маленьких. И во всех странах мира. Так казалось Петьке в тот день, когда прочитали в Хижине Егорову пьесу. Она объединяла многих героев любимых ребячьих книг и была о вечном: о дружбе и предательстве, любви и ненависти, добре и зле. И добро, конечно, побеждало.

— Здорово! — тихо сказала Ленка, когда Арина Аркадьевна закончила читать (Она хотела предоставить это право автору, но Егор смутился, застеснялся и отказался).

— Чур, я буду Робин Гудом! — вскочил Сашка.

— Хитрый! — протянул Генка.

— Роли должен режиссер распределять, — важно сказала Петька и посмотрела на бабушку: «Правильно я говорю?» А потом мельком на Генку: «Я не задаюсь, но ведь правда режиссер должен».

А Арина Аркадьевна между тем задумчиво смотрела на ребят и постукивала пустой трубкой. («При детях не курим».)

— Ну, Александр Строев… Попробуйте. Внешние данные ваши вполне соответствуют. Лена, я думаю, ты не против попробовать Русалочку? Отлично… Потрясающий образ злого пирата. Алексей? — Капитанша Арина вопросительно подняла брови.

— Ну, как всегда! — в сердцах хлопнул себя Лёшка по коленке. — Что, у меня внешние данные тоже, того?.. Соответствуют? Всяким злыдням, да?

— Мы тебя загримируем, — невозмутимо сказала Капитанша Арина. — Имей в виду: роль характерная, очень сложная.

— Злодеев, вообще, играть сложней, — вставила Петька.

— Да нет… Я же не против! — почему-то просиял Лёшка.

А Генка сказал:

— Кто-то же должен отрицательных персонажей играть, иначе никакого спектакля не получится. Я Зловредным учителем могу быть.

— Гена, ценю твое благородство.

Скоро все роли были распределены: Егор играл короля, а Морюшкин — королевского шута. Олежке досталась самая крохотная роль добродушного Лешего.

— Не бывает маленьких ролей — бывают маленькие актеры, — сказала бабушка. — К тому же у вас с Деньком, как у людей рисующих, полным-полно будет работы с декорациями и реквизитом.

— Значит, я играть не буду? — обрадовался Денёк. — А то я страшно боялся, что вы меня назначите, а у меня совершенно нет таланта… Но я могу музыку к спектаклю подобрать: я в школе раньше всегда на музыке сидел.

— Отлично! Музыка — это очень важно.

Арина Аркадьевна Метельская оказалась строгим режиссером. Репетиции длились по нескольку часов плюс актерские тренинги и анализ работы. То и дело Денёк и Олежка носились на велосипедах в кулинарию за заварными пончиками, а Генчик открывал люк и кричал, свешиваясь в свою квартиру:

— Ма-ам, пожалуйста, чай поставь!

Ночами Петька спала как убитая — так она уставала за день. Играла Петька маленькую разбойницу из «Снежной королевы».

— О-хо-хо-хо! — захохотал Иван, узнав это. — Роль как раз для тебя. А я-то все думаю: кого ты мне напоминаешь?

Роль Петьке нравилась. У Егора разбойница была совсем другая, не как у Андерсена. Она отпустила на волю всех своих зверей-пленников, ушла от разбойников и стала жить одна в лесу, в шалаше, помогать лесным обитателям: спасала их от охотников, капканов, пожаров. И костюм свой Петька любила. Мама перешила ей старую Иринину жилетку на шнуровке, сшила пеструю длинную юбку, дала свою клетчатую рубашку. Волосы Петька заплетала в две косички, на шею повесила старый бабушкин медальон из кокосовой скорлупы. Иван сделал ей тонкий гибкий лук и стрелы, смастерил колчан. Но самое главное — это кинжал. Тонкий кинжал из светлой стали в узорчатых ножнах. Кинжал из бабушкиного сундука. Конечно, он был не настоящий, а театральный, с шариком на конце. Но только не для Петьки. Когда она брала его в руки, то в крови у нее зажигалось что-то такое, что хоть сейчас в седло — и мчаться во весь опор навстречу опасностям.

В последние дни перед спектаклем бабушка настаивала, чтобы все репетировали в костюмах, и каждое утро, наряжаясь перед зеркалом, Петька вздыхала:

— Почему нельзя всегда так ходить?..

Ленка ходила по Хижине, сжав бледные губы. Она то и дело наматывала на палец прядь светлых волос, поправляла костюм и каждую минуту спрашивала, все ли у нее в порядке: не растрепались ли волосы, не размазался ли грим — и так без конца.

— Я страшно волнуюсь! — говорила она и вдруг спросила: — А ты разве нет?

Петька пожала плечами. Ей было весело и чуть-чуть страшно, как перед экзаменами, а Ленку она вообще не понимала: играла та замечательно, Петька была уверена, что все восхитятся подругой. Чего же зря волноваться?

— Я обязательно все слова забуду, — запаниковала Ленка и схватила тетрадку с пьесой. — Я уже ничего не помню. Петь, пойдем соку выпьем?

— Да я лопну сейчас! — возмутилась Петька. — Мы уже ведро сока, наверное, выпили.

— Ну пожалуйста, Петенька, ну ради меня!

Петька вздохнула, пересчитала оставшиеся монетки и сказала:

— Ладно, пошли. Но в последний раз! Имей в виду.

Прямо в костюмах они спустились с чердака и побежали в ближайший магазин, где продавали соки в розлив.

— Два стакана сока! — выпалила Петька, опуская во влажное блюдечко монетки. — Тебе какой? Нам яблочный с мякотью и кизиловый.

Молоденькая невозмутимая продавщица достала трехлитровые банки с соками. За сегодняшний день девчонки прибегали сюда пятый раз. На Ленке странно сказывалось волнение: ее начинала мучить жажда. Они перепробовали уже все имеющиеся в продаже соки (томатный, персиковый, яблочный с мякотью, гранатовый, кизиловый), уже пошли по второму кругу и истратили все деньги. Ленка пила всегда медленно, маленькими глотками и успокаивалась.

— Скорей бы уже начало, — сказала Ленка, допивая сок.

В магазин влетел Лешка — Злой пират.

— A-а, вот вы где! Капитанша всех собирает. Стакан гранатового сока, пожалуйста.

Петька усмехнулась. Заметно было, что Лёшка (нахальный Лёшка Ахмеджанов!) тоже волнуется.

— У тебя ус отклеился, — сказала Петька. — Дай поправлю.

Она потянулась к Лёшке, но тот отскочил как от огня.

— Чего ты дергаешься?

Лёшка смутился, пробормотал:

— Нет, я просто… я сам поправлю.

— Тебе же не видно.

— Я перед зеркалом. Ну не трогай! — Он грохнул стаканом с недопитым соком о прилавок и выбежал из магазина.

— Чумовой какой-то… — растерянно пробормотала Петька.

Ленка весело посмотрела на Петьку.

— Тебе не кажется, что… — начала было Ленка.

— Нет! — резко перебила Петька, потому что ей как раз казалось. — Не надо, Лен… Ну что мне с этим делать?

Глаза у Ленки стали хитрые-прехитрые.

— Ай да Ахмеджанов!

— Входи в роль! — рявкнула на нее Петька. — Русалочка должна быть доброй и бесхитростной.

Петьку жгло странное чувство: смесь досады, жалости, вины и неловкости. Будто это она влюбилась в Лёшку, которому она нужна, как рыбе галоши, и будто все про это знают. Она посмотрела на Ленку.

— Я же не виновата… Я же, наоборот, с ним всегда ссорюсь!

Голос у Петьки был такой страдающий, такой жалобный, что Ленка не обиделась на крик, обняла подружку за талию и сказала серьезно:

— Жизнь — сложная штука.

Зря волновались Бродяги: спектакль прошел так, будто стройная песня прозвучала, будто чистый сигнал горна. Когда закрылся занавес, все бросились обниматься, а всегда тихий Морюшкин прыгал, как козленок, и подбрасывал свою звенящую шапку. Аплодисменты не смолкали. Артисты вышли на второй поклон, и Генка, держа Петьку за руку, сказал:

— Странная штука. Я такого злыдня играл, что самому противно, а ведь и мне хлопают и «браво» кричат.

Алёнка и Юлька, две девчонки-кнопочки, подбежали к артистам с охапками цветов и стали совать всем без разбора колокольчики, васильки, ромашки, тигровые лилии.

Когда аплодисменты стихли, на сцену вышел управдом, дядя Сева. Он подарил Арине Аркадьевне «взрослый» букет бархатно-багровых роз и сказал, заметно волнуясь:

— Вот, значит, как все вышло… Согласитесь, мы с вами даже не подозревали, что у нас во дворе такие таланты живут. Особенно Виталик нас всех удивил. — Дядя Сева спохватился: — Нет, все молодцы, конечно, сыграли на «ура». Мы вас поздравляем с премьерой от всей души! Мы вами гордимся. Да… — Тут дядя Сева сделал многозначительную паузу. — Конечно, Арина Аркадьевна, дорогая, без вас ничего бы не состоялось. Подумать только, теперь в нашем дворе есть кружок, мало того — театр! А театр — это, знаете ли… Не каждый двор может этим похвастаться!

Дядя Сева еще бы долго говорил. Но зрители и артисты захлопали. Управдом поклонился, и все стали расходиться.

Петька искала глазами родителей. Ей хотелось увидеть их лица, услышать, что они скажут, но почему-то ни папы, ни мамы нигде не было. Петька точно знала, что на спектакле они рядом сидели. Может, им стало скучно и они ушли? А тетя Марина Апрелева вон обнимает Ленку, помогает ей грим стирать. Тетя Нина тормошит своего Виталика, что-то говорит ему и смеется. Сашкина мама помогает снимать и складывать занавес, то и дело ласково улыбается сыну. Даже тетя Катя здесь, обняла Олежку и раскачивается с ним из стороны в сторону…

Петька собрала реквизит и поплелась в Хижину. Резко навалилась усталость. Это из-за волнения, наверное. На сердце у Петьки было тепло, спокойно. А в голове — пусто. Где же мама с папой? Петька бормотала себе под нос известную песню:

Это была финальная песня в их спектакле. Они сами ее пели под гитарный аккомпанемент Егора.

С двух сторон подлетели к Петьке Денёк и Сашка.

— Ну, настроение каково?

— Во!.. — машинально показала Петька большой палец.

— Что-то незаметно, — усомнился Сашка.

— Устала… Саш, ты моих родителей не видел?

— Я своих-то потерял. Мама вроде бы только что на сцене была — и пропала куда-то. Ладно, пойдем. Капитанша сказала, что сейчас разбор будет.

— Какой разбор? — удивился Денёк.

— Спектакля, — объяснила Петька. — Все ошибки будем разбирать, кто что не так сказал и сделал.

— Так спектакль же уже отыграли. Зачем разбирать?

— Не знаю, так полагается, — устало пожала плечами Петька.

Но никакого разбора не состоялось. В Хижине был накрыт праздничный стол, и чего только на этом столе не было! И вкусные бутерброды, и пирожные всех мастей, и пирожки со всевозможными начинками, румяные, аппетитные, и любимые Петькины бисквиты, желе, мороженое, заварные пончики, яблоки… В центре стола возвышался огромный трехэтажный торт. В углу, на тумбочке, булькал пузатый электрический чайник…

Мамы суетились у стола, папы расставляли стулья. Ирина Петушкова играла с Катюшкой Апрелевой и младшим Сашкиным братом Вовкой. Дядя Сева ходил по Хижине большими шагами и не переставал восхищаться:

— Ну артисты! Ну мастера на все руки! И ставни починили… Тут прямо настоящая квартира, а не чердак.

Арина Аркадьевна стояла у окна в вечернем темно-синем платье. В ушах у нее сверкали сапфировые серьги (те самые, от страстного поклонника, который, по смутным Петькиным догадкам, являлся ее дедушкой, маминым папой), и была она вся такая… даже не бабушка, а просто не очень молодая, но еще очень красивая актриса.

Петька смотрела на нее и радовалась, что из-за них такой праздник получается, потому что не было бы ничего, если бы не сегодняшняя премьера. А премьеры бы не было, если бы бабушка не придумала Театр Капитанши Арины. Но она бы никогда его не придумала, если бы не история с Хижиной. А не будь Бродяг, не было бы и Хижины. Так что это они всем праздник устроили.

— Ветка! Что вы застыли на пороге? Проходите, рассаживайтесь.

И Петька увидела маму: она уже разливала чай и улыбалась Петьке ласково и весело. Всю Петькину усталость и пустоту как рукой сняло. Она посмотрела сначала на Денька, потом на Сашку и сказала:

— Честное слово, если меня сейчас попросят, я еще один спектакль отыграю.

— Ой, нет, сначала поедим! — запротестовал Сашка.

— А чем кормят? — протиснулся в Хижину Генка и присвистнул, увидев стол с угощением.

Сашка выразительно посмотрел на Петьку и стрельнул глазами в сторону Денька: ты не забыла?

Суд над Бродягами длился недолго.

— Казнить, — коротко бросил король.

И, как ни умоляла его дочь Луиза, не смягчил приговора. Наоборот: чем скорее, тем лучше. Пагубное влияние, дьявольские козни, они и принцессе голову заморочили! Чем скорее отправятся на тот свет эти злодеи, тем быстрее одумается принцесса Луиза и уже не будет перечить отцу: выйдет замуж за того, за кого следует. Все было готово к казни. И король хотел, чтобы Луиза обязательно присутствовала.

Он запер ее в комнате. Только вот незадача: и она заперлась изнутри, не открывает и не откликается, а старая нянька говорит, что оттуда слышны всхлипы и стоны.

— Ничего, девичьи слезы — дело нехитрое, — сказал, нахмурившись, король.

Но слез никаких не было. Принцесса Луиза заперлась в своей комнате не одна. Она попросила двух верных служанок побыть с ней и потом уговорила их поплакать за нее по очереди, пока она пытается спасти Санди и его друзей. Служанки плакали, принцесса Луиза по тайному ходу убежала в Лес, и там благодарные бумбуруки отвели ее к Бродягам, которые порядком приуныли.

Даже появление Луизы не вдохновило Алана и Лехнидора.

— Что мы сможем-то, вдвоем? — уныло сказал Лехнидор.

— Втроем! — возмутилась Луиза.

Но тут случилось странное: потемнело небо, пахнуло огнем, и на поляну перед пещерой Бродяг опустилось невиданное чудовище, огнедышащий дракон, золотой, огромный. На спине его сидел человек в камзоле морского капитана.

— Эй! — крикнул всадник. — Не вы ли Вольные Бродяги? И нет ли среди вас Петры Монтгомери?

— Откуда ты знаешь Петру и кто ты сам?

— Меня зовут капитан Дэн дель Хольвадас, мы познакомились с Петрой очень давно, когда она еще жила на острове и зажигала маяк всем морякам. Однажды она попросила меня привезти ее на большую землю, и я с радостью взял ее на корабль. Мы проплыли четыре океана и расстались в порту. С тех пор я ищу Петру по всему свету.

— Лучше бы ты не забирал ее с острова, капитан… — тяжело вздохнул Алан и рассказал Дэну печальную историю.

Но капитан только улыбнулся и погладил золотую чешую дракона.

— В вашем Лесу живет такой умный и добрый зверь, а вы не знаете, как вытащить друзей из темницы? Мы встретились с ним вчера и очень подружились.

Бродяги переглянулись. А ведь верно! Про дракона, которого они отбили у принца Охламонуса, они-то и забыли!

Капитан Дэн похлопал дракона по шее, и тот опустил крыло, чтобы Бродяги и принцесса могли забраться к нему на спину.

— Летим!

В это время пленников выводили на площадь. Народу собралось — весь город! Глашатай зачитал приказ. Король улыбнулся. Казан Бук нахмурился: ему так и не удалось узнать у пленников ни одного секрета. Ух как ненавидел он Бродяг! И этого Санди, и насмешливого Диего, и эту девчонку, которая дерется и кусается, как дикая кошка.

Казан Бук почесал руки: до сих пор не зажили царапины от ее ногтей. Ну ничего, сегодня он насладится их страхом сполна.

— Ты боишься? — шепотом спросил Санди Петру.

— Нет. Я боялась вчера и позавчера. А теперь решила верить, что нас все равно спасут. А ты, Диего?

— По мне, так все равно, когда помирать, главное — как. И такой вариант все-таки не самый худший.

А ты, Санди?

Санди помолчал.

— Нет, не боюсь. Только очень обидно: мы же хотели плыть за сокровищами, помните? Жалко, что не успели. Всегда хотел посмотреть дальние страны.

— Да-а… — мечтательно протянула Петра, вспомнив свой маяк и капитана Дэна.

Вдруг тень легла на площадь.

— А-а-а-а-а-а-а! — завизжал принц Охламонус.

У него наконец исчез фингал, и он смог появиться на людях. Принц показывал в небо. Но уже вся площадь заголосила так же, как он, и золотой дракон, сверкая чешуей и издавая грозный рык, опустился на помост.

— Петра! Санди! Диего!

Алан спрыгнул с дракона и бросился к друзьям. Он перерезал веревки, связывающие их, и помог взобраться на дракона.

— Летим!

Когда перепуганные стражники наконец осмелились посмотреть в небо, они не увидели даже тени ужасного зверя. Золотой дракон был далеко. Он летел в синем небе, унося на своей спине Вольных Бродяг из Заколдованного Леса, и капитана Дэна, и принцессу Луизу…

В городе Бродяг есть большой завод. Не было бы завода, не было бы и города. Поэтому от него зависит вся жизнь этого маленького городка.

В семь часов утра гудит первый гудок на заводе. Громко гудит. Весь город слышит и все его окраины. «Вставайте! Вставайте!» Идет на работу первая смена, идут ученики в школу, ведут мамы и папы малышей в детский сад.

Ребята в школе с нетерпением ждут обеденных гудков: значит, недолго до конца занятий.

Сейчас лето. А гудки все равно гудят. Отпускают мамы детей гулять, говорят:

— До второго гудка!

И часы не нужны: второй вечерний гудок в половине девятого, никто не ошибется. Заводские часы — самые точные.

Но самый важный гудок — в половине пятого. Заканчивает работу первая смена, заводчане спешат домой, а к проходным торопятся ребята, рассаживаются стайками на заборе, и то и дело слышится:

— Мама!

— Ладно, пока, вон мой батя!

— Ну, где мои-то?

Те, кто помладше, обнимают родителей не стесняясь, кто постарше подходят чинно, сохраняя независимость, и идут рядышком, будто и не ждали никого вовсе, а так, мимо шли. К четырем часам дня все дворы пустеют и все игры стихают в маленьком городке на берегу Ямолги, а вся жизнь сосредоточивается у трех заводских проходных.

Петьке встречать у проходной некого. Ее мама работает в детской библиотеке и всегда приходит домой в разное время, а папа хоть и работает на заводе, но в конструкторском бюро, и у него свой график. Правда, однажды Петька попыталась встретить Ивана. Сидела вместе со всеми на заборе у проходной, ждала. Дядя, конечно, не мама, но все равно сердце у Петьки подпрыгнуло, когда она увидела в толпе родное лицо.

Иван глянул на племянницу:

— О-о, и ты здесь, Акын? — и прошел мимо.

Петька его догнала, взяла за руку:

— Ваня, ты чего? Я же тебя встречаю!

— Да? — как-то рассеянно отозвался Иван. — Ну пойдем скорее.

Они не просто пошли, а побежали, лавируя в толпе.

— Ваня, ну как ты сегодня поработал, как день прошел? — Петьке казалось, что обязательно про работу надо спросить.

— День как день. Шире шаг, Ветка-Палка!

Сосредоточенно вглядываясь в толпу, Иван почти волоком тащил племянницу. Очень скоро Петька поняла, что они кого-то догоняют. И скорее всего, вон ту белокурую девушку в белом жакете. Ну да, так и есть! Только почему-то, как только они к ней приближались, Иван замедлял шаг и глаза у него становились грустными.

«Все понятно»! — усмехнулась про себя Петька и больше Ивана встречать не ходила.

Это у детей летом все дни — выходные, а у взрослых продолжаются рабочие будни. И как всегда, в четыре часа дня Бродяги пошли к проходной, а Петька осталась одна во дворе. Домой идти не хотелось. Она покачалась на качелях, побродила по Липовой аллее, попрыгала через ручей. Решила сходить к Егору, но на полпути раздумала и вернулась во двор, села на траву у Камня.

«Интересно, почему Денёк сегодня не пришел?» — подумала она, и будто в ответ на ее мысли из окна высунулась Ирина и крикнула:

— Лиза! К тебе Денис приходил, какой-то пакет оставил. Очень торопился и очень расстроился, что тебя не застал.

— А что в пакете?

— Я по чужим пакетам не лажу, — сказала Ирина так, будто Петька только этим и занималась.

— Вот дура! — пробормотала Петька и побежала домой.

В самом деле, что за пакет? И что, Денёк подождать не мог?

Дома было так же скучно, как и во дворе. Что за день!

— А дедушка где?

— За ягодами поехал, ты могла бы, между прочим, с ним съездить. А то носишься целыми днями, дурака валяешь.

— Какая ты зануда… — вздохнула Петька. — Где пакет?

— В детской! — фыркнула Ирина обиженно и скрылась на кухне. Оттуда донеслось: — Могла бы и спасибо сказать, что я тебя позвала!

— Могла бы, могла бы…

Петька ничего не понимала. В пакете лежала аккуратно сложенная, выстиранная и выглаженная матросская рубашка Денька. И рисунок на большом листе твердого ватмана. На рисунке — костер, у костра на бревне сидели Денёк и Егор. Егор положил руку Деньку на плечо. На Деньке огнем горел алый Петькин плащ. Конечно, это вчерашний вечер, вот она, Петька, танцует с Сашкой вальс, а Лёшка, набычившись, из-под бровей смотрит на них. Тут же у костра Олежка катает Ленку на велосипеде, а Генка оседлал Камень и, кажется, распевает песни. У костра, очень-очень близко, на корточках сидит Морюшкин.

Нарисовано было мастерски (и когда он только успел? Всю ночь рисовал, что ли?), но Петьке стало тревожно и грустно. Зачем Денёк все это принес? Что-то случилось, что-то случилось… Петька перевернула рисунок. Обратная сторона была исписана старательной мальчишеской рукой.

— Ирина! Я на вокзал!

— Зачем?!

Некогда отвечать. Петька на ходу натянула поверх футболки матросскую рубашку: ей хотелось проводить Денька именно в ней. Некогда и Бродяг искать: поезд уйдет через двадцать минут (гудок гудит). Они обидятся, но поймут. Скорей, скорей! Какой тихоходный трамвай! Где этот поезд? Как узнать? Она даже направления не знает!

«Объявляется посадка…»

16.50, Москва — Владивосток, четвертый путь. Быстрее, ноги, ну!

Денёк в алом плаще стоял посреди платформы. Его было издалека видно. Наверное, он и надел плащ специально, чтобы быть заметнее. Он оглядывался по сторонам глазами-черносливинами, искал знакомые лица в толпе. Неужели не придут? Его мама то и дело выходила в тамбур, смотрела на него и вздыхала, старший брат Юра ждал его у вагона, но Денёк делал вид, что не замечает их. Он тоже ждал. Ждал, что разрежут одноликую пеструю толпу четверо мальчишек и две девчонки в разноцветных плащах, и он успеет попрощаться с ними по-человечески. Что за ерунда — говорить об отъезде в последний момент! («Мы не хотели омрачать твоих каникул. Ты так привязался к здешним ребятам…»)

Мелькнула знакомая рубашка.

— Денёк!

— Петька! Ух ты! Ты одна? А ребята? Петь, мы уезжаем насовсем.

— Куда?

— К океану.

Какое широкое слово — «океан». Оно распахнулось перед Петькой, как необъятный простор морских далей, пахнуло влажным песком и водорослями, обдало ветром, криком чаек, привкусом соли… И Петькина душа рванулась навстречу. Но ей уже не восемь лет, теперь она не скажет, как когда-то Сашке: «Возьми меня с собой!» И Петька смутилась, закусила губу, стала смотреть в сторону. Наконец выдавила из себя:

— Денёк, ну зачем ты уезжаешь?

— У меня же папа — военный врач, мы всю жизнь с места на место переезжаем.

— Ой, ну почему обязательно теперь надо ехать куда-то! — В голосе Петьки слышалось отчаяние.

— Ну… Петь, это же не от нас зависит.

— Как же теперь быть?.. — растерянно и уныло пробормотала Петька.

Пока она читала письмо, пока ехала на вокзал, искала поезд, ей казалось, что надо только успеть найти Денька, и он останется. Но только сейчас она начала понимать, что ничего не изменить. Ее лучшего друга увозят навсегда к океану.

— Ну чего ты, Петька, не плачь…

— Я?! Нет, я не плачу. Денёк, а ты мне напишешь?

— Конечно. Я и адрес твой взял у Ирины, думал, вдруг вы не успеете. А остальные?

— Их не было никого: они все родителей встречать ушли. А Ирина мне ничего не сказала про адрес. Ты точно взял?

— Да, взял, взял. Даже наизусть выучил: улица Луговая, 15, 7.

— 456 040. Индекс.

— Да. Я знаю.

Опять между ними повисла пауза. Петька теребила подол рубашки, Денёк смотрел на нее из-под черных бровей. Потом улыбнулся:

— Померила рубашку?

— Ой, Денёк! — вскинула Петька глаза. — Тебе же влетит за нее!

— Нет, что ты! Мама сама…

Петька опять смутилась:

— Спасибо.

А что еще скажешь?

Из вагона вышла Екатерина Дмитриевна.

— Денис! Заходи, сколько можно… A-а, Лиза! Прибежала?

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Денис, отправление через семь минут.

— Да, я сейчас, мам. — Денёк нетерпеливо дернул острым плечом, а Петьке сказал: — Ну, будем прощаться, Петь?

Петька слабо улыбнулась. Дедушка всегда ей говорил, что если хочется заплакать, а нельзя, надо улыбнуться.

«Конечно, — подумалось Петьке, — Деньку не грустно совсем. Человек к океану едет!» Но она посмотрела на Денька, и увидела, что он улыбается по той же причине, что и она.

И Петька сказала:

— Наш Иван говорит: «Надо прощаться так, будто уезжаешь на день, а встречаться, будто не виделись год».

— Ну… — Денёк протянул Петьке ладонь. — Тогда до завтра?

Петька вцепилась в его жесткую руку, и глаза ее стали жалобными. Как же так? Что же это, в самом деле?! Они так подружились, столько дел вместе сделали — и вот на тебе! Денёк еще и не слышал толком, как она на горне играет, и про собаку Найду и ее щенков не знает, Петька еще не показала ему пещеру в Змеиной горе! Вчера только посвятили человека в Бродяги, а сегодня его берут в охапку и увозят на край земли! И Петьке захотелось крикнуть: «Не уезжай, Денёк!» — но она только сказала негромко:

— А меч ты все-таки сделай.

— Обязательно, Петь! Я и палку с собой везу. — Денёк улыбнулся. — Мама ругалась сначала, говорит: «И так багажа много, а ты тащишь с собой дубину какую-то, как будто там деревья не растут». Но я все равно…

Петьке рассердилась: увозят человека за тридевять земель да еще меч с собой взять не дают! Конечно, там не растут такие деревья!

Объявили отправление.

— Денис! — позвал из дверей вагона отец.

— Ну всё, Петь, я напишу. Обязательно. Ты мне ответь только. Мы адреса еще не знаем, я сам напишу, да?

Денёк все еще держал Петькину руку. И вдруг сжал ее посильнее и сказал очень серьезно:

— «Две дороги…», Петька.

— «Один путь», — улыбнулась она в ответ.

Денёк уедет. Будут у них разные дороги. Потом Петька часто будет проходить мимо дома в Первомайском переулке и говорить, что здесь жил ее большой друг — Денёк Хорса. Ну и что с того, что дружили они всего одно лето? Не в этом ведь дело. Над Петькиной кроватью будет висеть рисунок с посвящения Денька в Бродяги, у Егора — рисунок дома над обрывом. Денёк конечно же напишет Петьке, и она ему ответит. Все Бродяги будут ждать почтальоншу тетю Зою и Петькиного возгласа: «Нам письмо от Денька!»

Сбор в Хижине, читка, совместный ответ… Потом они повзрослеют, и Денёк станет писать уже не всем Бродягам, а только ей, Петьке, и письма будут приходить отовсюду.

И может быть, когда-нибудь они встретятся. Недаром ведь каждая девчонка и каждый мальчишка в маленьком городке на берегу Ямолги знает, что если сцепить ладошки и сказать заветное: «Две дороги — один путь», то, сколько бы ни было дорог, две или тысяча, все равно они сойдутся в один-единственный путь.