… Каждый из нас должен приносить пользу, выплачивая долг. Мы рождаемся уже задолжавшими – за то, что появились на свет, за материнское молоко, за ткань наших пеленок. Мы обязаны доказывать свою нужность системе, этому подчинено все наше бытие. Если ты бесполезен, то не имеешь права на жизнь. И рано или поздно тебе присвоят индекс «ноль»…
Yuf
– Отлично, обращайтесь еще. Хороших продаж! – я повесила трубку.
Попрощавшись с очередным довольным клиентом, я вздохнула. Работа, приносящая доход, держала меня на плаву, помогая оставаться спокойной за завтрашний день. Ну, относительно, конечно. Я прочно закрепилась где-то между неудачниками и достиженцами, с тоской глядя в отсутствующую перспективу. Интуитивно я до сих пор умудрялась оставаться среди тех, чьи услуги были востребованы. В первую десятку и даже, наверное, сотню не входила, но в тысяче держалась крепко. А это уже становилось своеобразным, хотя и сомнительным, достижением.
Мое образование педагога дало мне какие-никакие знания о человеческой психологии, а пара прочитанных книжек помогли наладить свой собственный микробизнес. Я продавала тексты. Точнее, контент. Писала на заказ для других торговцев – считалось, что мои творения будут способствовать продвижению товаров и услуг в эпоху, когда для наружной рекламы просто не осталось свободного места.
Моими основными клиентами стали владельцы заводов и фабрик. Во времена, когда спрос как явление попросту стал исчезать, и торгаши всучали свои товары друг другу лишь бы не скатиться в ноль, деньги не упразднились лишь благодаря крупным промышленникам. Мне повезло – оказалось, что люди любят читать. Уставшие от прессинга повелительных наклонений, от невероятных псевдо-новшеств, которыми сыпали бесчисленные доказующие, массы потянулись к ненавязчивому легкому чтиву. И, хотя чтиво продолжало служить прежним целям, этот факт как-то уходил на второй план.
За день мне приходилось просматривать тонны объявлений. Я выписывала все возможные газеты, начиная с бесплатных листков и заканчивая солидными изданиями на десяти полосах. Подходящие предложения аккуратно обводила кружочками и начинала обзвон. Репутация позволяла мне самой назначать цену, и клиенты соглашались. Для них эти суммы были каплей в море – сотой долей дохода предприятия за день. А я на заработанное умудрялась оплачивать жилье, питаться и кормить любимого прожору-хомячка.
Иногда я давала собственные объявления в бесплатных газетках. Редко, но клиенты звонили сами.
Один из таких звонков застал меня за кормежкой питомца. Я рассеянно пушила густой мех на спинке животного и наблюдала за процессом набивания щечек, когда запиликал мобильник. Вздрогнув, взяла трубку, машинально отметив три нуля на конце номера.
– Да.
– Это вы тексты пишете? – с места в карьер спросил нервный мужской голос.
Безумное время, безумные нравы. Для вежливости просто не осталось ни времени, ни места.
– Я. Хотите заказать?
– Хочу! – голос звонившего переместился на пол-октавы выше. – Мне нужен супер-текст! Такой, чтобы все захотели узнать обо мне и о моих открытиях!
Продажники – не мой конек. Я специализировалась на так называемых инфотекстах – том самом легком чтиве, в которое вставлялись намеки на определенный товар. Я попыталась объяснить этот нюанс странному клиенту, но он не дал себе труда дослушать.
– Просто расскажите миру обо мне! – трубка задребезжала от надтреснутого голоса. – Неважно, как вы это сделаете! Я заплачу вам, заплачу щедро, не бойтесь. Сколько вы хотите? Ну? Говорите!
Я назвала ставку.
– Я оплачу ваш труд вдвое… втрое выше! – собеседник слегка задыхался, будто от быстрого бега. – Мы заключим договор. Я внесу аванс… половину стоимости, вас устроит? Да?
Я не успела ничего ответить – но он уже все решил.
– Назовите реквизиты, куда перечислить деньги, – в трубке чем-то пощелкало, – ну, давайте! Половина сейчас и еще половина… нет, больше! Еще больше – потом, когда мы придем к нашей цели, когда каждый человек будет знать мое имя!
– Простите, – я с трудом вклинилась в поток слов, – вы артист?
– Артист! – не то утвердительно, не то с сарказмом воскликнул голос. – Вот что – мы с вами встретимся. И сделаем так, что все в мире будут нуждаться во мне!
Его манера все решать, не спрашивая моего мнения, безумно раздражала. Я хотела напомнить, что «мир» – это всего-навсего одна страна, напрочь отрезанная непроницаемой стеной… но сдержалась. Артист между тем продолжал:
– Вам нужны деньги – я смогу обеспечить вас до конца жизни! – его голос с придыханием неприятно вонзался в мозг. – Я дам вам деньги, дам часть своей славы – все, что угодно! Приходите в антикафе «Боров». Я буду ждать сегодня вечером, после восьми… ради всего святого, приходите!
В трубке стукнуло, пискнуло, и разговор прервался. Странная это была беседа. Односторонняя. Я аккуратно положила мобильник на место и вернулась к хомяку.
Заманчивое предложение, нечего сказать. Заманчивое и странное. Конечно, ни в какое антикафе с дурацким названием я не собиралась.
Ровно в половине девятого я вошла в «Боров». Распашные дверцы а-ля летучая мышь звонко стукнули за моей спиной. Антикафе оказалось стилизовано под салун – одно из тех заведений, для убранства которого было использовано огромное количество халявного старья. Дешево, но со вкусом – в «Борове» явно поработал хороший дизайнер.
Стук дверец призвал из темных глубин зала молодого официанта.
– Вам столик для курящих? – подобострастно осклабился он.
– Спасибо, – ответила я невпопад, пытаясь хоть что-то разглядеть в полумраке, – меня тут должны ждать.
Только сейчас до меня дошло, что я совершенно не в курсе, как выглядит Артист. Воображение рисовало взлохмаченную личность с патлами до плеч и в модном пальто нараспашку. Однако богема канула в прошлое – современные артисты одевались куда более строго. Впрочем, театр, кино и музыка превратились в прикладные виды деятельности, ничем не отличающиеся от любой другой работы. То же ремесло – но под видом искусства.
Ругая себя за глупость, я потянула из кармана мобильник и набрала последний номер из входящих. Где-то в недрах заведения раздалась мелодия.
– Извините, – официант ретировался. Я присела за первый попавшийся стол. В ухо летели длинные гудки. Весь зал был погружен в темноту, только над далекой стойкой мерцали тусклые лампочки.
– Слушаю! – наконец отозвался знакомый запыхавшийся голос.
– Вы звонили мне сегодня днем, – начала я, – по поводу текста…
– Да! – чуть не выкрикнул Артист, – вы в кафе?
– Так точно. Бежевый плащ, светлые во…
– Не кладите трубку! – перебил он, – я сейчас!
За стойкой что-то загремело, хлопнула дверь, раздались спешные шаги, и передо мной снова вырос давешний официант с трубкой в руке.
Секунду мы смотрели друг на друга. Потом он медленно отнял мобильник от уха и нажал отбой.
– Так вам столик для курящих?.. – зачем-то спросил официант и издал истерический смешок.
– Не курю, – отозвалась я и невольно улыбнулась.
– Может, выпьете? – он внезапно снова засуетился, – пойдемте к стойке, пойдемте!
Его цепкие длинные пальцы ухватили меня за рукав пальто и потащили сквозь темноту. Спотыкаясь о неровности пола, я чертыхалась и отчаянно щурилась на мерцающие лампочки – проклятые не давали и капли света. Судя по всему, кроме нас двоих больше никто не почтил присутствием это странное антикафе. Действительно странное. Ведь посетитель, покупатель – Клиент, царь и бог современного общества, был не просто на вес обесцененного золота, а буквально жизненно необходим каждому. Будь ты барменом, владельцем розничного магазина или автомойщиком. Нет клиентов – нет продаж. Нет продаж – нет рентабельности. И, следовательно, ты бесполезен для общества. А если ты бесполезен, то не имеешь права на жизнь – на потребление общественных благ, поскольку тебе нечего дать обществу взамен. Из-за тебя страдают другие, в тебе, как в черной дыре, пропадают втуне те самые блага. Каждый, кто не согласен, способен только разрушать общество изнутри.
Официант, он же, видимо, бармен, суетился за покрытой пылью стойкой, старательно протирая ее середину. Передо мной, как по волшебству, появился истрепанный листок меню и стакан с прозрачной жидкостью. Жидкость отсвечивала зеленым.
– Ядовитое пойло, – подмигнул мне официант, бросая рядом со стаканом блюдце, полное сомнительного вида сухариков.
Ремарка не прибавила мне желания выпить.
– А съедобное что-нибудь есть? – спросила я, незаметно отодвигая пальчиком стакан с пойлом.
– Все перед вами, – веселился официант. Мой приход, судя по всему, стал для него приятной неожиданностью. Он повернулся ко мне, облокотившись на стойку с другой стороны, и я впервые смогла рассмотреть его лицо.
Худое, с болезненно запавшими щеками, оно казалось изможденным в жидком свете ламп. Черные гладкие волосы, кое-как собранные в конский хвост, явно не знали шампуня. Из-под тонких бровей пронзительным, нервным огнем горели глубоко посаженные глаза. Они обшаривали мое лицо, не задерживаясь нигде дольше, чем на миг. Официанта можно было бы принять за представителя канувшей в лету богемы – если бы не этот беспокойный, блуждающий взгляд.
– Мы здесь не для того, чтобы тратить время на еду, – длинные пальцы метнули на стойку еще один стакан, наполнили все той же зеленоватой жидкостью из давно не мытой бутыли.
Судя по лицу, адепт ядовитого пойла вообще предпочитал еду игнорировать.
– Я позвал вас, чтобы обсудить дело, которое перевернет мою жизнь, – пойло исчезло между тонкими губами.
– Как вас зовут? – спросила я.
– Давайте я останусь просто Артистом, ладно? – он снова подмигнул и наполнил стакан.
– Да без проблем, – он нравился мне все меньше, – вы упоминали о хорошем гонораре. Какие у меня могут быть…
– Гарантии? – перебил Артист, опрокидывая в себя жидкость, – мы подпишем договор. Я внесу половину, да я уже говорил об этом. Продам вот это кафе и внесу… А остальное – остальное и еще больше! – вы получите, когда моя слава достигнет пика.
Его стального оттенка глаза заблестели – наверное, пойло подействовало. На пустой желудок-то…
– Деньги и еще кое-что – права на использование моего изобретения. Исключительные права!
До меня потихоньку начало доходить.
– Так вы изобретатель?
– Изобретатель! – патетически воскликнул Артист-официант, погружая пальцы в блюдце с сухариками, – пусть так называют тех, кто сидит в конторах и клепает удивительно новые шипы для зимней резины! Удивительно новые и, конечно, очень, очень нужные!
Последнее восклицание прозвучало как-то особенно горько.
– Мой проект, – наклонившись ко мне, трагическим шепотом произнес Артист-изобретатель, – изменит мир! Изменит всю жизнь, всю эту систему перевернет с ног на голову!
Его дыхание отдавало алкогольными парами. Я отодвинулась. Пустая болтовня порядком надоела.
– Систему уже переворачивали, – сухо перебила я, – и с ног на голову, и обратно. Все результаты налицо. Чего вы от меня хотите? Что мы будем продавать?
– Продавать! – Артист завел глаза к потолку, – для начала я продам вот это кафе! И заплачу вам аванс. А вы расскажете миру обо мне и моем изобретении.
– Да каком изобретении, черт подери?! – рявкнула я.
Артист с размаху хлопнул стаканом о стойку. И начал говорить.
Поначалу из его сбивчивой, путаной речи я не поняла ничего. И лишь спустя время, уловив последовательность в повторяющихся описаниях, я смогла выстроить общую картину.
Артист, конечно, никаким артистом не был – хотя талант у него явно присутствовал. По крайней мере, талант трагически восклицать и доводить людей до рявканья. Поминутно закатывая глаза и отчаянно жестикулируя, он изложил мне историю своей непростой жизни, перемежая ее вставками с обрывочными упоминаниями собственно проекта.
Артисту-изобретателю не так давно исполнился двадцать один год. И он предлагал людям возможность получения дармовой энергии. Что-то там он синтезировал такое, что позволяло бы обойтись без трудоемких процессов выработки и передачи тока.
– Провода! – восклицал он, – генераторы! Гидро… электроса… станции! – очередная порция пойла нетвердой рукой отправлялась по назначению. – Забудьте!
Каким-то боком (я так и не поняла, каким) его изобретение относилось и к пищевой промышленности. Он что-то нес о получении биоэнергии прямо из воздуха и все пытался приложиться к пустой бутыли.
Конечно, его предложение зарезали. Он клялся и божился, что предстал перед комиссией абсолютно трезвым, и я была склонна поверить – пьяным соискателям давали под зад ногой сразу, даже не слушая. А его изобретение просто признали неосуществимым и «заведомо бесполезным». Но, несмотря на уничтожающий вердикт, Артист не сдался. Все свободное время он посвящал своей идее, разрабатывая и уточняя бесконечные новые детали. Результат не замедлил сказаться. Если полгода назад антикафе, доставшееся незадачливому гению от отца, относительно процветало, то сейчас он оставался единственным постоянным посетителем, официантом, барменом и владельцем в одном лице. Проект между тем креп, обрастал подробностями и близился к финалу. Близилось и время очередной проверки. И все шло к тому, чтобы признать бизнес нерентабельным, а Артиста – бесполезным.
– У меня есть всё… Презентации, демонстра…рации! – изобретатель икнул и не глядя сгреб мой стакан, – и мы это продвинем! Они все… они все узнают, поймут! Да!..
Он внезапно замолчал, уставясь тоскливыми глазами в пространство.
– Почему вы выбрали меня? – спросила я скорее риторически, не надеясь, что Артист меня поймет или хотя бы услышит.
– Нашел по… объявлению, – он справился с трудным словом и уронил голову на скрещенные руки.
Я посидела еще немного, глядя, как отражается в сальных волосах перемигивание ламп. Потом встала и пробралась через темный зал к выходу. Дверцы кафе-салуна тихонько стукнули за моей спиной.
Бредя по опустевшим, девственно чистым ночным улицам, я размышляла об услышанном. Неудивительно, что проект завернули сразу же. Скорее всего, комиссия даже не стала утруждаться рассмотрением всех предоставленных материалов. Уже из тех обрывочных сведений, что я смогла получить от пьяного гения, мне стало ясно – это угроза. Его проект бил по всем фронтам. Столпы общества – крупные промышленники, владельцы пищевых комбинатов, разработчики газовых и нефтяных месторождений, инженеры ГЭС – в случае успеха проекта оказывались под угрозой. Дармовая энергия и пища из воздуха – счастье всем и каждому, и никто не уйдет обиженным… Вот только это было счастье завтрашнего дня, в который мы никак не могли шагнуть. А сегодня каждый из нас больше всего на свете боялся оказаться бесполезным. Мы перешли от спекуляций колбасой к барыжению дешевой электроникой, а оттуда – к продажам собственных детей. Всё как-то очень быстро стало очень просто: родился – учился – доказывай. Тебе на это дано целых семь лет: с окончания средней школы и до того, как в твоей личной карточке появится вожделенная запись «индекс 1». Или 2. Или 3 – неважно. Лишь бы не ноль.
Вначале было хорошо. После принятия закона об индексе полезности с улиц быстро и навсегда исчезли надоедливые бомжи, просящие «на хлебушек» ушлые дядьки и обросшие густым ворсом мнимые монахи. По центральному вещанию пустили волну репортажей об «очистке нации от гнили». Столетние дедки недобрым словом помянули энный рейх, всплакнув под рюмочку водки. Прошло несколько запланированных митингов, посудачили бабуси у подъездов. А потом началось.
В той первой и для многих последней очереди я простояла почти сутки, оглядывая бесконечный зал, забитый народом. Бомжи и богема, как оказалось, никуда не делись. Они, родимые, стояли рядышком и благоухали так, что у людей текли слезы.
«Золотая молодежь» сбилась в кучку и попыталась штурмом взять вне очереди вожделенный кабинет – зря. Их пропустили, конечно. Но выражения лиц вчерашних мажоров, когда они вышли, заставили толпу испуганно схлынуть. Сынки нуворишей и дочери всевозможных «королей» молча, понуро прошествовали к выходу, сжимая в руках карточки с индексом «ноль». От «баранки» не мог защитить ни набитый карман, ни самые тесные связи. И получившему «зеро» оставался только один путь – тот, из-за которого таких людей называли смертниками.
Я не спешила в кабинет. И, уверена, среди сотен человек в этом зале – одном из десятков таких же по всей стране – не было ни одного, кто желал бы перешагнуть судьбоносный порог. Да, в очереди было гадко, неуютно и душно. О стульях никто не подумал, а малочисленные кофе-машины давно опустели, приняв напор страждущих. Было тоскливо, было голодно и даже нервно-смешно. Отсутствовал только один обязательный элемент любой очереди – скука. Под дулом автомата о ней как-то забываешь.
Пенсионерам повезло – на первый взгляд. Им не пришлось стоять в очереди – это «счастье» досталось только на долю тех, кому не исполнилось шестидесяти, но уже минуло восемнадцать. Пенсии не были упразднены, как того опасались старики. Их, как и все социальные пособия, просто сократили – так, что один раз умереть стало дешевле и легче, чем долго жить.
Несогласные нашлись, но с ними разобрались просто – «ноль». Система, организованная для отражения опасности извне, быстро научилась расправляться с внутренними угрозами. И Артист, сам того не ведая, стал такой угрозой. Если шла речь о признании негодными тысяч человек или же одного, то становилось понятно: общество будет защищаться. Общество всегда защищается, и система стремится к сохранению привычного порядка. Даже если этот порядок закономерно ведет к коллапсу.
С такими мыслями я вернулась домой. Они вертелись в голове, пока я не уснула. Мне приснилась широкая, бурная река и уходящий под воду мост, зачем-то построенный вдоль этой реки.
Проснувшись рано утром, я поняла, что не могу забыть о странном проекте. Это был вызов. И я решила перезвонить Артисту, но не успела – он позвонил мне сам.
– Извините, – прошелестело в трубке, – извините меня за вчерашнее…
Слышать это было дико. Извинения вообще вышли из моды, да и по голосу звонившего было ясно – просить прощения ему непривычно. Не таков он, чтобы изощряться в светских благоглупостях.
– Я устал от всего этого, – продолжал Артист, – устал и срываюсь. Мое предложение в силе… – я будто услышала, как он затаил дыхание, ожидая ответа.
– Я с вами, – улыбаясь, сказала я, – и, кстати – меня зовут Нина. Так, на всякий случай.
Представиться Артист не пожелал. Вместо этого он рассыпался в восторгах и радужных перспективах касательно будущего преображения мира вообще и наших судеб – в частности. Я дала ему время высказаться, после чего назначила встречу у себя дома, напомнив, чтобы прихватил все материалы по проекту. Этого недотепу пора было взять за шкирку.
Недотепа явился на удивление вовремя, нагруженный огромным старомодным портфелем, из которого на свет божий была вывалена кипа чертежей, расчетов, калькуляций и почему-то древний громоздкий проектор.
– Вы что, компьютером не пользуетесь? – удивилась я, оглядывая рассыпанные по столу, полу и даже подоконнику бумаги.
– Пользуюсь, – рассеянно ответил гений, взъерошивая внезапно чистые волосы, – это я для комиссии готовил, у них там с компами проблемы – не тянут.
Что именно «не тянут» компьютеры комиссии, мне стало понятно сразу. Артист, вздыхая и в своей фирменной манере заводя глазищи в направлении люстры, тщетно пытался втолковать мне детали своего проекта. Наверняка он внутренне поражался моей бестолковости, но с неожиданным терпением вновь и вновь повторял одно и то же, пока до меня не начало доходить. Большинство расчетов он сделал вручную – его собственный допотопный нетбук намертво зависал от дичайшего количества формул. Я старательно вникала. Где-то между делом мы подписали договор – Артист обязывался вручить мне аванс в течение недели с момента подписания. Сумма, по моим представлениям, оказалась непомерной.
– Я уже нашел покупателя для «Борова», – говорил он в кратком перерыве между изучением материалов, – денек-другой – и сделка будет обтяпана.
Я молча подивилась его расторопности – не таким представлялся этот чудак от науки. Высокий, худой, с дурацкой привычкой щелкать суставами пальцев, он выглядел типичным «ботаном» – не хватало только очков. В очередной раз в моем перегруженном мозгу зажужжала назойливой мухой странная мысль – а ведь у нас с гением одинаковый индекс. И вовсе не потому, что я умна. А просто оттого, что мы оба – и писака средней руки, и ученый со светлейшей головой – в глазах общества имеем почему-то равный вес.
Я больше не спрашивала Артиста о его прошлом. Обрывочных сведений, полученных в кафе, мне оказалось достаточно. Его история удивительно походила на мою. Результат многолетней учебы в одном из престижных вузов страны – «индекс один». Точно такие же «палки» получали выпускники рядовых техникумов. «Индекс один» означал, что гражданин способен выполнять нужную обществу работу. А еще – что он должен раз за разом, проверку за проверкой, доказывать эту способность и свою полезность.
Многочисленные политики, депутаты, олигархи, короли и корольки никуда не делись. Они продолжали сидеть на своих тепленьких местечках и привычно молоть языками. Однако каждый из этих «членов» стыдливо комкал в кармане свою карточку и понимал: рано или поздно придется покинуть кормушку и доказать обществу, что достоин проставленной там единицы. Отправиться по этапу для «обнуленных» не хотел никто.
Мы просидели над проектом до позднего вечера, изредка прерываясь, чтобы перекусить. Сегодня клиенты меня не беспокоили – стоило денек-другой не выложить объявления и, считай, безработная…
Ближе к полуночи Артист поднялся, провел рукой по лицу и неловко улыбнулся.
– Вы хоть что-нибудь поняли?
– В общих чертах – да, – слукавила я, чтобы не расстраивать его.
Гений посмотрел на меня со странной смесью радости и недоверия во взгляде.
– Я приду завтра, – полувопросительно сказал он.
– Без проблем, – в моей голове уже всплывал рецепт хорошего пирога к кофе, – оставьте бумаги здесь.
Он, казалось, замялся, но промолчал. Неловко накинул на угловатые плечи плащ и ушел, забыв попрощаться.
Так прошли три недели. На исходе первой Артист принес мне пухлый конверт, набитый крупными купюрами.
– Это аванс, – зачем-то пояснил он, – я продал кафе.
Напрасно я искала в его лице или голосе хоть какой-то намек на сожаление, горечь или, пуще того, боль утраты. Он больше не сказал о прошлом ни слова – мы окончательно сосредоточились на будущем. Артист терпеливо слушал мои бесконечные вопросы о проекте, не менее терпеливо отвечал и нервно поглядывал на часы.
К концу второй недели мы набросали черновик. Этот текст был далек от идеала – от того, что хотелось видеть и мне, и тем более ему. Черновик был рожден в яростных спорах. Однажды дошло до драки – я, не выдержав ядовитых насмешек над оборотами, попыталась расцарапать хаму лицо, а он в ответ с неожиданной силой приложил меня пачкой бумаги. Хомяк, забившись в угол клетки, с ужасом взирал на светопреставление. Впрочем, спустя пару минут мы уже вполне мирно пили сок, осторожно трогая боевые раны.
С началом третьей недели Артист стал взвинченным до предела. Его можно было понять – близилось время проверки, а текст все еще не оформился окончательно. Он подгонял меня, внося совершенно нелепые правки и без конца терзая циферблат наручного хронометра.
И все это время он был абсолютно, кристально трезв, как то самое стеклышко. Признаться, открывая ему дверь в первые дни, я опасалась увидеть юного гения снова в стельку – но он ни разу не подвел меня. Даже в тот день, когда продал кафе, окончательно уничтожив свою последнюю надежду на сохранение жалкого статуса торговой «единицы». Он только сидел, глотая одну порцию кофе за другой и не притрагиваясь к пирогу, сидел и размеренным голосом в который раз втолковывал мне нюансы проекта.
Не стал он и топить в алкоголе свой страх. Я хорошо помню, как он вошел – и застыл на пороге, услышав бесстрастный голос диктора новостной сводки: «столько-то человек по результатам очередной проверки было выслано как бесполезных для общества». Помню, как потемнели его стальные глаза при упоминании зоны. Он, как и все мы, не знал, что она собой представляет. Ни одного настоящего репортажа не было снято об этом полумифическом месте. Может быть, «закрытой зоной» называли концлагерь – во всяком случае, воображение подбрасывало именно такие ассоциации. Ни подтвердить, ни развеять их не удавалось – отправленные в зону исчезали безвозвратно, и сожалеть о них не полагалось. Полагалось молчать. Так, будто человека и не было.
К середине третьей недели, когда до проверки осталось меньше месяца, мы закончили работу над финальным вариантом черновика. Основные тезисы и преимущества изобретения были изложены аккуратно, кратко и доступно даже для школьника. Мы с Артистом пожали друг другу руки, и он, как показалось – с огромным облегчением – констатировал, что мне удалось-таки схватить суть. Оставалось самое трудное – найти слова, чтобы доказать комиссии необходимость (или хотя бы полезность) изобретения.
Любой продающий текст, как утверждают устаревшие учебники, должен напирать на актуальную потребность потенциального покупателя, неразрывно связывая ее с предлагаемым товаром. Иными словами, если у покупателя болит живот, то он просто обязан, прямо сейчас, ни секунды не медля, приобрести новейшую куртку из последней коллекции одному богу известного дизайнера. Почему должен и как это повлияет на его самочувствие – объяснить сии нюансы и есть задача рекламиста. Причем объяснить так, чтобы способность здраво мыслить вернулась к покупателю лишь после того, как вожделенная куртка окажется у него на плечах.
К сожалению сейчас и к счастью – всю мою жизнь, я не была рекламистом. Мне просто нравилось рассказывать людям о вещах, которые были им интересны. Или становились интересны, по мере того, как человек читал статью. Но сейчас передо мной стояла задача не просто заинтересовать, а убедить. И не всучить ненужное, а сделать нечто гораздо более сложное – взять «клиента» за ручку и провести в светлое будущее. Провести насильно, сквозь протесты и вопли, сквозь цепляние за привычную рухлядь, провести и ткнуть носом – вот оно, твое лучшее завтра. Наслаждайся…
Мы закончили текст за два дня до проверки. Всю последнюю неделю я не спала – стоило чуть задремать, и мне снились кошмары. Во снах я видела, как комиссия смеется над Артистом, как заклеивает ему рот, как связывает по рукам и ногам, не дает прочесть ни слова из того, над чем мы трудились. Мне постоянно снилось, что день проверки уже настал, и я просыпалась, мокрая от холодного пота. Но каждый раз радовалась – какое счастье, что еще пока не…
Но этот день наступил, он не мог не наступить – Артист предстал пред очами комиссии. И хуже всего было то, что в составе комиссии оказалась я.
Каждый совершеннолетний гражданин трудоспособного возраста, вне зависимости от присвоенного индекса и рода занятий, мог быть назначен в состав комиссии.
Проверка шла по кругу, не прерываясь ни на мгновение. Заканчивая с одними, комиссия тут же бралась за других, а когда были пройдены другие, третьи и четвертые, подходило время снова проверять первых.
Состав «уполномоченного комитета», как официально звалось собрание, постоянно менялся. Сделано это было, вероятно, с целью предупреждения коррумпированности и повышения непредвзятости. Каждый участник комиссии еще вчера сам был среди проверяемых и боролся за сохранение достигнутого индекса, доказывая, что он-то как раз никакая не дырка от бублика, а полезный и нужный обществу гражданин. И, конечно, совсем не в интересах вчерашних соискателей было потакать соискателям сегодняшним. Круговая порука давно уже не действовала, намертво задавленная жесткой конкуренцией, и пропихнуть неудачливого «члена» сегодня означало бы лишь риск подвергнуться смещению при следующей проверке. А то и раньше – если обман вскроется. Никто ведь не гарантировал, что пропихнутый не даст своему бывшему покровителю отказ.
Сначала я проклинала пресловутый корейский рандом, который так несвоевременно определил меня в вершители судьбы злосчастного гения.
Но после бессонной ночи я изменила свое мнение. Мое присутствие означало, что хотя бы один голос «за» у Артиста будет. А там, глядишь, и кто-нибудь еще подтянется.
Конечно, я понимала, что его проект не поможет оптимизировать рабочий процесс на предприятии, не повлечет за собой создание крупной промышленной сети и даже не сможет способствовать улучшению настроения трудящихся. Он не влезал ни в один из критериев, за которые счастливчик мог получить повышение индекса. В лучшем случае Артисту мог быть дан второй шанс – остаться доказующим и уйти в круговорот перепродаж, сохранив шаткое положение обязанного подтверждать свою нужность, пока не наступит поздний пенсионный возраст. О худшем я старалась не думать.
Он вызубрил текст досконально. Ни одного слова он не заменил и не пропустил, расставив интонации точно там, где в тексте были запятые, – у Артиста оказалась феноменальная память. Я сидела, стискивая под столом руки, и восхищалась.
Его речь была безупречна. Его презентации оказались исчерпывающе краткими. Его проект был представлен так, что только кретин мог от него отказаться.
Как жаль, что комиссия и состояла из кретинов. Как запрограммированные, послушные куклы, они синхронно черкали «нет» на пустых картах. Не прозвучало ни единого вопроса, ни одного замечания. В зале повисла душная, пыльная тишина. Я посмотрела на Артиста. Он стоял, уставившись в пол, и ждал приговора. Ненужные часы болтались на его запястье.
– Ваше решение записано? – подойдя ко мне, спросил заведующий.
Этот полноватый, приземистый мужчинка в солидном костюме поглядывал на меня с подозрением. Я поняла, что слишком долго вожусь с ответом.
– Да, – моя рука быстро подмахнула карточку, – возьмите.
– Живо! Ко мне! – орала я в трубку, не помня себя, – так твою и растак, быстро!
Не знаю, что на него подействовало сильнее – угроза пристрелить, не дожидаясь решения комитета, или обильные потоки мата, которыми я, не стесняясь, пересыпала свою речь.
Он появился на пороге все в том же строгом костюме, в котором предстал перед судилищем. Лацкан черного пиджака еще украшала крошечная роза – совершенно не нужная дань забытой традиции. Густые волосы спадали на плечи, контрастируя с белоснежной рубашкой. Яркой кляксой выделялся алый галстук, подчеркивая мертвенно бледное лицо. Нелепый плащ, наброшенный поверх этого великолепия, смотрелся чужеродным предметом.
Он был сломлен. Он знал решение, каким-то образом он знал, и, глядя в его пустые глаза, я с ужасом поняла – он знал все это время. Он понимал, что наши потуги бесполезны. Я не могла представить, чем он жил, что им руководило – безумная надежда? Отчаяние? Страх?
Я бешено смотрела на него. Его потухший взгляд, опущенные плечи, безвольные руки – меня злила каждая деталь. Он рухнул в кресло и закрыл лицо ладонью. Мне захотелось швырнуть в него одной из тех бумажек, что до сих пор захламляли весь мой дом.
Зачем ты втянул меня в это?! – захотелось заорать. Но вместо этого я тоскливо взглянула на хомяка. Зверек спал, утомившись за день, полный бестолковой беготни в колесе. И мне вдруг стало невыносимо жалко их обоих – и хомяка, получившего в хозяйки безответственную особу, и Артиста, уставшего от бессмысленных попыток.
– Не сегодня-завтра они влепят мне ноль, – тихо и очень отчетливо сказал Артист, – мне очень жаль, правда. Простите.
Я не успела отреагировать, а он продолжал:
– Эта затея была лишена смысла с самого начала, но я позволил втянуться в это и втянуть вас. Ради всего святого… – его голос дрогнул, сорвавшись на крик:
– Нет больше ничего святого! Вы получите свои деньги, вот… – Артист запустил руку во внутренний карман и лихорадочно выдрал оттуда пухлый конверт, – вот, это остаток! Здесь всё, берите! Это последняя святость, что есть на земле!..
Он швырнул конверт мне, и я машинально поймала толстый белый сверток. Он жег мне руки. А Артист все говорил и говорил.
– Неужели ты не понимаешь? – шептал он, глядя горячечными глазами, сам не заметив, как перешел на «ты», – все будут продавать, продавать и продавать – лишь бы не скатиться в ноль! Продавать ненужное, продавать то, что производят эти толстосумы с четверками в карточках! Вот они, настоящие профанации: профанация жизни, торговли, профанация нужности! Даже здоровая конкуренция превратилась в свой собственный жалкий призрак! Круговая порука ушла? Чушь! Просто сменилось правительство. Бестолковые загребатели получили единицы и сменились теми самыми толстосумами, владельцами заводов, а мы все, мы, кто не входит в эту кормушку – потребленцы! Не потребители, а потребленцы, и культура этого самого потребления уже давно канула в лету. Нет больше никакой культуры… – он тяжело откинулся назад и судорожно вздохнул.
Я бросила конверт на пол, прямо в кучу черновиков и распечаток, и, топча гениальный проект, подошла к Артисту.
– Курточка с яхтой по цене яхты без курточки, – бормотал он, – не стоило этого делать… Вы только загубили свою жизнь, а меня все равно не спасли…
Звонкая пощечина остановила словесный поток. Я схватила Артиста за ледяные тощие запястья и как следует встряхнула. Его голова безвольно болталась, на глазах блестели слезы. Грива вороненых волос спуталась, повисла неаккуратной копной. Я встряхнула его еще раз и взяла за острый подбородок.
– Значит, так, – я постаралась придать голосу твердость, – успокойся. Что сделано, то сделано. Я не жалею. И деньгами расшвыриваться не спеши – мы еще найдем им применение.
Последняя фраза была сказана явно зря.
– Применение? – Артист всхлипнул, даже не пытаясь вырваться из моей цепкой хватки. – Разве ты не видишь – им нужно время, чтобы принять решение! Время, чтобы просмотреть поданные карточки и убедиться, что ни на одной из них не стоит крамольный ответ…
Я похолодела.
– С кем они совещаются? – продолжал он, – зачем вообще эта отсрочка? Почему не вскрывают карточки сразу и не оглашают решение тут же? Ты думала, все мы равны, и индексы присваивает действительно комиссия?
Я глупо кивнула. Артист истерически рассмеялся.
– Боже мой! Боже, боже мой!.. Святая наивность!.. Стоило сказать тебе об этом раньше, но кто мог знать, что ты тоже будешь среди них…
Он еще что-то говорил, но я перестала слушать. Какая-то неясная мысль упорно стучалась в сознание, но ее затмевал липкий противный ужас. Я ввязалась в это, вписав свое несогласное «да», поставившее меня на одну планку с преступниками. Мое решение меня компрометирует…
Я сделала глубокий вдох и постаралась сосредоточиться. Если карточки членов комиссии действительно проверяет кто-то «сверху»… Если на эту проверку требуется хоть какое-то, хоть минимальное время…
Время!
– Собирай бумаги, быстро! – рявкнула я, перебивая Артиста на середине очередной фразы. Он уставился на меня, приоткрыв рот. А я уже ползала по полу, сгребая подряд все попадавшиеся под руку распечатки.
– Мы уходим, сейчас же. Ты сказал, что комиссии нужно время, чтобы принять решение. Этим временем мы и воспользуемся.
– Хочешь бежать? – дошло до Артиста, – но куда? И смысл? Они уже влепили мне ноль. Ты знаешь, что это означает… Первый же продавец в супермаркете считает мои данные – я не смогу купить даже булку хлеба! Меня отправят в закрытую зону, и тебя вместе со мной!..
Я молча запихивала листы в спортивную сумку.
– Оставь! – Артист кинулся ко мне, хватая за руку, – оставь, это бесполезно!
Его ногти впились мне в кожу.
– Брось, я сказал! Брось, дура!
Хлесткое слово резануло по ушам. Я с размаху влепила ему еще одну пощечину, вырвав руку из влажных тисков.
– Ты – пойдешь – со – мной, – раздельно произнесла я в лицо Артисту, – взялся бороться, так борись до конца. Понял? Сам дурак!
– Оставь, – прошептал он, – оставь, я и так все помню… Это же мое, до последнего символа! Я на это жизнь положил…
Мы вышли в неуютный вечерний сумрак через полчаса. Кое-как мне удалось уговорить Артиста прийти в себя, и он даже помог мне собраться. Клетку с хомяком я отнесла соседке, промямлив что-то о «длительной командировке» и молясь, чтобы любопытная тетка не сунула нос за угол, где возле лифта мялся Артист. Скрепя сердце, молча простилась с животным, чмокнув его в носик, заперла дверь и свернула к лифтам, не оборачиваясь. Прогрохотали створки, оставляя прошлую жизнь позади. Мир вокруг внезапно перестал быть сложным, превратившись в непонятный. И с этой непонятностью мне предстояло разобраться, разложить ее на составляющие, отсортировать и упорядочить – примерно так же, как я обрабатывала материал для новой статьи. Ничего особенного, короче говоря.
Артист плелся рядом, таща объемистую сумку. Он выглядел странно в своем парадном костюме, неуместный среди однотипных будничных многоэтажек и замусоренных тротуаров.
Самым страшным оказалась покупка билетов на автобус до границы. Скрестив на удачу пальцы, я просунула сонной кассирше две карточки, заменившие паспорта в нашей странной стране. Девушка молча впихнула их в сканер, тот поурчал и выдал распечатку. Я затаила дыхание. Припухшие глаза кассирши побежали по строчкам. Долго, очень долго… Невыносимо долго…
– Вам билеты туда и обратно? – наконец спросила она, откладывая листок.
– Нет, – я выдохнула, наверное, слишком шумно, – в один конец, пожалуйста.
В автобусе я моментально уснула. Говорить с Артистом почему-то не хотелось, да и он помалкивал. Наверное, слишком много было уже сказано и еще больше продумано. Слишком много накопилось вопросов, ответы на которые только предстояло отыскать. Мне требовался отдых. И, свернувшись на жестком сиденье, я этот отдых себе позволила.
Вокруг разливается непроглядная темнота – как будто в вечерний сумрак кто-то опрокинул исполинскую бутыль с чернилами. Единственное яркое пятно света – дисплей мобильника в руках Артиста.
Звяк.
«Решением комиссии вам присвоен индекс: 0».
Всё. Никаких приказов явиться в инстанцию, ни слова о последствиях, ни малейших упоминаний о возможностях или руководстве к действию. Это отныне и навсегда оставалось за кадром. Не нужно больше что-то делать или о чем-то знать. Не требуется и никуда являться – «нулевого» не будут выслеживать, искать или преследовать. Он просто не выживет. Отпадет, как увядший лепесток розы.
Мы стоим на хиленькой, давно не чищеной платформе. Это конечная. Приземистый вокзал рядом молчалив и пуст. Ветер продувает его насквозь, вышвыривает наружу шарики мусора, гонит вдаль по шоссе.
Где-то по ту сторону вокзала – стена. Ее не видно в темноте, лишь помаргивают слабые проблески сигнальных огоньков.
Артист захлопывает «раскладушку» – громко, зло, яростно. Я вздрагиваю.
– Идем, – он тащит меня внутрь вокзальной постройки.
Нет, так не пойдет. И я начинаю рассуждать вслух, глядя на Артиста, который ставит сумку на грязноватую пластиковую скамью.
– Мы опоздали, – говорю я, – ты уже нулевой.
Артист вздрагивает, кривит губы, злится. Ему неприятно это слышать, но я жестом прерываю его попытку возразить.
– Это ничего не меняет, – я продолжаю, – мы все равно не смогли бы пройти через Стену легально, тем более за одну ночь. Чтобы получить пропуск, не нужно быть семи пядей во лбу, но нужно иметь хороший общественный вес и убедительную причину. Так что у меня есть другое предложение. А именно: мы проникнем через Стену нелегально, как ты мог догадаться. И начнем вот с чего…
Я достаю из кармана свой мобильник – роскошный смартфон последнего поколения, флагманскую модель с шестидюймовым дисплеем, доставшуюся мне втридорога, зато сразу после выхода на рынок – моя месячная зарплата пала жертвой маркетинга… Достаю и кладу на подоконник, в один ряд с чьим-то смятым билетом и бутылкой из-под колы. Следом отправляется моя карточка, которую тут же подхватывает ветер.
– Советую последовать моему примеру, – говорю я.
Ты смотришь карту местности – приложение выдает тебе текущее местонахождение. Ты заходишь в Сеть узнать погоду – и понимаешь, что смартфон лучше тебя самого знает, где ты. Твои следы везде – в электронной почте, в посте на стенке соцсети, в статусе мессенджера, в переводе с электронного кошелька, ты везде натоптал своими грязными ботинками, и неважно, игнорируешь ли ты настойчивое предложение назвать себя – твою персону давно уже идентифицировали, отследили, классифицировали, занесли и запомнили. Дальше – дело техники. Хочешь жить в системе, будь ее частью. А, впрочем, твое желание никого не волнует.
Артист кладет свой мобильник рядом с моим – старенькая «раскладушка» от почившей в бозе корпорации уныло помигивает сигнальным диодом. Его карточка с издевательской единицей летит на пол, уносимая сквозняком.
– А теперь, – я в последний раз бросаю взгляд сквозь окна, – пошли.
Стена – сооружение, охватившее всю страну и, согласно официальным данным, призванное защитить государство от внешних агрессоров. Если почитать учебники истории, по которым занимаются детишки в школах, то выходит, что нежданно-негаданно на страну ополчились сразу две державы – одна подальше и помогущественнее, другая поближе и попроще. Итогом подлого сговора стала практически полная изоляция страны, а попытки защититься от агрессоров вылились в постройку циклопического «занавеса» стоимостью в несколько ВВП. Необходимость стены обосновывалась не только привлекательным размером бюджета, но и происками гадких иностранных шпионов, в результате которых войска страны нежданно-негаданно обнаружились на территории соседней державы. Как назло, мировое сообщество оказалось просто-таки задавлено, зашантажировано и напрочь подкуплено все теми же агрессорами, поэтому никакой поддержки стране не оказало. Жертва проклятого сговора оказалась исключенной откуда только можно и стала выживать своими силами, благо, собственных ресурсов в виде горючих полезных ископаемых у страны хватало с лихвой на пару десятков лет. Прогнозы экспертов в более дальней перспективе отличались туманностью, а предложения относительно развития страны – смутностью. Впрочем, основное внимание уделялось отнюдь не ситуации внутри державы, а положению дел за «занавесом» – по всему выходило, что мир за пределами Стены уже давно прогнил и превратился в скопище жутких алчных тварей, которым только дай попробовать свежей патриотичной кровушки. Поэтому необходимость в надежной ограде утверждалась категорично и беспрекословно и врастала в сознание масс так же прочно и незыблемо, как врастала в землю сама стена. А потом грянула реформа, и все как-то сразу забыли о том, что было до стены, вплотную занявшись своими индексами. Оказаться в таинственной «зоне» не хотелось никому, тем более что по слухам располагалась она где-то за пределами стены, и вокруг зоны день и ночь толпились кровожадные прогнившие мутанты, вопиющие о благословенной горячей жидкости.
Стена согласно первоначальному замыслу должна была иметь высоту в двадцать метров, оснащаться вышками по всему периметру (на расстоянии не более ста метров друг от друга, как утверждали инженеры), комплектоваться мощными прожекторами, инфракрасными камерами и системами оптико-электронного наблюдения, а также дополняться рвом шириной не менее четырех метров и глубиной в человеческий рост. Однако, как это часто случается с проектами, реальная высота стены составила на пяток метров меньше, частота установки вышек ограничилась контрольно-пропускными пунктами, а инфракрасные камеры и ров оказались упразднены за ненадобностью. При этом общая стоимость замысла таинственным образом увеличилась. Правда, возведено сооружение было в самые краткие сроки. Зимой, в лютый мороз, бригады рабочих неустанно месили бетон и клали кирпич, в перерывах устанавливая вышки и подпорки. Инспекция выразила свое круглопечатное одобрение, и проект был завершен. Стена озарилась сигнальными фонарями, ощетинилась стальными конструкциями, заработали пропускные пункты – впрочем, пропускными их называли лишь по старой привычке. Основной их функцией стало задержание пытающихся пробраться на ту сторону и выдача им от ворот, точнее, от стены, поворотов. Эти же обязанности выполнял и приграничный патруль – набранный из бывших военных и потому хорошо вооруженный травматами и привычкой следовать приказу, не отвлекаясь на размышления.
…К этой монолитной, неприветливой стене мы бредем. Бредем по сонной, промерзлой земле, ориентируясь на равномерное мигание красных огней вдали и подсвечивая себе фонариками. С неба сыплется ледяная крошка, налетает порывами колючий ветер. Мы молчим, шаркая ногами.
Неожиданно земля разверзается, проваливаясь огромной ямой. Осыпавшиеся стенки теряются в темноте. Лучи фонарей выхватывают кучи песка на дне, ржавое до трухи железо, обломки гнилых досок. И кости. Сотни костей – округлые черепа, торчащие ребра, беспорядочно разбросанная мелочь. Там, в глубине, пересыпанные мерзлыми комьями, лежат люди.
Дремучий страх заставляет меня отшатнуться, я спотыкаюсь и с размаху усаживаюсь на задницу. Артист продолжает светить в жуткую яму.
– Боже мой, – наконец сипит он, – сколько их здесь…
– Обойдем, – говорю я, поднимаясь.
Мы начинаем обходить. Я держусь подальше, а Артист перебирает ногами вдоль самой кромки. Его фонарь то и дело поворачивается в сторону ямы, и тогда из мрака на нас оскаливается очередной череп. Я тяну Артиста за полу плаща, прошу поторопиться. Мне неуютно и хочется скорей оставить позади этот жуткий могильник, а в голову все лезут и лезут непрошеные мысли – быть может, оттуда, куда я так спешу, мне прямая дорога в эту страшную, бездонную, смертельную пропасть… И о том, что Артист одной ногой уже в ней, среди этих жалких неудачников, чьи жизни завершились так бесславно… Вот она, пресловутая «зона», и вот почему о «зеро» нельзя вспоминать, вот почему их зовут смертниками и почему так важен, в прямом смысле жизненно важен проклятый индекс…
Артист поворачивается ко мне, и я вздрагиваю – его лицо, белое, с провалами глаз, в темноте выглядит черепом.
Стена вырастает перед нами, едва мы минуем могильник. Вблизи, в пляшущих лучах фонариков, она уже не кажется настолько неприступной, как рисовало ее воображение и газетные статейки. Она не выше десятка метров, никаких прожекторов, рва и инфракрасных камер по периметру нет. Сложенное из бетонных блоков сооружение демонстрирует уродливые трещины там, где не до конца схватившийся раствор расперло морозом. Подпорки торчат из стены, похожие на сломанные кости, уходят ввысь, теряются в беззвездном небе. Стена щерится сколотыми кирпичами, натыканными в трещины шириной в полметра. Я начинаю выковыривать кирпичи – они легко поддаются, их даже не потрудились скрепить цементом. Артист кладет фонарь на землю и помогает мне, его худые пальцы цепко ухватывают куски осыпающейся кладки, волосы заправлены за воротник плаща, и бледный профиль четко рисуется на фоне темной громады. Ветер налетает порывами, рвет пальто, сдвигает в сторону фонарик, бьется в преграду, шепеляво шумит. И за этим шумом я не сразу слышу грозный окрик, а Артист уже встает, будто загипнотизированный повелительным тоном, и одна его рука поднимается вверх, повинуясь неслышной команде, а вторая мгновенно ныряет в складки плаща, и что-то стальное сверкает в этой руке, вскидывается, щелкает. Брызгают искры, и одна из двух черных фигур перед нами падает навзничь, а вслед за нею падает Артист, и лишь затем ветер доносит звук ответного выстрела…
Я швыряю кирпич в неразличимо далекую фигуру – она где-то там, в другой вселенной, а здесь, передо мной, белое лицо гения, с прилипшими к вискам воронеными прядями, и тонкая рука с прилипшей к пальцам вороненой рукояткой. И странно, невыносимо странно видеть здесь этот распахнувшийся плащ, и строгую рубашку под ним, и галстук, утонувший в алых складках, и разодранную напрочь розу, осыпавшую лепестками рваную обгорелую ткань… Так непривычно мучительно-жесткое выражение в глазах незадачливого гения, так дики его оскаленные от боли зубы, что я невольно отшатываюсь, отстраненно глядя, как блестят в луче фонаря безжалостно бегущие алые капли.
– Нина…
Белая, в потеках крови рука тянет ко мне угрюмую сталь. Подсвеченный циферблат часов на тонком кожаном ремне показывает десять. И еще какие-то мелкие циферки замерли сбоку, там, где должна быть тройка. Я вглядываюсь в них и вижу три нуля. Обратный отсчет.
– Быстрее… – хриплый, булькающий кашель.
Я машинально беру пистолет. Он еще теплый – теплый и влажный, и в его коротком стволе притаилась новая смерть. Я вдруг понимаю, что мне уже не страшно, и мои пальцы крепко сжимают мокрую рукоятку. Артист лежит рядом, в его волосах запуталась ледяная крошка, посиневшие губы беззвучно бормочут. Я вижу, как из уголка рта медленно, словно замерзая, сползает тяжелая бурая струйка.
Мой палец спускает курок. Где-то там, в темноте, прячется, крадется, прижимается к земле вторая цель. Позади нас – бессмысленная теперь трещина в стене, и я уже понимаю, что нам не выбраться, и что вся затея была до ужаса нелепой, наивной и смешной, что никто нас не отпустит и что мы – былинки под стопой громадной неповоротливой машины. Эта мысль заставляет меня стрелять снова и снова, пока оружие не начинает отзываться сухими щелчками осечки. Откуда-то сверху налетает тяжелый плотный шум, и я все еще верю, что это ветер, даже когда нас заливает беспощадно белым светом, и громовой голос что-то командует, но я затыкаю уши руками, я вжимаюсь в алое, обломанные шипы колют мне щеки, а я все скребу пальцами по замолчавшей стали. Кто-то рвет пистолет из моей руки, и я рычу, пытаясь удержать оружие, слыша, как хрустят кости. Горячие слезы ползут на глаза, когда пистолет выпадает из пальцев – досадливые слезы, слезы обиды. Я вижу, как уносят Артиста – безвольное тело с седой от снега гривой волос. Меня подхватывают чьи-то руки, куда-то тащат, свист и шум становятся громче, в нос ударяет вонь горячего железа. Сквозь мутную влагу я вижу силуэты в черной униформе, среди них мелькает алое с белым, а потом на лицо опускается прохладный пластик, и все смолкает.
– Дурак я, – говорит Артист, – дурак-теоретик.
– Я ничем не лучше, – усмехаясь, я присаживаюсь рядом, заглядываю в привычно бледное лицо.
Гений полулежит на койке, аккуратно застеленной хрустящим от свежести бельем. Его плечо и грудь спеленуты бинтами, а на виске красуется подсохшая царапина. Но он жив. Жива и я, и моя койка стоит рядом, за тонкой перегородкой с символической дверью. А чуть дальше – еще одна дверь, но уже отнюдь не символическая, а прочная, толстая, железная. Через эту дверь к нам иногда входит врач или молчаливый медбрат со столиком на колесах. Столик дребезжит, и расставленные на подносах тарелки звякают. Вместо окон у нас – квадраты плоских плафонов на стенах. Их матовый свет приглушается к вечеру и гаснет по ночам.
Артист криво улыбается, мнет здоровой рукой одеяло. Он будто хочет сказать что-то еще, но губы лишь слегка вздрагивают.
Я тоже молчу. Мы здесь уже неделю, и говорить стало как-то не о чем.
Я не понимаю, почему с нами так возятся. Единственное объяснение – наверняка существует некая церемония… официального обнуления, что ли. Я не знаю, как это назвать, да и называть не слишком хочется. Впрочем, сама идея тоже не выдерживает никакой проверки на нелепость.
Вначале мы пытались разговорить угрюмого медбрата, но он отмалчивался. Вкатывал столик и исчезал, чтобы через час забрать пустые подносы. А, когда я попыталась схватить его за руку и удержать, ловко вывернулся и захлопнул дверь перед моим носом.
Ничего не добились и от врача. Этот сероватого вида мужчинка охотно отвечал на наши расспросы – но лишь на те из них, что касались выздоровления. От всех прочих тем он просто и элегантно уводил беседу в сторону, снова пускаясь в пространные медицинские рассуждения.
Я понимала, что меня наверняка обнулили. Вряд ли был шанс выйти сухой из воды – на это не приходилось рассчитывать, и я не рассчитывала. Моя голова была забита поисками вариантов побега. И, как неделю назад, я просто хотела бежать от чего-то, не задумываясь о том, к чему.
В моей сумке лежал увесистый конверт с полученными от Артиста деньгами. Но сумка, равно как и наша одежда, обувь и даже бижутерия, исчезла где-то по ту сторону двери, пока наши бренные тела валялись в беспамятстве. Взамен нас облачили в мягкие хлопковые пижамы и тапочки из прессованного картона. В таком виде мы и пребываем по сей день. У нас ничего не осталось – кроме бесценного проекта Артиста, намертво вплавленного в его мозг. Впрочем, и этот проект здесь совершенно обесценился. Одно время я даже подумывала предложить врачу или угрюмому медбрату свой последний товар – себя, но не решилась. Вряд ли они соблюли бы свою часть сделки. А предлагать Артиста им и вовсе не стоило.
Еще через неделю за нами пришли. Медбрат, еще более угрюмый, чем обычно, вкатил неизменный столик и привычно исчез. А вместо него в палату вошел высокий худой мужчина в белом халате, наброшенном поверх суконной, мышиного оттенка формы.
– Приятного аппетита, ребята, – вместо приветствия сказал он и прислонился к стене. Дверь за его спиной осталась приоткрытой, но было ясно – соваться бессмысленно.
– Спасибо, – ответил Артист, отодвигая столик. Я промолчала, внимательно разглядывая вошедшего. Поручиться можно было лишь за одно: я никогда раньше не видела этого типа. Во всем остальном же он был какой-то расплывчатый. Неопределенного возраста, с непонятным цветом глаз и незапоминающимся лицом. Весь его облик как-то сразу вылетал из памяти, стоило отвести взгляд. Единственной приметной чертой оказался высокий рост – но мало ли у нас в стране высоких?..
– Ешьте, – не то приказал, не то попросил высокий, – после завтрака вас отсюда увезут.
– Куда? – на этот раз спросили мы в голос.
– Туда же, куда и всех нулевых.
Дверь позади высокого распахнулась, снова появился медбрат с грудой одежды в руках. Я узнала свои брюки и плащ Артиста.
Медбрат сгрузил вещи на койку и удалился. Высокий шарил по нам невзрачными глазами.
К горлу подкатил мерзкий ком, но я заставила себя проглотить тепловатые мюсли и чай. Высокий молчал, продолжая глазеть. Артист вяло ковырял ложкой в тарелке. Мне захотелось его треснуть.
– Одевайтесь, – наконец сказал высокий.
– Вы так и будете стоять и смотреть? – не выдержала я. Напряжение внутри приближалось к критической точке и требовало разрядки.
Высокий удостоил меня рыбьим взглядом и вышел. Щелкнул замок. Мы подождали немного, но медбрат так и не явился. Дребезжащий столик сиротливо приткнулся возле койки, выставив напоказ груду грязной посуды.
Среди принесенных вещей нашлась и моя сумка. Конверт оказался на месте. Никуда не делись и ключи от квартиры, и кредитка, и даже пачка мятных леденцов.
Артист растерянно вертел в здоровой руке рубашку. Вместо той, безнадежно порванной и грязной, ему принесли похожую. Новехонькую. Его плащ тоже оказался вычищенным, а я, наконец, обратила внимание, что моя собственная одежда постирана, выглажена и даже источает слабый аромат отдушки.
Меня это взбесило. Я не желала участвовать в дурацких церемониях с пафосным усекновением главы, но события неслись вскачь помимо моей воли. Артист все еще примеривался к рубашке, и я рявкнула, чтобы он поторопился. Какой смысл оттягивать неизбежное?
Я переоделась сама и помогла облачиться Артисту – он морщился, но молчал. В палате не было зеркала, и мы ограничились тем, что кое-как поправили друг на друге одежду и пригладили волосы. Стоило застегнуть последнюю пуговицу, как на пороге снова появился высокий – явно наблюдал через глазок, скотина! – и сделал приглашающий жест.
Мы двинулись за ним по казенного вида коридорам со скользкой плиткой на полу. Долго поднимались на лифте. Зажатая в узкой кабинке между деморализованным Артистом и сосредоточенным пригранцом, я дрожала – от нестерпимого ужаса неизвестности и еще более нестерпимой ненависти. Не раз и не два мне хотелось пнуть высокого в известное место, остановить лифт, закричать – сделать хоть что-нибудь, а не идти послушной овцой на заклание. Но я не могла. Высокий наверняка догадывался об этих мыслях и постоянно поглядывал на меня. В его глазах не читалось ничего – как будто на меня косилась снулая рыба.
Наконец лифт дернулся, затормозил, створки расползлись, и мы вышли в крохотную комнатку с потолком, нависающим низко над головами. Высокий, пригибаясь, открыл единственную дверь, и мы очутились на крыше.
Чуть поодаль серо-зеленой громадой торчал вертолет со значком приграничного департамента на борту. Серо-зеленый пилот в громадных наушниках застыл в кабине.
– Живо, – высокий подтолкнул нас к вертолету.
Мы забрались внутрь. Артист, путаясь в складках плаща, уселся на жесткое потертое сиденье. Я села рядом, чувствуя, как противной мелкой дрожью трясутся колени. Высокий примостился последним, захлопнул дверцу, пристегнулся и дал сигнал пилоту.
Вертолет взмыл. Артист побледнел, потом посинел. Я боролась с тошнотой. Высокий сидел очень прямо и глядел строго перед собой. Вокруг шумело, шипело и выло. Машина заложила вираж, меня швырнуло на Артиста, и перед глазами оказался иллюминатор. За его толстым стеклом, внизу, совсем рядом разевалась ощеренная костями пасть могильника.
Внутри все сжалось, колючая боль расползлась в груди. Левую ладонь свело судорогой. Вертолет снижался. Я ухватилась за Артиста, комкая его плащ. В горле бились рыдания, спина стала липкой от пота. Я закрыла глаза. Мне было дико, безумно, отчаянно страшно.
Полозья вертолета мягко толкнулись в землю. В уши ворвался свист – лопасти еще продолжали кромсать воздух, постепенно замедляясь. Волосы трепал холодный ветер. Мои плечи кто-то сжал и потянул меня назад, вдавливая в спинку сиденья. Я распахнула глаза – и встретилась взглядом с высоким.
Вертолет стоял. А справа, за распахнутой дверцей, высилась серая масса стены.
– Значит так, детишки, – высокий заговорил хрипловато, будто у него вдруг заболело горло, – отсюда мы пойдем пешком. Тебя, – он указал на Артиста, – через полчаса переправят за стену. Таланты нам нужны.
– Кому это – нам? – впервые подал голос Артист.
– А ты думал, весь мир ограничивается только тем, что внутри стены? – высокий прищурился, – по ту сторону тоже есть много интересного. Ну а ты, – он повернулся ко мне, упер руки в бока, чуть замялся, – а ты, к сожалению, ничем не отличилась. Я имею в виду, ничем хорошим. Поэтому… – он снова замялся, – будет, конечно, суд, но ты же знаешь, как это делается…
Я не ответила. Глядя мимо высокого, я смотрела, как от стены отделились две фигурки в форме приграничников, подошли к нам. Высокий, избегая смотреть на меня, вышел. Он и фигуры обменялись бумагами, что-то подписали. Один из них всунулся внутрь и поманил рукой Артиста. На выход, мол.
– На, – я протянула гению сумку с деньгами, – пригодится.
Он взял сумку и встал – тощий, нескладный, с непослушными черными волосами. Бестолковый, неуклюжий, так и не сумевший мало-мальски приспособиться. Несущий в себе всего одну идею, и центрирующий жизнь вокруг нее, и ничего, кроме нее, не видящий. Из тех, о ком говорят – не от мира сего. Может, в другом мире ему повезет больше.
– Удачи, Артист, – я протянула руку. Он смущенно пожал ее прохладными пальцами. В нем ничего не осталось от того отчаянного парня, прятавшего за пазухой пистолет. Передо мной стоял обычный встрепанный гений. И я задумалась – а было ли случившееся явью?..
– Спасибо, – пробормотал Артист и вышел. Я смотрела ему в спину, пока он, сопровождаемый двумя вояками, не скрылся в будке приграничной службы – так ни разу и не обернувшись.
Высокий снова забрался в вертолет и кивнул на темневшую яму могильника.
– Братская могила времен войны, – пояснил он, – археологи раскапывают. Работы временно приостановлены из-за холодов.
Я содрогнулась, но ничего не ответила. В молчании мы долетели до «зоны». Это действительно была зона – настоящая, с толстыми тюремными стенами, с колючкой по верху и сторожевыми башнями в углах. И камера оказалась вполне тюремной, с гадливенькой обстановкой, вонючей парашей и крохотным мутным окном за грязной решеткой.
В этой камере меня оставили ждать суда. В первый же день я попросила принести тетрадь и ручку. Мне притащили пачку смятых черновиков А4. На обратной стороне плохо пропечатанным машинным шрифтом муторно излагались детали затхлого дела. Вместо ручки я получила химический карандаш, который моментально стерся, и затупленную точилку впридачу. От карандаша губы и язык становились синими. Но я старательно описывала все, что произошло. Так мне становилось легче ждать. А еще я понимала, что не могу отказаться от привычки постоянно что-то писать.
Через несколько дней мне принесли на подносе большую прямоугольную пиалу с фруктами. Сей широкий жест сам по себе вызывал подозрения, но я рискнула съесть пару яблок. Они оказались неожиданно сладкими. А под пиалой обнаружился плоский коричневый конверт.
В конверте лежало письмо от Артиста. Я прочла его, впиваясь в истекающую соком грушу. Потолочная лампочка, давно и прочно засиженная мухами, давала скудный желтый свет, и мне приходилось напрягать глаза, пытаясь разобрать корявый почерк гения.
Артист писал о том, как благополучно пересек границу-стену, как на той стороне его встретил пожилой интеллигент с азиатской внешностью. Щуря и без того узкие глаза за стеклами очков, интеллигент представился профессором Мазуром и с сильным акцентом объяснил, что отныне он будет помогать гению адаптироваться в обществе.
– Нам нужен такие люди и такой проектов, – нещадно путая падежи и склонения, говорил Мазур, – и вы наш лучший сегодня вклад! Я рад!
И в подтверждение радости тряс Артисту руку.
Гения поселили в старенькой, но вполне удобной гостинице, устроили обзорную экскурсию по городу – Мазур рассыпался в труднопонимаемых эпитетах; познакомили с несколькими видными учеными, в компании которых Артисту предстояло работать. Сам профессор оказался координатором проекта, посвященного разработке принципиально новых систем добычи энергии.
– Наш союз, – говорил он, широко поводя рукой и имея в виду, конечно, не себя с командой ученых, а объединение нескольких стран, – есть висит большой проблема в виде энергии!
Артист мысленно переводил.
– И мы работать над проблемы! Результаты есть! Мы уже сегодня и завтра и никогда не зависят от земли и полезность… полезные ископаемых! – после подобных излияний Мазур добродушно улыбался, переводил дух и добавлял:
– Большое сердечное спасибо полковник Никитин!
Загадочный полковник, как вскоре узнал Артист, возглавлял постоянно меняющуюся комиссию по назначению индексов. Общественная система была устроена так, что многочисленные граждане попросту не могли в ней выжить – ввиду природной лени, отсутствия способностей к впариванию или, в очень, к сожалению, редких случаях, – ввиду своей одаренности в иных областях. Пока человеку не влепляли «зеро», он не попадал в поле зрения Никитина. Но каждый получивший «дырку от бублика» становился объектом пристального внимания полковника и его команды. Ни одно решение по присвоению нового статуса не проходило мимо них. «Никитин и Ко» не влияли на работу комиссии и не склоняли ее решение в ту или иную сторону. Они просто наблюдали. А когда приходило время – брались за дело, отделяя агнцев от козлищ. Каждый случай рассматривался со всей тщательностью, каждый «смертник» расспрашивался, чтобы исключить ошибку. Каждому давался шанс, и поэтому Никитин очень огорчился, когда ему пришлось послать погоню за своевольной девчонкой и гениальным барменом. К счастью, инцидент удалось замять, и в вечерней сводке стрельба у стены прошла как «попытка иностранных агрессоров вторгнуться на территорию достославной…» и так далее.
Высокий тип с рыбьим взглядом оказался одним из лучших людей Никитина. Именно он отвечал за каждого, кого комиссия щедро угостила «баранкой». Он привозил несчастных дрожащих смертников, судорожно тискающих в ручонках мобильники со страшными sms-ками, разъяснял им ситуацию и вел расспросы.
Бесполезных ждала «зона», фиктивный суд и казнь. Некоторых, впрочем, отправляли на принудительные работы – в основном на громадные фабрики «четверочников», где несчастные трудились за еду и койкоместо без возможности что-то изменить. Немногочисленные таланты же переправлялись на ту сторону стены, за каменный занавес.
«Нина!» – писал Артист, – «здесь нет никаких страшных монстров, о которых вам толкуют день и ночь. Здесь живут простые люди… Нет, не так – по-моему, тут живут люди счастливые. Какой-то совершенно новый вид… Я познакомился с женщиной – она продает зелень. У нее симпатичная лавка с названием «Белый кот». Не знаю, при чем тут кот, и все забываю спросить. А еще у нее отличный бесплатный кофе и всегда хорошее настроение. По-моему, ей нравится продавать зелень… А тебе нравилось продавать тексты, Нина?»
Я сглотнула. Липкий грушевый сок капал мне на колени. Нравилось ли мне? Я никогда не спрашивала себя об этом.
«Поначалу мне казалось, что жизнь здесь идет слишком медленно. Было не по себе. А потом я понял… Я раньше жил, как на соревнованиях – кто быстрее, кто сильнее, кто увертливей. Кто первым подставит соперника, тот и впереди. Я думал, что Мазур и остальные смеются надо мной. Куда бы я ни приходил, я видел усмешки на лицах. И только недавно я понял, что это просто добрые улыбки…»
Профессор рассказал юному гению, что именно Никитин всячески препятствовал распространению слухов о происходящем с «нулевыми». О неудачниках полагалось забывать – даже если среди них оказывался твой друг, твой отец или дочь. Забывать раз и навсегда. И продолжать лезть из кожи вон, чтобы не получить страшный индекс.
– «Нам ни к чему лишний кровь и смерти», – почти без ошибок процитировал полковника Мазур и смущенно поправил очки на плоской переносице.
Артист понял сразу. Ни к чему людям знать о том, что на самом деле происходит за стеной. Вся система, построенная на жесткой борьбе, уже стремительными темпами катилась к своему логичному краху. Тысячи отбросов отсеивались, сотни тысяч продолжали бороться и проходить жесточайший отбор, не зная о том, за что на самом деле рвут глотки.
– Отбор – не есть панацея, – профессор Мазур вздохнул. Его широкоскулое добродушное лицо помрачнело. – Но другая система не есть… Другая система нет… – Мазур опять запутался и примолк, но тут же продолжил:
– Люди бы рвались убежать. Сюда. Бросить все и бежать. Нам здесь не нужно… Много бесполезных должны уходить…
Система индексов работала жестко, грубо и бесчестно. Но иначе и быть не могло. Странам за стеной ни к чему были миллионы торгашей. Ни к чему им были и сотни тысяч бездельников, не способных даже перепродавать барахло.
«Рано или поздно система рухнет», читала я, «и останутся только лучшие. Это геноцид, это оголтелый нацизм, фашизм и черт знает что еще. И те, кто по ту (зачеркнуто, исправлено на «эту») сторону стены, – фашисты, которые развалят систему. Но лишь потому, что она давно начала разваливать себя сама…»
Грушевый огрызок упал на пол. Вдали послышались шаги – четкие, стремительные, чеканные шаги по кафельному полу коридора. Я аккуратно положила письмо вместе со своими заметками и взяла из пиалы последнее яблоко.
В замке камеры тяжело проскрипел ключ.
– Пора.
Надкусив яблоко, я вышла под синеватый ламповый свет.
Рукописи Нины Б., найденные в ее камере, были опубликованы в странах по ту сторону стены и стали лучшей книгой года согласно версии издания «Read’US». Впоследствии книга неоднократно переиздавалась, была переведена на двенадцать языков, а общее число ее читателей достигло миллиарда. Все права на «Дневники Нины» были переданы в Фонд передовых исследований энергетики под руководством профессоров Мазура и Горошина. Именно профессор Горошин во многом содействовал распространению рукописи.
– Нина была моим другом, – говорил он, – именно благодаря ей я жив и счастлив…
Фотографии Григория Горошина, самого молодого лауреата Мировой Премии, с книгой Нины Б. в одной руке и пушистым хомячком – в другой, стали сенсацией в Сети. Сам физик, поглаживая зверька, объяснял журналистам:
– Я позабочусь хотя бы о ее питомце… – и смущенно-виновато трогал розу в петлице, отводя глаза.