Анна стояла у окна, смотрела, как Митя идет по двору к машине. Как старательно обходит лужи, коварно занесенные желтыми кленовыми листьями; сама вчера, не учуяв коварства, угодила замшевой туфлей в лужу. Пропали туфли, зараза. Очень уж ловкие были, учительские. Сочетали в себе удобство и достоинство. Весь день рыскаешь по школе, потом в транспорте пять остановок едешь, потом еще в магазин, и ноги — хоть бы хны… Жалко, да. Это еще поискать надо такие, постараться… Хотя чего она о туфлях! Бог с ними, с туфлями. Всегда почему-то в голову спасительная ерунда лезет, отгоняя тревожные мысли. Вот бы хорошо было и впрямь их отогнать… Не смотреть на Митю в окно, не вздыхать, не думать…

Спина у Мити была напряженной. И в том, как он обходил коварные лужи с листьями, тоже чувствовалось напряжение излишней тщательности. Подошел к машине, открыл дверь, тяжело плюхнулся на водительское сиденье. Даже рукой не махнул привычно, хотя наверняка знает, что она стоит у окна.

Пропадает парень. Пропадает ни за грош, ни за копейку, пропадает на ровном месте. И ничем любимому пасынку не поможешь, можно только смотреть в окно да вздыхать. Беда, беда…

Какое, кстати, слово грубое — пасынок. И звучит отвратительно, как небрежное восклицание: па-сынок… Будто ударное «па» нагло плюет в лицо безысходностью — отделяй, дорогая, мух от котлет! Если не рожала, то и нечего к материнству привязываться! Хотя «мачеха» тоже звучит не сахарком и не белым хлебушком… Хлестко звучит, как пощечина. Мол, наизнанку честно любящим сердцем вывернись, а выше головы не прыгнешь. Злые слова, несправедливые, неправильные.

— Что, Митька ушел? Я слышал, как дверь хлопнула…

Анна ответила не сразу, будто не слышала. Проводила глазами выезжающую со двора Митину машину, откликнулась тихо:

— Да, Паш, ушел… Уехал только что…

И обернулась к мужу. Тот стоял в дверях кухни, потирал сонную вмятину на щеке, глядел страдальчески и в то же время с некой претензией на недовольство. Да, появился у него последнее время этот капризный промельк во взгляде… Будто она была во всем виновата. А может, и не было ничего такого, может, ей показалось. Пашу тоже можно понять — едва выкарабкался из предынфарктного состояния, а тут еще из‑за сына переживай…

— Куда он поехал?

— К Денису.

— Чего ему там, у Дениса, медом намазано? У него, между прочим, дом есть… Вон комната своя… Зачем ты его отпустила?

— Ну, знаешь… Он не ребенок, чтобы его дома под юбкой удерживать. Он состоявшийся мужик.

— Да какой там состоявшийся! В чем состоявшийся? В том, что жену с ребенком бросил? Что с шалавой какой-то связался? И кому он чего доказал?

— Он никому ничего не доказывал, Паш. Он просто влюбился.

— Влюбился? И чем ему Ксюша плоха была, что он в шалаву влюбился?

— Значит, не получилось с Ксюшей. Значит, разлюбил. Или вообще не любил. Это не наше дело, Паша. Слишком тонкие материи, чтобы мы с тобой сейчас походя о них рассуждали.

— И все-таки? Вроде они любили друг друга! Если б не любили, не женились бы!

— Нет, Паша, не все так просто. Я думаю, Ксюша нашего Митьку сразу не любила.

— Вот те раз… А зачем тогда замуж шла?

— Ну… Потому что наш Митя такой… Комфортный, что ли… Многие женщины по этому принципу замуж выходят, искренне полагая, что любовь тут совсем не обязательна. А что? Митя добрый, покладистый, без вредных привычек… И внешне вполне себе симпатичный, и ростом высок, и сложен хорошо… Я думаю, он искренне Ксюшу любил, когда предложение делал. А как иначе? Мальчик, выросший в более-менее благополучной семье, всегда и все делает искренне, без оглядки на «вдруг не получится». Откуда у него эта оглядка возьмется? Все ж по плану — сначала счастливое детство, потом сразу институт, как сам само собой разумеющееся… А в институте поджидает судьба в образе девочки-студенточки, и тоже из хорошей семьи, и со своей установкой из этой семьи — пока учишься, мол, надо обязательно за хорошего мальчика замуж выйти, иначе потом не успеешь, разберут хороших, одна останешься…

— Ну… И что в этом плохого, не понимаю?

— Да ничего плохого, Паш. Разве я о плохом? Я ж о другом… Чего ты раздражаешься и меня перебиваешь?

— Извини, я не хотел. Ну, и что?

— А то… Вот они начинают встречаться, хороший мальчик и хорошая девочка. И все вроде бы замечательно — лекции, кафе, прогулки, да плюс немного плотской любви, пока родители на даче… Но однажды беззаботная студенческая любовь упирается в девочкино как снег на голову: так люблю тебя, что замуж хочу и ребеночка от тебя хочу… И что остается доброму, честному и благородному мальчику? А ничего и не остается, как с головой окунуться в это «люблю, замуж, ребеночка». Нет, я не говорю, что это плохо! Все это прекрасно, конечно же, но… Жизнь все равно свое берет, раскладывает по полочкам. В общем, потом все получается, как получается, резко и вдруг. Как гром среди ясного неба. Или опять же как снег на голову.

— Ну да… Эта Вика и явилась как гром среди ясного неба. Шалава… И откуда она только взялась? Говорил, говорил я ему! Но разве кто родителей слушает? Теперь болтается, как… Цветок в проруби… И ни там, и ни сям! Жил бы тогда с нами, чего по друзьям шататься! Мы ж ему не враги! Что уж теперь-то, после драки кулаками махать!

— Он не будет здесь жить, Паш.

— Да почему?!

— Потому что ему стыдно. Он же тоже… Все чувствует. И твой настрой чувствует.

— Хм… И какой же мой настрой, интересно?

— Настрой на неприятие и досаду, вот какой. Мите и самому от себя несладко, ты пойми… Он не хочет нас обременять…

— Ага. Натворил делов, а теперь — не хочет обременять. Забавно. Погоди, погоди… Еще пару деньков продержится и опять к этой шалаве побежит, поджав хвост… Заколдовала она его, что ли? Говорят, у нынешних девок модно по колдуньям да по знахаркам бегать. А наш и рад стараться, бежит. Куда наколдовали, туда и бежит. К шалаве! Как будто сам собой не управляет! Стыд смотреть.

— Паша, уймись. Прекрати, пожалуйста, я этого слушать не могу. Как ты можешь? Он же твой сын. Комментировать беду все умеют, для этого много ума не надо. Пусть чужие и комментируют, а тебе нельзя. Ты ему не чужой, ты отец.

— А я что? Я ничего… Просто мне больно, Ань. Очень больно. И за Митьку обидно. Ты пойми…

— Да я понимаю, Паш, понимаю. Ладно, прости. Не надо так нервничать, тебе нельзя. Чаю хочешь?

— Хочу…

И опять ей послышались капризные нотки в этом недовольном «хочу». И даже то, как Паша садился за кухонный стол, держась рукой за левый бок, и как старался «твердеть лицом», будто бы не давая ему отобразить происходящей в боку сердечной боли, казалось ей слегка нарочитым и чересчур выпуклым. А впрочем… Конечно, она не права. Устала, расстроена, раздражена. Тем более тема перенесенного Пашей инфаркта в доме не изжита, хотя пора уже… И по медицине, и по психофизике…

Анна двигалась по кухне тихо, привычно. Заварила «сердечный» травяной чай, вдохнула знакомый аромат мелиссы, календулы и чуть-чуть солодки. Тот, конечно, еще ароматец… Не особо вдохновляющий. Но за компанию с Пашей сойдет. Может, после мелиссы удастся заснуть быстрее.

Павел глотнул из своей чашки, вздохнул тяжело, смиряясь с необходимостью пить «эту гадость». И уставился поверх ее головы в заплывающее сумерками окно. Что ж, понятно. Супружеская беседа за вечерним чаепитием на этом иссякла. Да и бог с ней… Да и о чем еще? Все уже переговорено, перебеседовано и пережевано. И ничего этими беседами нельзя изменить… Ладно. Так даже лучше. Помолчим.

Анна поискала глазами пульт, собираясь включить телевизор, пристроившийся в простенке между «парадными» посудными полками — в маленьком кухонном пространстве другого места ему не нашлось. Куда ж она сунула этот дурацкий пульт? Вечно в руки лезет, когда не надо! А когда надо…

— Не включай, Ань. И без того тошно.

— Хорошо… Как скажешь.

— Ань, вот ты мне ответь… Почему он такой, наш Митька? Почему он перед этой шалавой не устоял? Ну, погулял бы на стороне, если уж так приспичило… Зачем семью-то ломать?

— Он не виноват, Паш. Так получилось.

— Не виноват, не виноват! Вечно ты его защищаешь! Что бы ни сделал — не виноват… Нет, ты скажи, а другие как? Почему, к примеру, я такой не был? Должна же быть у мужика ответственность за свои поступки! Когда его мать умерла, мне тоже тридцать было, как и ему сейчас… Но я ж только о нем и думал! Чтобы ему хорошо было, да как он без матери, да не дай бог обездолю… Да чтобы с мачехой не прогадать…

— Значит, ты меня, как женскую, отдельно взятую личность, совсем в расчет не брал, да? — спросила полушутливо, но и с явно обиженной нотой в голосе. — Только для Мити старался, да?

— Ой, да прекрати, Ань… — сердито, по-бабьи махнул рукой Павел. — Ну что ты опять ерунду несешь?.. Сама прекрасно знаешь, что это не так! Вы же с Олей, Митькиной матерью, ближайшие подруги были, ближе некуда… Сестры почти… Тем более Митька тебя с рождения знает… На ком я еще должен был жениться?

— Ну сам же сказал — боялся с мачехой прогадать… Значит, были варианты?

— Да мало ли, что я сказал! Не придирайся к словам. Я ж не о том… Нет, а ты что, серьезно? Ты что, правда обиделась?

— Ну… — неопределенно пожала она плечами, прокручивая в пальцах пустую чайную чашку.

— О господи… Этого еще не хватало. Прекрати, Ань! Прекрати немедленно, слышишь? Тоже нашла время…

— При чем тут время или не время, Паш?

— Ну да. Это я не подумав ляпнул, извини. И остальное — тоже… Не бери в голову, Ань. И не думай даже. Митька тебе настоящий сын, давно все грани стерлись! Двадцать пять лет прошло! И ты была ему настоящей матерью… Была и есть… Да он тебя больше любит, чем меня! И я тебя тоже люблю… Тем более ты такая красавица… Была и есть…

— И тем не менее, Паша! Следи за своими словами, хорошо? Как говорит один мой знакомый пятиклассник — фильтруй базар, дяденька.

— Хорошо, Ань. Я понял. Я… Да, я буду фильтровать. Извини…

Анна мотнула головой — слегка, едва заметно. Можно было по-всякому растолковать ее жест — и как принятие извинения, и как обиженную задумчивость. Встала из‑за стола, подошла к окну, сплетя руки под грудью. Боже, как грустно все… Двадцать пять лет! Как быстро пролетело время! Можно серебряную свадьбу играть… А что? Можно было бы и сыграть, если бы не грустные семейные обстоятельства…

Она вдруг четко разглядела в темнеющем окне свое отражение. Мягкие, но хорошо выраженные черты лица, вздернутый вверх подбородок, твердая линия губ, строгая прическа училки, волосок к волоску, никаких легкомысленных вольностей. Хорошее отражение, пусть и обманное, растушеванное льстивыми сумерками. Как сейчас Паша сказал? Ты такая красавица, мол, была и есть? Что ж… Ладно. Так и будем считать. И не будем добавлять — даже мысленно! — к слову «красавица» пресловутого придатка «стареющая». Потому что если добавлять, то придаток всю «красавицу» на себя перетянет, и сразу бросится в глаза то, чему бросаться не надо — и противная возрастная огрузлость, и руки, некрасиво налитые и тоже огрузлые, и плечи, и грудь… Ну, и талия, само собой. Никак не спрячешь этот неизбежный переход плавных женских линий к мужскому типу фигуры, будь он неладен. Засада, природный подвох. Нет уж, остановимся лучше на «красавице». Как говаривал незабвенный сатирик Аркадий Райкин: «Если меня в тихом месте прислонить к теплой стенке…» Да и зачем терзать лишними наблюдениями самооценку? Нельзя, нельзя. Вредно в ее возрасте…

Тем более нечего судьбу гневить, старость ее действительно пока жалеет. Подкрадывается, конечно, но весьма деликатно, почти дружески. Извини, мол, я тут должна чуть-чуть поработать… Переделать кое-где, внести небольшие правки, сама понимаешь. В межбровье глубокую морщинку изладить, пару лишних «гусиных лапок» подрисовать… Ну и в щеки чуть-чуть вялости, серой бледности… Вот и все, и хватит пока. Живи. Не обижайся, но по-другому нельзя. С другими-то я не деликатничаю, между прочим. На других отрываюсь так, что мама не горюй. А с тобою вон миндальничаю.

Она и не обижалась. Наоборот, приучала себя принимать внешние изменения с благодарностью. А куда деваться? Со старостью и впрямь дружить надо. Не шарахаться от нее в ужасе, а впускать в себя гостеприимно, привыкать мало-помалу. Хотя… Наверное, это все самоуспокоение… Как в той пугачевской разухабистой песенке: «Ты давился и икал, мал-помалу привыкал…»

— Ань… Ну что ты, ей-богу…

— М-м-м?..

— Все еще сердишься, что ли?

— Да бог с тобой… Ерунда какая. Я уж забыла…

— А о чем думаешь?

— Да так…

— А я вот все думаю, Ань, как Митьке помочь… И не понимаю, хоть убей, как так получилось, что он голову потерял из‑за этой… Этой… На «шалаву» ты обижаешься, а другого слова не могу подобрать! Нет, было бы из‑за кого страдать, а? Ни кожи ни рожи, натура чисто стервозная… А вот поди ж ты! И откуда они берутся, такие? Ей-богу, собрал бы всех и к стенке поставил!

— Ну, сразу и к стенке… Ишь разошелся. Знаешь, как мой дед говорил? Каждой бабьей натуре свое место, свой мужик и свое занятие еще до рождения определены… Сколько на земле хороших и плохих занятий, столько и баб. Ни одно место пустым не бывает. Кому место гетеры, кому злой сирены, кому доброй семейной матроны…

— Да? Ну тогда называй все вещи своими именами, чего уж теперь! Не сирена и гетера, а стерва и проститутка! Тоже мне, развела романтизм! Вечно ты все приглаживаешь да по-книжному причесываешь!

— Нет, Паш, я не романизирую и уж тем более не причесываю. Ты же знаешь, я не люблю хамоватых выражений. Да и не обо мне сейчас речь… Я просто пытаюсь тебе объяснить, к чему нам надо готовиться, чего от этой Вики дальше ждать. Или, наоборот, не ждать… А если эта владычица морская нашего Митю в качестве мужа к себе приспособить захочет? Чтоб служил у нее на посылках?

— Да не дай бог…

— Так и я о том же. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что сирена никогда в матрону не превратится, потому как в нее изначально другие страсти вложены. У сирены конечная задача — зазвать и уничтожить, разжевать острыми зубками и выплюнуть… На то ей природой и власть дана. И нашего бедного Митеньку как раз и угораздило в эту власть по уши вляпаться. Потому что эта Вика — она не просто сирена, а всем сиренам сирена, самая что ни на есть махровая сирена. Сирена с большой буквы.

— Да не надо мне объяснять, Ань, я и сам все понимаю! От этого же не легче! Нет, как он так вляпался, а? Вроде бы никогда тряпкой не был… И подкаблучником не был…

— Да, не был. Но сиренам как раз подкаблучники и тряпки неинтересны, слишком легкая добыча. Кстати, ты знаешь, как она Митю называет?

— Как?

— Тряпка Тряпкин… Я случайно услышала. Позвонила ему, когда сирена в гневе была. Голос у Митьки, конечно, тоже в этот момент ужасно свирепым был, я даже не узнала, испугалась… Разговаривать не смогла.

— Ну, это уж… Ни в какие ворота! Какой еще Тряпкин!

— Я думаю, Паш, это у нее такая обидная ассоциация на имя и фамилию, звучит слишком уж мягко — Митя Никитин. Это нам подобная мягкость нравится, а ей — кость поперек горла.

— Ну, могла бы Димой называть…

— Да. Могла бы. Но что сделаешь — такие у сирен игрища.

— И все равно мой сын не тряпка. Я же знаю.

— Успокойся, Паш… Чего ты так разволновался? Ну знаешь и знаешь… И я знаю…

— А что тогда делать? Молча смотреть на все это безобразие? Как сын пропадает под бабьей дурной властью, как голыми пятками по угольям скачет? Он же на глазах тает, как свечка, разве не видно? И мы ничем не можем ему помочь?

— Ничем, Паш. Он сам должен. Обязательно должен пройти через все это до конца, до самого дна. Ничего нельзя сделать.

— Хм… Ну, это ты так думаешь… А если я поговорю с ним очень серьезно, по-мужски? Мы ведь никогда в его личную жизнь напролом не вмешивались… И про эту, как бишь ее там, сирену-гетеру, тоже поговорю, назову вещи своими именами?

— Можно подумать, он без тебя всех этих имен не знает, ага… Нет, Паш, не надо. Говорю же, Митька и сам себе не рад…

— Но попытаться-то можно!

— Нет… Сделаешь только хуже и себе, и ему. Он еще больше сам себя презирать будет, а ты разнервничаешься, сердце разбередишь. Нельзя тебе, Паш… Это же опять больница…

Павел вздохнул, вяло махнул рукой, уставился в темное окно, горестно поджав губы. Потом проговорил со скулящими бабьими нотками в голосе:

— Ну почему… Почему именно Митька… Все ж было нормально, жил себе и жил… Жена Ксюша, дочка Маечка… Почему именно Митька, Ань?!.

— Не знаю, Паша. Я тоже над этим думала, думала… И ничего хорошего не придумала. Наверное, и мы в чем-то виноваты. Наверное, слишком его любили, иммунитета не дали… Вот говорят, это очень плохо, когда ребенок родителями недолюблен, он якобы всю жизнь потом любовь выслуживает. Но зато он всегда искреннюю любовь учует, и оценит, и лелеять ее будет, как величайшую драгоценность. А наш… Он не страдал от недостатка любви, как другие. А любимые дети слишком самоуверенны, они считают, что все их должны любить одинаково сильно, и потому становятся для разного рода манипуляторов легкой добычей. Таких обычно и ловят на удочку, они доверчиво идут на голос коварной сирены… И пропадают в чужой властности, годами выбраться из нее не могут. Хотя да, по природе натуры сильные, а не могут…

— То есть ты хочешь сказать… Все равно бы он к этой Вике в лапы попался? У него не было выбора?

— Да при чем тут Вика… Я же вообще говорю. Власть может взять кто угодно, не обязательно женщина. Есть такие люди, особо до власти жадные. Потрошители доверчивых душенек. Поджидают свою жертву в засаде, как пауки. Не разглядишь этого паука, такое у него обличье бывает ангельское.

— Да… Может, ты и права… Мы с Митькой всегда носились… Не баловали, а именно носились, боялись любви недодать. Особенно когда Оля умерла… Помнишь?

— Да, Паш. Помню, конечно…

Еще бы ей не помнить. С Олей они крепко дружили, хоть и были характерами не схожи. Оля была как нежный цветок орхидея, могла жить только в теплом пространстве, в любви, в ухоженности… Все время хотелось ее защитить. И Паша тоже, помнится, смелым рыцарем Ланселотом в качестве Олиного мужа себя ощущал. А только не уберегли орхидею, не уберегли… Сгорела Оленька, как свечка, в своей поздно обнаруженной четвертой стадии, даже и сама толком ничего не поняла. Когда ее из клиники после никчемной операции домой выписали, глядела на всех удивленными глазами, будто спрашивала — ведь этого не может быть, правда? Паша, Аня, ведь правда? И как же Митя? Он маленький еще… Нет, этого не может быть…

Когда Олю похоронили, ей пришлось встать у штурвала этого семейного корабля. Нет, не было тогда в голове ни одной потенциально матримониальной мыслишки относительно вдового Паши, не было! Тем более Паша прекрасно знал про ее тяжкие и горько-сердечные обстоятельства… Про эту многолетнюю окаянную связь… Знать-то знал, но в один прекрасный момент взял и попросил — не бросай нас, Ань. Может, что-то получится? Тем более ты Митьке крестная мать. Он тебя любит, он больше никого к себе не подпустит…

А что было делать? Конечно, не бросила. Видимо, ее величество судьба так распорядилась — одним способом два узла развязать, и Пашин с Митькой, и ее. А может, не развязать, а наоборот, крепко связать на долгие годы. Не самые плохие, между прочим, годы…

Конечно, можно ее упрекнуть — а как же без любви-то? Но с другой стороны — что она такое есть, эта любовь?.. Ну ее к лешему. Женщина вообще может полюбить того, кого надо. Кого судьба преподнесет на блюдечке с голубой каемочкой и пальчиком пригрозит: на, мол, это твое, и не выкаблучивайся страстями. Мало тебе было страстей? Не намучилась еще? Ну вот…

Так она Пашу и полюбила. Пришлось полюбить — в самом хорошем смысле этого слова. Потому что выхода другого не было. Ни для кого не было выхода — ни для Паши, ни для Мити. Тем более для нее. Иногда в нормальную жизнь открывается только один выход. Или иди в него, или сгинь в собственных сердечных страстях к чертовой матери. А сгинуть ей не хотелось. Жить хотелось, судьбы женской хотелось, крестника любимого растить…

Паша вздохнул, поморщился, снова потер ладонью бок.

— Что, болит? — спросила тревожно участливо.

— Ну, не так чтобы… Просто маетно как-то. Душа больше болит, чем сердце.

— Ну, это понятно… А ты отвлекись на что-нибудь, Паш. Если все время об этом думать, с ума можно сойти.

— Ладно… Пойду, что ли, футбол посмотрю. И ты тоже… Не думай. Иди спать пораньше ложись.

— Да, хотелось бы мне выспаться. Тем более завтра тяжелый день.

— Вот и иди…

— Иду, Паша, иду. Сейчас, только посуду помою.

— Иди, я сам с посудой разберусь.

— Хорошо…

Уснуть пораньше, конечно же, не получилось. Анна лежала под одеялом, слушала прилетающее из гостиной бормотание футбольного комментатора, изредка перемежаемое криками-всплесками, снова видела перед собой грустное, опрокинутое стыдливой печалью Митькино лицо…

Митя, Митя. Как же тебе помочь, сынок? И почему ты сам не хочешь себе помочь, даже не пытаешься? Увяз коготками в дурных обстоятельствах, как та птичка… Даже об отце не думаешь! Ты посмотри, как он сдал… Эх, Митька, Митька!

Анна вздохнула тяжело, а на выдохе сама себя одернула — хватит злиться и досадовать. Нельзя. Даже в мыслях нельзя. Она ж не сирена зловредная какая-нибудь… И не гетера… Тем более Митьку понимает прекрасно. Сама когда-то… Но выбралась же, сумела…

Казалось, в сумерках город совсем проваливается в желтизну. Желтые листья, желтые окна домов, желтые облака, подсвеченные последними закатными сполохами. Жидкий лимонный свет фонарей. И голос Розенбаума из динамиков дополняет общий фон простыми и гениальными блюзовыми нотками: «…На ковре из желтых листьев в платьице простом…»

Так бы ехать и ехать. И не приезжать никуда. Никогда. Пропасть в этой желтизне ко всем чертям. Кружить, кружить по городу… И слушать любимый канал. Еще бы телефон выбросить и не ждать звонка. А что? Очень даже просто — протянуть руку, взять его с сиденья, открыть окно и выбросить. И пусть Вика звонит… В никуда… Возмущается недоступностью абонента…

Митя вздохнул, усмехнулся грустно: чего зря мечтать? Никуда он свой телефон не выбросит. И будет кружить по городу еще долго. И Вика сегодня не позвонит. И все равно придется к Дэну ехать.

А ведь неохота к Дэну. Что там — у Дэна? Холостяцкая берлога. Две комнаты, два дивана, один телевизор, холодильник с однообразным набором продуктов — консервы, сыр, колбаса. Иногда Дэн пытается что-то стряпать, мучается ответственностью хозяина. Три дня назад супчик с макаронами сварил, ужасно собой гордился. Правда, они его не съели, пришлось в унитаз вылить — не пошел как-то. Этим кулинарным покушением Дэн и удовлетворился, слава богу. Тем более заказную пиццу еще никто не отменял.

И как же хорошо, что есть Дэн. Меланхолик, молчун, не задающий лишних вопросов. Такой удобный и привычный, что можно его вообще не замечать. Наверное, настоящий друг и должен быть таким, умеющим просто молчать и не суетиться дружескими проявлениями. Наверное, в отсутствии пустой суеты и рождается тот самый добрый энергетический посыл, который называется дружбой?

Невинные погонялки — Ник и Дэн — они сами себе придумали еще в первом классе. Ник — от фамилии Никитин, Дэн — от имени Денис. Правда, пацаны звали их Чип и Дэйл, по созвучию… Но друг для друга — никаких Чипов и Дэйлов, только Ник и Дэн! И вот, поди ж ты, прижилось… И судьбы у них похожи, и характеры похожи. И с бабами не везет одинаково. Хотя у Дэна, может, еще и наладится все. Вернется его Алена из Америки, и наладится. Из трех лет ее балетного контракта уже два с половиной проскочило, еще полгода осталось. А что такое полгода? Это ж ерунда! Вчера она ему звонила, кстати… Дэн сопел в трубку, то ли улыбался, то ли просто морщил губы скептически. Но все равно видно было, что страшно доволен. Любит он ее, понятно… Иначе бы просто так на три года не отпустил. А что, имел право встать в позу, жена все-таки! Хотя с этой женитьбой тоже… Сам собой напрашивается законный вопрос: зачем? Зачем было в загс идти и свадьбу играть, если все равно на три года в разные стороны разбегаться? Любовь, что ли, такая сильная? Прямо любовь-любовь? Ладно, через полгода понятно будет. Если любовь-любовь, ее тремя годами все равно не убьешь. А если нет… То на нет и суда нет, другая любовь найдется. А пока…

Пока отсутствие Алены в квартире Дэна для него, для бедного колобка Ника, — спасение. Потому что колобок от жены ушел, колобок от Вики ушел, куда бедному колобку деваться? Можно и к маме с папой, но… Колобок не пацан, чтобы у мамы с папой прятаться и нагружать их своими настроениями. И без того нагрузил выше крыши. Да уж, колобок не пацан, конечно, но сволочь порядочная. Тридцатилетняя такая сволочь, упитанная, тупо сосредоточенная на ожидании одного-единственного звонка…

Да, можно обозвать себя как угодно, любыми словами, и все будет правдой. А телефон молчит. Можно и самому Вике позвонить, конечно. Да, это можно.

Но — нет. Нет и еще раз нет. Хоть на этом продержаться и не позвонить ей первым! Пусть глупый бабий принцип, но хоть это! Иначе ничего не останется! Тем более она все равно должна позвонить… Проходили уже, знаем…

А какие у мамы глаза сегодня отчаянно грустные были, даже вспоминать больно! И хорошо, что отец не проснулся, когда он уходил… Вернее, убегал, как трусливый заяц. Да уж, устроил им веселую жизнь… Одни Ксюхины истерики чего стоят. Ну ладно, Ксюха на него обижена, а мать и отец тут при чем? Они же так Майку любят, а Ксюха им хамит… И с внучкой видеться не дает…

Конечно, с разрывом хреново вышло, грубо, спонтанно как-то. Ксюха сама его к стенке приперла, отступать было некуда. Вдруг обернулась от плиты, глянула востренько, будто ножом резанула:

— Мить… У тебя другая женщина, да? Маленькая худая брюнетка, да? Правильно?

Он поперхнулся борщом, кашлял долго. Уцепился за этот кашель, как за соломинку, пытался время выиграть. Потом вдохнул с хрипом…

— Ты только не ври ничего сейчас, Мить. Я знаю, что это правда. Ведь правда? Ну же, гляди мне в глаза.

Он и глянул. А куда было деваться? Глаза у Ксюхи были злыми, истерически обвиняющими. И в то же время будто приглашали с испугом — давай, оправдывайся, опровергай…

Не стал он ничего опровергать. И оправдываться не стал. Не смог. Сил уже не было врать.

— Да, Ксюш, это правда…

— Что?! Что ты сказал?

— Да. У меня есть другая женщина.

— Что?! Да ты… Ты… Знаешь, кто ты после этого?

— Знаю.

— А если знаешь, пошел вон отсюда. Прямо сейчас, немедленно. Тебе вещи помочь собрать?

— Не надо. Я сам.

Встал из‑за стола, ушел в спальню, распахнул дверцы платяного шкафа, начал выкидывать на кровать свою одежку. В голове — ни одной мысли, один сплошной ужас: что он делает? что?.. И краешком сознания — хорошо, что Маечки дома нет, увезли на выходные на дачу к теще. Объясни-ка ребенку, что происходит… А может, и плохо, что Маечки дома не оказалось. Может, он бы и не ушел…

— И ты вот так… Можешь так спокойно… Собраться и уйти?

Ксюха стояла в дверях, глядела на него с ужасом. Лицо ее дрожало каждой черточкой, казалось, даже зрачки в глазах дрожат.

— Где у нас чемодан, Ксюш, я не помню?

— Ка… какой чемодан?

— Ну, клетчатый такой, с которым мы в отпуск ездим? То есть ездили…

— Мить, ты не посмеешь. Остановись, Мить…

— Я уйду, Ксюша. Правда, так будет лучше. Ты права, я заврался, тебя измучил.

— Погоди. Давай поговорим. Пойдем на кухню.

— Нет. Я уже решил. Прости.

— Да когда ты успел решить?

— Неважно.

— Нет, важно! Важно! Не собирался ты уходить, я знаю. Если бы я не спросила, ты бы ни одного лишнего телодвижения не сделал.

— Но ведь ты спросила.

— И что?

— А я ответил. Правду ответил. Значит, другого выхода у нас с тобой нет.

— Выход всегда есть, Митя.

— Нет, Ксюш. Правда есть, а выхода нет. Да ты и сама все прекрасно понимаешь.

— Что, что я понимаю? Не хочу я ничего понимать! И знать не хочу никакой правды! Считай, что я у тебя вообще ничего не спрашивала!

— Ксюш, ну зачем ты…

— Зачем унижаюсь, да? Ну и что! Хочу и унижаюсь, мое дело! Да мне вообще наплевать… Тем более унижение унижению рознь, Митенька. Уж не думаешь ли ты, что я… Что ты в принципе можешь меня хоть чем-то унизить? Не много ли ты о себе возомнил, а?

— Тогда тем более… Зачем я тебе нужен — такой?

— Какой?

— Много о себе возомнивший. Возомнить о себе, я так понимаю, можно только самую капельку, и ту с твоего разрешения, да?

— Не уходи, Мить. Если уйдешь, ребенка больше никогда не увидишь.

— Не надо, Ксюш, пожалуйста. Вот этого не надо. Ты же знаешь, как я люблю Майку и никогда от нее не откажусь.

— Куда, куда ты пошел?!

— За чемоданом. Где у нас чемодан? Хотя какой чемодан, господи… Черт с ним, с чемоданом.

— Митя, не делай этого. Прошу тебя! Ты слышишь, я сама, сама прошу тебя, не делай этого! Это ты меня предал, ты мне изменил, а я… Я прошу тебя! Сама! Я прошу тебя! Я унижаюсь перед тобой, да! Думай как хочешь!

Она уже истерила навзрыд, без конца повторяя это «прошу тебя». Когда он шагнул в проем спальни, вдруг вцепилась в него, как кошка, и пришлось отрывать ее от себя силой, и собственный голос будто со стороны слышался, и дрожал высокими бабьими нотками:

— Ксюш, я не могу. Не могу жить и врать… Не могу, прости. Возьми себя в руки, Ксюш.

Если сказать, что он себя презирал тогда — значит, ничего не сказать. Он себя ненавидел. И жалкий бабий голос ненавидел, и влажные от напряжения ладони… И когда Ксюша вдруг с размаху залепила ему пощечину, потом другую, осознал вдруг, что это и в самом деле конец. Да, он уходит, уходит.

— Ненавижу тебя, ненавижу. Давно ненавижу! Я тебя никогда не любила, даже когда замуж за тебя выходила, понял? Я тебе врала всегда! А на самом деле…

— Я знаю, Ксюш. Я давно это понял.

— Да что ты вообще можешь знать и понимать?! Пошел вон из моей жизни, предатель! Ненавижу! Ребенка никогда больше не увидишь, я все для этого сделаю!

— Давай потом на эту тему поговорим, когда ты успокоишься. Когда мы оба успокоимся.

— Пошел вон, я сказала! Успокоится он, надо же! Как я теперь буду — одна? Ты об этом подумал? Сколько камней в мою сторону полетит, подумал? И что я своим родителям скажу? А подругам? А на работе? Ты хочешь, чтобы меня все жалели и презирали, да? Сволочь, сволочь…

Он выскочил из квартиры, сбежал по лестнице вниз, презирая себя за трусливую торопливость. Потом шагал по апрельским лужам к машине — в домашних шлепанцах. Да, это было в апреле… Это что же, полгода уже прошло? Как быстро… А кажется, будто вчера…

Митя не успел додумать последнюю мысль, потому что заверещал мобильник. Сердце сначала ухнуло, рвануло к горлу — ага! — потом снова заныло безнадегой, возвращаясь на привычное место. Нет, не то мобильное верещание, не ожидаемое. Не то, не то! Это Ксюша звонит, легка на помине. Принял вызов, проговорил осторожно:

— Да, Ксюш, привет. Как дела?

Нет, все-таки он сволочь. Как-то не так, наверное, надо разговаривать с женщиной, которую обидел. Не в той тональности. Тем более если эта женщина — мать твоего ребенка.

— Не твои заботы, как у меня дела, понял?

— Понял.

Ну вот, и впрямь сволочь. Обиделась. Хамит.

— Никитин, ты про ребенка совсем забыл, да? Тебе что, напоминать надо, что у тебя дочь есть, пяти лет от роду, Маечкой зовут?

— Нет, не забыл. Может, это ты забыла, как я просил тебя дать мне Майку на прошедшие выходные. А ты уперлась.

— Она не вещь, чтобы ее на выходные одалживать. Тем более ты бы все равно ее к родителям сбагрил.

— Ну почему — сбагрил? Некорректное выражение, Ксюш. Они ей не чужие, они ее любят, скучают страшно. И Майка их тоже любит.

— Она не Майка. Она Майя.

— Не придирайся, Ксюш… А в эти выходные как? Отпустишь Майку?

— А у тебя для ребенка только выходные по графику? А в остальные дни — никак?

— Так она же в садике… Нет, я могу, конечно. Могу после работы забрать, а утром…

— Не надо, Никитин. Я уж сама как-нибудь. Мне вообще от тебя ничего не надо, понял? Кстати… Это ты мне на карту деньги вчера скинул?

— Я, кто ж еще.

— Что значит — кто еще? Ты считаешь, больше некому, да? Никому я не нужна, брошенка разнесчастная? Ты так считаешь, да?

— Ксюш… Ну не придирайся к словам.

— А что мне, в благодарностях рассыпаться надо? Спасибо, что ты меня предал? Никогда не прощу тебе, никогда… Если б ты знал, как это больно… Невыносимо больно… Будто нож в спину воткнули.

— Прости, Ксюш. Поверь, мне тоже больно. Прости…

— Да тебе-то с какого перепугу больно! Тебе, я думаю, очень даже хорошо. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить! Это я умерла, а ты вполне живой и счастливый, радуешься жизни со своей кикиморой. Кстати, она не сожрала тебя, нет? Говорят, она та еще…

— Перестань, Ксюш. Не надо. Я в своих отношениях сам разберусь.

— Да пошел ты. Даже слушать тебя противно. Фу…

Сигнал отключения захлебнулся, будто еще раз наглядно продемонстрировал Ксюшино «фу». Нет, а чего звонила тогда? Странный какой-то разговор получился. Ни о чем. Разговор-выплеск. Ну, хоть выплеснула, и то хорошо…

Нет, ее можно понять, конечно. Или ему все-таки не понять? Не умещается внутри понимание, потому как места для него не осталось? Все душевное пространство Вике принадлежит? Вернее, у Вики в плену находится? Как же так получилось-то, господи… Как? Как?!

Нет, правда, все же у него нормально было. Обычная жизнь, как у всех. В институте любовь случилась, на пятом курсе поженились. Ксюша была невеста с приданым — отдельно от родителей жила, в своей квартире, доставшейся ей в наследство от бабушки. Вот все в один голос и твердили — счастливый ты, Митя, такую жену себе оторвал… Красавица, умница, хозяйственная. Ну да, не все было гладко, и ссорились, и мирились, и он со временем насобачился находить вполне приемлемые объяснения частым вспышкам Ксюхиного раздражения, и родители в их ссоры и перемирия совсем не вмешивались… Мама, правда, вздыхала часто, глядя на Ксюшу грустными умными глазами, но никогда свою грусть не комментировала. В общем, как-то все катилось-переплюхивалось изо дня в день… Пока не появилась в его жизни Вика. Вернее, пока не ворвалась.

Телефон в кулаке дрогнул, запел то самое, давно ожидаемое. Ну вот и свершилось. Наверное, он эту мелодию будет до конца дней помнить. И слова… Как яростно их выкрикивают на надрыве пара популярных певцов! «Но ведь она не твоя… Хоть с тобой она даже иногда… И бывает…» Тьфу! Глупые слова, пошлая вкрадчивая мелодия. Но Вика очень хотела, чтобы ее звонки были оформлены этой вкрадчивой яростью. А может, слова и не глупые, и мелодия вполне ничего себе. Может, это он глупо и пошло досадует на себя.

Так. Главное теперь — продержаться. Не сразу ответить, выдержать паузу. Мелочь, конечно, но хоть это. Хоть это, господи, хоть это!

— Да, слушаю… — проговорил тихо, нажав на кнопку включения. — Чего тебе, Вика?

Молчит. Наверное, ей там смешно, как он изо всех сил изображает равнодушие. Вот вздохнула так, будто устала страшно.

— Ники, хватит злиться. Приезжай. Я соскучилась. И ты соскучился, я же знаю. Приезжай.

Ну вот и все. Как всегда. Как всегда, когда он слышал ее низкий с хрипотцой голос. В голове сразу начинал клубиться противный туман, желтый, липкий, горячий, выплывал откуда-то из сердца, из душеньки, искореженной больной любовью. И мысли в тумане плавают, как заторможенные. И слова получаются тоже заторможенные.

— Со-ску-чи-лась? Ты? Не может быть…

— Ники, ну хватит, я же сказала… Ты мне нужен! Приезжай.

Почему-то она звала его по-дурацки — Ники. Как собачку. Поначалу он сердился, потом плюнул. Как-то все равно по большому счету стало. Как хочешь, так и зови, только в печь не ставь, я и без печи до самого донышка обгорелый. А еще я заблудившийся в желтом кислотном тумане.

— Только по дороге в магазин заскочи, ладно, Ники? Я есть хочу. Я ничего не ела со вчерашнего дня. И еще в аптеку… У меня горло болит и температура тридцать восемь и два…

И захныкала жалко, капризно, и впрямь с болезненной хрипотцой. И пропела еще на этой капризности:

— Ми-ить… Ну ты же знаешь, как я тебя люблю. Ну что делать, если я такая дура стервозная? Выпью немного — и берегов не вижу, и себя не помню. Со всеми бывает, Мить.

Да уж, со всеми. Все бы так берегов не видели и себя не помнили. В чужие мужские руки навязывались бы, дрались, оскорбляли тех, кто рядом, кто ревнует и злится по праву… Выставила его на посмешище, как всегда. Что ни говори, а весело прошел день рождения у Викиной приятельницы. Всем досталось. И мужу приятельницы, попавшемуся на Викину удочку, и гостям, и всех больше ему позора досталось. Ломился, как бугай, в закрытую дверь ванной комнаты, слушая за спиной истерические женские комментарии — она сама, сама на нем повисла, сама его туда утащила! А он, дурак, повелся… Думал, по-быстрому, и все дела… А Вика своей приятельнице, оказывается, позвонила — мол, мы в ванной будем с твоим мужем… Какая же она стерва, да разве можно так с подругой?!

А он потом привез ее домой, пьяную, разгоряченную скандалом, бросил в кресло, тут же начал собираться под насмешливые комментарии:

— Но ведь ничего не было, Ники! Успокойся! Я просто пошутила, развлеклась. У них там было ужасно скучно! О, какой зверский взгляд, боже мой…Ой, как страшно, милый… Ты уходишь, да? Ты меня бросаешь? Ой, не могу, умру от горя… Ха-ха… А ты надолго, милый? Ладно, ладно, собирайся, не буду мешать! Дэну привет от меня можешь передать…

Потом ехал к Дэну, прокручивал в голове эту ее глумливую интонацию. И мучился подозрениями: что она в нее вложила? Неужели?!. Неужели и Дэн: тоже? Не может быть… Не хватало ему паранойи…

Дэн, помнится, открыл дверь, зевнул, почесал голое пузо, с пониманием глянул на чемодан, откуда сиротливо торчал рукав белой рубашки. Ничего не сказал, повернулся, пошел в глубь квартиры, что могло означать только одно — заходи, мол, располагайся, а я спать пошел.

— Дэн, погоди! — проговорил нервно, шагнув через порог.

— Ну? Чего тебе?

— Скажи мне… Только правду… Ты был с ней, да?

— С кем?

— С Викой, с кем. Ты был с ней?!

— Да пошел ты… — вяло, почти без обиды откликнулся Дэн, моргнув белесыми ресницами. — Совсем уже охренел со своей Викой. У меня вообще аллергия на таких баб, как она. Хуже крапивницы… Ты в гостиной на диване ложись, ладно? Белье в шкафу, ты знаешь где…

— Знаю, знаю. Ладно, иди ложись. Разберусь…

Наверное, Дэн в глубине души все-таки презирает его за эти уходы-приходы. Конечно, презирает. Он и сам себя презирает. Снует, как челнок, туда-сюда с чемоданом… С желтым туманом в голове… Потерянный мужик. Не мужик, а мужикашка. Не Митя Никитин, а Тряпка Тряпкин. Не Ник, а собачка Ники. Ошметок, выслуживающий любовь вздорной бабы. Список можно продолжить, если захочется. Только зачем? И без того все ясно.

Помнится, когда первый раз уходил, переполненный обидой, держался с достоинством, думал — навсегда. Хорошее было достоинство. Самое что ни на есть достоинство. Аккурат на неделю хватило. Или меньше? Или утром ушел, а через три дня к вечеру сам позвонил, и, не узнавая своего голоса, мурлыкал в трубку, и удивлялся страшно: откуда взялись эти приплясывающие подобострастием нотки? А потом как-то и удивляться перестал… Махнул на себя рукой. Привык. Значит, у него такое достоинство ненадежное, вспыхивает гордыней в один момент, потом быстро деформируется в тоску по этой женщине. В тяжелый и властный туман тоски, не дающий дышать, думать, помнить себя. И будто замедляются все процессы в организме, и сердце стучит через раз, и мысли вяло шевелятся в голове, и тело движется так же вяло, как на киношной пленке в замедленном действии. Лишь один слух обостряется до неприличия, как у гончей собаки, — ловит зов телефонной мелодии. Той самой мелодии… Она, мол, не твоя, хоть с тобой даже иногда и бывает…

И это называется любовь?! Та самая любовь, ради которой сжигаются все мосты? Да бросьте…

Бросьте, бросьте, ага. Может, еще и вздохнуть, как истеричная барышня? Когда уже к супермаркету подъехал, чтобы продуктов купить? А потом — в аптеку… И вообще, надо успокоиться, взять себя в руки. Как смешно звучит в этой ситуации — взять себя в руки! Ну да, смешно… Кому смешно — пусть смеется. А только любовь, наверное, всякой бывает. Ему такая досталась, вредная, злая, невозможная, на данный момент сильно простуженная. И голодная. Ее надо лечить и кормить… И радость предвкушения этого «лечить и кормить» уже дрожит в горле! И ничего поделать с этой радостью невозможно!

Наверное, он такую любовь заслужил. Только за какие грехи, неизвестно. Может, за Ксюшу?

Вика открыла ему дверь, глянула исподлобья, покусывая воспаленные простудной лихорадкой губы. Потом содрогнулась, кутаясь в плед:

— Я пойду лягу, Ники… Морозит меня… Сейчас температуру померила — тридцать девять уже…

— Может, врача вызвать?

— Какого врача? В девять часов вечера? Нет, я лучше посплю…

— Погоди, не засыпай. Я жаропонижающее купил, сейчас тебе дам… И чаю горячего…

— Да, чаю бы хорошо. Представляешь, у меня ни чая, ни сахара нет. Вообще ничего нет, хоть ложись и помирай. Такая вот я, безалаберная… Без тебя пропаду…

— Ладно, иди. Сейчас все принесу.

Потом он смотрел, как Вика пьет чай, сидя на кровати в позе лотоса и трогательно держа кружку в обеих руках. Протягивал бутерброд, и она хватала хлебный мякиш с маслом прямо у него из рук, вонзалась в него зубками, как белка. И жевала она тоже, как белка, быстро и сосредоточенно. Поела, вздохнула, свернулась под пледом калачиком. Хотя нет… Калачиком — это не про Вику. Правильнее будет — свернулась змейкой. Заснула, посапывая простуженным носом.

Он долго сидел на кровати, смотрел на нее. Кто же ты есть, чудовище мое окаянное? И впрямь змейка? Или белочка с востренькими зубками? Маленькая шустрая белочка, вызывающая чувство умиления, а на самом деле — обыкновенный грызун? Кто ты, чудовище мое?

И опять на него накатило. Никогда бы он не смог определить это странное чувство — то ли счастливый обморок, то ли наваждение какое. А может, очарование зловредное, несущее в себе сладкую острую боль. Никогда, никогда он не сможет оторваться от этой женщины, пропала его душенька, бедная и несчастная, изгрызенная ее вострыми жадными зубками. И это называется любовь? И это — счастье? Нет, это, скорее, мука мученическая…

Потом на этом ощущении, то ли счастливом, то ли горестном, он и двигался по квартире, наводя мало-мальский порядок. Сварил куриный бульон, досмотрел футбол по телевизору, принял душ…

Когда осторожно лег рядом, Вика шевельнулась, простонала хрипло во сне. И тут же напряглась, прижалась горячим телом, и сердце громыхнуло внутри, запуская бешеный ток крови. Змейка, змейка… Какое гибкое, гладкое, сильное и прекрасное тело…

И последний мелькнувший страх — не пропасть бы совсем в этом сплетении жадных тел, не раствориться в окаянном и ненасытном желании, как в серной кислоте. Но ведь любовь не может быть серной кислотой, не может… Или может? Черт ее побери, эту проклятую любовь!

Пробуждение было счастливо бездумным. Если судить по горькому опыту, утреннего бездумья хватит как минимум на полчаса. Но и полчаса — тоже время! Можно представить себе, что эти полчаса растягиваются на весь день, до вечера, до следующей нежно безумной ночи… И не настигнет горькое похмелье правды, и снова затеплится надежда — в который уже раз! — что да, такая вот у них любовь. Какая есть, такая есть.

Но ведь настигнет похмелье. Бездумье иссякнет, накатит правда, рассмеется глумливо в лицо — чего ты себе придумал? Ты ничтожество! Слабак! Рогоносец! Ты же прекрасно знаешь, что было на том дне рождения. Твоя любимая хорошо развлеклась там! И на десерт к развлечению сама устроила скандал. Потому что ей нравится, когда скандал. Ей хорошо в скандале. Твоя любимая сама по себе скандал… А ты — всего лишь игрушка в руках скандальной вздорной бабы! Но разве ты такой? Ведь ты не такой… Опомнись, приятель…

Ничего, ничего. Если принять холодный душ, сварить крепкий кофе, то жить можно. Правда боится холодного душа и крепкого кофе. Прячется на время. И жить хочется. И верить, что все не так. Не так, не так… А как?

Вика крепко спала, выпростав из-под одеяла ступню. У него вдруг сжалось и сильно застучало сердце в болезненном умилении — захотелось взять в ладони эту маленькую ступню, и держать долго-долго, и ни о чем не думать… Сидеть на полу в позе лотоса со ступней в ладонях и раскачиваться, как китайский болванчик…

Ожившая внутри правда усмехнулась — а что, я не удивлюсь, и до этого скоро докатишься. Между прочим, на работу опаздываешь… Не забыл, что тебе нужно работать, что у тебя, кроме болезненного умиления, еще и жизненные обязанности есть?

Да, есть обязанности, никуда не делись. Приличные, между прочим, обязанности, хорошо оплачиваемые. В приличной, между прочим, конторе. Он этих обязанностей много лет добивался, шел к ним по карьерной лестнице и работал не по принципу «отвяжись», а с интересом, с душой и на совесть. Каждый новый проект — как праздник. Нацеленность на результат. И трудно, и весело, и сам себя страшно уважаешь — ура, получается! И за пределами этого рабочего «получается» все как надо… Квартира, машина, жена и ребенок и выходные на даче у родителей жены… Баня, шезлонг, дымок от шашлыка, коньячок с тестем. Да, хорошее было время. Ничего не осталось. Нет, работа осталась, конечно, но прежний азарт ушел. Сделал ручкой. Не захотел присутствовать в новых жизненных обстоятельствах. Обиделся, наверное.

Не утерпел-таки, наклонился, коснулся губами Викиной ступни. И выскочил в прихожую, охлопывая себя по карманам — не забыл ли чего. Телефон, ключи от машины, борсетка-портфельчик… Этот смешной портфельчик ему Вика подарила. В те дни, когда все только-только начиналось. Когда думалось — вот она, настоящая любовь, подарок судьбы…

На улице накрапывал дождь. Ветровое стекло машины было облеплено мелкими березовыми листьями. Странный был двор у Викиного дома — в основном березы росли. Нет, красиво, конечно… Березы лучше, чем тополя, нежнее выглядят. Но в городе смотрятся как бедные деревенские родственницы на чужом празднике жизни. Так и хочется представить под ними парнишечку в косоворотке и с баяном наперевес — эхх… Отчего так в России березы шумят? Отчего белоствольные все понимают?

Да, странное у него с утра настроение — цинично поэтическое. Не к добру. Хотя чего в последнее время к добру-то? Вон только со двора выехал, сразу в пробку попал… А не надо было Викины пяточки нацеловывать, надо было выходить раньше!

По длинному офисному коридору мчался как ветер. Не бегом, конечно, но очень быстро. Навстречу попалась Маринка Леонидова из финансовой группы, деловая блондинка себе на уме, улыбнулась нежно. Да, Маринка такой улыбкой не каждого награждает. Если бы не его нынешнее убитое душевное состояние, обязательно ударился бы с этой Маринкой в офисный флирт, в это безобидное развлекалово, нежно щекочущее самооценку сторон, в нем участвующих. Не более того. Ксюха, помнится, всегда его ревновала к офисным красоткам. Не всерьез, конечно, а так, чтобы лишний раз обозначиться статусом права собственности. А Вика не ревнует. Совсем…

Кстати, надо ей позвонить. Нет, не сейчас, позже… Сейчас она еще спит, выпростав голую ступню из-под одеяла…

Надо же, далась ему эта ступня! Не думать, не думать! Вон работы невпроворот, не знаешь, за что в первую очередь взяться! Завал, полный завал!

Ближе к полудню Вика сама позвонила. Как всегда, не вовремя. Его шеф к себе вызвал, и противная мелодия из мобильника выкатилась аккурат перед начальственной дверью. Пришлось шарахнуться в сторону, кося глазами на секретаршу, пролепетать торопливо в телефон:

— Я тебе потом перезвоню, Вика, ладно? Я к шефу…

— Да какой, потом! Ники, мне сейчас надо! Ты слышишь?

— Что случилось, Вик?

— Что, что! У меня деньги на карточке кончились, вот что! Сбрось мне денег, Ники!

Срочно!

— Не понял… А ты где? Ты не дома?

— Нет, я туфли себе покупаю!

— Туфли? Какие туфли? Ты же болеешь, у тебя температура высокая!

— Да, болею, и что? Одно другому мешает? Сбрось деньги, Ники! Мне расплатиться надо! Я же не думала, что они такие дорогие, зараза… Даже на ценник не глянула…

— Вика, я не могу сейчас. Меня шеф вызвал. Проект горит…

— Да к черту шефа, к черту проект! Мне срочно нужны деньги, ты что, не слышишь?

Он уже вдохнул глубоко, собираясь выдать что-нибудь резкое и тем самым осадить ее истерику, но не успел. Дверь кабинета открылась, явив сердитое лицо шефа.

— Я долго тебя буду ждать, Дмитрий? Может, потом со своей бабой поговоришь? О туфлях, о температуре… А?

И усмехнулся нехорошо — зло и презрительно. Да, все правильно. Наверное, он все это заслужил. И злость, и презрение, и «бабу с туфлями и температурой».

Молча шагнул в кабинет к шефу, выключив Вику на полуслове и стыдливо сунув телефон в карман брюк.

— Давай-ка, Дмитрий, поговорим… Серьезно поговорим. Да ты садись, садись.

— Да. Слушаю вас, Игорь Владимирович.

— Нет уж, это я тебя слушаю, Дмитрий. Может, объяснишь наконец, что с тобой происходит? Ты устал? Ты болен? Может, тебе помощь нужна? Не узнаю тебя, совсем не узнаю. Вон проект завалил… Мне что, другого куратора вместо тебя назначить?

— Нет, не надо, Игорь Владимирович. Я… Я сам справлюсь.

— А чего лепечешь, как баба? И в глаза не смотришь?

— Я справлюсь, Игорь Владимирович!

— Ну, вот это уже другое дело. Узнаю прежнего Дмитрия. А то, блин… Сидит размазня какая-то… Но совещание по проекту все-таки проведем. Кто у тебя в команде? Макс, Лена, Олег? Зови всех сюда…

Совещание — это хорошо, конечно. Раньше он и сам любил такие совещания под лозунгом «как из ничего сделать что-то». Неожиданные смелые предложения, искрящиеся интеллектом глаза. Как выразилась однажды секретарша шефа, извиняясь перед кем-то в телефонную трубку: «Игорь Владимирович занят, у него мозговой шторм…» Так и привязалось накрепко это выраженьице. Не «штурм», а именно «шторм». Зашкаливает волной, когда много хороших мозгов в одном месте собирается.

Ему бы радоваться, дураку, что выплывает проект из провала общими усилиями. Ребят благодарить, что ведут себя вполне корректно, виноватым его не делают. Но вместо радости — опять эта чертовщина… Картинка одна и та же в голове прокручивается, как стоит Вика у кассы, в одной руке телефон, в другой — коробка с туфлями. А из телефона льются гудки отбоя. Он хоть и отгоняет эту картинку, а она опять… Да что такое! И в самом деле, на чертовщину смахивает! Еще и вечером обязательно истерику закатит…

Не было вечером никакой истерики. Вика была спокойна, как сытый удав. Ходила по комнате в неглиже и в новых туфлях, прицокивала языком у зеркала.

— Посмотри, Ники… Правда, прелесть? Это единственная модель, ни у кого таких больше нет. Никаких денег не жалко.

— А где ты, кстати, деньги взяла? У тебя ж не было.

— Ну…

Обернулась от зеркала, подняла на него томный взгляд. Помолчала немного, будто раздумывая над вариантом ответа. И выдала, конечно же, в своем духе:

— Глупый вопрос, Ники… Красивая женщина всегда найдет, кого осчастливить мелкой просьбой.

— Да? И кто ж сподобился на такое счастье?

— Какой ты ревнивый, однако. А что, мне нравится, когда ты такой. Да ладно, не смотри на меня так, я ж не Дездемона какая-нибудь.

Я у Дашки денег взяла. Дашкин папик, между прочим, свою девочку никогда без денег не оставляет. Ей даже звонить и просить не надо, он сам обо всем заботится.

— Понятно. Только я не папик, Вика.

— А кто ты? Нет, правда… А кто ты мне, Ники? Ну же, обозначься хоть как-нибудь. Жених? А что, романтично звучит… Я помню, как ты меня замуж звал, помню. А сейчас почему не зовешь, а, Ники? Боишься меня, да? Я плохая, да? Маме и папе не нравлюсь? Не хотят мама и папа звать меня на семейные пироги? Ну же, сделай мне еще раз предложение, Ники.

Она наступала на него, как кошка. Голосок звучал вкрадчиво, глаза блестели черным антрацитовым светом, как из бездны. О, он хорошо знал этот блеск… Эти сполохи загорающегося дикого желания, цепляющего за горло удавкой.

— …А лучше я сама… Сама сделаю тебе предложение… Ты еще не догадался, какое предложение я хочу тебе сделать, а, Ники? Прямо сейчас, сию секунду.

До постели они так и не добрались. Рухнули на ковер, торопливо выдергивая себя из одежды. Впрочем, Вика и так была практически раздета. Когда Митя почувствовал судорогу ее нетерпеливых пальцев, расстегивающих пуговицы на его рубашке, вдруг ощутил знакомый промельк страха — не пропасть бы в ненасытности этой бабы, как в серной кислоте. Хотя и было в этом страхе что-то постыдное — вроде не пристало нормальному мужику… Да и какой там страх, в его-то дурацком безвыходном положении? Когда завяз коготок — и всей птичке конец? Когда уже все равно по сути, что серная кислота, что яблочное повидло.

Через полчаса, выходя из ванной, услышал в коридоре Викин веселый голос. И вяло насторожился — с кем это она? Потом вспомнил: сам же заказал пиццу по телефону. Выглянул в коридор… И оторопел.

Таким же оторопелым был и доставщик пиццы, прыщавый худосочный паренек в оранжевой фирменной бейсболке. Зато Вика чувствовала себя великолепно — в нижнем белье и в новых туфлях. Стояла перед бедным пареньком, показывая себя в лучшем ракурсе, словно модель на фотосессии.

— Эй, ты чего уставился, пацан? Ты ослеп и оглох? Я спрашиваю, пицца свежая или разогретая? Говори честно.

— Да, разогре… Ой, то есть свежая, конечно…

— О господи… А чего так обомлел-то? Женщин в трусах не видел? Давай сюда свою пиццу… И выйди из ступора, а то рухнешь тут, у меня в коридоре.

Забрав из рук пацана коробку, Вика модельной поступью отправилась на кухню, бросив на ходу:

— Ники, рассчитайся! Только чаевые не давай, пицца наверняка разогретая!

Пацан, забирая деньги, глянул на Митю то ли с уважением, то ли с жалостью. Вроде того — ну и баба. Попал ты, мужик.

Когда он вошел на кухню, Вика сидела за столом, красиво положив ногу на ногу и уперев локти в столешницу, жевала пиццу, задумчиво глядела в окно.

— Зря я туфли замшевые купила… Осень же. Дожди. Надо было кожаные брать… Пока до машины идешь, ничего от них не останется… Как думаешь, Ники, а?

— Вик, я не понимаю… Зачем ты этот эпатаж устроила?

— Ты о туфлях?

— Нет. Я о доставщике пиццы. Обязательно надо было в неглиже идти дверь открывать? А халатик накинуть — не судьба?

— Я не держу в доме халатов, ты же знаешь. У меня только кимоно есть, но оно по цвету к туфлям не подходит. И почему нельзя в неглиже? По-моему, очень красиво.

— Да. И по цвету к туфлям подходит.

— Вот именно! И чего тут иронизировать, не понимаю!

— Правда, не понимаешь? Или придуриваешься? А как быть с элементарными правилами приличия? Они не в счет?

— Ой, не смеши меня… Перед кем приличия соблюдать? Да этому пацану на месяц вперед хватит счастливых воспоминаний! Красиво же! Если я сама себе нравлюсь, пусть и другие оценят. А тебе что, жалко, да? Ты такой эгоист, Ники, да?

— Не называй меня Ники.

— Почему?

— Звучит пошло.

— Да брось… Наоборот, красиво звучит, по-моему. И не злись, пожалуйста.

— Я не злюсь.

— Нет, злишься. И все время ко мне придираешься. Не хочешь принять меня такой, какая я есть! А я другой никогда не буду, никогда, как ты этого не понимаешь? Никогда не буду ходить в халате и соблюдать твои пресловутые правила приличия. У каждой женщины свои приличия и свои правила. Кому хорошо и уютно в халате — ради бога! А мне нравится мое тело. Как хочу, так и живу, понял? Ешь, а то остынет, невкусно будет.

Вика говорила и сердито рвала пиццу на куски, глядела, как тянутся вслед за пальцами тонкие паутинки сыра. Ухватывала зубами очередной кусок, снова тянула медленно, пока паутинки, истончившись, не обрывались. Казалось, она находит в этом занятии странное удовольствие. Вдруг, помолчав немного, произнесла совсем другим голосом:

— Знаешь, моя мать была такой… В халате. И вечно непричесанной. И в тапках-шлепанцах. Бегала бегом по квартире — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Зато хозяюшкой была, паинькой. Все время отцу в рот заглядывала в ожидании, что он ее похвалит. А он никогда не хвалил. Наоборот… Будто стыдился, что ли.

— Стыдился? Почему?

— Не знаю. Не любил, наверное. А она его ужасно любила. И ничего, кроме снисходительного пренебрежения, от него не видела. Представляешь, как это должно быть ужасно — жить в постоянном снисходительном пренебрежении?

— Твоя мать умерла, ты говорила…

— Да, она умерла. Что-то у нее там по женским делам было… Опухоль какая-то. Врачи ей сказали — надо еще родить. Ну, она родила Соньку, мою сестру. А только не помогло, все равно умерла. Мне шестнадцать было, Соньке три года. Отец женился через месяц. И с новой женой совсем по-другому себя вел. Никакой снисходительности и никакого пренебрежения, даже близко. Никогда, никогда ему этого не прощу! Лучше бы бросил маму, чем… Ведь это он ее убил. Ой, да ну тебя! Сейчас реветь начну…

Она и впрямь всхлипнула, выставив перед глазами растопыренные масляные пальцы, проговорила сдавленно:

— Салфетку влажную дай. Там, на подоконнике, есть упаковка…

Митя молча подал ей салфетку, вздохнул виновато:

— Ну я же не знал… Ты мне никогда не рассказывала.

— Ну вот, сейчас рассказываю! Какая разница? Говорю тебе, что я никогда не буду ходить в халате и смотреть в рот ни одному мужику тоже не буду! Даже ради любви не буду! Ты знаешь, я ведь потом, после маминой смерти, дневник ее нашла… Зачем-то она вела дневник своих унижений. Наверное, рассказывать о них было некому. Или стыдно было. Жаль, что я его не сохранила, сейчас бы показала тебе. Ты бы сам почитал, как она мучилась… Любила и мучилась! И терпела. И чем больше терпела, тем сильнее он ее унижал… Придурок. Ненавижу его. Никогда ему не прощу, никогда!

Митя слушал Вику, не перебивал. И вообще, растерялся немного. Потому что знал — она довольно часто звонит отцу, нахально клянчит у него денег, называет «любимым папулей». А тут вдруг — ненавижу! Не сочеталось одно с другим. Или ей стыдно говорить отцу о своих обидах? Да уж… Никто и никогда не знает, что происходит у любого человека внутри. Может, этим и объясняется Викина внешняя надрывная неуравновешенность? Вот и сейчас, наверное, ей надо просто выговориться.

— Отец ведь в Германии живет, правда? — спросил Митя осторожно, только чтобы поддержать нить нечаянного откровения.

— Да, в Германии, в Нюрнберге. Его туда новая жена увезла, к своим родственникам. Она и меня звала. Но я не поехала, потому что… Теперь ты знаешь почему. И сестру Соньку я уже восемь лет не видела. Наверное, большая уже. Знаешь, как это больно, когда… когда… Нет, ты не понимаешь.

— Я понимаю, Вик. Не плачь, пожалуйста… Хотя, если тебе так надо, поплачь. Ну иди ко мне, моя девочка, я тебя пожалею…

Вика удобно устроилась у Мити на коленях, всхлипывала тихонько, влажно щекотала горячим дыханием шею. А у него сердце растекалось жалостью и любовью, и странное чувство легкости появилось, похожее на самооправдание — теперь, мол, понятно, отчего она такая. Все теперь объяснилось, и хорошо, и дальше все будет хорошо.

— Я пойду лягу, Ники, ладно? Устала сегодня… — длинно вздохнула Вика, всхлипнув последний раз. — Еще и горло болит, и снова температура поднялась… Потрогай, какой лоб горячий! А ты мне ромашкового чаю принесешь в постель, ага? И таблетки?

— Принесу, конечно. Иди…

— И пиццу съешь. Ты же голодный.

— Ладно…

Вика медленно пошла к двери, чуть сгорбившись и косолапо переступая ногами в новых туфлях. Митя вздохнул, глядя ей вслед — бедная, бедная девочка… Наверняка тяжело жить с таким грузом на сердце. Невыносимо тяжело. Он бы, например, даже на минуту представить себе не посмел, каково это — испытать подобное чувство к отцу… Или к маме… Да не приведи бог! И как тогда жить? И как во всем этом Вика жила и живет? Надо бы помочь ей как-то…

Через полчаса, глядя, как она сосредоточенно, маленькими глотками пьет горячий ромашковый чай с медом, он неожиданно для себя, но довольно твердо проговорил:

— Надо его простить, Вик. Для себя самой надо, понимаешь? Он же не виноват, что не любил. Надо, надо простить.

— Кого? — подняла Вика затуманенные глаза, с явным сожалением отрываясь от процесса чаепития.

— Отца, говорю, надо простить.

— О господи, Ники! А ты что, и впрямь поверил?

— В смысле?! — испуганно отстранился он, чувствуя, как заныло истомно больным предчувствием где-то под ребрами. — Это что же… Это ты все придумала, да? Про отца? Но как же… Зачем, Вика?! С какой целью, не понимаю. Объясни.

— С какой целью, с какой целью… Да ни с какой целью. Не заводись, понял? Ну, придумала и придумала! Вдохновение нашло, вот и придумала!

— Зачем?! И при чем тут… вдохновение?

— Ну как бы тебе объяснить… Сама не знаю. Просто взял и сложился такой сюжет в голове — мгновенный. Куда было его пристроить? Вот я и выдала тебе.

— Про отца?!

— Ну, про отца… И что? Понимаешь, это я как бы репетирую, что ли… Сюжеты нащупываю. А состарюсь, выйду в тираж и буду романы писать. Видишь, как лихо у меня получается? Ты же поверил! Проникся! Ведь проникся, правда? Хорошая писательница из меня получится?

— Да уж… Не знаю, что тебе и сказать. Значит, ты все-все сочинила. И про мачеху, и про Нюрнберг…

— Нет, стоп. Вот это как раз чистая правда, отец с мачехой и сестрой действительно в Германии живут. И что мама умерла, когда мне шестнадцать лет было, тоже правда… Только она обыкновенно умерла, от рака груди.

— Хм… Обыкновенно, значит… Ну да…

— Я имею в виду, без тех моральных страданий, которые я тебе живописала. Все у них с отцом нормально было, он ее уважал и любил. Она, знаешь, такая была женщина знойная, палец в рот не клади. Ой, я сейчас тебе один случай расскажу, ты умрешь со смеху.

— Может, не надо?

— Да почему? Думаешь, опять сочиняю, да? Нет, вовсе не сочиняю! Чистая правда. Да такое и придумать нельзя… Ну, чего ты на меня так смотришь? Садись, слушай. Никому никогда не рассказывала, тебе первому…

— Ладно, давай… — вяло махнул Митя ладонью, опускаясь рядом с ней на кровать.

— Ага… Только я сначала про маму расскажу, какая она была. Представь себе женщину, довольно красивую, уверенную в себе, которая, как настоящая русская баба, тащит на себе всю семью… Работает на двух работах, по магазинам носится, вкусный обед готовит, ребенка воспитывает. И чтоб налево куда сходить — это ни-ни, даже не обсуждается! И вот однажды она узнает… Да, помню, мне лет десять было, когда папочка загулял. Да и не то чтобы серьезно загулял, а так, завел интрижку. Ну, и попался по неопытности, конечно. То да се, в ноги к маме упал, начал прощения просить… И ты представляешь, что мама сделала? Думаешь, страдать начала и упреками захлебываться? Не-ет… Она решила из этой ситуации пользу извлечь, как в женских журналах пишут, для дома, для семьи. Взяла отца за ухо, повела к той бабе, с которой он загулял, и предъявила ей счет по полной программе. Самый что ни на есть материальный счет, выраженный в определенных денежных знаках. Вот, мол, дорогая, платите за оказанные сексуальные услуги, которые вы из моей постели нагло и вероломно вытащили. Ах, не хотите платить? Ну, тогда я кое-чего из имущества в счет долга реквизирую… Вот, например, у вас люстра шикарная какая, мне нравится… И заставила отца люстру с потолка снимать, представляешь? Да, он подставил стульчик и начал снимать…

— Вик! Ты опять сюжет придумала, скажи честно? По-моему, ты увлеклась. Так не бывает.

— Нет, это на самом деле было, мне мама рассказывала. Она объяснила, что специально так отца унизила. Чтобы через его унижение себе самооценку поднять, чтобы не чувствовать себя ущербной. Я, говорит, семью спасала… Потому что если женщина в семье унижена и ущербна, то это уже не семья. А так… Унижения обоим досталось поровну, все по справедливости. Мудрая у меня была мама, правда?

— Не знаю… По-моему, это уже не мудрость, это мазохизм какой-то. Представляешь, что чувствовал твой отец, когда в доме у той женщины люстру откручивал? Ведь у них отношения какие-то были, может, даже любовь… Он ее обнимал, целовал, слова нежные шептал… А потом люстру откручивать полез! Как так?

— А так ему и надо! Мужиков жалеть — себя не уважать. Да и не чувствовал он ничего такого, я думаю… Когда мама умерла, он через месяц женился, даже более приличного срока для траура не выдержал. Нет, я его не осуждала… Жизнь есть жизнь. Тем более он мне квартиру оставил… И его новая жена не возражала и на квартиру не претендовала, когда они в Германию уезжали. А им там первое время туго пришлось, между прочим. Безденежно. Пока работу нашли… Ну, сам понимаешь.

— А ты почему с ними не поехала?

— Почему, почему… Не захотела и не поехала. У меня здесь дела были… И любовь была, большая и светлая. Да, Ники, меня всегда любили мужчины. А ты ревнуешь опять, да? Или… Чего ты на меня так смотришь?

— Как?

— Нехорошо, вот как. Мне не нравится. Будто я чудовище какое-то, а не твоя любимая женщина.

— А ты и есть чудовище.

— Значит, ты любишь чудовище?

— Да. Выходит, что так…

— Но почему, Ники? Почему я чудовище, что я такого сделала? Ну, присочинила немного! Я ж тебе объясняю — у меня писательский талант внутри сидит и коготками скребется. Может, из меня потом выйдет классная писательница любовных романов? Или нет! Лучше любовных детективов! Буду сочинять про коварных женщин-убийц… И все они у меня будут снаружи ангелами, и фиг догадаешься, что они убийцы… И мужчины будут по ним сходить с ума. Да, я думаю, из меня классная детективщица выйдет! Ты еще будешь мною гордиться, Ники!

— Нет, не выйдет из тебя писательницы, Вика.

— Почему-у-у… — обиженно протянула она и моргнула, надув губы.

— Потому что ты не писательница, Вика. Ты актриса. Причем пошлая и бездарная. Такое придумать про свою покойную мать… Она ж, наверное, в гробу перевернулась, бедная.

— Ты… Ты ханжа! Брось ханжить, Ники! Тем более ты мне поверил!

— Да, поверил. Но это… Это по меньшей мере нечестно — использовать чужое доверие.

— Честно, не честно… Какая разница? Главное — результат… А писатели — они те же актеры… Если не вжился в образ, не пропустил ситуацию через себя, ничего хорошего не получится. В общем, мой талант неоспорим, а остальное уже — детали… Да, Ники, да! Такая я и есть! Красивая, необычная, талантливая! А иначе ты бы в меня не влюбился! Потому что ты сам из таких…

— Из каких?

— Ну… Ты тоже необычный. Не такой, как все. И тебе тоже все это необходимо… Чтоб и страдание, и сумасшествие, и любовь… Чтобы не прощать и проклинать, а потом снова любить с утроенной силой…

— Ты… Ты правда так считаешь?

— Конечно! А почему ты тогда от жены ушел? На мой зов и ушел. Не мог не уйти, это ж понятно… Да, ты такой, Ники. И я люблю тебя именно таким. И ты меня любишь — такой. Это судьба, Ники, сопротивление бесполезно. Мы всегда, всегда будем вместе. Ну, иди же ко мне… Я люблю, люблю тебя, милый.

Когда Вика через неделю пропала, Митя не поверил, что вся их жизнь опять покатилась по обычному кругу. И думать про это «опять» не хотелось. Хотя с утра все было как всегда… Он уходил на работу, Вика наградила его сонным поцелуем в губы, снова завалилась спать. А с обеда перестала отвечать на звонки. Дома ее тоже не оказалось. Прошел долгий томительно беспокойный вечер, наступила ночь.

В таких случаях всегда лезут в голову плохие мысли. Страх за близкого человека выступает на первый план и начинает звенеть в голове натянутой струной — что-то случилось, что-то случилось! В аварию попала, машиной на переходе сшибло, бандиты напали в темном переулке, кирпич на голову упал… Такой страх богат вариациями, и каждая рисуется правдоподобнее предыдущей. Еще и неизвестность подстегивает, сочится ядовитыми секундами-каплями.

К ночи Митя устал ждать звонка. Если бы Вика могла позвонить, давно бы уже позвонила. Значит, не может. Надо было что-то делать, конечно. Разыскивать. Звонить куда-то, кому-то. А кому звонить? В морг? Нет, лучше сначала подругам.

Никто ему не ответил. Кто будет отвечать на звонок какого-то Мити во втором часу ночи? Тем более особо близких подруг у Вики не было, таких, чтобы встревожились вместе с ним. Была одна, Даша, но она тоже не ответила на вызов.

А в три ночи телефон заверещал сам. Ага, все-таки Даша…

— Привет, Митя. У меня твой непринятый вызов… Что-то случилось, да?

— Да, случилось. Вика пропала. На звонки не отвечала целый день, до сих пор ее нет.

— А ты, значит, беспокоишься?

— Конечно, беспокоюсь! Что за странный вопрос, Даша! Вдруг с ней что-то случилось?

— Да ничего с ней не случилось, Мить… Не жди, ложись спать. А еще лучше… Еще лучше, знаешь, что?

— Что?

— Брось ее к чертям собачьим, Мить. Вот от души говорю. Ты же совсем, совсем из другого мира. Странно, как ты вообще в эту историю вляпался. Жалко мне тебя. Найди в себе силы и брось. Ты хороший, Митя, ты добрый, тебе другая женщина нужна, тоже хорошая и добрая. А рядом с Викой… Уж не обижайся, конечно… Ты рядом с ней — как не пришей кобыле хвост.

— Погоди, Даш… Ты что, знаешь, где она сейчас находится, да? — проговорил он в трубку, чувствуя, как больно звенит в голове, как вонзается острый горячий нож между лопатками.

— Знаю, конечно. Но тебе не скажу. Хватит и того, что сказала.

— Она… Она с другим, да?

Даша вздохнула так тяжело и безысходно, будто с дебилом разговаривала. Чего, мол, тут еще переспрашивать? Неужели до сих пор непонятно?

— Кто он, Даша? Скажи!

— Да какая тебе разница кто… Если я назову имя и фамилию, это что-то изменит по большому счету? Да и не назову я тебе ни имени, ни фамилии, потому что сама не знаю и знать не хочу.

— Ладно… Понятно. Спасибо, Даша.

Митя хотел было отключиться, но Даша вдруг заговорила торопливо:

— Мить, ну ты это, не переживай так, пожалуйста. Поверь, не надо свою мужскую самооценку терзать, ты тут вообще ни при делах. Фу, не то говорю, неправильно. То есть пытаюсь тебя убедить, что это вовсе не измена с ее стороны. Просто так получилось… Она должна была, понимаешь?

— Нет, не понимаю. Кому и что она должна?

— Господи, ну как бы тебе объяснить…

— Говори прямо, Даша. Как есть.

— Ну, если прямо, то должок за ней оставался. По крайней мере, Вика так считает… А любые долги следует отдавать.

— Какой должок?

— Обыкновенный. Из прошлой жизни. У таких девушек, как Вика, всегда есть прошлое.

— Она… была проституткой, да?

— Фу, Митя! Зачем так грубо? Нет, это занятие не для Вики. И вообще, как ты мог подумать такое про свою девушку? Ты ж ее знаешь, она бы никогда не подчинилась чужой воле… У нее и самой воли сколько угодно, любого может уничтожить. А еще ей страшно нравится после всего посыпать голову пеплом и кокетничать — ах, мол, какая я бяка, плохая девочка… Ах, я в ответе за того, кого уничтожила… Ведь поверженным и уничтоженным так сладко дарить минуты счастья, согласись!

— И кому она дарит эти минуты? Можешь имя назвать?

— Хм… А может, еще и адресок предоставить? Ай, Митя, Митя… Ну что ж ты такой настырный-то, а? Иногда не следует заглядывать туда, куда тебя не приглашают… А еще иногда лучше не знать всей правды. Тем более тебе.

— Правда есть правда, Даша. Лучше знать, чем не знать. Тем более ты сама позволила мне туда заглянуть.

— Ну, заглянул… И что? Увидел, что все в человеке не так, как тебе хотелось бы, и удовлетворись этим. И хватит. Вика такая, какая есть, и другой не будет. Но ведь ты ее такой и полюбил, правда?

— Скажи, Даш, а…

— Все, больше ничего не скажу! И без того много сказала. Получается, сдала подругу с потрохами. А ведь не хотела! Все, все, Мить, не спрашивай меня больше ни о чем… И не перезванивай, все равно не отвечу…

Отключилась. Оставайся, жалкий Митя, один на один с полученной информацией. Делай с ней что хочешь. Можешь на хлеб намазать вместо масла, можешь просто так переварить.

А лучше иди-ка ты спать, жалкий Митя. Теперь уж все равно, теперь уж все ясно. Хотя вряд ли удастся уснуть. Лучше занять себя чем-то, чтоб голова болью не звенела. Но пусть лучше болью звенит, чем изнывает в желтом тумане. И да, надо пойти вещи собрать. В который уже раз…

Вика заявилась под утро. Стояла в коридоре, пьяная и бледная, глядела с вызовом.

— Ну? Спроси меня, где я была? Чего молчишь? А может, ударить хочешь? Ну же, ударь…

— Не буду, Вика. Пусти, я ухожу. Вот ключи, видишь? На полочке, у зеркала. Пусти.

— О-о-о… Уже и вещички собрал, да? Как быстро. Или с прошлого раза не успел разобрать? Ой, не могу, как смешно! А может, я у подруги была, а? Может, она болела, а я за ней ухаживала? Г… Горчичники ставила…

— Ну да. Горчичники. Хорошая деталь для нового сюжета. Ты запиши, а то забудешь. Сочинительница.

— Да, я сочинительница! А ты никто, понял? Никто, и не мужик даже. Я в тебя плюю, а ты облизываешься. Дай воды, не видишь, мне плохо?

— Это мне плохо. А тебе очень хорошо, Вика. Все, я пошел. Прощай. И не звони, я все равно отвечать не буду.

— Ой, ой, как страшно… Ничтожество, Тряпка Тряпкин! Ненавижу тебя. Навязался на мою голову, никак не отвяжешься. И ведь не уйдешь, я знаю! Пальчиком поманю — и прибежишь. Нет, не мужик. Дерьмо собачье. Ой, как мне плохо-то, господи… Спать пойду…

Митя аккуратно захлопнул за собой дверь, нажал на кнопку лифта. Но дожидаться его не стал — очень хотелось на воздух. Быстро спустился вниз.

Уже пели птицы. Утро было ясным, нежно-желтым, промытым ночным дождем. В такое утро хорошо выходить со счастливой душой, не испоганенной дерьмом собачьим.

Ключи от машины?! Неужели забыл? Нет, слава богу, вот они… Возвращаться было бы немыслимо. И в прошлый раз так же казалось — немыслимо. Заколдованный круг для дерьма собачьего. Для Тряпки Тряпкина. Для кого еще там? Для ничтожества? Для «не мужика»? Огласите весь список, пожалуйста?

Интересно, а выпить у Дэна есть?

Он никогда раньше не понимал выпивающих. Тех, кто уходит надолго в запой. Нет, понятно, когда с друзьями вечерок посидеть, расслабиться в удовольствие… Но когда появляется жуткая потребность вливать в себя алкоголь не для того, чтобы ощутить дополнительно радостные оттенки жизни, а наоборот, убить в себе эту самую жизнь прямо с утра… И чтобы вместе с оттенками. И чтобы ничего, вообще ничего не было. И чтобы днем быть убитым, и вечером.

Уж тем более ночью.

Кстати, алкогольный сон, замешанный на отчаянии, похож на смерть. Ну, или на желание смерти. А как еще назвать состояние, когда любой звук извне вызывает досаду и болезненную тоску? И даже телефонные позывные… Ну что, что? Кому я нужен? Я ведь умер, нет меня…

— Да, слушаю…

— Дмитрий, это ты?

— Да, я, Игорь Владимирович. Здравствуйте.

— А что у тебя с голосом? Ты болен, что ли?

— Да… Да, я болен. Простудился, температура высокая.

— Понятно… А чего не позвонил, не предупредил? Мы еще вчера тебя потеряли. И сегодня с утра ребята телефоны оборвали, ты не отвечал. У тебя точно все в порядке, Дмитрий? Ну… кроме простуды? Уж больно голос у тебя странный, совсем убитый.

— Да, у меня все в порядке. Спасибо.

— Ладно, выздоравливай. Проектом пока Макс займется вплотную. Я тебе даю неделю, слышишь, Дмитрий? Нет, лучше две недели. Но у меня есть одно условие. Или просьба, не знаю… Расценивай как хочешь. В общем, или ты приходишь в прежнее деловое рабочее состояние, или… Или нам не по пути. Ты меня понял, надеюсь?

— Да, Игорь Владимирович, понял.

— Не обижаешься?

— Нет.

— Ну и ладно. Конечно, не хотелось бы с тобой расставаться. Просто у меня другого выхода нет.

— Я понял, понял.

— Ладно, лечись. Пока.

— До свидания…

И минуты не прошло — снова звонок. Мама… Митя прокашлялся на всякий случай, ответил, как самому показалось, довольно бодренько:

— Доброе утро, мам!

— Ну, наконец-то! Ты почему трубку не берешь? Отец тебе весь вечер звонил…

— Батарея разрядилась, я не увидел. Извини.

— А что у тебя с голосом? Ты болен? Или… Что с тобой, сынок? Тебе плохо?

— Да все в порядке, мам…

— А ты где сейчас? У Дениса? Извини, я вчера звонила твоей Вике… Просто ты весь день не отвечал на звонки, и я беспокоилась… И она мне сказала… В общем, неважно, что она мне сказала. Ты у Дениса, Мить, да?

— Да.

— Хорошо, сынок. Я сейчас приеду.

— Зачем? Не надо!

— Надо. Тем более я уже еду. Вернее, уже подъезжаю. У меня на сегодня учебных часов больше нет, только факультатив вечером. У вас продукты какие-то есть? Я суп успею сварить.

— Продукты? Не знаю, мам… Да не надо ничего… А который час?

— Половина пятого.

— Сколько?!

— Ладно, понятно. А продукты я куплю. Сейчас выйду из автобуса, зайду в супермаркет.

— Не надо ничего, мам…

— Ладно, через двадцать минут буду. Жди. — И она отключилась.

«Надо вставать, срочно приводить себя в мало-мальский порядок, — думал Митя. — Побриться, рожу холодной водой умыть, душ принять. Нет, на душ времени не хватит… Лучше убрать бардак на кухне, пустые бутылки спрятать. Хотя прячь не прячь… И без того все понятно. Боже, как стыдно-то! Особенно перед мамой! Выходит, он со вчерашнего утра в отключке? А в зеркале-то страх смотреть! Зеленая рожа похмельная…»

Анна, увидев сына, быстро сглотнула комок, подступивший к горлу. И улыбнулась как ни в чем не бывало. Протянула Мите пакеты, проговорила весело:

— Неси на кухню. Сейчас кормить тебя буду.

И выдохнула, когда он, повернувшись к ней спиной, побрел на кухню. Потом снова втянула в себя воздух… Да, так и есть. Пьянствовал сынок, причем основательно. Ни с чем не спутаешь этот прогорклый душок человеческого несчастья, упадка и слабости. Анне хотелось заплакать, выкрикнуть в спину Мите свою материнскую досаду… Но она сдержалась. Это было бы слишком просто. Слишком по-бабьи. Не для того она сюда ехала.

Встала у зеркала в прихожей, отрепетировала бодро-веселое выражение лица. И улыбку, обязательно улыбку!

Черт, ничего не получается. Лицо само едет вниз, губы дрожат, не слушают отдаваемых приказов к бодрости и веселью. Организм же актерскому ремеслу не обучен, от противного играть не умеет. А зря! Всякое умение хоть раз в жизни да пригождается!

— Надо еще раз попробовать, через силу, — велела себе Анна. — Вдохнуть, задержать дыхание, прогнать слезы из горла. В конце концов, мать ты или кто? Зачем тогда приперлась?

Вот так… И улыбка нормальная получилась. Пусть будет позитив, хоть и суррогатный.

— Мить, я куриный супчик сварю, ладно? Где у вас кастрюля? Ага… А разделочная доска? Может, пока бутерброд будешь? Я колбасы докторской купила и сыру!

— Нет, мам, не хочу. Да ты сядь, не суетись, пожалуйста, мне и без того страшно неловко… Скажи лучше, как папа себя чувствует?

— Да ничего, нормально.

— Нервничал вчера из‑за меня? Ну, что я на звонки не отвечал?

— Да, было дело. А сегодня утром до Дениса дозвонился и успокоился. Хотя из твоего Дениса тоже слова не вытянешь… Молчит как партизан или мычит что-то нечленораздельное. Ой, вчера нам еще Ксюша звонила…

— И что?

— Да все как обычно. Голос раздраженный, хамит…

— А чего хотела-то?

— Да ничего она не хотела, сынок. В смысле, ничего особенного, все то же самое. Ты же понимаешь, ей накопившуюся энергию обиды надо выплеснуть. Она еще долго будет на тебя обижена, очень долго…

— Понятно. А почему тебе-то звонит? На меня бы и выплескивала.

— Так ты ж на звонки вчера не отвечал.

— А… Но это же не значит, что тебе надо хамить.

— А кому? Я в данном случае сыграла роль приемника.

— Ладно, я потом с ней поговорю…

— Не надо. Она позже перезвонила, извинилась.

— А Майку на выходные отпустит?

— Да я просила, конечно… На что Ксюша ответила — пожалуйста, мол, но только в моем присутствии. И на нейтральной территории. Так что, может быть, в зоопарк пойдем в эти выходные… Будем там гулять — я, папа, Ксюша и Маечка. Все соблюдено, получается, и нейтральная территория, и присутствие. Можешь и ты приходить, если так. Придешь?

— Приду.

— Только без Вики, пожалуйста. Если Ксюша увидит… Представляю себе, что она устроит…

— Мам, не надо про Вику! Вообще не надо! Никогда! Пожалуйста!

— Хорошо, хорошо. Я поняла, сынок. Поняла… — произнесла Анна смиренно, тихо радуясь Митиной гневной эмоции. Пусть хоть что-то, лишь бы не эта энергия отчаяния, сдобренная запахом перегара.

Наверное, перебрала она с позитивным смирением. Слишком высокую ноту взяла. И пауза образовалась неловкая, нервная какая-то. И Митин вопрос прозвучал тоже нервно, с надрывом самоуничижения:

— Вот скажи мне, мам, только честно… Ты сейчас думаешь — я к ней все равно побегу, да? Подожду денька два-три, помучаюсь… И побегу, да? Ты ведь презираешь меня за это, правда? Я ведь слабак? Ну, если честно, мам?

— Нет, сынок. Почему я должна тебя презирать? Нет. И я знаю, что ты никогда не был слабым. Ты и сейчас не слабый. Просто… Просто тебе не повезло. И я уверена — ты сумеешь выскочить из всего этого… Рано или поздно. Сумеешь…

— Не плачь, мам.

— Я не плачу. Видишь, я лук режу.

— Давай лучше я.

— Нет, я сама. Буду резать лук и плакать. И вот что я тебе скажу, Митенька, сынок дорогой! Не занимайся-ка ты самобичеванием, вот что! История, в которую ты попал, она… Как бы тебе сказать… Более опасна, чем ты себе представляешь. Это со стороны легко рассуждать — мол, брось эту вздорную бабу, и все! Точно так же можно посоветовать утопающему — дыши глубже, греби руками и выплывешь! Да, посоветовать и дальше пойти. Еще и плечиком пожать в недоумении: чего этот утопающий, не слышит, что ли? Нет, сынок, не все так просто с этой Викой… Она сирена особенная…

— Кто? Сирена?

— Ну да… Помнишь, в греческой мифологии? Сирены, полудевы-полуптицы, хищные красавицы с головой и телом прекрасной женщины, с когтистыми лапками, с божественно-манящим голосом… А твоя Вика — она вообще Сирена с большой буквы. Не знаю, какой у нее голос, но природная энергетика точно манящая. Вернее, злобно приманивающая, пожирающая, гипнотическая… Да, именно так. Ей удалось тебя приманить и загипнотизировать. Ты ее добыча, Мить, она тебя никогда из своих когтистых лапок не выпустит, пока не наиграется, не выпьет все соки, не изведет до степени ненадобности. Да, никогда, если ты сам не предпримешь попыток. Тебе самому как-то спасаться надо, самому. Потому что, когда она тебя выпустит, это будет значить, что ты уже ни на что не годен. Самому надо… Кстати, мне вчера Лена Симонова звонила… Она считает, что на тебя сделан элементарный приворот. Ты же помнишь Лену, мою приятельницу? Она очень верит во все это… Сказала, надо тебя к знахарям вести. И даже договорилась с одной знахаркой, адрес мне дала… Ну, чего молчишь? Как ты на это смотришь?

— Да какой приворот, мам? Не говори ерунды. Даже странно от тебя слышать такое, ей-богу.

— А что? Хоть какое-то действие… Нельзя ждать у моря погоды. Ну, может, знахарки эти… Как правильно сказать-то, не знаю… Извини, что я об этом говорю, но… Хотя бы твою болезненную сексуальную зависимость снимут. Вика же тебя и на этом держит, согласись? Ведь любая сверхзависимость — своего рода болезнь, Мить…

— Мам, прекрати! Правда, не добивай меня, а?

Мне и без того тошно. Еще сопли мне подотри и на горшок отведи. Не ожидал от тебя…

— Ладно, прости. Я и впрямь не туда сунулась. Может, и туда, но именно я, как мать, не вправе… Прости! Я всего лишь пытаюсь вытащить тебя из этого ада.

— Да ничего. Я понимаю. Спасибо тебе, конечно, но… Лучше не надо. Я сам попал в этот ад, ни у кого совета и разрешения не спрашивал, значит, мне самому из него и выбираться надо. Если оттуда вообще можно выбраться. Да, сам зашел во врата…

— Хм! А ты, кстати, помнишь у Данте, что было написано на вратах ада? Расхожее такое выражение?

— Оставь надежду, всяк сюда входящий? Так, кажется?

— Да. Все правильно. А только у меня одна ученица есть, Варечка Тихонова… Способности у нее средненькие, но амбиции — будь здоров. Так вот, эта самая Варечка приспособила недавно эту фразу как эпиграф к сочинению. И знаешь, как она ее нечаянно интерпретировала?

— Как?

— Оставь одежду, всяк сюда входящий…

— Да, смешно.

— Ну, мы тоже в учительской потом веселились. Хорошее, мол, предостережение для ада — оставь одежду. Особенно для влюбленных мужчин годится. А теперь я думаю — зря веселились-то. Девочка не так уж и не права была…

— И все равно — смешно. Не более того.

— Ладно, не сердись, я больше не буду. Закроем эту тему.

— Да, закроем.

— Значит, в выходной точно придешь в зоопарк?

— Приду. Я по Майке жутко соскучился.

— И я… Вот и погуляем все вместе. Правда, боюсь, Ксюша твоего появления не одобрит. А может, наоборот, а? Может, тебе попробовать как-то помириться с ней? Вернуться в семью с покаянной головой. Перешибить свою болезнь новыми заботами, отработкой вины. Глядишь, в процессе и от наваждения своего избавишься.

— Нет, мам… Я бы рад, но не могу. Будто колючей проволокой душу скрутило. И каково будет Ксюхе со мной — таким? Нет… Это еще хуже… Получается, будто я ее использую в своих целях. Нет…

— Да я понимаю, сынок. Да, понимаю… А может, Вика и впрямь тебя приворожила? Сейчас, говорят, это модно, многие женщины к знахаркам ходят. Именно такого плана, как Вика, и ходят.

— Да перестань, мам… Решили ведь, что к этой теме не возвращаемся! Что мы ходим все по одному и тому же кругу? Да, я понимаю, ты хочешь мне помочь, но…

— Да, я очень хочу тебе помочь, сынок. И не перебивай, дай право на эмоцию. Да, разговаривать можно сколько угодно и кругами ходить сколько угодно, но в конечном итоге надо же все равно что-то делать, Мить. Не сидеть сиднем, не пить водку! Ну скажи, как тебе помочь, как? И почему именно ты, а не кто-то другой?.. Почему именно ты?.. Почему? Почему?

Анна вдруг испугалась, услышав истерические нотки в своем голосе. Повернулась от плиты, держа в руках доску с нарезанной для супа картошкой. Одна картофельная долька не удержалась, упала на пол, и Анна испуганно посмотрела себе под ноги. Потом — на сына…

Митя сидел на кухонном табурете, зажав ладони меж колен, покачивался едва заметно. Казалось, будто и не услышал никаких истерических ноток. И вообще, казалось, не воспринимал ничего, приходящего извне.

— Сынок… Ну что ты?.. Слышишь меня, Митенька?

Митя вздрогнул, поднял на мать мутные глаза, втянул голову в плечи. Подавленный. Униженный. Никакой.

Анна хотела было шагнуть к нему в порыве, но он ее опередил, выставил упреждающим жестом ладонь:

— Мам, не надо. Прошу тебя.

— Да что ты, сынок, я не… Я вот суп варю.

И отвернулась к плите. Сбросила в кастрюлю картошку, помешала ложкой варево, успела прийти в себя. И заговорила обыденно, стараясь, чтобы в голосе не присутствовало больше ни одной тоскливо-трагической нотки:

— Мить, ты вот что… Ты не драматизируй ситуацию уж совсем-то, не надо. Нет в ней для тебя ничего… унизительного. Так бывает в жизни, Мить. Ну, не повезло тебе, да… Кто проходил через эти адовы муки, тот знает… Я, например, прекрасно тебя понимаю и поэтому не сужу. Я ведь и сама…

— Что — сама? — тихо переспросил Митя. — Проходила через адовы муки?

— Да, представь себе, было дело по молодости. Потому и замуж долго не выходила. Меня эти адовы муки настигли, когда еще соплюшкой-студенткой была… Тот еще был мучитель. Твоя Вика по сравнению с ним — овца смиренная. Годами это тянулось, никак он меня не отпускал… Знаешь, как я страдала? Даже чуть руки на себя не наложила. Сама удивляюсь, каким чудом сумела институт закончить…

— А кто он был, мам?

— Да это неважно, Мить… Да и вспоминать не хочется, если честно. Так, человек один. Сейчас вспоминаю, пытаюсь сама себе объяснить эту больную любовь, и знаешь, не могу… Ну, да, он красивый был мужчина. Сильный, обаятельный. Как сейчас говорят — харизматичный. Повелевал мною как хотел. Разрешал себя любить. А уж как я любила… Как в песне, знаешь? По морозу босиком…

— А почему ты замуж за него не вышла, если так любила?

— Он был женат. И с женой разводиться не собирался. Зачем? Его и так все устраивало. Наоборот, рассказывал мне, какая у него хорошая жена, какие дети чудесные. А я слушала и страдала. И еще больше любила. А потом… А потом я забеременела. И он сказал — нет. Сказал, выбирай — или моя любовь, или ребенок. И я выбрала любовь. Проклинала себя, проклинала его, но ничего с собой поделать не могла. Я была в аду, Митя. И мне казалось, что я люблю, как и тебе сейчас кажется. Но это не любовь, нет… Все, что угодно, только не любовь.

— Даже не могу представить себе, мам…

Чтобы ты…

— Конечно, не можешь себе представить. Да если бы мне год назад про тебя сказали, что ты будешь в таком состоянии сидеть передо мной! Я бы тоже не поверила! И поэтому, Мить, повторюсь: мне ли не знать, как это все бывает. Как человек может взять и пропасть в больной любви на долгие годы.

— А ты на сколько лет пропала?

— На сколько… Да на десять лет почти. К тридцати я уж вся выпотрошенная была. Твой отец меня спас, когда… Ну, когда твоя мама умерла. Грех, наверное, такое говорить, мы с ней близкие подруги были. Да ты и сам помнишь, наверное, то время, что я тебе рассказываю!

— Да, помню… И маму помню, и тебя помню. Ты все время к нам приходила. А еще я помню, как вы с мамой закрывались на кухне, а потом выходили, и лица у вас были такие… У мамы грустное, а у тебя лицо было заплаканное. Ты брала меня на руки, прижимала к себе и снова плакала… И все время мне игрушки хорошие приносила. И я тебя ждал. Думал, ты моя вторая мама.

— Ага, точно. Я все время в доме у вас толклась, грела свою раненую душеньку около чужого семейного очага. Когда Оля умерла, ты, помню, вцепился в меня и не отпустил… И хорошо, что не отпустил. Иначе бы я пропала окончательно в адовых муках. Не смогла бы вырваться. Вы оба с отцом спасли меня, получается.

— Нет, это ты нас спасла.

— Ну… Значит, спасение было взаимным… Все сошлось в одной точке. Отец — вдовец безутешный, я птица раненая, без души, без полета, ты — сиротинушка синеглазый. Горе помножилось на горе, получилось для всех спасение. Так что, милый мой сынок, я, как никто, тебя понимаю. Трудно все это, но судьба всегда дает шанс. Я очень, очень хочу помочь тебе… И помогу! Обязательно придумаю что-нибудь! Если судьба не торопится с этим шансом, его надо просто придумать.

— Да что тут придумаешь, мам. Ничего не придумаешь.

— Ну, заладил! Очнись, Митя! Хватит ныть, ты же мужик! Я же знаю, какой ты сильный! Вон сейчас даже наркоманов вылечивают! А тут… От бабы зависимость! Ну не обидно ли, а? Ничего, сынок, ничего… Справимся… Я придумаю как! У меня даже одна мыслишка в голове вертится… Слушай, а если ты…

Анна не успела договорить — Митя вдруг выпрямил спину, свел к переносице брови, страдальчески напрягся лицом.

— Что, Мить?..

— Тихо, мам! Кажется, телефон… Погоди, я сейчас…

Подскочил со стула, рванул в спальню. Анна качнула головой, вздохнула грустно — да что ж это такое… Беда, беда! На глазах родной человек пропадает. И что тут сделаешь, что? Наверное, опять эта Сирена звонит. Зараза такая, убить мало…

Звонила не Сирена, звонил отец. Говорил сухо, не скрывая досады:

— Привет. Мать у тебя?

— Да, пап, здравствуй. Да, мама здесь.

— Понятно. Ты там не шибко ее расстраивай, ей вчера с сердцем плохо было. Скоро нас обоих в могилу сведешь. Хоть бы позвонил, прежде чем за бутылку хвататься. Так, мол, и так, не теряйте, я решил в запой уйти. Такой вот я сын хреновый и мужик слабый, по-другому с ситуацией справиться не умею.

— Прости меня, пап. Да, ты во всем прав. Прости.

— Да ладно! В последнее время только и можешь твердить как попугай — прости, прости… Дай матери трубку! Не хочу с тобой разговаривать…

Митя молча вернулся на кухню, сунул Анне в руки в телефон. Снова сел на кухонный хлипкий стульчик, втянул голову в плечи, зажал в коленях ладони. Подумал вдруг — странная какая поза. Противная. Чисто неврастеническая. Интересно, а дальше что? Клиника? Сумасшедший дом?

— Да, Паш, да… Поздно приеду… Я ему суп варю…

Голос матери слышался будто издалека, наплывал волнами.

— …Прекрати, Паш. Нет, потом у меня еще факультатив… А потом домой… Да не устала я нисколько, прекрасно себя чувствую! Нет, не сюсюкаю, мы просто беседуем… Ладно, ладно, не ворчи. Все, Паш, отключаюсь, у меня поджарка для супа горит!

Никакая поджарка у нее не горела. Анна нажала на кнопку отбоя, быстро глянула на Митю и, собравшись с духом, спросила в лоб:

— Опять от нее звонка ждешь, да? Уже по привычке? Не хочешь, а ждешь, правда?

Митя поморщился, дернул болезненно головой. Ничего не ответил.

— Слушай, а может, тебе разбить его к чертовой матери?

— Кого разбить, мам?

— Телефон… Шарахнуть об стену, чтобы мокрое место осталось…

— Хм…

— А что? Это хорошая мысль, между прочим! Хотя бы на какое-то время развязать узелок ожидания! Ведь ты ушел. Все на этом. Чего еще-то? Это ж мука мученическая — все время звонка ждать! Не хочешь и все равно ждешь! Сопротивляешься ожиданию и все время прислушиваешься — не звонит ли? Давай шарахнем телефоном об стенку, а?

Митя лишь вздохнул, отвернувшись к окну. Анна, не дождавшись ответа, безнадежно махнула рукой, подняла крышку с кастрюли, проговорила тихо:

— Да, ты прав… Так еще хуже. Разобьешь, а потом подскочишь и к ней помчишься. Но в принципе все равно мысль не так уж плоха, согласись? Надо ее обдумать… Слушай, а может, тебе уехать, а? Слышишь меня? Ну же, не молчи…

— Куда уехать? — спросил Митя автоматически, по-прежнему глядя в окно.

— Далеко уехать. Неважно куда. А телефон дома оставить! Выдернуть себя из обстоятельства, из этого заколдованного бега по одному и тому же кругу. А? Как тебе? Хорошая мысль… Я помню, наша физичка про себя что-то подобное рассказывала… Что якобы уехала куда-то, а телефон дома забыла. И, представляешь, вернулась другим человеком! Отдохнувшим от мобильных дружб и привязанностей, переосмыслившим свою жизнь… Давай ты куда-нибудь уедешь, а, Мить?

— Куда я уеду, мам? У меня проект на работе горит. Хотя о чем я… Похоже, накрылся мой проект. Сегодня шеф звонил, отправил меня в отпуск на две недели.

— Да? Ну, вот и замечательно! Значит, сам бог велел, надо ехать! Это судьба, Митя. Я ж говорю, судьба всегда шанс подкидывает, хочешь ты или нет.

— Да никуда я не поеду, мам, уймись!

— Ладно, ладно… По крайней мере, понятно теперь, откуда надо плясать… Ты вот что, сынок. Мне бежать пора, а ты за супом следи. Он покипит еще минут пять, потом с плиты снимешь. И поешь горячего, обязательно! Все, я опаздываю… Не провожай, дверь захлопну. Пока, сынок!

Митя слышал, как хлопнула дверь. Посидел еще немного, встал, шагнул к плите, автоматически проделал заданную задачу, как робот. Поднял крышку с кастрюли, понюхал… Пахло вкусно, сытно, только есть ему совсем не хотелось. Организм умер, не подавал признаков жизни.

Митя подошел к окну, глянул вниз… Невысоко, четвертый этаж. Хилый газон с нанесенными ветром желтыми листьями. Сумерки. Во дворе на детской площадке мамаши в кружок стоят, сплетни сплетничают, дети в песочнице ковыряются. Бабушки на скамейке свои беседы беседуют. Всюду нормальная, добрая жизнь. Вон и Дэн подкатил на своем «Вольво»… Сейчас поднимется…

Мите не хотелось общаться. Он подумал, что Дэн, наверное, презирает его, как и отец. И пить тоже не хотелось. Хотелось лечь, отвернуться к стене, притвориться спящим…

Митя и в самом деле уснул. Неожиданно крепко, будто душа того требовала. Может, она и впрямь требовала? Может, просто устала до невозможности. А может, сил набиралась, почуяв надежду на спасение. Душа все и всегда наперед чувствует…

И сон Мите виделся спокойный, из прежней жизни. Будто бы субботнее утро, и Ксюша стоит у плиты, сырники жарит. И солнце заглядывает в кухню сквозь желтую занавеску. И Майка хнычет над своей тарелкой с овсянкой — «не буду кашу, бутерброд с колбаской хочу…»

А потом во сне будто случилось что-то. Сначала солнца не стало. И Ксюша была уже не Ксюша. И будто он вглядывается в ее спину и понимает, кто это на самом деле… Конечно же, Вика. Это ее нервная худая спина, ее черные как вороново крыло волосы. Душа замерла от несоответствия, съежилась досадой. Потому что не могла Вика стоять у плиты и ловко переворачивать на сковороде сырники, да еще и в Ксюшином халатике… Да, нет у Вики в доме халатиков, есть только кимоно, которое по цвету к туфлям не подходит…

Митя проснулся в холодном поту, сел на постели, с силой потер ладонями лицо и подумал: черт, приснится же такое. Когда себя выпивкой убьешь, хоть сны не снятся, проваливаешься в темноту, и все. Митя тряхнул головой, прогоняя остатки сна, открыл глаза. Темно в комнате. Еще ночь, что ли?

Нащупал на тумбочке часы, глянул… Ага, половина пятого. Выходит, уже не ночь, но и утро еще не полноценное. Ни то ни се. И сна — ни в одном глазу. Сам виноват, не надо было так рано спать заваливаться.

Он снова лег и стал слушать, как поют птицы за окном. Красиво. Но Дэн в гостиной на диване громко храпел, и храп заглушал пение птиц. В комнате быстро светлело, а воздух был нежный, прохладный… Мите подумалось почему-то — как хочется жить… Нормально жить, радоваться утреннему пению птиц, розовому рассветному небу, вкусному воздуху ранней осени. С чистой душой жить, без всякой мутной зависимости. Не думать о любимой женщине с болью. Не ощущать постоянно — и тоже с болью! — ее незримого присутствия рядом. Ее лица, глаз, волос, гибкого змеиного тела… Вика, Вика, отпусти меня. Отпусти…

Сквозь дрему Митя услышал собственный стон, снова открыл глаза. За окном было совсем светло, пение птиц сменилось утренними звуками города, шелестом шин по асфальту, собачьим лаем, скрипом открываемой подъездной двери. Все нормальные люди на работу идут… А он, стало быть, в отпуске. Как там шеф давеча выразился? Или ты приходишь в прежнее деловое, рабочее состояние, или нам не по пути.

Надо же, а раньше и не думал ни про какое свое состояние. Просто жил, просто работал с удовольствием. Но, как оказалось, из него, из этого состояния, можно выскочить на раз-два, а обратно так просто уже не вернешься. И зря говорят, что работа спасает от всякого уныния. Ни черта не спасает. Потому что унылые работе не нужны, она их сбрасывает с себя, как лишний балласт… Сам спасайся, если хочешь.

На тумбочке ожил телефон, и Митя сел на кровати, быстро глянул на дисплей. Мама. Ну да, мама. Неужели надеялся, что шеф снова станет звонить? Извини, мол, Дмитрий, я передумал? Буду тебя спасать от уныния, потому что мне больше делать нечего? Пусть проект горит синим пламенем, главное — человеколюбие проявить?

— Да, мам, слушаю.

— Доброе утро, сынок. Чего вздыхаешь? Я тебя разбудила, наверное?

— Доброе утро. Нет, я не сплю.

— Вот и хорошо. А я с утра решила тебе позвонить, потом в школе закручусь, некогда будет… Митя, я все придумала! Я вчера позвонила нашей Танечке и все узнала! Устроила ей допрос с пристрастием!

— Погоди, мам… Какой Танечке? Ты о чем?

— Ну, Танечка, наша учительница физики… Я же рассказывала тебе вчера! Та, которая без телефона уезжала! Помнишь? Так вот, Мить, это действительно работает. Это наш с тобой выход! Ну, или хотя бы шанс! Надо тебе срочно купить горящую путевку и улететь куда-нибудь. А телефон выбросить к чертям собачьим! Взять и переместить себя из одного безвыходного положения в другое, из психики в физику! Свернуть голову этому изматывающему ожиданию! Представь себе — ты далеко, ты не зависишь от звонка, потому что его не может быть априори… Все, надо ехать, Мить!

— Мам, да куда ехать?.. У меня и денег нет. Были, но я Ксюхе отдал… Я пустой, как барабан, мам.

— Но у тебя же зарплатные деньги должны на карточку поступить, если я не ошибаюсь?

— Ну да, дня через два-три… Но я все равно никуда не поеду!

— Ладно, понятно… Значит, мы так сделаем, сынок. За тур я сама заплачу, а зарплатные деньги пусть остаются на карточке, их ты с собой возьмешь. Да, так и решим…

— Не надо, мам. Угомонись, прошу тебя.

— А куда бы тебе уехать, а? Надо подумать… Дорогую путевку не обещаю, но на какую хватит… Мы ведь не за удовольствием гонимся, нам результат важен, правда? Сегодня же озадачу нашу директрису, у нее дочь в турагентстве работает. Все, Митя, жди звонка!

— Мам, не надо…

Гудки. Нет, что она придумала, неугомонная? Митя хотел перезвонить, чтоб не сходила с ума, да передумал. Еще неизвестно, кто в большей степени находится на грани сумасшествия. Хотя почему неизвестно? Очень даже известно. То есть нечего на зеркало пенять…

В дверном проеме показалась лохматая башка Дэна. Друг молча смотрел на него и чистил зубы. Наконец, изучив обстановку, он повернулся и снова ушел в ванную. Через две минуты вернулся уже без зубной щетки.

— Ты на работу вообще ходить собираешься или как?

— Или как. Меня в отпуск отправили.

— Ты ж говорил, у тебя проект горит.

— Проект Максу отдали.

— А, понятно… Значит, в отпуск отправили. А потом, после отпуска, куда отправят? Пинком под зад?

— Не знаю. Наверное.

— Понятно.

— Да. Здорово, когда друг тебя понимает. Зашибись.

— Я и правда твой друг, не ерничай.

— Ага. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной… Помнишь такую песенку, Дэн?

— Помню. Хорошая песенка. Вставай, в хате хотя бы приберись… Живем, как два бомжа. Супчик-то мамка вчера сварила? Вкусный…

— Иди, Дэн, а то опоздаешь.

— Да я-то пойду…

— Вот и иди. Не стой над душой. И без тебя тошно.

Дэн ушел. По звукам, доносящимся из кухни, потом из прихожей, было понятно — обиделся. Ну и ладно, подумал Митя. Нынче все на него в обиде. Всех кругом подвел, разочаровал, разозлил… Вся бывшая жизнь — псу под хвост.

Надо было вставать, жить как-то. Умыться, кофе сварить. А может, и впрямь в хате порядок навести? В конечном итоге Дэн прав… Он вовсе не обязан терпеть в доме такое унылое чучело. То есть у чучела совесть должна быть. Как там, если перефразировать? Хоть Дэн и друг, но истина дороже? Интересно, а где он пылесос держит? И швабру…

Звонок мамы застал Митю за уборкой. Кстати, работалось очень хорошо. Когда руки заняты, всегда хорошо. Душа на время перестает скулить. Как раз тот случай, когда работа и уныние слились в дружеском объятии, когда одно другому не мешает. Может, ему в уборщика помещений временно переквалифицироваться? Митя хмыкнул и откликнулся на звонок мамы.

— Мить, ты в Испанию с Викой когда летал? Говори, только быстро.

— В июле…

— А визу тебе на полгода дали, ты говорил?

— Ну да…

— Вот и отлично. Значит, успеваешь.

— Мам, куда я успеваю? Я не хочу никуда, мам! Чего ты развела такую бурную деятельность? Слышишь? Эй, ты где?..

Мать его уже не слышала, похоже. Голос звучал вдалеке, вплетался в другой голос, деловой, девчачий и весело-вежливый:

— Значит, виза у вашего сына есть?.. Это очень хорошо… Так, сейчас посмотрим, что еще мне от вас нужно…

И — снова торопливый мамин голос в трубке:

— Митя, ты здесь? Продиктуй мне срочно паспортные данные! Быстрее, Митя! Человек ждет. Я не отключаюсь, жду.

Ему вдруг стало все равно. Чертыхнулся, пошел в прихожую, вытряхнул из портфеля на тумбочку все бумаги. Ага, вот и паспорт заграничный нашелся. Ладно… Что делать, если человек ждет.

— Диктую, мам…

— Ага, давай! Так… Отлично… Все, записала! Я через часок к тебе забегу, у меня на сегодня уроков уже нет! Расскажу все по порядку… Все, до встречи!

— Пока, мам…

К ее приходу он успел покончить с уборкой. Но Анна этого даже не заметила, прошла быстро на кухню, тяжело опустилась на стул, подняла на Митю блестящие от возбуждения глаза:

— Ой, набегалась. Сделай мне чаю, а? Сил нет… Сейчас все расскажу. Завтра утром ты уезжаешь, Мить!

— Как завтра утром? Куда?

— На автобусе в Европу. Мне по блату все оформили, даже без твоего присутствия! Главное, у тебя виза есть… Сейчас, погоди…

Она поднесла чашку с чаем к губам, сделала осторожный глоток. Потом еще глоток, нетерпеливо шевеля пальцами поднятой к виску ладони, будто сама себя поторапливала. Поставив чашку на стол, выдохнула, заговорила быстро:

— Да, в Европу! На автобусе! Прямо из города! Я и не знала, что такие туры есть! Правда, ехать долго… Но это ничего, дорога всегда отвлекает от ненужных мыслей. Тем более тебе от усталости вообще не до них будет! Там сплошные ночные переезды, города будут мелькать, страны… Конечно, все галопом, все на бегу, но нам ведь с тобой именно это и надо — чтоб на бегу? Мы ведь сбегаем, правда? Целых десять дней бегства и впечатлений на фоне физической усталости… Нет, представляешь, каково это, когда единственная здравая мысль начинает превалировать — поскорее бы до постели добраться? А за окном Европа калейдоскопом крутится… Ох, сынок, веселое я тебе придумала бегство, правда? Чего так на меня смотришь? Улыбнись лучше. Скажи: спасибо, мамочка дорогая!

— Хм… Спасибо, мамочка дорогая. Что тут еще скажешь. Перед фактом, значит, поставила, да?

— Ага, перед фактом. Да, еще забыла предупредить… Гостиницы на пути, в которых ночевки предусмотрены, тоже, конечно, препаршивенькие. Это тур экономкласса, дешевый. Извини, на сколько денег хватило… Там два свободных места в автобусе оставалось, представляешь? Кто-то в последний момент отказался, а я тут как раз и подсуетилась… Это судьба, Мить! Зато один будешь ехать, сразу на двух сиденьях, с комфортом! Выезд завтра утром, в половине девятого!

— Как завтра утром?

— А чего ждать? Все по плану, Мить! Бегущий ждать не должен, бегущий должен бежать! Девочка-менеджер сказала, что успеет сегодня утрясти все вопросы. Ну, что ты опять на меня смотришь, как на статую Командора?

— Да я еще сообразить ничего толком не могу…

— А не надо ничего соображать! Я уже проявила материнский волюнтаризм и все за тебя сообразила! Иногда, знаешь, волюнтаризм близких людей бывает очень полезен… Необходим даже… Один-то раз в жизни позволь мне это сделать, сынок! Пожалуйста!

— Ну, чего уж теперь… Ты ведь не отстанешь. Тем более за тур заплатила. Выходит, у меня выбора нет?

— Да, у тебя нет выбора. Надо собираться. Быстро, Джакоб, очень быстро! Ну же, давай неси, чего тебе постирать… Синий свитер неси, спортивный костюм, джинсы… Домой приеду, в стиралку засуну, у нее отжим хороший. Сразу поглажу, к утру окончательно высохнет! А утром все тебе привезу и провожать обязательно пойду. Хочу своими глазами увидеть, как ты в автобус сел и уехал. Давай, давай, поворачивайся, времени мало… Да, чуть не забыла! Самое главное-то! Телефон свой мне отдай?

— Мам…

— И не спорь! Доверься мне, сынок. Отдай телефон, иначе вся затея с поездкой не имеет смысла. Все, ты исчезаешь для всех, проваливаешься в небытие! Нет никого на эти несколько дней, только ты и пейзаж за окном автобуса. Сменяющаяся картинка, отвлечение. И прекрасные города Европы — Берлин, Брюссель, Прага, Париж… По-моему, еще и Амстердам есть… Ну, неважно. По ходу дела разберешься. Гид все расскажет по пути… Ну, что смотришь? Гони телефон! Где он у тебя?

Анна поднялась со стула, быстро прошлась по квартире, заглядывая во все углы. Такой решительной, такой целеустремленной Митя ее никогда не видел. Фурия! Медуза горгона! Цапнула телефон с тумбочки, тут же бросила в свою сумку, и тот провалился в ее необъятное кожаное нутро. Взвизгнула молния замка…

— Мам, отдай.

— Фигушки. Нет, нет и нет, и хватит об этом. Понимаешь, ты должен вырваться, Митька… Это твой шанс. Отныне ты не живешь в ожидании звонка, не ходишь по веревочке вокруг телефона, как собачка. Ты должен вырваться, Митька! Должен, должен…

Анна вдруг заплакала, без сил опустившись на диван, будто разом иссякли силы для решительности и целеустремленности. Митя стоял над ней истуканом, чувствуя, как жалость и досада вперемешку с чувством вины пробегают по телу изморозью. Потом сел на корточки, отвел от ее лица влажные от слез ладони.

— Мам, не плачь… Не плачь, пожалуйста! Я поеду куда скажешь, да хоть на Северный полюс, хоть в Республику Зимбабве, мне все равно! Только отдай телефон… Ну, хотя бы на вечер!

— Нет. Не отдам. И не думай даже. А плакать сейчас и впрямь нельзя… Времени нет… Все, мне пора идти, сынок! Давай одежку, где она у тебя? В чемодане? Значит, договорились, да? Завтра в семь утра я у тебя. Отсюда до места сбора группы идти всего ничего, минут десять, от силы пятнадцать. Это у парка Победы.

— А с телефоном… Ты что с ним сделаешь?

— Как — что? Выйду от тебя, шарахну об асфальт и выброшу останки в урну. Вместе с симкой.

— Но у меня там нужные номера…

— Восстановишь потом, если нужные! Начнешь жить сначала и восстановишь!

— Мам, ну что за бессмысленный вандализм, а? Отдай телефон…

— Все, эта проблема больше не обсуждается!

В пылу разговора они не услышали, как хлопнула входная дверь. Появившийся в проеме гостиной Дэн глядел озадаченно, моргая белесыми ресницами.

— Что тут у вас? Поссорились, что ли? Здрасьте, Анна Константинна. Рад видеть.

— Здравствуй, Дениска. Нет, мы не поссорились, мы совсем даже наоборот… Слушай, неужели этот раздолбай тебе не надоел, а? — показала она ладонью на Митю, чуть улыбнувшись. — Гнал бы ты его в три шеи… У него, между прочим, свой дом есть, родительский… Живете тут, как два бобыля!

— Да ладно, Анна Константинна… Что делать, судьба у нас такая, бобыльская… — притворно вздохнул Дэн.

— Понятно. А твоя Алена когда вернется? Скоро?

— Да не… У нее еще долго контракт не кончится. Еще целых полгода. А может, и совсем не вернется… Ей и там хорошо. Я особо и не настаиваю. Каждый сам своей жизни хозяин.

— Ой, не нравится мне все это, Дениска… А зачем тогда женились, если так рассуждать?

— Да дураки были. Жениться, Анна Константинна, надо после сорока, и желательно на сорокалетней. Чтобы у нее к этому времени претензии к жизни поубавились. И амбиции тоже. И карьера чтобы состоялась. Чтобы понятно было, какими приоритетами дальше жить.

— Хорошо хоть на сорокалетней, а не на сироте, как Андрей Миронов сказал в «Берегись автомобиля». А как же дети, Дениска? Тоже после сорока?

— Так сейчас и под пятьдесят детей рожают… Медицина вперед идет. Я даже где-то читал, что больший процент вундеркиндов рождается именно у возрастных пар. Так что у меня все еще впереди!

— Да ну тебя с твоей философией… — махнула рукой Анна, засовывая в пакет Митины вещи. — Я бы, конечно, поспорила, но времени нет… А где синий пуловер, Мить?

— На мне, мам.

— Снимай.

— Да он чистый…

— Снимай, говорю! Все, я пошла. Завтра чтоб к семи был готов и ждал меня. И не вздумай сбежать, понял? И не звони никуда… То есть ей не звони, Вике…

— Да как я позвоню, если телефон у тебя?

— Ну да… — задумчиво похлопала Анна по кожаному боку сумки. Потом подняла глаза на Дэна, проговорила тихо, вкрадчиво: — Послушай, Денисочка… У меня к тебя довольно странная просьба имеется… Дай мне свой телефончик до утра, а? А утром я, как штык, в семь часов на пороге… И верну тебе твой телефончик…

— Не понял… — хлопнул ресницами Дэн, удивленно пожав плечами. — А зачем вам, Анна Константинна, мой телефон? Нет, я могу, конечно… Ради бога…

— Ну, вот и умница! Давай сюда! Считай, что у меня такие странности с возрастом появились — чужими телефонами баловаться! Ну, или представь, что ты его на работе забыл… Такое же случается, правда? Забываешь? Ты и в детстве, я помню, всегда был рассеянным…

— Ага, бывает, — послушно согласился Дэн, доставая из кармана джинсов и протягивая ей свой телефон.

— Спасибо, Денисочка. Хороший мальчик. Завтра верну. Ну все, мои дорогие, я пошла?

Не провожайте меня…

Она быстро вышла из комнаты, вскоре в прихожей хлопнула дверь. Дэн оглянулся на звук, спросил почему-то шепотом:

— Что это было, а, Ник? Зачем ей мой телефон?

— Ну… Для страховки, наверное.

— Для страховки?

— Мой телефон она тоже забрала. Не хочет, чтобы я ждал звонка от Вики.

— А… Понимаю. Ну да. А мой телефон?..

— А твой телефон есть у Вики. Она может тебе позвонить. А ты меня к телефону можешь позвать. Тоже опосредованное ожидание получается, что непонятно? Какой ты тупой, Дэн…

— Да, теперь понятно, логика есть. Хоть и женская.

— Ну так…

— И все равно я не понял. Вика и завтра может позвонить…

— А завтра меня здесь уже не будет. Я уезжаю, Дэн.

— Куда?

— В Европу, на автобусе. Покидаю нашу прекрасную родину аж на десять дней. Мать так решила. Вернее, такой метод спасения нашла. Причем без телефона я родину покидаю, один на один сам с собою. Помнишь, песня такая раньше была? Тихо сам с собою я веду беседу…

— А что, правильно… Хорошая мысль, кстати. Молодец Анна Константинна. Я всегда ей восхищался. И в школе она самой классной училкой была! Такая умная женщина… И ведь любит тебя, поганца! Особенно если учесть, что она тебе не родная…

— Она мне самая родная, Дэн. Роднее некуда.

— Ну да, ну да… Счастливый ты, Митька. Причем счастья своего недооцениваешь, вот что я тебе скажу. Зажрался, позволяешь себе хрень всякую, вроде нынешнего своего состояния. Да, счастливый… Обо мне и родная матушка такой сердечной заботы не проявляет…

— Да ладно! Ты ж ей все время звонишь!

— Вот именно. Все время звоню — с отчетом. Мол, все у меня нормуль, жив-здоров, привет отчиму. Схема уже отработанная, даже слова одни и те же произношу каждый раз. И она мне — одни и те же. Про «все нормально» и про «все живы-здоровы». Даже про Алену никогда не спросит…

— А оно тебе надо, чтоб спрашивала?

— Ну, не то чтобы… Но все равно как-то… Любви хочется, что ли. Внимания. Живого интереса. На крайний случай просто сочувствия. Может, я виду не подаю, а сердце разбито вдребезги? Может, я скучаю без любимой жены, в подушку ночами плачу?

— Да ладно, вдребезги ты мой разбитый, хватит ныть… Дуй лучше в магазин, обмоем мое негаданное путешествие. Как снег на голову, блин… Выпить надо, к мысли привыкнуть.

— А, ну это я быстро… Одна нога здесь, другая там! Чем будем привыкание обмывать?

— Да все равно. Кстати, ты заметил, что я в хате прибрал? Пропылесосил, полы помыл…

— Молоток. Возьми с полки пряник. Ну, я побежал… Тем более сегодня пятница, святой для обмывки день!

— Давай.

Дэн ушел. В окно гостиной видно было, как он широко шагает по двору — и впрямь торопится. Вот притормозил возле урны, бросил какую-то бумажонку, заторопился дальше. Бумажонка покружила над урной и улетела, подхваченная ветром. А телефон не улетит, конечно, если его вот так бросить. Телефон тяжелый… Хоть и разбитый вдребезги…

Хороший был телефон. Корпус крепкий, его просто так не разобьешь. Может, сейчас лежит в урне… И звонит… Знакомой до боли мелодией — «ведь она — не твоя, хоть с тобой она даже иногда бывает…»

И заныло, заскрежетало внутри привычной болью. Расплелась точка солнечного сплетения, свилась железной спиралью. Митя зашагал по гостиной от стены к стене, сжав зубы и тихо поскуливая. Да, можно поскулить, пока Дэна нет… Пусть как последний слабак, ничтожество инфантильное. Мама, что ж ты наделала?! Там же Вика звонит… Она обязательно должна позвонить. Да хоть голос ее услышать, хотя бы в последний раз! И все, и все… И никогда больше…

Через полчаса Митя бросился в прихожую, когда услышал шуршание ключа в замочной скважине. Сам распахнул дверь…

— Дэн, дай телефон, мне позвонить срочно надо!

— Ага, щас… Ты чего, забыл, что Анна Константиновна и мой телефон умыкнула?

— Фу-ты, черт… Не сообразил как-то…

— Да у тебя с соображалкой вообще в последнее время полный абзац, чего уж. Вот смотри, я водки купил, на вискарь денег не хватило, зарплату на карточку только в понедельник переведут. Зато две бутылки… Не сопьемся, нет?

— Наливай…

После первой бутылки его отпустило. По крайней мере, можно было бить кулаком себя в грудь, имея на то веские основания — напился же! А пьяному все можно. И дурацкие вопросы задавать можно.

— Дэн, ты мне скажи, только честно… Ты меня больше не уважаешь, да?

— Ой, да заткнись ты! — неуверенным жестом отмахнулся от его вопроса Дэн. — Допились, называется, классика в ход пошла! Уважаешь, не уважаешь…

— Да я серьезно спрашиваю. Скажи мне честно, как я со стороны смотрюсь? Мудаком влюбленным? Дебилом?

— А ты что, баба озабоченная, такие вопросы задаешь? Как смотрюсь, как не смотрюсь?.. Сходи в ванную, глянь в зеркало, сам увидишь!

— И все-таки? Если честно?

— Да хреново ты смотришься, если честно. Был нормальный мужик, а теперь фигня какая-то. Полная психическая деградация. Потеряшка, одним словом.

— Кто?! — переспросил болезненно.

— Потеряшка. И ладно бы причина уважительная была, болезнь там серьезная или неприятности на работе… А то — из‑за бабы!

— А если это любовь, Дэн? Если я без нее жить не могу? Если она у меня в голове сидит и не уходит? Если душу и сердце в кулаке держит? Да что там! Она у меня в каждой клеточке организма сидит…

— И в почках?

— Что?

— Ну… В голове, говоришь, в сердце…

И в почках тоже Вика сидит? И в печени? И в селезенке?

— Да заткнись ты… Не слышишь, не понимаешь ничего…

— А в прямой кишке — тоже Вика сидит? Может, надо просто сесть на толчок и посильнее напрячься, а, дружище?

— Заткнись, говорю!

— Да мне-то что, я могу и заткнуться. Только ты сам себе не ври, понял? Какая это, к чертовой матери, любовь?

— А что это, по-твоему?

— Да что угодно, только не любовь. Не оскорбляй приличного чувства, от него, между прочим, дети рождаются. Дурь у тебя в башке, а не любовь, так-то вот! Настоящая дурь. Инфекция! Отклонение от нормы!

— От какой нормы? Кто ее придумал, эту норму? Те, кто от любви детей родил?

— Ну, хотя бы и так!

— А говорят, любовь сама по себе и есть отклонение от нормы. И неважно, в какую сторону, в дурь и во благо.

— Не придумывай себе оправданий, братан. То, чем ты болеешь, и близко к любви не присобачишь. Любовь — это когда красиво, даже если страдать приходится. А ты, Ник, не влюбленный, а наркоман, которого баба-барыга подзывает в подворотню очередной дозой… Нет, как тебя угораздило в эту задрыгу Вику вляпаться со всеми потрохами, а?

— Значит, угораздило.

— И что, прям любишь-любишь? И никак иначе?

— Да отстань ты… Тебе не понять. Сытый голодного не разумеет. Если бы оказался в моей шкуре…

— Нет уж, спасибо, не хочется мне в твою шкуру. Мне и своей хватает.

— Вот и радуйся.

— Я и радуюсь… Чего ж мне не радоваться, конечно…

Дэн замолчал, насупился, поболтал в стакане остатки водки, выпил одним глотком. Бросил в рот колбасный кружок, прожевал задумчиво. И снова заговорил:

— Вот ты спросил — уважаю ли я тебя?.. Да, уважаю, Ник. Только не этого вялого шизоида, которого сейчас перед собой вижу, а того, другого Ника уважаю. Которого знал с первого класса, которому доверял, как самому себе. И честное слово, мне ужасно противно наблюдать, что на моих глазах происходит… Нет, это не ты, Ник. Это кто-то другой. Не знаю даже, как этого другого чела назвать…

— Ты уже назвал. Потеряшка.

— А ты уже и с «потеряшкой» согласился, да?

— Мне все равно. Называй как хочешь.

— Ну да, ну да. А только настоящий Ник, тот, который мой друг, обязательно дал бы мне за «потеряшку» по щам.

— А ты хочешь по щам?

— Ну, дай… Дай! Ну же!

— Нет, не хочу…

— Понятно.

— Вот и отвяжись, если понятно. Без толку меня сейчас на эмоции провоцировать, Дэн. Нет их у меня, кончились.

— Да больно надо, провоцировать тебя. Хочешь пропадать — пропадай. В конце концов, это твой выбор. Только запомни, братан, долго это продолжаться не будет. В конце концов все привыкнут к тебе… к такому. И перестанут суетиться, чтобы вытащить тебя из этого болота. Так жизнь устроена, братан. Пока ты в порядке, ты всем нужен и интересен, а когда случается с тобой какая-то фигня, то рядом остаются только самые близкие. Да и те постепенно разбегаются по своим делам. Не бросают, нет, просто смиряются. И жизнь идет дальше, только без тебя. Но ведь обидно, обидно, черт! Обидно, что ты сам не хочешь ни ногой, ни рукой двинуть! Вот скажи, ты хоть раз пытался как-то анализировать то, что с тобой произошло? Найти объяснение? Ну, кроме твоего попугайского «люблю — не могу»? Ведь не пытался?

— Для анализа голова нужна свободная и холодная, Дэн. Это чужую фигню анализировать легко, а свою не получается. Хотя мама, например, нашла объяснение… Говорит, это Вика целенаправленно на меня порчу навела. Якобы в ее психику особенные природные данные вложены, направленные на уничтожение объекта, как у мифологической Сирены. Одного уничтожит — за следующего принимается. И так всю жизнь, пока определенную программу не выполнит.

— Да дура она, а не Сирена. А ты еще больший дурак. И правильно за тебя Анна Константиновна взялась, и телефон отобрала правильно. Молодец, так и надо! Хотя… Я бы на ее месте тебя куда-нибудь в деревню без телефона сослал, а не в Европу. Чтобы ты не отдыхал, а картошку в поле копал. Или навоз в конюшне убирал. Вот с лопатой в руках и отвлекался бы от своей напасти… А то — Европа! Не по чину берешь, батенька!

— Я и не брал. Я, наоборот, отказывался. Но разве ее переспоришь?

— Да, ее не переспоришь… Помню, какая она в школе авторитетная была, не вредничала и не сюсюкала, и даже школьные погонялки к ней не приклеивались. А это, знаешь, о многом говорит…

Помолчали одобрительно и в унисон покивали. Дэн вдруг ухмыльнулся весело:

— Нет, а прикинь, нормально без телефонов-то! Сидим, пьем, ни на что не отвлекаемся… Раньше как-то обходились без мобильников, и хорошо было! Вживую общались, рожа к роже, глаза в глаза! А сейчас и не знаешь, какая рожа в данный момент у того, который тебе звонит… Может, в трубку прилично бормочет, а рожу от ненависти перекосило? Да и все мы сейчас подсели на эти мобильники, носимся с ними, как пацаки из фильма «Кин-дза-дза»… Помнишь, придурки такие, с колокольчиками в носу? И мы отзываемся на зов мобильника так же. Приседаем перед ним — «ку-у-у…»

Дэн даже с места подскочил, пытаясь неказисто присесть в этом «ку-у-у», но не устоял, чуть не свалившись на пол. Плюхнулся обратно на стул, тряхнул белобрысой башкой:

— Я пас, Митька… Мне уже хватило, все, спать пойду. А ты давай, суетись, в Европу собирайся. Кстати, мы за твою поездку еще не выпили!

— Ну, так и в чем дело? Давай выпьем!

— Давай по последней… Только не за Европу, а за твою мамку. Хорошая она у тебя. Везет же некоторым собакам, а нам, Шарикам, хоть бы в чем свезло.

Выпив последнюю, Дэн икнул нехорошо, ойкнул, прикрыл рот ладонью.

— Все, я пошел спать…

— Иди, иди.

— А ты собирайся, не обижай мамку.

— Да соберусь я, соберусь, отвяжись…

Дэн ушел, а Митя так и остался сидеть за кухонным столом. Выпил еще, и голова стала такой тяжелой, что сама опустилась на скрещенные на столе руки. Закрыл глаза…

А ведь и впрямь без телефона легче. Не ждешь каждую секунду звонка. Неоткуда ждать. Неоткуда… Да, так легче, легче…

Нет. Не помогает самовнушение. Ни черта не легче. Какое самовнушение, если тревога в барабаны бьет, стучит в голове истерикой — а вдруг Вика уже звонила? А вдруг и сейчас звонит и слышит вежливый ответ про недоступного абонента? Да, слышит… И что? И ничего. А нормальное, между прочим, словосочетание — недоступный абонент… Вот бы и в самом деле им быть, а не жалкой потеряшкой, как его Дэн обозвал. Тепло так, по-дружески — потеряшка…

Если по правде, обидно, конечно. Но что делать, Дэн прав. И в том прав, что «потеряшка» даже не пытался анализировать, почему с ним такое произошло. Как и когда это началось. Хотя чего там анализировать… Сам в эти страсти нырнул, можно сказать, с разбегу. Думал, отведает свежей клубнички и обратно вынырнет, в спокойную семейную жизнь. А клубничка-то коварная оказалась, заколдованная. А лучше сказать — отравленная. Чем больше съешь, тем быстрее сдохнешь. Да, как это было, если вспомнить…

Она голосовала на дороге, когда он впервые ее увидел. Стояла у кромки тротуара, лениво выставив руку вперед, будто прекрасная дама в капризном удивлении — ну же, восхищенные джентльмены, прикладывайтесь губами, где вы там замешкались…

Да, она показалась ему ужасно забавной. И поза, и жест были смешными и трогательными — нате, целуйте мою руку, кто первый? Кого осчастливить? И милое тонкое лицо, и вздернутый вверх подбородок…

Он притормозил, открыл дверь, глянул весело — куда тебе, мол? А она ничего не ответила, просто уселась на сиденье рядом. Привычно так уселась, будто на свое собственное.

— Езжайте прямо, я потом покажу, где свернуть.

— Свернуть? А может, я не туда еду, куда вам надо свернуть? Не по пути?

— А зачем тогда остановились?

— Хм… Странный вопрос… Вообще-то голосующие на дороге, прежде чем сесть в машину, спрашивают…

— А вы всегда все по правилам делаете, да? Я, например, не всегда. А если совсем быть точной — никогда и ничего по правилам не делаю, потому что это ужасно скучно. Ну, так что, мы едем или нет?

От нее вкусно пахло — духи какие-то необычные, сразу голова будто поехала. И захотелось продолжить дурацкий диалог. И вообще… Интересно стало. Как-то сразу. И ноги у нее были красивые. Гладкие, тоненькие, но не костлявые. Изумительные ноги.

— Что, нравятся? — вдруг спросила она, внимательно глядя перед собой.

— Не понял?..

— Да все ты понял. Ноги мои, спрашиваю, нравятся, да?

— Ну, в общем… Нравятся, да.

— Мне и самой ужасно нравятся. Повезло с телом, подарок природы. Это типаж такой, называется «рыбья косточка». То есть худеть можно до крайней модельной невозможности, а тело все равно гибким и гладким остается. Класс, правда?

— Ты модель, что ли?

— Нет. Модель — это всего лишь вешалка для платья. Это скучно.

— А кто ты?

— На ближайшие десять минут я твоя попутчица. Кстати, на следующем светофоре надо свернуть… Свернешь?

— Ладно, сверну. А ты забавная. Может, познакомимся? Меня Дмитрием зовут.

— Меня Викой. А Дмитрий — это Дима или Митя? Как тебя обычно называют? Хотя, погоди, не отвечай… Я сама догадаюсь…

Повернув голову, она глянула на него в упор, подняла брови, усмехнулась:

— Ну тут и догадываться нечего. Конечно же, ты Митя. Митенька. Любимый сынок, любимый муж, любимый папа. Ведь ты женат, Митенька?

— Женат. И счастливо женат. По крайней мере, не вижу в этом обстоятельстве оснований для подобной агрессивной иронии.

— Да ладно, не обижайся… Ой, тут сразу направо, под арку, во двор! Ага, спасибо… Вот здесь останови, дальше не надо… И на прощание хочешь совет, Митенька? Никогда не говори ни одной женщине, что ты счастливо женат.

— Это еще почему?

— Потому что не надо возбуждать интерес. Потому что сразу хочется проверить, так это на самом деле или нет. Вступить в игру… А игры заканчиваются по-разному, Митенька. Понял меня?

— Нет, не понял. Значит, надо при знакомстве с женщинами посыпать себе голову пеплом и жаловаться на жену? Какая, мол, она стерва? И тогда я буду защищен от… От интереса? Да, хорош я буду, представляю себе… Совсем без интереса-то…

— Ах, так все-таки хочешь интереса? Зачем? Ведь ты счастливо женат!

— Да, я счастливо женат.

— А зачем тогда остановился, когда я голосовала?

— А почему бы и нет? Просто помочь решил, по-человечески.

— Ой, да ладно! А если бы не я, а каракатица с кривыми ногами голосовала, тоже бы помочь решил, по-человечески? Ладно, можешь не отвечать… Пошла я. Спасибо за твою большую человечность, Митя. Надеюсь, денег с меня не возьмешь?

Улыбнулась и выскользнула из машины, быстро пошла во двор. Он развернулся, продолжил свой путь. Настроение почему-то испортилось, даже любимые мелодии из динамиков не спасали. Задела его своей насмешливостью случайная пассажирка. Обидела. Зацепила. Как ни старался выкинуть из головы эту «рыбью косточку» с цепким взглядом, никак не выходило.

На третий день подъехал вечером к той самой арке, где ее высадил, стал ждать. Не дождался. Поехал на четвертый день, на пятый… А когда увидел, как она идет по двору, чуть не умер от счастья.

Ну и покатилось. А тело у нее оказалось и впрямь гладкое, гибкое, словно без костей. Змеиное. И страсть бешеная, ненасытная. Со временем он потерялся во всем этом… Нет, не в страсти, конечно, а в сумасшедших качелях, когда летишь из любви в ненависть, потом обратно летишь, да так, что дух захватывает… Вот его и захватило окончательно, дух-то. Взял и вообще улетел, оставил после себя неврастению с депрессией. Ой, да чего тут анализировать, поздно уже анализировать, раньше надо было. Тем более потеряшка не умеет анализировать, на то он и потеряшка. Слабо ему.

На этой печальной мысли Митя и уснул, а проснулся от звонка в дверь… Поднял голову — за окном светло. Утро уже! И Дэн топочет по коридору, как слон, бежит открывать дверь! И голос мамы из прихожей…

— Ну, я так и знала! Пьянствовали всю ночь, да? Митя где?

— Я не знаю, Анна Константинна… Я только проснулся.

— Надеюсь, он не сбежал?

— Я здесь, мам… — подал Митя голос, торопливо убирая под стол пустые бутылки.

Правда, голос получился вполне симптоматичный, можно было не суетиться с пустыми бутылками. Да и видок наверняка был соответствующий, судя по мамину лицу. Она только и смогла повторить, зайдя на кухню:

— Ну, я так и знала… Марш в ванную, в порядок себя приводи! У нас времени мало. — И — уже Дэну: — А ты-то чего пьянствуешь? Тоже мне друг называешься! Лучше бы разбудил его вовремя. Знаешь ведь, что ему ехать.

— Так, Анна Константинна… Вы ж вчера сами у нас телефоны забрали, а будильника в доме нет… — зажурчал испуганными извинениями Дэн. — Тем более сегодня суббота, мне на работу вставать не надо.

— Да, кстати, забери телефон… Где же он у меня… — Анна стала искать в необъятных просторах сумки. — А, вот он! Кстати, там звонки были… Я не отвечала, естественно. Уж извини, Денисик, так получилось. Надеюсь, ничего страшного и срочного не случилось.

— Да нет, конечно. Не переживайте, я перезвоню кому надо.

— Спасибо, Денисик.

— Мам… А мой телефон?.. — робко вклинился Митя в их диалог.

Мать резко обернулась на его голос, удивленно распахнула глаза:

— Ты еще здесь? А ну, быстро в ванную!

— А может, я не поеду никуда, а? Ну чего я в таком виде, людей пугать?..

— Ага, щас! Помнишь, как говорила незабвенная баба Маня, у которой мы летом дачу снимали? Коли деньги плочены, живите и огурцы с огорода трескайте сколько влезет, нехай пузо лопнет! Давай, сынок, давай… У меня тоже за путевку деньги «плочены»…

Через полчаса они вышли из подъезда. Митя болезненно сощурился на солнце, содрогнулся, как от озноба.

— Что, колбасит? Глаза на мир не смотрят? — нарочито грубо спросила мать, глядя в сторону.

— Ага… — уныло подтвердил Митя, забрасывая на плечо спортивную сумку.

— А так тебе и надо. Будешь знать. Еще не хватало, чтобы ты алкоголиком заделался. Это ведь такое дело опасное… Раз-два, и готово, и сам не заметишь… Давай дворами пройдем, так быстрее.

— Может, лучше такси вызовем?

— Иди, иди! Тут близко — всего десять минут! Зато все похмелье по дороге вытрясешь.

— Сумка тяжелая…

— Может, еще и захнычешь, как в детстве?

— Нет, правда, чего ты в нее, кирпичей напихала?

— Ага. Парочку точно на дно положила, чтобы тебе жизнь медом не казалась. Там продукты в дорогу, Мить… И термос, тоже пригодится… И плед…

— А плед зачем?

— Так далеко ж ехать! И день ехать, и ночь. И потом еще ночные переезды будут! Закутаешься в плед, на ноги шерстяные носки наденешь… Я там положила папины носки… А сверху в сумке пакет с продуктами, которые сразу надо съесть. Там бутерброды с колбасой, котлеты… Развернешь, сам увидишь. А на дне сумки еще один пакет с едой, там консервы и еще всякая полезная ерунда, из которой можно на скорую руку ужин в гостинице приготовить. Ну это так, на всякий случай… Конечно, будут специальные остановки на обед, на ужин, голодным не останешься, но и запас карман не тянет. Вроде бы я все предусмотрела, мелочи всякие… Полночи с отцом тебя в дорогу собирали.

— Отец сердился?

— Нет. Наоборот. Сказал, что я хорошо придумала с этой поездкой. Мол, хоть какое-то противодействие обстоятельствам. А то прямо руки опускаются глядеть на тебя! Ты постарайся, сынок, ладно? В смысле, постарайся в себя прийти… Пересиль себя как-то…

Ее голос дрогнул, и Митя автоматически перекинул сумку с одного плеча на другое. Не смог ничего ей ответить. Да и что тут ответишь? Да, постараюсь, мол, в себя прийти и пересилить? Совсем уж глупо звучит. Он и без того дураком выглядит, еще и с похмельным синдромом. Хорошо хоть отец провожать не пошел, не увидел его, красавца.

— Вон твой автобус, видишь? Уже посадка идет… Ой, паспорт, Мить! Ты паспорт не забыл?

— Нет…

— Уф! Слава богу. Хоть на это тебя хватило… Пойдем, надо у гида отметиться!

Гидом оказалась миловидная улыбчивая женщина средних лет. Тех самых средних, которые вьются вокруг сороковника на плюс-минус пять, шарахаясь в ту или другую сторону в зависимости от хозяйкиного самочувствия или недосыпа.

— Вот. Это Дмитрий Никитин, — сунулась мама к улыбчивому гиду. — Я вчера днем тур оформляла, а паспорт у него с визой…

— Да, да, я в курсе! — весело закивала женщина. — Все в порядке, не волнуйтесь! Дмитрий, ваше место номер тринадцать с левой стороны. Сумку в багаж сдавать будете? Хотя можно и не сдавать, рядом с вами сиденье свободное. Очень удобно будет в дороге… Приятного путешествия, Дмитрий!

Когда прощались, мать не удержалась, пустила слезу. То есть пустила ее внутрь себя, тяжело сглотнув и дрогнув лицом. Но лучше бы уж наружу пустила…

— Митенька, прошу тебя… Слышишь? Пожалуйста, Митенька! Надо собраться в кулак, понимаешь? Вытащить себя за волосы, как Мюнхгаузен! Я верю в тебя, ты сможешь…

— Мам, не плачь, пожалуйста. Я… Мне…

Как он себя в этот момент ненавидел! Хотел сказать: «Мне больно смотреть, как ты в «себя» плачешь», но не смог. От стыда и жалости к матери горло перехватило. Митя обнял ее, и она неловко сунулась носом ему в плечо, снова сглотнула с трудом, задышала часто. И обмякла, будто ноги ее не держали.

— Ничего, Митенька, ничего… Все будет хорошо, мы справимся…

Он вдруг подумал, какая она маленькая. Маленькая уставшая женщина с вечной торопливостью не по возрасту, с отсутствием времени на парикмахерскую, чтобы закрасить наконец эти предательски вылезающие седые корни, с неизбывно поселившейся в сердце тревогой за него, дурака-пасынка…

— Я там тебе бутерброды положила и термос с кофе… Сверху, как откроешь… Я уже говорила, да?

— Да, мам, говорила.

— Не помню… Засуетилась, ничего не помню.

— Спасибо тебе, мам.

— Мить! — вдруг резко отстранилась она от него, глянула со слезным прищуром в глазах. — Дай слово, что не выпрыгнешь из автобуса! Что будешь держать себя за руку. Как я сейчас, посмотри, — ухватила она свое запястье так цепко, что побелели костяшки пальцев. — Обещаешь?

— Хорошо, мам. Обещаю. Не выпрыгну.

— Ой, я же совсем забыла, сынок, — вдруг подхватилась она суетливо, дергая молнию на сумке, — я же тебе новый телефон вчера купила! С новой симкой! Смотри, какой симпатичный…

Телефон был, конечно, так себе. Нарядно бабский. Тот, старый, был лучше. Но пришлось сделать удивленно-благодарное лицо, чтоб ее не обидеть.

— У тебя старый в черном корпусе был, а этот, смотри, беленький, нарядный… Пусть будет белый, как символ того, что все изменится к лучшему! На, возьми! В новой симке только два номера в памяти записаны, мой и папин. Ну, это так, на всякий случай, мало ли… Все-таки в чужие страны едешь… А остальные номера тебе пока не нужны. Когда приедешь, тогда все и восстановишь. Смотри, я кладу телефон в боковой карман сумки, видишь?

— Да. А старый телефон?..

— Я его выбросила, как и обещала, — честно глянула она ему в глаза. — Все, Митя, все, мосты сожжены, концы обрублены! По крайней мере, на десять дней… Остальное уже за тобой! Ты справишься, Митя! Все, иди в автобус, пора… Одного тебя ждут…

— Пока, мам. Я позвоню.

— Счастливо, сынок!

Автобус отъехал, оставив на пятачке стоянки небольшую кучку провожающих. Анна, как все, старательно махала вслед рукой, слушая, как в сумке надрывается Митин телефон уже знакомой мелодией «…но ведь она не твоя, хоть с тобой она даже иногда бывает…».

В первый момент Анна вздрогнула, услышав из сумки эту мелодию — вот досада! А если бы минутой раньше? Если бы Митя услышал? Как так получилось, что она забыла телефон из сумки вытащить и дома оставить? Но в то же время Анна испытала что-то вроде насмешливого злорадства — давай, мол, исполняй дальше… Дурацкая стихотворная строфа, неказистая какая-то. Что это за сочетание: «Она даже иногда?» Слух режет! Двойка за стилистику вам, сочинители!

И весь прошлый вечер, кстати, слух резало. Но и не без удовольствия опять же! Звони, мол, звони, все равно никто не ответит. Можешь злиться сколько душе угодно, Сирена прилипчивая.

А может, и в самом деле надо было телефон в урну выбросить? Хотя нет… Пусть будет. Врага надо держать в поле зрения, если уж в эту войну ввязалась. Но все равно с собой телефон тащить нельзя было! Прокол, ошибка! Нельзя было, чтобы Митя услышал эти дурацкие позывные!

Ох, настырная какая Сирена. Не прошло и пяти минут — снова звонит. Надоела.

Анна на ходу выудила телефон из сумки, с удовольствием сбросила звонок. Вот так тебе. Думай что хочешь. Абонент слышит, но не желает с тобой разговаривать! Ага, снова верещишь? Так возмущена, да? «Она не твоя?! Хоть с тобой она даже иногда бывает?!» Ну, верещи, верещи, пока батарея не разрядится.

Вскоре в сумке скромно залепетал и ее телефон. Какая интересная какофония получается… Сводный хор телефонов. Анна выудила свой, глянула на дисплей… О, Ксюша! Наконец-то объявилась! Вчера не захотела говорить, сбросила вызов, а сегодня сама звонит.

— Доброе утро, Анна Константиновна. Не подскажете, где Митя? Я вчера весь вечер звонила: он трубку не берет. И сегодня тоже.

Голос деловой, отстраненно недоступный. Еще и врет, что «весь вечер звонила», ни одного вызова в Митином телефоне от нее не было… Зачем, спрашивается?

— Вы не думайте, Анна Константиновна, будто мне что-то от вашего сына нужно. Вообще ничего не нужно. Просто я хотела уточнить, придет ли он с вами завтра в зоопарк. Мне же надо Маечку подготовить, сами понимаете.

Анна хотела было переспросить — к чему подготовить Маечку? Как с родным папой встретиться? Но не стала ничего переспрашивать: зачем лезть в бутылку?.. Тут ведь арифметика простая, как дважды два: спугнешь Ксюшу — Маечку не увидишь. И пропела в трубку ласково, на виноватой тональности:

— Нет, Ксюша, он не придет… Он сегодня утром уехал…

— Куда?

— В отпуск.

— В отпуск? Но он же летом был в отпуске! А впрочем… Какое мне дело.

— Он один уехал, Ксюшенька!

Наверное, не надо было уточнять. Как-то суетливо получилось. Эта суетливость, наверное, и вызвала ответную раздраженную Ксюшину эмоцию. Чего, впрочем, и следовало ожидать.

— А мне все равно, один он уехал или нет! Представьте, ну ни капельки не волнует! И вообще… Я чего звоню-то. Я хотела попросить, чтобы вы с Майкой посидели. Мне тоже пора свою личную жизнь устраивать, между прочим.

— Да, Ксюша, конечно. Привози Маечку в любое время, ты же знаешь, мы с Павлом Сергеевичем рады будем. Когда ты ее привезешь? Сегодня?

— Да, часов в одиннадцать. Нормально?

— Конечно!

— И… И пусть она у вас ночует! У меня… Ну, в общем…

— Да, да, у тебя личная жизнь. Я понимаю.

— Вот и замечательно, что вы все понимаете, Анна Константиновна. Значит, и в зоопарк в воскресенье с ней сходите. Без меня. А вечером в воскресенье я ее заберу.

Анна устало прикрыла глаза, пропуская через себя Ксюшины слова. Усмехнулась грустно и неловко: переигрывает немного Ксюша, переигрывает. И без того ясно — нет у нее никакой личной жизни. Может, потом и образуется, а пока… Пока обида мешает. Но ничего, всему свое время. А сейчас просто перетерпеть этот перебор надо. Ради Маечки. А может, и ради Мити, чем черт не шутит? Может, и впрямь помирятся?..

— Хорошо, Ксюша. Привози Маечку к одиннадцати, мы будем ждать.

Анна нажала «отбой» и бросила телефон в сумку. На автомате достала другой, Митин, настырно поющий свое «…но ведь она не твоя!..». И чуть было не ответила машинально…

Хорошо, вовремя очнулась, сбросила вызов. Вот так тебе. Ничего, недолго еще осталось, судя по одинокой черточке в показателе уровня заряда батареи. Скоро и сбрасывать не придется. Злись, дорогая Сирена. Может, надоест, и совсем отстанешь…

Хотя это вряд ли. Сирена свою жертву так просто не отпускает. Потому и времени не дает на «опомниться». Ишь как засуетилась звонками! Наверное, подлой своей органикой чует — что-то не так, что-то против правил пошло…

Автобус ехал по утреннему субботнему городу довольно быстро, и Митя сидел не шевелясь, глядел с удивлением на знакомые ускользающие городские картинки. Будто сознание до сих пор не воспринимало это обстоятельство — да, он уезжает… Уезжает из города на десять дней в неожиданный странный вояж, называемый в народе «галопом по Европам». Пролетела за окном набережная, стадион, университетский парк… Еще минут сорок проехать от центра, потом останется перемахнуть два спальных района, и все. Сплошняком пойдут леса и поля справа и слева. Наверное, ужасно красивые пейзажи в эту пору. И женщина-гид в микрофон что-то вдохновенно лепечет про пейзажи…

— …Поздравляю, вы очень удачно выбрали время для путешествия… Сколько всего вы увидите неповторимого, удивительного, пронзенного осенней прелестью! Прозрачное пражское небо, желтые липы Берлина, осенние виды Брюсселя, бутылочное стекло воды в каналах Амстердама… А Париж в конце сентября, друзья мои, это же отдельная песня! И все это мы прочувствуем, окунемся в атмосферу…

Да, складно говорит, почти стихами. Так чешет, будто от зубов отскакивает. Насобачилась, наверное, в таких поездках. Конечно, если заменить «желтый» на «зеленый», а «осенний» на «весенний», то можно эту мантру и в майской поездке так же складно-стихотворно проговорить… И будет вам тут и «пронзенная весенняя прелесть», и «зеленые липы Берлина», и «весенние виды Брюсселя», и, конечно же, майский Париж как весенняя песня, куда ж нам без нее, без песни-то…

А впрочем, зря он сидит и про себя насмешничает. Очень хорошо женщина работает, молодец. И голос приятный, бархатный… Ненавязчивый…

— …Я умолкаю, а вы отдыхайте пока! Всю основную информацию я позже дам. Кто не выспался — досыпайте. Или просто расслабьтесь, почувствуйте, что вы в пути, в предвкушении… Ведь само по себе предвкушение путешествия так сладостно, согласитесь? Отдайтесь этому прекрасному чувству! Отдыхайте! Получайте удовольствие!

Да, в этом женщина-гид права: предвкушение путешествия действительно штука приятная. Особенно когда ты едешь в это путешествие счастливым… Как они с Викой в июле собирались в Испанию, как весело носились по магазинам, покупали всякие штучки-тряпочки! А как Вика была озабочена новым купальником! О, это уже отдельная история, с прологом и эпилогом… Вика тогда замучила бедных продавщиц, загоняла насмерть. А он, дурак, стоял около примерочной и по ее зову чуть отодвигал портьеру, чтобы глянуть-оценить, и сердце замирало… И душа дрожала счастьем в предвкушении скорого обладания этим телом, и текла хмельным сиропом вниз… Ничего, ничего больше в нем не было, только счастье, любовь, сироп. И сладкая зависимость от сиропа.

Наверное, Дэн прав, эта зависимость хуже наркотической. Попробуй выскочи из нее… Когда закроешь глаза, а там — Вика! И слайды меняются один за другим, будто в голове кто-то кнопку нажимает. Вика на лежаке у бассейна, Вика в море, Вика за рулем арендованной в Испании машины, Вика там, Вика сям… Стоит один раз подумать, программу задать, и уже не отделаешься! Вот с чего ради он про эту поездку в Испанию вспомнил? Ах да, гид сказала о предвкушении путешествия… Лучше бы и дальше что-нибудь говорила. Отвлекала бы. Иначе не знаешь, на что и отвлечься. На пейзаж за окном? Но пока и пейзаж не очень — мимо мелькали неказистые строения загородных промышленных зон. Склады какие-то, заборы, заросшие бурьяном пустыри.

— Мам! А ты фотик забыла взять! Я не проверил, а ты забыла! — послышался с заднего сиденья испуганный мальчишеский вскрик.

И следом — не менее испуганный женский голос, похожий на шелест:

— Тихо, Кирка… Чего ты кричишь? Что за манера меня пугать? Мы ж не дома…

— А фотик? Забыла?!

— Да ничего я не забыла, успокойся!

— А где он?

— В чемодане…

— А как мы его теперь достанем? Чемодан же в багаж сдали!

— Никак. Приедем в отель и достанем.

— А вдруг будет что-то интересное по пути?

— Кирка, отстань. Хватит суетиться. Слышал, что гид сказала? Сиди, расслабляйся, получай удовольствие от предвкушения. Видишь, все сидят спокойно, и ты сиди.

— Да не умею я сидеть и предвкушать! Что я, идиот, что ли?

— А по-твоему, в автобусе одни идиоты собрались? Все, Кирка, отвяжись, прошу тебя. Дай мне отдохнуть.

— Да отдыхай на здоровье, что я тебе, мешаю? Я просто про фотик спросил… Мам, а хочешь, будем по очереди у окошка сидеть?

— Да ладно, Кирка, я не претендую… Сиди…

Ну, вот. И диалог мамаши с ребенком иссяк. Больше и отвлечься не на что. Может, поесть? Кофе выпить?

Митя развернулся к сумке, брошенной на соседнее сиденье, открыл, нащупал термос в пакете. Все-таки хорошо, что он едет один. А был бы сосед какой незнакомый… Или, того хуже, соседка… Пришлось бы неловкими извинениями расшаркиваться: «Ах, простите, вы не против, если побеспокою?..» И лицо бы пришлось вежливо-сладкое делать, то есть изображать из себя нормального чувака-путешественника, расслабляющегося предвкушением.

Кофе был горячим, бутерброды вкусными. За окном кончились пустыри с бурьянами, закружились осенние леса, как им и положено, в золоте и багрянце. Солнце весело скакало по верхушкам деревьев, слепило глаза. Эх, жизнь… Прими меня, блудного сына, обратно. Хочу тебя чувствовать, как раньше, с радостью… Или я тебе не нужен с таким нутром, в котором на данный момент ничего нет, кроме черноты перегоревшего сиропа?

Хм… Перегоревшего ли? Не льсти себе, потеряшка. Если бы перегорело, не маялся бы так…

С этой грустной мыслью Митя и задремал, чувствуя, как скачет под веками солнце оранжевыми шарами. Наверное, пока дремал, грустная мысль успела вырасти в большое беспокойство. Потому что вздрогнул страшно, услышав зов мобильника… Тот самый зов! «Но ведь она не твоя, хоть с тобой она даже иногда бывает…» Что это? Фантом? Глюки?

Митя открыл глаза, чувствуя, как онемели руки. Где, где телефон? В боковом кармашке сумки должен быть… Да, мама туда его сунула…

Выудил дрожащими пальцами, уже соображая — не то, не то… Не было никакого вызова. Новый телефон в дурацком белом корпусе пялился на него мертвым дисплеем.

Значит, фантом. Значит, глюки. Скорее всего, просто приснилось. И вдруг откуда-то сзади — опять как нож в спину! «Но ведь она не твоя, хоть с тобой она даже иногда бывает…»

Да что ж такое?!

И следом, как насмешка, голос женщины, которая давеча уговаривала сына Кирку не суетиться с фотиком и молча глядеть в окно.

— Да, теть Кать… Да я слышу, слышу, просто телефон в сумке на дне был, пока достала…

Голова Мити сама повернулась назад, будто испуганное сознание хотело удостовериться в обыденности происходящего: видишь, и впрямь сидящая сзади женщина говорит по телефону.

— …Да все нормально, теть Кать, не волнуйтесь! Да, едем… Кирка у окна сидит… Да, конечно, звоните, теть Кать! В любое время!

Ничего себе — в любое время… Это что же, ему придется всю дорогу вздрагивать от позывных-глюков? И почему эта мелодия всем бабам одинаково нравится? Что они в ней находят, если с такой радостью присобачивают к своим телефонам? Ну ладно, Вика… Но вот эта женщина, например, что в ней нашла? Если судить по внешнему виду, она вообще «ни твоей, ни моей даже иногда» не бывала, да и вообще никогда ни с кем не бывала! А туда же! Куда конь с копытом! Песни в телефоне ей подавай!

Женщина вдруг подняла голову, глянула испуганной мышью, суетливо поправила очки на переносице. Да, так и есть, серая мышка. Невнятная челка топорщится надо лбом, волосы забраны в тугую фигу на затылке. И очки уродские, где она только эти очки выкопала…

Митя отвернулся, с раздражением прислушиваясь к дальнейшему телефонному диалогу.

— Ладно, теть Кать, я не могу больше разговаривать… Тут многие спят, громко получается… Давайте потом, позже… Что? Ой, да не переживайте вы так… — перешла попутчица на шелестящий громкий шепот, — ну что с нами может случиться, сами подумайте? Все люди ездят… Ну да, мы первый раз… Но мы ж нигде не бывали. И я впервые выбралась, и тем более Кирка… Представляете, какие у него восторги будут? И у меня?

Раздражение Мити росло, шипело досадой. Надо же, восторги у них! Какие счастливые путешественники с восторгами! Да ради бога, и флаг вам руки! Вперед! А ему — не надо восторгов. Ему выйти надо… Выйти из автобуса, прямо сейчас… Пока не отъехали далеко…

Он засуетился, запихивая в сумку термос, пакет с бутербродами. Руки дрожали, получалось плохо. С трудом застегнул молнию, привстал на сиденье, собираясь выйти в проход…

И как ожог, поплыл в голове отчаянный мамин голос: «Мить! Дай слово, что не выпрыгнешь из автобуса! Что будешь держать себя за руку! Как я сейчас, посмотри… Обещаешь?»

Он обещал, да. И честно глядел в ее налитые слезами глаза. И за руку себя держать обещал. Нет, лучше толкнуть себя этой рукой в грудь — садись обратно… Не вскакивай… Ты матери обещал…

Митя застонал, не отдавая себе отчета, что его стоны могут услышать, и свалился обратно на сиденье, как тяжелый куль с мукой.

— Вам плохо, да? — послышался сбоку осторожный женский голос.

Митя повернул голову — так и есть. Со стороны прохода выплыло бледно-мышиное личико в очках. Женщина мнет ладонью высокий ворот свитера. Та самая соседка с заднего сиденья, восторженная путешественница.

— Возьмите, я вам воды налил… Мам, скажи ему…

А это уже сверху голос, мальчишеский. Стало быть, сынок восторженной путешественницы по имени Кирка. В проходе между сиденьями появилась ладонь с пластиковым стаканчиком. Ладонь подрагивала слегка, и вода в стаканчике подрагивала, готовая вот-вот пролиться.

Выходит, они не только восторженные, но еще и заботливые оказались. Повезло с попутчиками, однако, с досадой подумал Митя.

— Нет-нет, спасибо, все в порядке, мне ничего не нужно… — Он заставил себя с трудом улыбнуться.

— У меня болеутоляющее есть, будете? — спросила мышка.

— Нет, спасибо, не надо.

— Хорошее болеутоляющее…

— Спасибо, не надо! — сдерживая изо всех сил раздражение, ответил Митя.

Видимо, грубо прозвучало, с интонацией «отвяжись». Мышка сдернула очки, жалко улыбнулась, потерла пальцем переносицу. Какая она все-таки страшненькая… И никаких следов косметики на лице. Еще и приставучая, думал Митя. А может, не приставучая? А впрямь добрая и заботливая. Надо же природе чем-то компенсировать отсутствие привлекательности.

— Нет, правда, нормально у меня все… Спасибо большое… — проговорил Митя уже мягче, будто извиняясь за свое «отвяжись».

Мышка кивнула и исчезла. И рука с пластиковым стаканчиком тоже потянулась назад. Мама с сыном Киркой пошептались о чем-то сзади, пошуршали пакетами, затихли, наконец.

А у Мити внутри все еще переливалось нахлынувшее ни с того ни с сего раздражение. Надо же, заботливые они! Вежливые! Восторженные! В Европу собрались! Если судить по виду мамаши-мышки, слаще морковки не ели! Да пошла бы она со своим болеутоляющим, даже самым хорошим…

Впрочем, раздражение скоро угасло, уступив место прежнему состоянию маетного равнодушия. Наверное, он просто им завидует… Они-то знают, зачем едут — за впечатлениями, за восторгами. А он зачем? Для чего, почему? Потому что так придумала мама? А он, послушный сын, не мог ей отказать? Но ведь все равно ничего не будет, кроме душевной тошноты… Какая разница, где душа мается, дома или в Европе?

Митя вздохнул тяжело, повернул голову к окну. Красивая картинка, конечно. Автобус идет быстро, на всей скорости, а придорожные леса и перелески будто кружатся в танце, убегая назад желто-красным калейдоскопом. Иногда в калейдоскопе мелькают поля — все еще изумрудно-зеленые. И небо голубое с редкими пухлыми облаками. Вот автобус немного сбросил скорость, въехали в небольшое селение с разномастными домиками, через мост проскочили. Внизу лента реки блестела на солнце, лодочки с рыбаками… Да, хорошо. Красиво. Мамаша с пацаном Киркой, наверное, тихо восторгаются. И пусть будут восторги, это хорошо, это нормально…

Вика, например, никогда и ничем не восторгалась, все земные блага принимала так, будто получала их по предъявленным векселям. Помнится, ходила по милому испанскому городку Льоретт-де-Мар, будто жила в нем с рождения. На лице выражение немного насмешливое, снисходительное вроде того — удивляйте же меня, удивляйте… А если не хотите, я сама буду вас удивлять. Гляньте, как я хороша! Сейчас как дойду до пляжа, как скину с себя накидку-парео…

А ведь и впрямь удивляла. Шла к воде медленно, словно позволяя всем желающим насмотреться на круглую маленькую попку, суперсексуальную, едва прикрытую полосками купальных трусов. Да, что-то было такое в ее гладкой худобе, в манере чуть косолапо ставить на песок ступни… Он видел, как мужики глазели ей вслед жадно и вожделенно. И злился, и ревновал, и гордился. Это, мол, все мое, и только мое…

Впрочем, Вика и там умудрилась исчезнуть. Однажды он проснулся, а ее нет в номере. Глянул на часы — восемь утра… Куда она могла уйти в восемь утра? На пляж? Или решила позавтракать в одиночестве? Хоть бы предупредила…

Он быстро умылся, сбегал на пляж. Заглянул в ресторан отеля, где они всегда завтракали. Снова поднялся в номер — нигде нет… И телефон отвечает на его звонок из пляжной сумки, брошенной небрежно на стул. Снова спустился вниз, подошел к стойке ресепшена, обратился по-английски к улыбчивой девушке-администратору — не видели, мол, девушку такую… Красивую, худенькую? Администраторша распахнула глаза, пожала плечами в насмешливом недоумении. Мимо нас, мол, этих красивых и худеньких столько за день пробегает, хоть с маслом ешь! Но тут же изобразила озабоченность — а давно вы ее потеряли? Может, у ночного администратора спросить? Правда, он в шесть утра закончил дежурство, сейчас уже спит, наверное… Но если сеньор настаивает, можно позвонить, разбудить…

Вика вернулась к обеду. Глаза безмятежные, ни грамма вины в них нет.

— Где ты была?

— По магазинчикам решила пройтись, пока солнца нет. А что?

— Ничего. Все магазины открываются не раньше десяти утра.

— А я в другой городок решила съездить. Там по магазинам пройтись. И вообще, что за допрос, Ники? Я устала, хочу обедать и спать…

Повернулась, пошла в душ, на ходу стаскивая с себя майку. А он сидел в кресле убитый, подавленный, слушал плеск льющейся в душе воды. Презирал себя, что не хватило духу… А на что не хватило духу? Ревнивую истерику закатить? Размахнуться, отвесить пощечину? Вещи собрать, переселиться в другой номер? Да любую адекватную реакцию можно было выдать, любую!

Да, что-то произошло тогда с ним нехорошее. Сломалось что-то внутри. А может, его и не было, того, что должно было потенциально сломаться. У него и ситуаций таких жизненных не было… Чтобы вот так нагло в глаза врали… Чтобы он любил всем сердцем, а его любовь унижали. Наверное, от унижения человек быстрее ломается. Стоит его на секунду в себя впустить, позволить внутри разместиться…

Сейчас, конечно, трудно анализировать, как и когда это произошло. Да и зачем, собственно? Лучше вообще не думать, не вспоминать… Ничего, кроме боли, эти воспоминания не приносят. Было и прошло. Прошло. Прошло. Прошло… Нет ничего… Есть солнце, пробивающееся через березовые стволы, есть осеннее золото и багрянец, есть небо, есть дорога… Ровно гудит мотор, мчится автобус на всей скорости…

Митя и сам не заметил, как задремал. Открыл глаза, ничего поначалу не понял. Автобус тащится кое-как, за окном городские строения мелькали. Приехали куда-то?

— …Здесь вы можете перекусить, кофе выпить… — плыл над головой голос гида. — Времени у вас на все — сорок минут. Туалет прямо и направо… Ровно через сорок минут все должны быть в автобусе.

«Гид так и не сказала — куда приехали-то? — подумал Митя. — А может, и говорила, но он не услышал. Да и какая, в общем, разница?»

Такая после дремоты вялость была, даже вытаскивать себя из кресла не хотелось… Но Митя все же встал. Физиологическим потребностям организма на всякие вялости наплевать, ему позарез надо туда, «прямо и направо». И все путешественники дружным ручейком по тому же маршруту рванули…

Только Митя начал выкарабкиваться в проход, как сзади прошелестел знакомый голосок:

— Мужчина… А можно вас попросить?

Попутчица стояла в проходе и мяла ладонью ворот свитера.

Чего она его все время мнет? Он и без того растянутый. Еще и моргает испуганно, и лицо красными пятнами пошло — от смущения, что ли?

— Да, слушаю вас.

— Скажите, вы… Вы ведь сейчас в туалет пойдете, правильно?

— Да. И как же вы догадались, интересно?

Похоже, она не поняла его искрометного юмора. Опустила глаза, ткнула пальцем в дужку очков на переносице, пробормотала совсем тихо:

— Извините, я не так, наверное, спросила… То есть я хотела… Вы не присмотрите за мальчиком, а? Вам же все равно по пути… Ну, то есть в туалет по пути…

— Да, но я не понял… В каком смысле за ним надо присмотреть? Чтобы мимо писсуара не написал?

Мышка совсем смутилась, глазки-бусинки забегала под стеклами очков. И Митя подумал, зря он так… В самом деле, трудно ему, что ли? Зачем издевается над женщиной? Тем более она добрая, болеутоляющее ему предлагала…

— Да вы не обращайте внимания, пожалуйста, у мамы на этот счет своя личная паранойя! — объяснил ситуацию пацан, тоже выбравшийся в проход со своего места. Значит, это и есть Кирка. Худой, как циркуль, подросток-нескладеха. Еще и рыжий. Но улыбнулся хорошо, по-взрослому, показав ямочки на щеках. Мол, мы-то, мужики, все понимаем, надо иметь снисхождение к женским слабостям.

Митя улыбнулся в ответ. Нельзя было не улыбнуться.

— Представляете, она меня с детства дядьками в туалете пугает! Но вы над ней не смейтесь, ладно? Что поделать, все мамы такие… С приветом на этот счет. Я ей объясняю, что и сам любого дядьку могу напугать, а она все равно…

— Да понял я, понял. Пошли, буду за тобой присматривать. Там уже очередь, наверное, собралась, пока мы объясняемся.

— Спасибо вам. Извините, — пискнула напоследок мышка, выскакивая из автобуса. И тоже потрусила «прямо и направо», прошелестев на ходу: — Кирка, я жду тебя в столовой, успеем что-нибудь горячее съесть!

С проблемой «прямо и направо» они справились быстро и молча. Так же молча пришли в небольшую то ли столовую, то ли дорожный буфет. Митя сдал Кирку матери, взял себе солянку и отбивную, уселся за столик у окна. Есть особо не хотелось, но солянка оказалась и в самом деле солянкой, и мясо выглядело аппетитно. Нужно было поесть «про запас». Когда еще в дороге поесть придется?.. Да и время надо убить, не торчать же просто так возле автобуса.

— Можно мы с вами? — раздался над головой Киркин веселый голос. — Уже все столы занятыми оказались… Ничего? Не помешаем?

— Да ради бога. Садитесь, конечно, — приглашающе повел Митя ладонью.

Кирка поставил на стол поднос с тарелками, оглянулся, крикнул в сторону стойки-раздачи:

— Мам, иди сюда! Здесь свободно!

— Кирилл, ну что ты, в самом деле. Неудобно же… — пролепетала мышка, подходя со своим подносом.

— Почему неудобно? Нормально, мам. Садись, не стесняйся. Заодно и познакомимся. Вас как зовут?

— Дмитрий.

— А я Кирилл. Можно Кирка, я не обижаюсь. Тем более меня и в школе так зовут. А Дмитрий — это Дима, да? Или надо говорить — дядя Дима?

— Да перестань… Какой я тебя дядя? Вообще, меня чаще Митей называют… Митя как-то привычнее. А в общем, как хочешь, так и называй, мне все равно.

— Ага. Тогда, может, Митяй? Рэпер такой есть — Митяй…

— Знаю. Но на Митяя я вряд ли потяну.

— Понял… Тогда я вас лучше Дмитрием называть буду, можно?

— Валяй.

— А маму мою Викой зовут.

— Как?!

— Викой… Ну, Викторией то есть… А чего вы так удивились?

— Нет… Ничего…

Митя торопливо глотнул кофе и поперхнулся, конечно же. А Кирка подскочил с места, начал услужливо колотить его ладонью по спине. Мышка по имени Вика взглянула испуганно. Сквозь удушливую судорогу кашля у Мити в голове мелькнула дикая мысль: да как она смеет вообще… Как смеет называться таким именем!..

— Все, все… Спасибо, все в порядке, не надо! — едва отбился от Киркиной услужливости Митя, махнув сердито ладонью. — Садись, ешь, а то не успеешь!

— Успею… Я быстро ем. Нет, а чего вы так удивились, а?

— Кирка, отстань от человека… — страдальчески прошептала мамаша, разделываясь с отбивной на своей тарелке. — Ей-богу, неловко за тебя.

— Почему неловко? Я ж ничего неприличного не спрашиваю.

— И все равно — отстань… Извините его, Дмитрий.

Она снова тыкнула пальцем в дужку очков и наклонила голову к тарелке. Почти носом клюнула свою отбивную. «Смешная какая, ей-богу! — подумал Митя. — Классическая недотепа. Еще и ребенка сумела родить, надо же!..»

— Дмитрий, а вы когда-нибудь в Париже были? — не унимался с вопросами Кирка.

— Был.

— Ух ты… А в Берлине?

— Тоже был.

— А в Праге?

— И в Праге был. Когда в школе учился, на летних каникулах. Потом еще с родителями ездил…

— Значит, везде были, да?

— Выходит, так.

— А зачем еще едете, если везде были?

— Ну почему же — везде… В Амстердаме, к примеру, не был…

— Из‑за улицы красных фонарей туда едете, что ли?

— Кирилл, прекрати! Что за допрос ты человеку устроил? Это… Это неприлично, в конце концов! — возмутилась мышка. Хотя она и не мышка вовсе, как выяснилось. Она Вика. Но называть эту мышку Викой даже в мыслях у Мити не получалось.

— Мам, да что я такого неприличного спросил? — распахнул нежно-медовые глаза Кирка. — Не я же в Амстердаме эти красные фонари придумал! Чего ты меня все время перебиваешь?

— Я тебе потом объясню, ладно?

— И в самом деле, ничего неприличного я не услышал. По-моему, вы слишком строги с сыном, — равнодушно отозвался Митя, отправляя в рот очередной кусок отбивной.

— Ну вот! И я о том же! — радостно подпрыгнул на стуле Кирка и, воодушевившись, выпалил следующий вопрос: — А почему вы один едете? Скучно же одному! Вам что, не с кем ехать было, да?

— Кири-и-ил… — страдальчески протянула мамаша, не поднимая головы. — Ну прекрати, пожалуйста… Я тебя умоляю…

Митя хотел было снова выдать что-нибудь такое, добродушно-демократичное, но в последний момент передумал. Почему он должен отвечать за ее страдания, вымучивать вежливость с деликатностью, в конце концов? Кто она ему? Он же не психолог, чтобы с чужими комплексами возиться. И не педагог Макаренко.

— Пива пойти взять, что ли? — проговорил задумчиво, повернув голову к барной стойке. — Как вы думаете, успею я пива выпить?

— Конечно, успеете! — радостно подтвердила мамаша. — Еще целых пятнадцать минут в запасе.

— Может, и вам пива взять? Хотите?

— Ой, что вы… — испуганно махнула она рукой. — Я пиво не пью.

— А что пьете?

Похоже, он ее совсем озадачил: заморозилась растерянностью, смотрит сквозь стекла очков, не моргает. Хорошо хоть рот не открыла.

— Ну? Вам взять чего-нибудь?

— Ой, нет-нет… Ничего не надо, спасибо.

Пиво оказалось ужасным, разбавленным до неприличия. Что ж, все гармонично и закономерно — если кормят хорошо, значит, наливают плохо. Если наливают хорошо, значит… Ну и так далее…

Сели в автобус, поехали. Народ после обеда расслабился, повеселел, там и сям слышались взрывы хохота. Видимо, не он один такой умный у барной стойки отметился. Еще и веселый голос гида добавил оптимизма:

— Друзья, а не посмотреть ли нам какой-нибудь хороший фильмец?

— Да-а-а! — дружно пронеслось по рядам.

— Отлично! И что будем смотреть? Детектив или комедию? Я думаю, какую-нибудь классическую комедию, чтобы просто от души посмеяться! Мы же все в отпуске, в конце концов!

— Да-а-а! — снова пронеслось по рядам.

— Тогда на выбор! «Кавказская пленница»? «Джентльмены удачи»? «Бриллиантовая рука»?

— Да без разницы! — крикнул мужской голос из последних рядов.

— Ну, тогда «Бриллиантовая рука»…

Вскоре экран телевизора взорвался веселой музыкой, явив до боли знакомые лица — Миронов, Никулин, Папанов…

— Отстой! — послышался сзади возмущенный голос Кирки. И следом — испуганное мамашино бормотание:

— Тихо, ты что… Как тебе не стыдно, это же классика! А классика не обсуждается, хоть и комедийная! Смотри, это же Гайдай…

— Подумаешь, Гайдай! Да кто он такой, чтобы его шепотом произносить и глаза закатывать?

— Кто такой? Гениальный режиссер, между прочим, вот кто такой. И стыдно этого не знать, даже в твоем все отрицающем пубертатном возрасте.

— В каком-каком возрасте? Как ты меня сейчас обругала?

— Ладно, смотри… Потом объясню. Все смотрят, и ты смотри…

Митя тоже смотрел на экран, вяло улыбался. Здесь он с мамашей был полностью согласен — все-таки Гайдай гениальный режиссер. Такую энергетику вложить в обыкновенные диалоги, в жесты, в атмосферу сюжета, самого, в общем, непритязательного… И откуда что берется? Хотя бы эту песенку взять, которая звучит в сцене соблазнения Семен Семеныча: «…Слова любви вы говорили мне в городе каменном…» Ведь пошлая по сути песенка, если из контекста вырвать. Но с другой стороны — вписалась гениально. А как Светличная изображает роковую соблазнительницу — вообще отдельная тема. Как идет, как зубами клацает, как ножку обнажает и глядит с поволокой. С ума сойти!.. Хотя для Кирки, наверное, это все равно пойдет в «отстой». Другое поколение, другие нравы. Сам же Митя эту комедию по-другому помнил. Как с мамой и папой на диване перед телевизором сидел, как они смеялись… Мама еще сказала тогда, что Гайдай способен из любой истории сделать комедию. Потому что, если в обычной жизни такое представить… Якобы жена застает мужа у любовницы… Разве это по большому счету смешно?

Он вдруг подумал, что из его истории, наверное, тоже можно сделать комедию. Да, наверное, он смешно выглядит со стороны. Влюбленный дурак, бегущий по кругу с чемоданом. От Вики — к Дэну, от Дэна — обратно к Вике. А Вика, значит, роковая женщина, разгуливающая по квартире в нижнем белье и новых туфлях. Тоже смешно. И все эти сцены страсти на ковре — тоже по сути комедия… И все страдания, если подать их под соусом той же песенки… Слова любви вы говорили мне! А фонари с глазами желтыми! А помоги мне, помоги мне…

Ну да, комедия. Наверное. Но от этого вовсе не легче… Наоборот, еще хуже. Лучше бы уж драмой выглядело, драмой как-то приличнее.

Митя вздохнул, отвернулся к окну. Вот и сумерки нарисовались, растушевали яркие осенние краски. Это ж сколько они километров с утра отмахали? Много… И Вика от него уже далеко… И что с того? Лучше ему от этого? Да ни фига…

«Бриллиантовая рука» закончилась, без перерыва пошла «Кавказская пленница», сопровождаемая регулярными смешливыми всплесками. Сумерки за окном сгустились, напала дремота… Митя опять уснул, как провалился.

И снова его разбудил голос гида:

— …Скоро остановка, у вас будет тридцать минут. Можно поужинать. Потом граница, паспортный контроль, потом ночной переезд по Польше, рано утром большая остановка, чтобы привести себя в порядок, потом прибываем в Берлин. Да, и паспорта далеко не убирайте, я их соберу перед границей…

Митя вдруг спохватился — даже программу тура не посмотрел! Надо глянуть. Когда заходил в автобус, гид сунула ему в руки конверт. А где он, кстати? А, вот, выглядывает уголком из кармана сумки. Сейчас посмотрим…

А вот и первая важная информация — женщину-гида зовут Валентиной. Надо запомнить. Так… А это листок с программой…

Ого! Это ж не программа, это и впрямь галоп! Это что ж получается? Из ночного переезда вынырнули и сразу на целый день в Берлин? Помятые, полусонные? Потом ночь в отеле, оттуда прямиком в Амстердам… Потом по такой же схеме на один день в Брюссель заскочили… Зато в Париже — целых три дня. А на обратном пути — Прага. Жаль, Прага всего на один день расписана, утром въехали, вечером выехали.

А впрочем, не все ли равно? И хорошо, что все галопом, наскоком. Права мама была: в этой круговерти захлебнешься суетой сменяющихся картинок и обо всем на свете забудешь. Захочешь погрузиться в свои мысли, а нельзя, надо бежать, бежать! Быть бы живу да от автобуса не отстать! Полноценная тренировка для потеряшек!

Только Митя подумал о маме, как ожил телефон. Пока он вытаскивал его из кармашка сумки, незамысловатые позывные бежали теплыми волнами по сердцу. Надо же, обрадовался как ребенок — мама звонит… Не один ты на свете, потеряшка несчастный, мама у тебя есть…

— Да, мам, слушаю. Добрый вечер.

— Ну как ты, сынок? Едешь? Все хорошо? Голос вроде нормальный…

— Да, еду. Сейчас остановка будет, потом, ближе к ночи, пограничный контроль.

— Не устал?

— Да от чего мне уставать? Нет, мам…

Ты действительно все хорошо придумала… Спасибо…

— Я рада, сынок. А у нас хорошие новости! Ксюша приходила, Маечку с ночевкой оставила! Они с дедом сейчас в гостиной «Спокойной ночи, малыши» смотрят… Позвать?

— Позови, конечно!

Пока мама звала Маечку, Митя быстро прокашлялся, подобрался весь, будто перед прыжком в воду. А когда Маечка ответила, голос все равно предательски сел, прозвучал робкой хрипотцой:

— Это я, доченька… Здравствуй…

— Ой, папочка! Я по тебе соскучилась! А бабушка сказала, ты уехал!

— Да, я уехал. Но я… Я тоже очень соскучился…

— А ты скоро приедешь?

— Нет, не скоро.

— А мы с дедушкой и бабушкой завтра пойдем в зоопарк!

— Здорово, Маечка…

— А с тобой когда пойдем?

— Мы обязательно пойдем с тобой куда-нибудь, Маечка. Будем часто-часто вместе гулять.

— Когда мама разрешит, да? Она говорит, что ты… Ой, я слово плохое забыла, какой ты…

— И не вспоминай, Маечка, не надо. Ты главное помни — я люблю тебя. И бабушка тебя любит, и дедушка.

— Ладно… Я побегу, пап, там сейчас мультик про Машу и Медведя начнется! А ты еще с бабушкой поговори!

— Давай…

— Мить, ты слышишь меня? — снова услышал он мамин голос.

— Да, мам, слышу.

— Ты прости, Мить, я понимаю, конечно, это не наше с отцом дело… Но мы сегодня с Ксюшей посидели, чаю попили. В общем, сложилось у нас общее впечатление, что она не будет возражать, если ты…

— Мам, не надо. Давай мы сами как-нибудь разберемся.

— Но ты даже не дослушал! Конечно, она ведет себя очень вызывающе, но… Это всего лишь защитная реакция, сынок! А на самом деле, если ты сам проявишь инициативу… Если раскаешься…

— Да ничего у нас уже не будет, мам. Не может ничего быть.

— Но почему? Ведь жили как-то раньше! Ты тоже ее пойми! Ксюша из тех женщин, которым очень важен замужний статус. А без него она чувствует себя страшно ущербной и оттого злится. Не на тебя по большому счету злится, а на потерю статуса, понимаешь? И если бы ты пришел с повинной… Все-таки у вас дочь… Да и жили вы неплохо, вполне нормальная семья…

— Нет, мам. Давай больше не будем это обсуждать, ладно? Тем более по телефону.

— Но ведь надо же как-то жить, сынок! Если не содержанием, то хотя бы формой! Жизнь есть жизнь…

— Мам, ты увлеклась. Остановись, пожалуйста.

Было слышно, как она вздохнула. Помолчала секунду, потом проговорила грустно:

— А впрочем, ты прав, я лезу не в свое дело и тороплю события. Наверное, я слишком обрадовалась твоему спокойному голосу… Ладно, отдыхай. А Ксюше я от тебя все равно привет передам! А может, и новый номер телефона, разрешаешь, а, Мить? Поговорите… Хотя бы про Маечку…

— Мам, угомонись. Прошу тебя. Я помню ее номер и, если захочу поговорить, сам позвоню.

— Все, все, угомонилась. Нет, правда, Мить, сама себе удивляюсь! Ты ж знаешь, я никогда в твои дела раньше не лезла… А тут вдруг! Будто прорвало! Это я от радости, наверное, что внучку в гости заполучила, вот и разбежалась с надеждами. Так хочется все вернуть на круги своя… Ладно, извини, больше не буду к тебе приставать.

— Пока, мам… У нас тут остановка на ужин… Я потом сам позвоню, хорошо?

— Счастливо, сынок…

Пока Митя разговаривал, автобус успел припарковаться, двери открылись, туристы дружно подскочили со своих мест.

Организм, исправно переработавший выпитое за обедом пиво, давно подавал тревожные сигналы, и Митя одним из первых выскочил в проход, скомандовав на ходу Кирке:

— Давай, пошли быстро! Ну!

— Куда? — опешил Кирка, моргнув рыжими ресницами.

— В туалет, куда ж еще…

— А я не хочу. Я ж пива не пил. Не, не пойду…

— Кирка, иди, если зовут. Остановки потом долго не будет, — засуетилась мамаша, толкнув сына локотком в бок.

— Да чего пристали? Я не умею авансом писать!

— А ты постарайся, брат. Обстоятельства так складываются, что надо уметь и авансом. Пошли, пошли. Автобус уже опустел, последние будем.

Первые две минуты, пока стояли в очереди в туалет, Кирка молча дулся. Потом повернул к Мите голову и спросил вкрадчиво:

— А правда, почему вы без жены поехали, а? Вы не женатый, что ли?

— Да как тебе сказать, брат…

— А что, есть много вариантов ответа? По-моему, их только два — или женат, или не женат.

— А вот и нет, вариантов как раз много. То есть не вариантов, а нюансов. Но ты еще маленький, чтобы в это вникать. Неинтересно тебе пока.

— Ага. Чуть что, сразу маленький. Знаем, проходили…

— Ладно, не обижайся. Да и какая тебе разница, женат я или нет?

— Ну… просто интересно. Подумаешь, обыкновенный вопрос. Я вообще по природе очень любознательный.

— Нет, ты не любознательный, Кирка. Ты любопытный. А это уже две большие разницы, как говорят в Одессе. Любознательность — это одно, а любопытство — это… Это сам знаешь что. Или не знаешь?

— Знаю. Мама тоже часто так отвечает. Что это не порок, но большое свинство.

— Вот именно, Кирка.

— Это вы насчет свинства намекаете? Или что не порок?

— Не заговаривай мне зубы, Кирка.

— Да понял, понял…

— А если понял, шагай вперед. Наша очередь подошла…

Ужинать пришлось на этот раз в одиночестве. Кирка сунулся было с подносом к Мите за стол, но мамаша окликнула его сердито — хватит, мол, приставать к человеку… И лицо у нее было сердитое и оттого еще более непривлекательное. Сидела, бубукала что-то себе под нос, воспитывала бедного Кирку, наверное. Вот же зануда какая. Не повезло парню.

До пограничного пункта добрались ближе к ночи. Сначала белорусский, потом польский пограничники прошли между креслами, собирая паспорта и скользя одинаковыми холодными взглядами по лицам. Наконец процедура была закончена. Валентина забрала паспорта, быстро раздала их туристам, автобус поехал дальше…

— Поздравляю вас, мы благополучно пересекли границу! — раздался из динамиков ее низкий бархатный голос. — И в очереди не стояли, что большая редкость. Это значит, группа подобралась не вредная.

По автобусу пролетел одобрительный смешливый шелест, перемежаемый редкими аплодисментами. Переждав их, Валентина снова заговорила:

— Теперь спокойно устраивайтесь на ночлег, друзья. Доставайте пледы, откидывайте назад сиденья. Расслабьтесь по мере возможности и постарайтесь хорошо отдохнуть, потому что завтра у нас насыщенный день — экскурсия по Берлину, потом свободное время, потом снова в путь… До первого отеля доберемся только поздним вечером. Спокойной ночи, друзья! В половине седьмого будет большая остановка, чтобы привести себя в порядок. Я вас разбужу…

Митя проделал все, что посоветовала гид Валентина. Откинул назад спинку сиденья, вытянул из сумки плед, набросил на себя сверху. Действовал, как послушный чужой воле сомнамбула — закрыл глаза, постарался расслабиться и уснуть…

Конечно же, сна у Мити не было ни в одном глазу. Оно и понятно — днем выспался по полной программе. А сейчас ему только и оставалось в окно смотреть да любоваться на польские городки и селения, мелькающие по дороге.

Костелы у них красивые… Как старинные сказочные замки, преисполненные достоинства, заботливо подсвеченные со всех сторон. И всюду — статуи Матки Боски в разных вариациях. И большие, и маленькие. Некоторые бумажными цветами украшены, а некоторые — свежими веночками. На выезде из очередного городка снова мелькнула еще одна Матка Боска в свете фар… Как трогательно…

Митя уснул, когда горизонт окрасился розовой полоской зари. Наверное, совсем ненадолго он спал — очень уж не хотелось реагировать на бодрый голос Валентины:

— Доброе утро, друзья! Сейчас будет очередная остановка, просыпайтесь! Можно будет умыться, позавтракать… Советую вам что-нибудь мясное на завтрак взять, поляки чудесно готовят мясо. Потом еще четыре часа в пути, и наконец прибываем в Берлин! Погода на улице замечательная, я же говорю, что группа попалась не вредная. Просыпайтесь, друзья, просыпайтесь! Посмотрите, какое чудесное, какое прозрачное за окном утро!

Нет, все-таки Валентина — сентиментальная фантазерка. Какое, к черту, прозрачное утро после ночевки в автобусном кресле? Да пусть оно хоть сто раз чудесное и прозрачное, уставшему организму все равно без надобности. Когда тело себя бревном чувствует, а голова трещит…

Митя с трудом разлепил глаза. Не выспался, конечно. Поежился, содрогнулся. И зачем, скажите на милость, надо было с таким оптимизмом орать в микрофон?..

Погода в Берлине и впрямь была лучше некуда. Солнце шпарило по-летнему, будто за ночь перенеслись из русского сентября в немецкий июль. Хотя специфический запашок осени в городе присутствовал — неуловимо терпкий и грустный.

Берлинский экскурсовод по имени Наташа, улыбчивая бойкая дива в модно-рваных джинсах и кожаной куртке-косухе, шустро повела их по центру нового Берлина, держа над головой маленький желтый зонтик в качестве опознавательного знака. Резко останавливалась, резко начинала говорить, отработанными движениями выбрасывая ладони в нужном направлении. С особенным призывом произносила первую фразу:

— Перед вами памятник жертвам холокоста!

Или:

— Впереди — величественные Бранденбургские ворота!

Или:

— Через десять минут мы подойдем к Рейхстагу! Просьба идти плотной группой, не растягиваться!

Когда вошли в липовое величество Унтер-ден-Линден, Мите вдруг расхотелось идти следом за группой. Сентябрьский бульвар был просто великолепен! Тронутые осенью громадные липы едва пропускали через себя медовый солнечный свет, и от того листья казались не зелеными и не желтыми, а будто растерявшимися в этом цветовом промежутке — такая нежная акварель, глаз оторвать невозможно…

Митя поискал глазами Валентину, подошел, тихо сказал ей на ухо:

— Я отстану от группы, подойду прямо к автобусу. Не теряйте меня.

— Ой, да что вы! — глянула она на него удивленно. — Экскурсия же только началась. Мы еще в Трептов-парк пойдем! А погулять успеете в свободное время.

— Да я был в Берлине.

— А, ну тогда другое дело. Не опаздывайте, выезжаем ровно в шесть от того же места, где вас высадили! Найдете?

— Конечно.

— Что ж, гуляйте…

Валентина побежала догонять группу, а Митя присел за столик ближайшего уличного кафе, расположившегося под липами. Тут же подскочил официант, совсем с виду юный, белобрысо-вихрастый, залопотал по-немецки.

— Бир! Хочу хороший немецкий бир! — с улыбкой сообщил Митя официанту, для наглядности изобразив руками и губами, будто пьет пиво из кружки. Смешно, наверное, получилось.

— Может, к пиву колбаски горячие подать? — на чистом русском языке спросил официант, не дрогнув бровью. И тут же пояснил вежливо: — Я десять лет в Германии живу, но русский язык не забыл, конечно же…

— О, земляк, значит! Приятно. А прости за любопытство — ты откуда? Ну, из какого российского города?

— Мы раньше в Казахстане жили, в Степногорске. Потом родители сюда переехали по программе переселения.

— А, понятно. Ну и как тут?

— Нормально…

— А как тебя зовут?

— Питер… То есть Петр по-русски. Так вы колбаски будете или нет?

— Буду, Петр, буду. И кофе еще. Только ты мне пиво самое хорошее принеси, по блату, ага?

— У нас плохого пива не бывает. Вы какое любите, светлое или темное?

— Лучше светлое.

— Тогда «Хеллес»…

— А со мной не посидишь за компанию?

А, Петь?

— Да я бы с удовольствием, но не могу. Хозяин не одобрит. Сами понимаете.

— Ладно, брат, извини… Ты прав, работа прежде всего. У меня раньше тоже так было — работа прежде всего. Да, все у меня было… А сейчас… Ладно, неси свой «Хеллес», Петя. Напьюсь и буду искать жизнь под липами. Хорошо тут у вас…

Мальчишка удалился, унося в глазах недоумение. Наверное, озадачился его странными откровениями насчет работы. А Митя поднял голову, взглянул на деревья, усмехнулся. Надо же, как сказал красиво — искать жизнь под липами! Цветом листьев навеяло, что ли? Они ж тоже зависли цветом в неопределенности — меж зеленью и желтизной. Между жизнью и смертью. Разница лишь в том, что у них будет весна, будет новая жизнь… А у него? Ни жизни, ни смерти не будет? Одна маетная неопределенность — ни там ни сям? А если так и зависнет в неопределенности? Навсегда? Нет уж, не приведи господи…

Не прошло и десяти минут, как официант Петя принес пиво и колбаски. Шустро поставил все хозяйство с подноса на стол, пожелал приятного аппетита.

— Кофе сейчас нести или позже?

— Позже, брат, позже. Я тут у вас долго сидеть буду. Уж больно место хорошее.

Петя важно кивнул, улыбнулся. Зачем-то добавил тихо:

— У нас пиво всегда только свежее. И колбаски очень вкусные. Пробуйте, пока горячие. Сейчас народу мало пока, в обед все столики будут заняты.

И ушел торопливо, застеснявшись, будто сказал лишнего. Хороший пацан. Жаль, не удалось посидеть, потрепаться «за немецкую» жизнь.

Пиво оказалось вкусным до умопомрачения, колбаски тоже в качестве не уступили, хрустели нежно поджаренной корочкой. Ни к чему не придерешься.

В голове от пива у Мити слегка зашумело, липовые листья тоже чуть шелестели под легкими порывами ветра. Мимо столиков кафе туда-сюда текла толпа, несуетливая, самодостаточная. Немцы — они вообще не суетливые, идут не торопясь и с достоинством, прямо перед собой смотрят. Вот бы тоже быть немцем, подумал Митя, несуетливым, самодостаточным… На страсти всякие полностью-абсолютно непробиваемым… Чтобы работа, дом, жена порядочная, пиво с колбасками…

Хм. Да разве у него всего этого не было? Работы, дома, семьи, жены порядочной? А при желании еще и пива с колбасками? Надо же, какие глупые мысли в хмельной голове плавают! И при чем тут немцы вообще?

Митя вздохнул тяжело — не получалось счастливого созерцания. Созерцание — это прерогатива людей душевно спокойных, это они в созерцании медитируют, нирвану ловят. А когда на душе черт знает что…

А может, попробовать все-таки? Может, душевное спокойствие придет вместе с созерцанием, по принципу «от обратного»?

Вот идет парень в наушниках, лицо замкнутое своим удовольствием. Вот пожилая немка с палочкой, но в узких серых брючках, белой ажурной кофточке. Молодец… До палочки дожила, но про стрелки на брючках и ажурную кофточку не забыла. Вот Петя мимо стола с подносом прошмыгнул… Хорошая судьба у Пети, немецкая. Казахстанская бы наверняка хуже была. Хотя кто знает… Каждому свое…

Мите надоело сидеть под липами, глазеть на чужую счастливую жизнь. Пора было идти. Только куда идти-то? Да неважно. Куда-нибудь… Просто идти, идти… Чтобы устать до изнеможения, вусмерть…

И впрямь долго бродил он по городу, наугад, без всякой цели. Сворачивал с центральных улиц в глубину, шел мимо чистых двориков, заглядывал за решетки заборов. Заблудился, снова вышел на Унтер-ден-Линден… И липы встретили его как родного. Митя присел на бульварную скамью, поднял голову…

Ветер шумел. Солнце пробиралось сквозь кружево цветовой неопределенности — меж зеленью и желтизной. Тени плясали на бульварных плитах…

Нет, и правда хорошо здесь, в который раз подумал Митя. Так бы и остался навсегда. Тем более если посчитать, сколько по времени тянется его бегство… Много уже времени! Вторые сутки! Может, для кого-то и не срок, а для него… Интересно, Вика пыталась ему звонить или нет? И не узнаешь даже…

Так, стоп, остановил он себя. Нельзя о ней думать. Надо бежать дальше, не останавливаться. Через полтора часа он должен будет снова садиться в автобус — и снова в путь.

Что у нас завтра? Амстердам? Что ж, прекрасно. Музей Ван Гога, улица красных фонарей, прогулка на кораблике по каналам.

В Амстердаме Митя никогда не бывал, интересно было посмотреть…

— Ой, вот вы где! А мы вас потеряли! — услышал он над ухом знакомый до боли мальчишеский тенорок и нехотя вынырнул из тягучих мыслей. Приоткрыл глаза, глянул, щурясь на солнце, — так и есть, Кирка…

— Привет… Ты как здесь? Заблудился? От группы отстал?

— Да не, не заблудился! Экскурсия давно кончилась, всем свободное время дали, чтобы еще погулять. А вы чего тут зависли?

— А мне тут нравится. Красиво. Садись рядом, погляди вверх, какие липы шикарные… Кстати, а ты почему один? Мать где?

— А мама вон там стоит, у памятника этому… Как его? Забыл! Который у них самый главный был, из бронзы!

— У них тут много главных было, Кирка…

— Ну, который король!

— А… Король Фридрих Великий, что ли?

— Ну да, он самый, здоровенный такой. Это ж сколько бронзы на него пошло, а? В копеечку, я думаю, обошлось…

— А тебе жалко, да?

— Не… Это я так, болтаю просто, не обращайте внимания. Я чего к вам рванул-то…

Пойдемте сфоткайте нас около этого Фердинанда, а? Ну, то есть у Фридриха, извините…

Мне-то по фигу намотался этот Фридрих, но маме очень хочется… Она меня за вами и послала… Вон, говорит, позови Дмитрия…

— Ничего себе, глазастая! Интересно, как она меня углядела? Где памятник и где моя скамья!

— Да не, она не углядела… То есть мы давно по бульвару гуляем и мимо вас два раза прошли.

— Да? Надо же… Я и не заметил…

— Ну так! Вы бы себя со стороны видели! Сидите такой… Такой…

— Какой?

— Да вообще непонятно какой. Глаза закрытые, как у слепого, и лицо… Будто у вас все зубы разом заболели. Я, как увидел, хотел подойти, да мама не разрешила. Не мешай человеку, говорит… Может, у него неприятности случились, и ему одному побыть хочется… А у вас что, правда неприятности?

— Да, Кирка… Мать у тебя тактичная женщина. Ты бы у нее поучился этому бесценному качеству, а?

— Ой, ладно, не воспитывайте меня.

— Да больно надо…

— Ну, тогда пойдемте?

— Куда?

— Так на память фоткаться! С этим… С Фридрихом! Дался ей этот Фридрих, честное слово! Ладно бы знакомый был, а то ведь памятник! Ну что, пойдемте?

— Пойдем… Сфоткаю вас на фоне Фридриха. Так и быть.

Фотосессия с Фридрихом даже развлекла немного, хотя фотоаппарат у Кирки был плохонький, самый дешевый. Мамаша по имени Вика страшно смущалась, глядела в объектив, поджав бледные губы. Могла и подкрасить для такого случая… Не каждый день с Фридрихом фотографируется! Оно понятно, что для таких мышек духовность важнее, чем губная помада, но все-таки! Одно другому разве мешает?

А с другой стороны — какое ему дело? Попросили сфоткать — фоткай и отваливай! Не красит губы женщина, и хорошо. Каждый своими правилами и установками живет… И пусть живет. Может, у нее вообще аллергия на губную помаду…

А фотки ничего получились, кстати. Киркина мать хоть и с бледными губами, и с фигой на затылке, а вполне фотогеничной оказалась. И Фридрих сиял на солнце благородно-зеленоватой бронзовой патиной — красота…

— Ой, а можно я посмотрю? — наклонилась Вика к фотоаппарату, сдернув очки и близоруко прищурившись.

Митя сунул ей фотоаппарат в надежде, что она возьмет его в руки. Засуетились оба, еще и Кирка подлез… И как же так получилось неловко, сам не понял! Видимо, локоть отвел слишком резко, вот и угодил не туда… Она свои дурацкие очки за одну дужку держала, двумя пальцами. Не удержала. Надо было крепче держать. Упали очки, стекла разбились вдребезги.

Какое-то время они все втроем стояли кружком, глядели на мелкие осколки. Потом Вика медленно присела на корточки, потянулась дрожащей рукой к оправе. Когда поднимала, выпал последний осколок, еще и дужка отвалилась.

Так Вика и сидела на корточках, держа в руках то, что осталось от очков.

— Мам… А как ты теперь будешь-то? Не увидишь ведь ничего… — подлил масла в огонь Кирка, тяжко вздохнув.

— А запасных нет? — деловито спросил Митя, глядя в растерянное Викино лицо.

— Нет… — медленно помотала та головой и попыталась приладить отвалившуюся дужку. — Я как-то не подумала, что надо взять запасные…

И то ли вздохнула, то ли всхлипнула, еще ниже опустив голову. Митя испугался — ну конечно! Только чужих бабских слез ему сейчас не хватало! И потому проговорил, деловито оглядываясь по сторонам:

— Значит, план такой! Надо найти оптику и купить новые очки! Вставайте, Вика, идем! Времени у нас вполне достаточно, успеем. Где-то я видел недалеко витрину с оправами… Где же, не могу вспомнить… Вставайте, будем искать!

И решительно потянул ее за локоть.

Кирка оказался в этом вопросе проворнее его: услышав русскую речь, тут же подскочил к двум солидным теткам, которые мирно проходили мимо, устроил им допрос на предмет расположения ближайшего к месту «катастрофы» салона оптики. Правда, тетки поначалу никак не могли понять, что есть такое «очковый магазин» и чего от них в принципе добиваются, пока шустрый мальчик не выхватил из рук Вики разбитые очки и не сунул им под нос:

— Вот! Видите? Это очки моей мамы! А он их разбил! — обвиняющим перстом указал Кирка на Митю, но тут же торопливо поправился: — Нечаянно, конечно… Но мама без очков никак не может. Понимаете? Не увидит ничего!

— Кирка, уймись… — удалось вклиниться Мите в Киркино многословие и наконец самому обратиться к оторопевшим теткам:

— Подскажите нам, пожалуйста, где можно купить готовые очки, мы не можем ждать, мы тут проездом…

— Ах, так вам салон оптики нужен! Да, да, понимаю… — закивала вежливо одна из теток. — Это вам надо пройти еще метров пятьсот по Унтер-ден-Линден, с правой стороны увидите большую витрину… Это очень хороший салон, там можно приобрести изумительную оправу!

— Да нам изумительную не надо, нам надо, чтобы мама достопримечательности видела… — тихо проворчал Кирка. — Что она, зря ехала, что ли… А без очков она ж никак, хоть обратно домой возвращайся.

— Ах, какой хороший мальчик, он так заботится о маме… Вы туристы, да? — нежно улыбнулась Киркиному ворчанию тетка.

— Ага, мы туристы. Ладно, тетеньки, спасибо, мы пойдем, а то на автобус опоздаем!

— Всего хорошего, счастливого путешествия… — снова обласкали глазами Кирку добрые немецкие фрау. Впрочем, какие ж они немецкие, если между собой говорят по-русски? Тоже переселенцы, наверное…

Салон оптики нашли быстро, приветливая девушка-консультант встретила их улыбчиво-настороженно. Вика зажалась, оробела, спряталась у Мити за плечом. Он разозлился немного — что за дела? Кому очки нужны, ему или ей?

И опять на авансцену выступил Кирка, Митя и опомниться не успел. Устроив рыжие брови жалостным домиком, протянул девушке разбитую оправу, потом показал пальцем на мать, потом сильно потер кулаками глаза, то есть изобразил горестные рыдания. А еще постучал указательным пальцем по несуществующему циферблату на руке — цигель-цигель, мол, опаздываем! Помогите! Просто артист погорелого театра! Но девушка-консультант, как ни странно, все поняла, покивала задумчиво… И протянула Вике бумажку с ручкой.

— Что она хочет? Зачем? — переспросила Вика в панике.

— Параметры напишите… Какие вам надо очки, минус, плюс? Что там еще, я не знаю… — тихо подсказал Митя ей на ухо.

— А, да, поняла… Да, сейчас… — и нацарапала что-то на бумажке дрожащей рукой, протянула девушке.

Та изучила Викины каракули, проговорила быстро:

— Фюнф минутен!

И ушла.

Кирка глянул на мать с недоумением — чего это, мол?

— Ой, Кирка, отстань, и так ничего без очков не соображаю, голова кругом идет… Совсем растерялась… — отмахнулась от сына Вика.

— А вы поняли, чего она вякнула? — обратился Кирка уже к нему.

— Понял, конечно. Не суетись, Кирка, иначе у меня тоже скоро голова заболит, — флегматично произнес Митя, барабаня пальцами по стеклу витрины.

— И все-таки? Что она сказала?

— Что через пять минут вернется и очки новые твоей матери принесет, в коробочке с розовым бантиком и на тарелочке с голубой каемочкой. Устраивает тебя такое положение дел?

— А… Ну, тогда понятно… Ладно тогда, — важно кивнул Кирка.

Девушка действительно пришла через пять минут, разложила перед Викой несколько готовых оправ со стеклами, показала в сторону зеркала — примеряйте, мол.

Митя стоял молча, наблюдал за процессом. Когда Вика нацепила на нос очередные очки в красивой оправе брусничного цвета, произнес вдруг с явной заинтересованностью:

— Вот! Вот эти ваши… Эти берите!

— Эти? — задумчиво глянула на себя в зеркало Вика. — Ну, не знаю… Они ж красные…

— Не красные, а брусничные. Это во-первых. А во-вторых, это ваш формат, они вам идут…

Хотел добавить — вы в них, по крайней мере, женщиной выглядите, и почти с языка сорвалось, но вовремя удержался от нечаянного хамства. Да и какое ему дело, собственно, как она выглядит?

— Ладно, я эти возьму… А сколько они стоят? Где цена?

— Вот тут, в кружочке, видите?

— Это что же… Сто двадцать евро?! Ой, мама… Нет, мне такие не надо, что вы…

— Успокойтесь, Вика, я заплачу. Это же я разбил ваши очки, считайте, я свою вину компенсирую. Значит, эти берем, да?

— Ой, нет!.. Я так не могу, что вы… Нет, нет!..

— Перестаньте! — Митя снова начал слегка раздражаться. — Я же вам не кольцо с бриллиантами покупаю, правда? Это всего лишь объективная необходимость, преодоление форс-мажора!

— Да, но… Но это же дорого… Я б себе такие никогда не купила…

— А другие оправы, думаете, дешевле? Все, вопрос исчерпан. Берем эти!

Девушка-консультант, принимая от него карточку, глянула на Вику, одобрительно покивала и улыбнулась. Мол, вам очень идет эта оправа, не сомневайтесь. А на прощание подвинула Кирке круглую вазу с конфетами — угощайся!

— Ой, спасибо… — радостно угостился Кирка, просунув в отверстие пятерню и ухватив добрую половину конфет.

Вика, откинув назад голову, лишь тихо застонала от сыновнего нахальства, первая побрела к выходу. Кирка пожал плечами в недоумении:

— Мам, а чего такого-то? Я ж не без спросу… Она ж сама предложила…

— Ладно, пошли… — подтолкнул его Митя в спину. — Не забудь тетеньке «данке шен» сказать… Вообще-то, если хочешь, я тебе один секрет открою, Кирка. Из такой вазы если и берут конфетку, то в одном экземпляре… А твоя лапища смотрелась там, как бы тебе сказать… не очень, чтобы очень…

— Да без вас знаю! Одни воспитатели кругом, блин! — огрызнулся расстроенный Кирка. — Ну, не сообразил, подумаешь! Что мне теперь, конфеты обратно засовывать?

Вика стояла на улице, рассматривала себя в зеркальной витрине. Брусничная оправа и впрямь смотрелась на ее бледном лице неожиданно стильно. Даже, если осмелиться на комплимент, изысканно.

— Вика, вам действительно идет! Вы в корне преобразились, должен вам сказать… Ваше лицо идеально подходит под эту оправу. Совсем, совсем другой человек!

Вика прореагировала странно — шагнула назад, как испуганная газель, пожала плечами и, конечно же, тыкнула пальцем в переносицу. Хотя и тыкать было не надо — прежняя оправа все время сползала вниз, а новая сидела на своем месте как влитая. Вика опустила глаза и пробормотала тихо:

— Спасибо, Дмитрий…

— Она у меня скромная, не привыкла, чтобы комплименты говорили… — пояснил Кирка и добавил зачем-то: — Да их никто и не говорил никогда, если честно…

— Кирка, перестань! — так и не подняв глаз, прошептала Вика.

— К этой оправе еще бы брусничную помаду под цвет… — задумчиво произнес Митя, подмигнув Кирке.

— А что? В чем проблема-то? — растянул губы в довольной улыбке мальчишка. — Сейчас пойдем и купим! Мам, где тут помады продают, как думаешь?

— Ну, это уже без меня… — махнул Митя рукой, мгновенно потеряв интерес к происходящему. — Ладно, я пойду прогуляюсь еще… Пока…

И пошел быстро прочь, будто боялся, что они его догонят. В спину толкнулся Киркин разочарованный голосок:

— На автобус не опоздайте… Сорок минут осталось!

Митя махнул рукой: не опоздаю, мол. Отстань…

К ночи добрались до отеля. Какое счастье! Организм давно изнывал от усталости, сопротивляясь необходимости находиться в одном и том же положении, тем более что предыдущая ночь у Мити была бессонной. Поднявшись в свой номер, он тут же разделся, с удовольствием встал под душ. И стоял долго, думая о том, как незаметны и как мало ценятся нами каждодневные и привычные блага: чистая постель, теплая водичка, щедро поливающая сверху бренное уставшее тело, горячий ужин…

На ужин, кстати, надо было спускаться вниз, в ресторан. Сил уже не было. И не то чтобы сил физических, но… Просто не хотелось, и все! Митя порылся в пакете и, как в волшебном мешке Деда Мороза, нашел незаменимые в походных условиях вещи: кипятильник, большую кружку, чай, сахар, тушенку, несколько упаковок с кудрявой китайской лапшой, еще всякую всячину…

Да, мама все предусмотрела. Самый прекрасный на свете Дед Мороз — это ваша мама, дорогие непутевые сыновья и дочери. Не верьте, дети, в Деда Мороза — верьте в маму… Никто вас не будет любить более верно и преданно, даже если вы оказались на обочине собственной жизни. Никто вам не запасет в дорогу чай с сахаром и китайскую лапшу с тушенкой.

Рука сама потянулась в карман сумки, где лежал дурацкий новый телефон в белом корпусе, но вовремя спохватился — мама спит давно! Давай разбуди ее своими трепетными благодарностями, придурок… Главное, завтра не забудь позвонить!

Митя соорудил себе горячий ужин, съел его и завалился спать. Какое же все-таки удовольствие — растянуться на кровати во весь рост… Все-таки нормальная жизнь соткана из маленьких физиологических удовольствий. Все-таки она любит тех, кто им по большому счету не изменяет. Да, да, что бы там ни говорили приверженцы нематериальной аскезы, так и есть!

«Господи, какие тривиальные мысли лезут в голову, когда устанешь…» — подумал Митя и с этой мыслью заснул, как провалился.

Проснулся он от звонкого дребезжания стационарного телефона, примостившегося на тумбочке у кровати. Взял трубку, услышал тихий щелчок. И следом — длинные гудки. Спросонья он не понял, что это. Да и вообще поначалу не понял, где он.

Ах да, он в путешествии… Он убегает от своей проблемы. А это гостиничный номер, и за окном еще серое раннее утро. Надо вставать… Потому что телефонный звонок — это не что иное, как заказ на ресепшн от доброго гида Валентины — туристов будить. Надо вставать… Успеть под душем еще постоять на дорожку… И путешествовать дальше! То есть бежать, бежать галопом по Европам! Тем более сегодня у них на пути Амстердам… Как его еще называют — Северная Венеция, Нью-Йорк Европы. Город свободы, старший братец Санкт-Петербурга. Очень интересно будет глянуть…

Митя вдруг испуганно задержал дыхание, почуяв, как зашевелился внутри этот самый «интерес», как признак нормальной человеческой любознательности. То есть как признак жизни. Ой, не спугнуть бы… А может, мама права была, придумав это бегство? Как там она говорила? Насильно переместить себя в другие обстоятельства? Оборвать, к чертовой матери, эти ниточки ожидания, когда… Когда Вика позовет… Интересно, она звонила или?..

Так, стоп! Нельзя про Вику думать. Нельзя, нельзя! Вон сразу «потеряшкина» лампочка внутри замигала и волна тревоги от нее пошла, хватает за горло. Лучше про маму думать, про отца, про Майку… Про то, что надо обязательно устроить им ответные каникулы по приезде… Можно путевки на море купить, туда, где осенью тепло и купаться можно. Так сказать, алаверды… Денег можно у Дэна занять… Да что деньги! Это не проблема! Если взяться за новый проект…

Да, это хорошая идея! И утро за окном чудесное! Интересно, где этот отель расположен, еще в Германии или уже в Нидерландах?

Заходя в лифт, чтобы спуститься на завтрак, Митя подумал про себя: ишь развеселился… Ожил, курилка. Да если бы все так просто было! Это в мыслях все просто, тем более отсюда, из Нидерландов… Или все-таки из Германии?

Кирка с матерью сидели за столом, завтракали. Митя прошел мимо, поздоровался:

— Доброе утро!

— Ага… Присаживайтесь к нам! — пригласил Кирка. — Все равно другие столы заняты.

— Спасибо, присяду. А где кофе дают?

— Да они сами приносят… Видите, две тетки между столами ходят, одна с подносом, другая с кофейником? Вон и вам уже несут… Они по порциям раздают, без добавки. А там всего по одной булочке положено… Вкусные булочки, жалко им, что ли? Я уже и мамину съел.

— Это называется континентальный завтрак, Кирка. Здесь так положено. Но булочку тоже могу тебе пожертвовать, тостами обойдусь.

— Ага, давайте!

— Кирилл… — привычно послышался возмущенный голосок Вики.

Митя поднял на нее глаза…

Нет, не обомлел, конечно, но удивился. Хотя ничего особенного и не увидел. Подумаешь, губы брусничной помадой накрасила. И оттенок идеально под цвет оправы подобрала. Молодец… Совсем, совсем другое дело.

На секунду он почувствовал себя Пигмалионом. Приятное чувство, кстати. Сродни самодовольству, только мягче немного. Да… Если еще и волосы, забранные в пучок, на волю выпустить… И свитер мешковатый снять… А что, человеком бы стала! Женщиной! А впрочем… Какая разница. Что ему с этой мамашей, детей крестить? Дети у каждого свои, слава богу.

— Вам нравится, да? — сунулся со своим привычно непосредственным вопросом Кирка. — Маме идет, правда?

— Да, правда. Вам очень идет, Вика.

— Ну, вот видишь, мам! Не зря все утро тебя уговаривал губы накрасить! Зря, что ли, помаду покупали?

— Кирка, замолчи.

— Да не стесняйся, чего ты! Все свои!

— Я не стесняюсь. Вы завтракайте, а я в номер поднимусь… Надо еще вещи собрать… Проверить, не забыла ли чего…

Вика неловко поднялась, чуть не уронив со стола пустую тарелку, быстро пошла прочь, суетливо лавируя между столиками.

— Нет, ну что ты с ней будешь делать!.. Еще и про вещи врет, главное! Еще до завтрака все собрали, — грустно проговорил Кирка перед тем, как откусить порядочный кусок хрустящего круассана. — И чего она такая скромная, а? Вроде и жизнь не сахар… Нынче для молодой женщины скромность вообще бонусом не является, скорее, наоборот…

— Хм… Сам, что ли, про бонус придумал?

— Не… Это бабушка раньше так говорила.

— А сейчас что, по-другому говорит?

— Не. Сейчас уже никак не говорит. Она умерла. Мы с мамой одни остались.

— А… Понятно. Извини, брат. Я же не знал.

— Да ладно… Ну что, идемте? На выходе уже вся группа собралась, автобуса ждут…

До Амстердама ехали еще два часа. Город встретил их легким дождем, который, однако, иссяк сразу, когда группа вывалилась из автобуса. И все время, пока экскурсовод вела их по городу, светило солнце, словно город хвастался своей необыкновенностью, выставлял ее напоказ. Глядите, глядите во все глаза, больше вы нигде такого не увидите! Амстердам — это место, где можно попробовать то, что запрещено в других городах! Но если боитесь — лучше не надо… Хотя любопытствующие глаза почему-то выхватывают именно то, чего не надо, так уж устроен человек, что поделаешь. Вот, например, есть у нас улица Вармусстраат, на ней располагаются самые яркие гей-клубы — вам интересно? Нет? Просто любопытно? Ну что ж, смотрите, не жалко… А в «кофишоп» не хотите заглянуть, марихуаны испробовать? Нет? Ну и хорошо, и правильно, идите себе дальше вслед за экскурсоводом…

Дальше тоже много всякого интересного было. Улица Дамрак и биржа Берлаге, площадь Дам, королевский дворец, цветочный рынок, Монетная башня, Голубой и Тощий мост… А на десерт, конечно же, квартал красных фонарей, как же без него-то, родимого. Вы небось ради этих «фонарей» сюда и ехали, а? Ну же, признайтесь честно… Нравятся вам девушки за витринами?

— …На этом наша пешеходная экскурсия по городу завершена! — объявила экскурсовод, устало улыбаясь. — А сейчас у вас будет свободное время, чтобы погулять, еще раз внимательно все посмотреть. Жду вас через час на пристани, откуда мы на прогулочном теплоходе отправимся на увлекательнейшую экскурсию по каналам Амстердама. Да, вот еще что! Не забудьте попробовать здешнюю замечательную селедку. Амстердам без селедки — это не Амстердам! Недалеко отсюда как раз есть павильон…

Экскурсовод еще что-то говорила — он уже не слышал. Но почему-то настроение Мити испортилось именно тогда, когда они вошли в этот пресловутый квартал красных фонарей. Ничего, кстати, особенного в нем не было — подумаешь, девушки за витринами сидят, вполне с виду хорошенькие. Но… Царапнулось что-то внутри, вонзилось холодными коготками в сердце. Глядя на одну из девушек, худенькую брюнетку с острым личиком, он вдруг представил на ее месте Вику… Да, вполне четкая картинка нарисовалась… Митя остановился как вкопанный и стал глазеть на нее, как дурак, пока не прозвучал сбоку хихикающий Киркин голосок:

— Понравилась, да? Вы прям как Никулин сейчас из той старой киношки, что вчера по телику в автобусе гоняли. Руссо туристо, облико морале! Цигель-цигель, ай-лю-лю!

Наверное, Митя как-то не так на Кирку глянул. Наверное, слишком злобно. Смех слетел с лица мальчишки, будто ветром сдуло. Он втянул голову в плечи, развернулся и пошел прочь, будто получил унизительный толчок в спину. Не вовремя под руку подлез…

Через полчаса Митя сам их нашел — они сидели с мамашей на скамейке, уплетали бутерброды с селедкой. Митя подсел к Кирке, толкнул по-свойски локтем в бок:

— Прости, брат… Не хотел тебя обидеть.

— Да ладно, я ж понимаю… — с набитым ртом проговорил Кирка, любовно глядя в сердцевину пухлой булки. — Мужик мужика всегда поймет, особенно в этом вопросе.

— В каком вопросе?

— Ну… в бабском.

— А… Ну да…

— Откусить хотите? — дружелюбно протянул Кирка остатки бутерброда, и бедная его мамаша чуть не подавилась от возмущения.

— Нет, спасибо, брат! Я сейчас куплю себе… Где тут эту всемирно известную вкусняшку дают?

— Вон в том павильончике… Только давайте быстрее, уже на пристань пора идти.

— Ничего, я на ходу съем… На ходу даже вкуснее. — И, оглянувшись на Вику, шепнул Кирке в самое ухо, чтобы его мать не услышала: — Тебе добавку взять?

Кирка кивнул едва заметно. Даже не кивнул, а сделал выразительный взмах ресницами, сглотнув слюну предвкушения. И улыбнулся с благодарной хитрецой.

— Понял, брат. Сейчас принесу.

Он купил три бутерброда. Вика сначала замотала головой, отказываясь, потом взяла, улыбнулась виновато:

— И правда, так вкусно!.. Ешь и никак не наедаешься. Спасибо, Дмитрий! Вы нас второй день подряд балуете! Ой, мне так неловко, если б вы знали.

— Это вы про очки, что ли? Да бросьте, очки не считаются! Это ж я их разбил! Идемте, а то и впрямь на теплоход опоздаем.

С воды открылся уже другой Амстердам, немного надменный. Всплывающие прекрасные дворцы, каменные арки мостов, бутылочная зелень воды… Прекрасно, да, но на психику это величие давило, конечно. Как всякая чужеродная и недоступная красота. Хотя во многих местах и замшелая…

После экскурсии опять наступила свобода. Гуляй не хочу целых три часа до отправления автобуса!

— Ну, куда рванем? — деловито всмотрелся в карту города Кирка. — Просто прошвырнемся или в музей какой забредем? Вообще-то я бы съел чего-нибудь.

— Сынок! Так ты ж недавно два больших бутерброда с селедкой слопал! — всплеснула руками Вика.

— Да когда недавно-то, мам? Три часа по этим каналам плавали, я проголодаться успел! Не падать же в голодный обморок, правда?

— Кирка, не надо в обморок, — засмеялся Митя и, обняв паренька за худые плечи, сказал: — Пойдем-ка, брат, и впрямь пообедаем, съедим какого-нибудь местного супчика, да с потрошками! Мужики мы или кто? Разве женщины наши проблемы поймут? Вон, смотри, какая кафешка на улице, видишь? У торгового центра. Там и присядем.

— Ой… А это торговый центр, да? — задумчиво проследила за его взглядом Вика, приложив ладонь козырьком ко лбу.

— Ну да… «Магна Плаза»… Что еще может быть с таким названием?

— Ой… Это ж про него наша гид Валентина рассказывала! Точно, я вспомнила, «Магна Плаза»! Она еще говорила, там скидки должны быть, распродажи… А может, пока вы обедаете, я туда…

— Да ради бога! — быстро согласился Кирка, не давая матери договорить фразу до конца. — Хоть какое-то время зудеть над ухом не будешь, и то хорошо! А мы пока поедим спокойно!

На том и порешили. Митя с Киркой отправились обедать, а Вика пошла в сторону торгового центра, выдав Кирке десять евро и на прощание погрозив пальцем:

— Чтобы в эти деньги с обедом уложился, понял? Внимательно изучи меню и возьми себе что-нибудь сытное, но скромное. Пельмени какие-нибудь.

— Пельмени? В Амстердаме? А может, еще и борща попросить?

— Кирка, хватит!

— Да понял я, понял.

— И не смей попрошайничать у Дмитрия.

— Все, иди, мам. А то, пока наставления даешь, распродажи закроют и скидки отменят. Иди, иди…

Общение с официантом уличного кафе получилось коротким.

— Ростбиф — ту! — выставил Митя для выразительности два пальца и подмигнул Кирке. — Мяса, мяса хотим. Два больших куска мяса. Селедки уже наелись. Ах, да, мне еще пива! Бир — уан.

— Ноу ростбиф… — развел руками официант. — Хутспот! Тэйсти хутспот! Гут хутспот!

— Чего это он?.. — пожал плечами в недоумении Кирка.

— Не знаю. Какой-то хутспот предлагает. Говорит, вкусно. Возьмем?

— Да нам по фигу… Пусть несет этот свой… И не выговоришь, блин, язык сломаешь!

Они кивнули официанту, соглашаясь.

«Хутспотом» оказалась вареная говядина, нарезанная толстыми ломтями. Вкусная до умопомрачения.

— Наверное, это у них национальное блюдо… — задумчиво проговорил Кирка, проглатывая очередной кусок. — Сроду ничего вкуснее не ел… Даже вкуснее, чем селедка. И вообще, мясо всегда вкуснее рыбы, правда?

— Правда, Кирка. Тут я с тобой абсолютно согласен. Главное, чтобы хорошо приготовлено было.

— Ага… У нас бабушка раньше вкусно мясо готовила… Пальчики оближешь, как вкусно!

— А мать что, не умеет готовить?

— Да умеет, но плохонько… Что с нее возьмешь, если никогда замужем не была!

— Ну, это еще не показатель.

— Да как сказать.

Кирка вдруг замолчал, глянул задумчиво в сторону. Прожевав, отложил вилку и нож, чуть наклонился и спросил тихо:

— А вот вы… Ну… У вас дети есть?

— Да, есть. Дочка. Маечка.

— Вы ее любите?

— Да, конечно. Что за странный вопрос?

— Ну, вот! Я так и знал! А я своего отца даже не видел ни разу. Поэтому я лучше знаю, где показатель, а где не показатель, понятно?

Кирка проговорил, будто выстрелил автоматной очередью, и опустил голову, подозрительно шмыгнув носом. Митя подумал, что надо бы, наверное, что-то ответить, но он не знал что… Расспросить подробнее? Неловко как-то. Да и не интересно по большому счету лезть в чужую жизнь. Да, не интересно.

Кирка еще немного пошмыгал носом, потом поднял голову, заговорил сам:

— Она… Она меня в шестнадцать лет родила, еще когда в школе училась. И вовсе не потому, что такая была… Ну, сами понимаете какая. Нет, все наоборот, вы не думайте ничего такого!

— Кирка, да я и не думаю.

— А вот и не думайте! Она отличницей была, на олимпиадах побеждала. Чтоб на дискотеки там или на вечеринки — ни-ни. Дома сидела, никуда не ходила. А в школе таких обычно не любят, правда? Всякие гадости им делают. Вот и ее тоже взяли на слабо. Парни в классе поспорили, что… Ну, кто первый из них переспит с ней… А она все взаправду приняла, понимаете? Влюбилась по-настоящему. А когда выяснилось, что беременна, этот… этот придурок, ну, который спор выиграл… просто сбежал. Родители у него военные были, увезли его в другой город. Закрыли тему — и все. И с тех пор ничего…

— Постой, Кирка! Постой, не надо… Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Не знаю… Просто вы на нее так смотрите, будто она совсем уж… никакая.

— Да не смотрю я на нее так! С чего ты взял?

— Я же вижу! И мне обидно!

— Хм… Ты думаешь, что после всего, что ты мне рассказал, я буду как-то по-другому на нее смотреть? Ты хоть понимаешь, что некоторые вещи нельзя вот так, за здорово живешь, незнакомым людям выкладывать? И вообще, откуда ты?.. Она что, сама тебе обо всем рассказала?

— Нет, что вы! Мама мне свою версию изложила, давно еще. Красиво придуманную версию про геройски погибшего отца, все, как и полагается в таких случаях. Ну, что офицером был, на учениях граната взорвалась. Я сделал вид, что поверил, ага. Зачем ее расстраивать? А на самом деле… Я однажды подслушал, когда маленький был, как бабушка с тетей Катей на кухне разговаривали. Ну, то есть про маму сплетничали. От них все и узнал… Бабушка плакала, а тетя Катя ее успокаивала, ничего, мол, и Кирилла вырастим, и Викуся институт окончит… А того дурака малолетку судьба сама накажет…

— И что, окончила она институт?

— Ага. Не то слово. Она умудрилась и школу с медалью окончить. Ей разрешили с животом экзамены сдавать, отличница все-таки, гордость школы! А потом сразу я родился. А через два года она в институт поступила, на юридический. Бабушка с работы уволилась, чтобы со мной сидеть. Когда я в первый класс пошел, мама уже институт окончила. Потом бабушка с дедушкой погибли, когда я в третьем классе учился… Представляете, оба вместе… Как в сказках для маленьких говорят — жили дружно и умерли в один день. Как будто это хорошо — в один день умереть. Звучит, будто награда за дружную жизнь, ага?

— Не знаю, что тебе и сказать, Кирка… А как это случилось?

— Они ехали за город, на дачу к тете Кате. Ехали себе и ехали, никому не мешали. Дед вообще очень осторожно машину водил, никогда никого не обгонял… А тот придурок на самосвале был то ли обкуренный, то ли похмельный… Не понравилось ему, что дед на одной и той же скорости едет, решил его научить, как надо. Пошел на обгон, прижал к обочине… А дед растерялся. Он вообще у нас такой был, всегда перед чужим хамством терялся… Когда хоронили, мама была как чокнутая. Даже плакать не могла, только тряслась да за меня все время хваталась. Конечно, она привыкла, что бабушка с дедом всегда рядом, а тут… Знаете, мне иногда кажется, что она с тех пор и не повзрослела, все время какая-то напуганная. И ночами плачет… Думает, я не слышу…

— Да, брат, сочувствую тебе. Что тут еще скажешь.

— Ну да… Так ведь и жизнь пройдет, правда? Вот если б, к примеру, удалось ее замуж выдать за хорошего человека. Я бы и на отчима был согласен. И пусть бы даже отчим меня не любил, просто бы терпел, и ладно. Трудно ведь полюбить чужого ребенка, да еще такого взрослого, правда? А, да что говорить! Вы все равно не поймете…

— Почему же? Я очень хорошо тебя понимаю.

— Не-ет… Нет, вы не понимаете. Не понимаете, как это — вообще без отца. Без никакого. Ну вот объясните мне, дураку, как так можно, а?

Ну неужели ему… Этому отцу, который тогда поспорил… Неужели ему неинтересно хотя бы поглядеть на меня? Я ж не говорю, чтобы общаться там, дружить… Но поглядеть хотя бы! Он ведь знает наш адрес, мы ж никуда с мамой не делись! Ну как так, а? Вот если бы у меня был сын…

— А ты не суди людей по себе, Кирка. Я понимаю, как тебе тяжело, но все равно… Это самая большая ошибка — по себе судить. Все люди разные, у всякого свои тараканы в голове.

— И все равно! Кроме тараканов еще ведь инстинкт есть, на всех одинаковый! Неужели ему неинтересно? Ведь должно же что-то такое быть… Как это называется? Зов крови…

— Ему было шестнадцать лет, Кирка. Сделай на это скидку. Дурак еще был. Пацан.

— Ну да, пацан. Это я понимаю. Но потом же в мужика вырос!

— Значит, был маленький дурак, а потом стал большой дурак. Ничего не поделаешь, такая простая арифметика. Значит, не надо и переживать по этому поводу.

— Ага, вам хорошо говорить… А у меня не получается, чтоб не переживать. Тем более я все равно этого не понимаю! Вот если я, к примеру, рожу ребенка в шестнадцать лет…

— Да упаси Будда, Кирка… Не родишь, не бойся.

— Да не придирайтесь к словам, я ж не о том. Ну, девушка моя если родит… Ведь если посчитать, осталось всего ничего! Мне сейчас тринадцать, и через каких-нибудь, допустим, три года…

— Постой, постой! У тебя что, уже и девушка есть?

— Нет пока. Но я ж не о том хочу сказать. Что вы меня перебиваете все время?

— Да понял я, понял, Кирка, что ты хочешь сказать. Только ты это, знаешь… Не проговаривай вслух такие вещи, не торопи вселенную. И не заглядывай так далеко, а то накаркаешь! Притащишь матери в подоле… Вот ей весело будет, а? И без того жизнь не сахар, как я понял.

— Ну да… Не сахар, конечно… Здесь вы правы…

— А хочешь, десерт закажем, Кирка? Подсластим жизнь? Не помнишь, как звучит десерт по-английски?

— Не-а, не помню. У меня с английским как-то не очень. И в школе я не отличник, природа на мне отдохнула. О! А вон и мама идет, сейчас мы у нее про десерт и спросим…

— Где? Не вижу…

— Да вон же она! Дорогу по зебре переходит! Не узнали, что ли?

— Нет…

Митя и впрямь не узнал Вику. И немудрено было…

Да, все-таки не был дураком тот, кто придумал этот постулат, давно набивший оскомину — встречают, мол, по одежке. Как его ни опровергай и ни пытайся выдвинуть на первый план другие человеческие ценности, а пресловутая «одежка» свое дело знает. Ну что, казалось бы, особенного в том, что женщина сменила один свитерок на другой? Свитерок — он и в Африке свитерок! Ан нет… Есть, есть две большие разницы в двух свитерках, как сказали бы, к примеру, в той же Одессе…

— Привет! Вы уже пообедали, да? Кирка, чего ты на меня уставился, прекрати! Ну да, я сразу надела обновки. А что, нельзя?

— Да почему? Наоборот… Какая ты у меня красивая, мам!..

— Ой, да перестань! Хотя, черт возьми, приятно от сына слышать… Но все равно — перестань, Кирка, слышишь?

— И джинсы классные, по фигуре… И ноги такие длинные стали… Да ты вообще клевая, мам!

— Кирка, я тебя умоляю… Ты хочешь, чтоб я сквозь землю провалилась, да?

— Ты Дмитрия, что ли, стесняешься? Так и ему тоже нравится! Да он тебя вообще не узнал, если честно!

— Никого я не стесняюсь, вот еще… Просто переодеваться некогда было, там в примерочную очередь была… Зачем людям ждать, когда я туда-обратно переоденусь, правда? Ну, я и вышла в обновках. И сразу в кассу.

— Вам очень идет, Вика. Правда. И джинсы, и свитер отлично сидят. Поздравляю с удачными покупками.

Митя и сам удивился, как душевно прозвучал комплимент. И еще больше удивился тому, какой радостью вспыхнули Викины глаза под стеклами очков. И даже не радостью, а облегчением вспыхнули, будто она ждала его положительной оценки.

— Ой, как я рада, правда… А то, знаете, как неловко! Иду и чувствую себя дурацкой героиней. Людмилой Прокофьевной из рязановской комедии, помните? Как она выкатилась перед Новосельцевым в нарядном платье… И как задергалась нервно — мне все это не идет, да? Вот и я так же, наверное… Смешно, ей-богу…

— Да бросьте, Вика! Вроде я не похож на того Новосельцева. Или похож?

— Нет, нет, что вы… Я ж не к тому… Я просто хотела сказать, что не умею с одеждой. То есть не умею правильно и красиво одеться…

— Все вы умеете, Вика. У вас все отлично получилось.

— Да? Ой, я очень рада… Знаете, когда все время приходится носить форму, интерес к другой одежде теряется. Или форма, или белый халат, особого выбора не бывает.

— А какую форму вы носите, если не секрет? Где вы работаете?

— В лаборатории криминалистических экспертиз.

— Ого!..

— Ну да, звучит сурово. А на самом деле работа как работа. Очень много работы. Я на почерковедении специализируюсь. Бывает, по десять часов подряд перед монитором торчу, пока глаз окончательно не замылится. Домой прихожу и падаю спать как убитая. Кирка вон сам себе на ужин пельмени варит. Тут не до нарядов, сами понимаете…

— Да ладно, мам, чего ты прибедняешься, — пробубнил Кирка, глядя исподлобья на мать. — Пельмени — классная еда! Тем более тетя Катя часто приезжает, обед готовит…

— Ну да, без тети Кати мы бы точно пропали. Это подруга моей мамы — тетя Катя. Очень душевная женщина, часто нас выручает, — пояснила Вика торопливо. Потом вздохнула, протянула руку, пригладила рыжий вихорок над Киркиным лбом, помолчала немного. — Да, так и живем… И хорошо живем, я считаю. Не хуже, чем другие живут. Правда, сынок? — И добавила зачем-то: — А Киркин отец был офицером. Он погиб…

Кирка прикусил губу, глянул на Митю умоляюще — не выдавайте меня! Но Митя успокоил его взглядом: конечно. И разговоров не может быть. А чтобы выскочить из неловкой темы, спросил озабоченно:

— А мы на автобус не опоздаем, друзья?

— Ой, правда, — засуетилась Вика, глянув на часы. — Идемте скорее. Кирка, ты наелся?

— Да, мам.

— А денег хватило?

— Да хватило, хватило… Идем уже, а то и впрямь опоздаем.

Потом, сидя в автобусе и глядя на расстилающиеся за окном пасторальные картинки, Митя вспоминал их с Киркой разговор. Смешные они оба, и мать, и сын. Хотя смешного в их судьбе мало, конечно. Но судьба — она у всякого своя. Посочувствовать можно, а изменить чужую судьбу никто не в силах. Тут бы со своей судьбой разобраться.

Из грустной задумчивости его вывел спасительный голос гида Валентины, зашелестел успокаивающе:

— …Через два часа мы въедем на территорию Бельгии, друзья. Поздно вечером прибудем на ночевку в отель, а утром нас ждет очень интересная экскурсия по Брюсселю. Отдыхайте пока.

Бельгия встретила неприветливо — хмурым дождевым небом. Отель, где они должны были провести ночь, тоже выглядел не очень приветливо — двухэтажное серое зданьице, окруженное квадратно подстриженными кустами. Но внутри оказался неожиданно просторный холл и много света, и где-то вдали слышалась негромкая приятная музыка. И дежурная на ресепшен была привычно вышколенной, без проволочек выдала всем ключи от номеров.

— Поужинать можно в ресторане, это в полуподвальном помещении, там очень красиво, стилизовано под старину… — давала последние рекомендации Валентина, устало потирая пальцами виски. — Но долго не ужинайте, я вам советую раньше лечь спать… Завтра подъем в семь часов, вас разбудят, как обычно, телефонным звонком, я заказ администратору сделала. Позавтракаем, и в путь.

В номере было безлико, но вполне прилично. И ужасно холодно. Наверное, хозяева гостиницы экономили на отоплении. Действительно, зачем тратиться на туристов-однодневок? Одни уехали, другие приехали… И в холоде переночуют. Пусть радуются, что в душе горячая вода есть…

Митя, конечно, так и поступил — первым делом залез под душ. Долго стоял, думая о том, что после душа лень будет одеваться, идти на ужин… И возиться с доморощенной едой тоже не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Лень, апатия, глухое раздражение внутри, ощущение абсолютной бессмысленности этого путешествия… Или бегства. Или галопа. Да какая разница, как это называется! Ну да, вот она, усталость. Мелькание городов, достопримечательностей… И что? Вот зачем, к примеру, он здесь, в этой придорожной гостинице? Затем, чтобы вышагнуть из душа, постоять у забрызганного дождем окна и лечь в постель? И ладно бы уснуть сразу, но ведь не удастся. Все равно он будет лежать и думать о Вике. И ощущать ее незримое присутствие…

Интересно, она успела его потерять? А еще интереснее — когда, черт возьми, он перестанет себе задавать этот вопрос? Да, да, наверняка она его потеряла! Наверняка пыталась дозвониться и не смогла! Или не пыталась? И не узнаешь никак. Все-таки отсутствие информации не является средством в борьбе с информацией как таковой, здесь мама не права.

«Вика, Вика! Когда ж ты оставишь меня в покое!.. Когда я смогу не думать о тебе совсем. Отпусти меня, я устал, я жить хочу нормально, как все! Я не герой, не брутальный мачо-самец и не богатый папик. Я Митя Никитин, я родился Митей Никитиным и помру Митей Никитиным. Я обыкновенный, самый что ни на есть. Немного инфантильный, как все дети, выросшие в семейном благополучии, я в чем-то талантливый, но не гениальный, и я никогда не заработаю много денег… То есть заработаю ровно столько, сколько нужно для жизни. Разве я соответствую твоим амбициям — такой рядовой, такой среднестатистический? Почему, почему ты все время тянешь меня к себе, зовешь обратно? Отпусти. Я хочу быть Митей Никитиным, меня устраивает, что я Митя Никитин и никто другой! Зачем я тебе, Вика?!»

Конечно, после такой мысленной прелюдии она ему приснилась. А как же иначе могло быть? Глядела в душу влажными темными глазами, улыбалась хитро. Куда ты, мол, от меня денешься, дорогой? Ты мой навсегда и навеки, я за тебя замуж хочу. Помнишь, ты мне предлагал руку и сердце? Ты предложил — я взяла… Пока только сердце взяла, но скоро очередь и до руки дойдет, не сомневайся, милый. Все равно никуда от меня не убежишь, я знаю. Ты меня любишь, любишь. Одну меня любишь.

Да, во сне он любил ее. Обнимал, целовал, задыхался избытком страсти. Она была там, во сне, и не была… Все время ускользала куда-то, манила и вновь ускользала. Когда это мучение прекратилось телефонным звонком-побудкой, Митя с удовольствием открыл глаза, сообразив, что не надо больше ее догонять. Что уже утро. И Вики нет рядом. И… И хорошо, что нет. Она очень далеко от него. И долго еще будет далеко. А там посмотрим… И вообще, на следующую ночевку надо спиртного побольше прихватить, напиться до потери сознания и спать без снов.

Настроения с утра опять не было. И выпитый за завтраком крепкий кофе его не улучшил. И погода была холодная, дождливая, препаршивая. И Брюссель Мите не понравился, слишком пафосным по сравнению с Амстердамом показался. Хотя о городе нельзя судить по одной трехчасовой пешеходной экскурсии, но все равно — пафосный! И мужик-экскурсовод пафосным оказался! Вон как надменно рассказывает о достопримечательностях, будто имеет к ним прямое отношение… А названия-то произносит с каким апломбом! Дворцовая площадь! Парламент Бельгии! Колонна конгресса! Королевский музей! Дворец юстиции! Хорошо хоть знаменитого писающего мальчика представил без апломба, а с намеком на мягкий юмор, и на том спасибо… Нет, правда, лучше бы в Брюгге отвезли или в Антверпен…

Наверное, все-таки не в мужике-экскурсоводе было дело. Наверное, это он, Митя, стал законченным неврастеником и брюзгой. Кирка подошел с открытой душой и улыбкой и тоже нарвался на его раздражение… А Вика спросила осторожно:

— Дмитрий, у вас все в порядке?

— Да, у меня все в порядке.

— Но мне показалось… Дома неприятности, да? Что-то случилось?

— У меня нет неприятностей. У меня ничего не случилось. Я на все вопросы ответил или еще есть?

Да, плохо он себя повел. Считай, нахамил. Еще и глянул свирепо, так, что Вика съежилась воробышком, отошла. Ничего, сама виновата. Зачем лезет с дурацким сочувствием? Он же ни к кому не лезет. И вообще… он что, подписался на обязательное душевное общение?

И хорошо, что экскурсия закончилась, и хорошо, что свободного времени не дали. Под дождем, что ли, гулять? То еще удовольствие.

И хорошо, что впереди длинный переезд в Париж. И хорошо, что ни с кем разговаривать не надо. Лучше смотреть на картинку за окном, перемежая ее состоянием полудремы. Глаза закрыл — нет картинки. Глаза открыл — а там уже другая картинка. Ровные леса в линеечку, ровные поля, придорожные деревеньки такие аккуратные, словно иллюстрации к сказкам братьев Гримм. И дождь давно кончился… Хорошо, хорошо…

Потом Митя окончательно задремал. И проснулся от бодрого голоса Валентины:

— Примерно через полчаса, друзья, мы прибываем в Париж! Остановки не будет, сразу едем в отель. Но любоваться огнями Парижа начнем уже очень скоро, поздравляю вас!

По автобусу пробежало напряженное шевеление, народ встряхивался от дремоты, готовился к встрече со знаменитым городом. Да, звучало заманчиво и торжественно — через полчаса въедем в Париж!.. То бишь увидим его и сразу помирать можно, это уж к бабке не ходи, как торжественно. Можно и всем автобусом помирать, а чего нет-то?

Ну, и въехали, стало быть. Восторженная тишина в автобусе достигла своего апогея, хоть руками ее трогай. Сзади послышался сдавленный Викин писк, ужас какой восторженный:

— Кирка!.. Кирка, я умру сейчас!.. Я в Париже!.. Ты знаешь, я с детства мечтала, Кирка!..

«Все, захлебнулась восторгом, и впрямь начнет помирать, не дай бог, — подумал Митя. — Чего Кирка-то молчит, интересно? Тоже в зобу дыханье сперло?»

И тут же Митя остановил свои злобные мысли — что он сидит, раздражается? Зануда. Никто ж не виноват, что на него вдруг такая неврастения напала. Сам-то он, дай бог памяти, как в этот город въезжал три года назад, а? Не с восторгом ли? Жена Ксюша рядом сидела, дочка Маечка дома осталась с бабушкой и дедушкой. И никакой неврастении у него не было.

«И все-таки, и все-таки! — ворчливо поправлял он себя. — Есть что-то плебейское в нашем отношении в этому городу. Наверное, это у русских вообще в крови — восхищаться Парижем. Больше, чем надо, восхищаться. Закатить глаза, пресечь дыхание, сложить ладони в мольбе. Да, еще с детства мечтать. Ну, и умереть, конечно же, увидев. Куда ж без этого».

А на самом деле — город как город… Вон тетка идет, багет из сумки торчит. Вон мужик на велосипеде едет — штаны внизу до бахромы износились. Девочка с ранцем шагает грустная. Наверное, двойку в дневнике несет, будет ей разгон от мамаши. Или у них дети тоже особенные? Им двоек не ставят? Да, и на улицах темновато, явно на электричестве экономят…

А дальше вон совсем трущобы пошли. Что ж, понятно, хороший отель им не светит, до центра придется на метро добираться. Зато Париж, блин, увидеть и умереть!»

Поселили их и впрямь в занюханном отеле в арабском квартале. Сонный негр на ресепшен смотрел злобно, будто они своим приездом доставили ему личную неприятность. В номере оказалась убогая кровать, колченогий стол и шкаф с незакрывающейся дверцей, в ванной комнате — душ с дырявым шлангом. Правда, если дыру зажать ладонью, помыться кое-как можно. А просто так, для удовольствия, под душем не постоишь…

И есть хотелось. Но в отеле явно ресторан был не предусмотрен — нужно куда-то идти на ночь глядя. Однако Митя и не собирался никуда выходить. Он решил воспользоваться кипятильником и приготовить тушенку с китайской лапшой. Другого выхода не было. В дверь кто-то постучал, и Митя пошел открывать.

На пороге стоял Кирка. Смотрел настороженно, исподлобья. Будто ждал, что его прогонят.

— Добрый вечер. Как устроились?

— Ничего, Кирка, нормально. А вы как?

— Да тоже ничего… Не фонтан, конечно. Я от парижского отеля большего ожидал.

— Чего — большего? Что тебя встретит лиловый негр в ливрее и с бокалом шампанского на подносе?

— Не… не надо мне шампанского. Черт с ним, с шампанским. Я чего пришел-то… Пойдемте к нам ужинать, а? Чем бог послал.

— Ужинать? Да легко, Кирка! Хотя, постой… А мать твоя в курсе, что ты?..

— Так она меня сама за вами послала! Говорит, нехорошо как-то… У человека явно что-то случилось, а он совсем один. И голодный.

— Голодный — это да. А насчет «случилось» и «совсем один» — этого не надо. Это лишнее.

— Понял… Ну что, идем?

— Идем.

Увидев ужин, каким собирались его угостить добрые попутчики, Митя хмыкнул и задумчиво кивнул. В пластиковой расписной плошке красовалась все та же кудрявая лапша, разбавленная волокнами говяжьей тушенки. А чего он ожидал? Телячью грудинку, запеченную в ананасе? Провансальский бифштекс? Суп сантэ из зеленого салата с козьим сыром?

— Простите… Может, вы не едите такого, Дмитрий?.. — глядя на него, виновато проговорила Вика. — Но в почти походных условиях и такая еда сойдет, правда? Тем более что в супермаркет уже не побежишь на ночь глядя.

— Вика, перестаньте. Почему вы все время извиняетесь? Собрались накормить, доброе дело сделать, еще и извиняетесь. Тем более китайская лапша с тушенкой — моя любимая еда.

— Шутите?!

— Нисколько… Всякий нормальный мужик с удовольствием ест мясо и тесто в разных вариациях. Пельмени, например. Макароны с котлетами. А данное блюдо по сути то же самое, правда?

— Ну, не знаю…

— И я очень люблю китайскую лапшу! — встрял в их диалог и Кирка. — Только мама на меня все время ругается, когда я ее завариваю. Ну, давайте уже будем ужинать, чего зря рассуждать про всякие там вариации! Кстати, я предлагаю есть лапшу из одной тарелки. Потому что пока будем раскладывать, она остынет.

— И ты таки прав, Кирка! — засмеялся Митя, подсаживаясь к столу. — Будем из одной тарелки, как раньше в деревнях ели.

— Ага… Я ж говорю — прикольно. Садись, мам, не стой над душой.

— А знаешь, Кирка, есть такая примета… Если ты ешь с человеком из одной тарелки, то все мысли его вызнаешь. Ты сейчас о чем, к примеру, думаешь?

— Я? Не знаю… Это вы про Париж или вообще?

— Допустим, про Париж.

— Ну, тогда я про Диснейленд думаю. То есть я не думаю, я туда хочу. Прям сильно-сильно хочу.

— А по программе Диснейленд есть?

— Только если двадцать человек наберется. Но я слышал, что не набирается. Детей в группе нет, а взрослым туда на фига?

— Да, и впрямь детей в группе нет…

— Конечно, все же летом с родителями в отпуск съездили, а потом в школу пошли, как порядочные. А маме только в сентябре отпуск дали. Я школу пропускаю, потом догонять буду, тоже морока. Вот если бы мы в августе поехали, тогда бы и туристы с детьми были. И группа бы в Диснейленд собралась. А так…

— Но ведь можно и самостоятельно в этот Диснейленд рвануть?

— Да я маме предлагал, она боится. Чего боишься-то, мам, а?

— Ну, я не знаю… — вздохнула Вика, глянув на сына виновато. — Это ж надо ехать, добираться как-то. А мы с тобой языка не знаем.

— Видите? Ну, что я говорил? — воскликнул Кирка. — Разве с ней кашу сваришь? Трусиха.

— Не переживай, Кирка. Если группа не наберется, мы с тобой сами съездим.

— Ага…

— И маму не возьмем. Накажем ее за трусость. Договорились?

— Ага! Спасибо! Как классно! И вы… И вы такой классный!

Кирка глянул с такой благодарностью, что Мите даже неловко стало. Все-таки плохо, когда пацан растет без отца. В любом мужике ему априори классность видится. И ведь ничего не поделаешь — судьба у парня такая…

Они и не заметили, как ловко управились с лапшой. Вика задумчиво глянула в пустую плошку, потом подняла на него глаза:

— Не наелись ведь. Может, консервы открыть? У нас еще сардины есть, неплохие, кстати.

— А кофе есть?

— Да, конечно! Кофе хороший есть, молотый! Могу сварить!

— Даже так?

— Ну да… Я не люблю растворимый. Я без хорошего кофе вообще не могу. Иногда бывает столько работы, что… Ну, неважно. Сейчас сварю! Я уже наловчилась в походных условиях.

— Мам, а мне чай! — скомандовал Кирка.

— Да, сынок, сейчас все будет…

Вика закружилась по номеру, увлекшись процессом. А Митя, сам не понимая зачем, вдруг брякнул первое, что пришло в голову:

— А вам стрижка очень пойдет, Вика. Типа мальчишеской. Короткий затылок, длинная неровная челка.

Вика выпрямилась, держа в руках банку с кофе, глянула исподлобья. Ничего не сказала, только продолжала смотреть.

— И правда, мам!.. — поддержал Митю Кирка, явно получая удовольствие от ее растерянности. — Подстригись прямо в Париже, а? Во прикольно-то будет! Придешь потом на работу, а все начнут приставать — ах, в каком салоне вам такую стрижку делали?! А ты отмахнешься, знаешь, небрежно так: ой, не обращайте внимания, это в Париже…

Кирка тут же изобразил, как Вика будет отмахиваться. То есть скорчил надменную гримаску и выпятил нижнюю губу. Артист, блин, что еще скажешь! И впрямь смешно получилось!

Кофе у Вики получился отличный. Но даже после кофе Митю сморило — страшно захотелось вытянуться во весь рост и закрыть глаза. Поблагодарив Вику и Кирку за ужин, он вернулся в номер и лег спать. На всякий случай зарядил телефон на будильник: в этой гостинице вряд ли утром разбудят. Да, вот тебе и Париж…

Но пробуждение получилось-таки приятным. Может, потому, что спал крепко, без надоедливых снов? И утреннее солнце в окно заглядывало, тормошило по-свойски — вставай, путешественник, Париж проспишь! Хоть ты и проснулся не в лучшем районе города, ты все равно в Париже!

Автобус отвез их в центр города, от площади Согласия началась пешеходная экскурсия. Как говорится, время пошло… Иди, смотри, наслаждайся, умирать после будешь!

И да, надо признать, в этом дурацком выражении про «увидеть и умереть» была своя доля правды. Парижем никогда сыт не будешь, думал Митя. Сколько ни гуляй этими тропами, а все равно как в первый раз. И от ощущения праздника никуда не денешься, это правда. Любую неврастению счастливое ощущение перебьет. И сам не замечаешь, как оно плавно перетекает вместе с тобой от Елисейских Полей до улицы Риволи, от Латинского квартала до Люксембургского сада, как перебирается на остров Сите и шагает с легкой усталостью от мэрии до собора Парижской Богоматери…

Даже толпа туристов не раздражает, кажется естественной составляющей этого счастья. И экскурсовод попался хороший, грамотный мужик. Видно, что любит свое дело, рассказывает от души, без присутствия в голосе устало-кокетливой нотки под названием «как надоело изо дня в день произносить одно и то же»…

— …Сейчас мы всей группой войдем внутрь собора Парижской Богоматери… — сообщил экскурсовод со счастливым придыханием, оглядывая лица туристов и приглашая затаиться душами в предвкушении. — Я очень прошу соблюдать уважение и тишину, в соборе идет служба. Идите по кругу, не задерживайтесь долго на одном месте, наслаждайтесь духом собора, музыкой собора. Сбор группы через полчаса на этом же месте.

Внутри звучал орган. Огромное пространство собора было устроено таким образом, что богослужение происходило в самом центре, залитом ярким светом, и это обстоятельство создавало ощущение отгороженности от любопытных туристов, бредущих по дальнему кругу, куда яркий свет проникал основательно растушеванным. Хотя отгороженность и не казалась надменной — можно было остановиться и смотреть. Пусть издали, но смотреть. И ощущать этот контраст света и тьмы не как тяжесть, а как благословение на фоне торжественной, проходящей сквозь душу и сердце музыки. А можно пройти внутрь света и сесть на скамью. И почувствовать, как душа летит вверх — благо что есть куда улететь в этом размахе!

На улице, когда Митя вышел из собора, было светло и солнечно. Но — странное дело! Будто по-другому светло и солнечно. Более умиротворенно, что ли. Вдруг в поле зрения попало Викино лицо, залитое слезами.

— Что с вами? Плохо стало, да? — спросил Митя удивленно.

— Нет, нет… — испуганно махнула Вика ладонью, выискивая что-то в сумке. Выудила носовой платок, сняла очки, суетливым жестом отерла глаза и пояснила так же суетливо: — Я не знаю почему, но на меня все время что-то такое накатывает. Именно тогда, когда присутствую на католической службе. Душа куда-то улетает, и знаете, будто взрывается счастье внутри. И плакать всегда хочется. У мамы подруга в Риге жила, и мы часто к ней раньше ездили. Я так любила ходить в Домский собор. И вообще, в каждый костел заходила, какой видела… Тянет меня туда, и все! Это, наверное, стыдно, да?

— Да отчего же стыдно-то? — удивился Митя.

— Ну как… Я ведь православная… И сейчас тоже — только вошла в собор, и сразу душа полетела! Не должно ведь так быть, наверное.

— Не знаю, Вика. Я в этом вопросе вам не помощник. Наверное, здесь место такое, особенное. Не плачьте, Вика. Испытали приход внутреннего счастья, и радуйтесь. И Бог вам простит! — сказал он.

— Смеетесь надо мной, да?

— Ничуть.

— Наверное, я в своей предыдущей жизни была католичкой…

— Все может быть. А может, вы вообще были монахом из ордена иезуитов.

— Что-что? — сунулся к ним в диалог любопытный Кирка. — О чем это вы? Кто монах?

— Я, Кирка, монах, — улыбнувшись, пояснила с грустной улыбкой Вика. — Из ордена иезуитов.

— Ну да, и не удивила нисколько… — Кирка распахнул на мать грустно-медовые глаза. — Все время тебе говорю — не живи монашкой, ходи куда-нибудь, тусуйся. Тебя же из дома не выгонишь! Как уткнешься в книжку, все, уже не докричишься.

— Кирка, прекрати. Не в тему песню завел. Тоже, нашел место и время, — отмахнулась Вика, с досадой взглянув на сына.

— Для правды всегда есть место! — не сдавался Кирка. — И тем более для правды всегда есть время!

— Давай пошевеливайся, правдивый ты наш… — не смог удержаться Митя от смеха. — Пошли экскурсовода догонять. Мы отстали!

Экскурсия продолжилась в Латинском квартале, там же экскурсовод ловко сдал группу хозяину небольшого кафе на предмет «красиво и по-французски отобедать». Цены «французского обеда» оказались те еще, кто бы сомневался. Но ничего не поделаешь — экскурсоводу тоже свои бонусы нужно иметь…

Ну же, где ваше хваленое французское вино? А подать-ка его сюда, и быстрее!

После обеда был Монмартр. Хотя для одного дня получался излишек парижских впечатлений. Этот город надо принимать понемногу, маленькими глотками, как хорошее вино…

Вместе с остальными туристами Митя медленно поднялся по ступеням к базилике Сакре-Кёр и поискал глазами Вику в толпе — жива ли? А вдруг дело до восторженного обморока дошло?

Она стояла и улыбаясь, глядела на Париж с высоты.

— …На Монмартре мы долго не задержимся, друзья, — с искренним сожалением в голосе объявил экскурсовод. — Сейчас войдем в базилику, полюбуемся витражами и мозаикой, потом я проведу вас на площадь Театр. Да, да, ту самую площадь, где в начале двадцатого века обосновался знаменитый Пабло Пикассо. И сейчас эта площадь является полноправным владением художников. Потом вы сможете пройтись по ней самостоятельно, купить себе сувениры на память. А через полчаса вас будет ждать автобус внизу, вместе с вашим гидом вы отправитесь за город, на экскурсию в Версаль…

— А как же площадь Пигаль? А студия Тулуз-Лотрека? — послышался из толпы чей-то голос. — И почему всего полчаса свободного времени? Мало же!

— Ну что же делать, друзья, не я придумывал программу экскурсий. Впрочем, вы можете прийти сюда потом, осмотреть все самостоятельно и подробно. А сейчас идемте в базилику, не будем терять время!

На площади Театр Митя уселся за столик уличного кафе, заказал себе бутылку вина. Хорошее оказалось вино, лучше, чем выпитое за обедом. В голове приятно шумело, солнце оглаживало затылок… Ни в какой Версаль Мите ехать не хотелось, конечно же. Тем более он там был. Давно, еще в той жизни. Когда ездил в Париж с женой. Да, у него в той жизни была жена… И так же они сидели на этой площади, и пили вино… Дежавю? Нет, просто воспоминание. Грустное почему-то. Почему? Вроде все тогда у них было с Ксюхой нормально… Правда, они почему-то молча сидели. И молча пили. Сказать друг другу было нечего.

Митя задумался, отключился, даже глаза прикрыл. И услышал над ухом Киркин запыхавшийся голос:

— А вы чего тут!.. Все уже вниз пошли, в автобус. Меня мама за вами послала.

— Прости, Кирка, забыл предупредить. Я не еду в Версаль, я здесь остаюсь.

— А можно я с вами?

— Нет. Извини, брат, но мне хочется побыть одному.

— Ладно, понял, не дурак. Ну, тогда счастливо оставаться!

— Ага… Беги, не заставляй мать нервничать.

— Да бегу, бегу…

«Хороший пацан, жалко его… — думал Митя, провожая глазами Кирку. — По всей вероятности, монашка Вика и впрямь никогда сыну приличного отчима не обеспечит. Видимо, судьба у парня такая. Жалко…»

Потом он бродил по Монмартру до темноты. По площади Пигаль бродил, по примыкающим к ней улочкам. Зашел в музей Сальвадора Дали, но надолго его не хватило — голова разболелась то ли от выпитого вина, то ли от воинственно избыточного сюрреализма. И вообще, не любил он Сальвадора Дали… А Вика, помнится, ужасно им восхищалась. И не столько его работами, сколько характером, самой его сутью человеческой, стремящейся поставить окружающий мир на уши. Могла долго рассказывать о его отношениях с женой. Да, точно, она и внешне была похожа на эту женщину, и даже имя ее произносила с уважительным придыханием — Гала.

Боже, опять он про Вику думает. Хватит! Надо уходить из музея, здесь слишком много женщины по имени Гала. С каждого портрета ее глаза смотрят.

Митя вышел на бульвар Клиши, свернул на площадь Бланш с известной на весь мир красной мельницей кабаре «Мулен Руж». И вдруг почувствовал — ноги уже не идут. Устал страшно. Поймал такси, сунул водителю визитку отеля. Таксист сделал вежливо-кислую мину, но все же мотнул головой — поехали…

Прежде чем войти в номер, Митя постучал к Вике с Киркой. Все-таки грызла совесть, что парня отшил. Загладить вину хотелось.

— Ой, это вы!.. — то ли удивилась, то ли обрадовалась Вика. — Заходите. Хотите, я кофе сварю? Как погуляли?

— Хорошо погулял. И кофе хочу. А Кирка где?

— Да я его под душ только что запихнула. А зачем он вам понадобился?

— Хочу его завтра в Диснейленд позвать, вроде как обещал. Он же мечтал, а группа для экскурсии точно не набралась.

— Но я завтра в Лувр собиралась. Как же Париж, и без Лувра? И Кирилла хотела в Лувр вести.

— Да ради бога, идите в свой Лувр, а мы с Киркой в Диснейленд махнем! Подумаешь, проблема!

— А вы… Неужели вы не хотите в Лувр?

— Я там был. И Джоконде в глаза честно смотрел. Думаю, второй раз она меня видеть вряд ли захочет.

— Ой… Вы все время шутите, Дмитрий, а я теряюсь. И все время жалею, ну почему я не могу быть… такой?

— Какой, Вика?

— Ну… легкой, общительной… Я, наверное, ужасно выгляжу в ваших глазах, да? Страшной занудой выгляжу?

Митя глянул на нее удивленно, не зная, что ответить. Хорошо, что в этот момент Кирка вышел из душа, потрясая вихрами, как мокрый пес. Увидел его, застыл.

— Дмитрий приглашает тебя в Диснейленд, Кирка. Завтра, — тихо проговорила Вика, глядя на сына.

— Ура!.. — еще тише ответил ей Кирка, будто боясь спугнуть удачу. — Ура-ура… И что, на весь день, да?

— Конечно, на весь день, — подтвердил Митя деловито. — Пока все не осмотрим, не вернемся. Может, вообще там жить останемся. Ты готов?

— Да ладно, не пугайте ее, — живо развернулся к нему Кирка, выпучив глаза. — Она же шуток не понимает! Она только бояться умеет, много работать и книжки читать.

— Ладно, не наговаривай на мать. Все она умеет, если захочет.

— Так и я о том же — если захочет! Но ведь не хочет!

— Кирка, хватит, я тебя умоляю, — осадила сына Вика, подняв брови домиком. — Дмитрию вовсе не обязательно знать, что я… Что мы… Как мы живем… И вообще, ему не интересны такие подробности. Ой, кофе! Я же обещала кофе сварить! Я сейчас…

Кофе оказался спасителем. Все-таки хлопотное это дело — быть добрым дяденькой, все время норовишь вляпаться в неловкие паузы. Как говорится, хочешь сделать доброе дело, держи себя за руку. Тогда и вляпываться никуда не придется.

А впрочем, не все ли равно?.. Наутро неловкие паузы забудутся, сгинут в небытие.

Утром Кирка разбудил Митю ни свет ни заря. Пришлось подниматься и идти в душ, еще и воды почему-то горячей не было. Он стоял под холодными струями, тихо матерясь на себя и на свой добрый душевный порыв. Но что делать? Обещал — держи слово. Пусть будет день Диснейленда. Может, и ему как-то зачтется Киркино счастье?

До парижского пригорода Марн-ля-Вале, где располагалась Киркина мечта, добрались быстро. Когда вошли на главную улицу Диснейленда, Кирка огляделся и хищно прищурил медовые глаза, в которых прыгали счастливые черти:

— Ну что, куда пойдем?

— Не знаю, Кирка. Куда скажешь, туда и пойдем. Ты ж сюда рвался, ты и командуй.

— Ладно… Ну, в замок Спящей красавицы не пойдем, на железную дорогу тоже, это все для малышни… А пойдемте сразу к карибским пиратам! Это аттракцион такой! А потом на американские горки. А потом в дом привидений. Да здесь много всего классного, вам понравится, вот увидите! Потом за уши не оттащишь!

— Ну да, меня-то, конечно, за уши, как же… Заранее прошу — с моими ушами будь поосторожнее, ладно?

— Да правда понравится! Вы ж не видели, а смеетесь!

— Идем, идем… Я разве против? За тем и приехали…

— А еще в Тарзан-шоу пойдем! Ладно?

— Ладно. Если дойду. Если меня на американских горках кондратий не хватит. Я, Кирка, вчера много вина выпил, так что… Ладно, идем, не будем терять время! Надо все успеть!

Время и впрямь пробежало незаметно — в суматохе впечатлений, людской суеты и эмоций. Куда-то шли, летели, бежали, пугались, кричали, смеялись, дико ржали, хватались друг за друга, сотрясали организмы на виражах и ухабах… Потом, утомленные, обедали в ресторанчике самообслуживания «Акуна Матата». После обеда Митя запросил пощады, и Кирка согласился на спокойное созерцание подводного мира из иллюминатора «Наутилуса» и компьютерные игрища. Далее по пути встретился стилизованный под ковбойскую старину «салун», в котором тоже зависли надолго, съев по две порции отличного барбекю. Вышли — уже стемнело, и фонари зажглись…

— Ну что, Кирка, рванем обратно? Тебя мать, наверное, сто раз уже потеряла.

— Не, не потеряла… Я ж с вами. Если бы потеряла, сто раз бы уже обзвонилась. Ну, давайте еще на картинговую трассу сходим, полчасика позырим и тогда пойдем… Ладно?

— Ладно… Веди меня, Сусанин. Где твои картинги? Далеко?

— Сейчас, гляну на карту… Не, недалеко! Ну идемте же быстрее!

Митя вздохнул и поплелся следом за Киркой, думая, неугомонный какой пацан, моторчик у него в заднице, что ли, скорее бы его матери на руки сдать.

Вернулись в отель поздним вечером. Кирка нетерпеливо постучал в дверь номера, щелкнул с той стороны замок…

Он уже приготовил соответствующую фразу — вот, мол, возвращаю ваше сокровище в целости и сохранности. Даже улыбку отстраненно-вежливую на лицо надел. Да так и застыл с этой улыбкой, когда увидел в дверях Вику.

Боже, она таки подстриглась!

Какой же молодец французский парикмахер! Сотворил на голове монашки именно то, что доктор прописал! Как же Вике идут открытые уши и эта непокорная челка в стиле Деми Мур из «Призрака»… Совсем, совсем другой человек!

— Мам, классно!.. — выдохнул спиной Кирка. — Я тебя даже и не узнал.

— Да, Вика, вам очень идет! — подхватил Митя на лету Киркино одобрение.

— Вам… Вам правда нравится? — прижала Вика ладони к ушам, улыбнувшись с видимым облегчением. — А я сначала так испугалась, знаете… Смотрю на себя в зеркало — не узнаю… И уши с непривычки мерзнут! Я же никогда короткую стрижку не носила.

— Ну, все когда-то бывает в первый раз, — изрек Митя, пожав плечами.

— Ой, что же мы в дверях! Заходите! Я купила бутылку вина — надо же мой новый образ обмыть, правда? И багет свежий… И сыр камамбер… Самый вонючий выбрала, самый французский!

— Не, я вонючий сыр не буду, хоть убейте! — решительно отказался Кирка, входя в номер. — Это издевательство! Я бы лучше колбаски…

— И колбаска есть, сынок! Сейчас, я на стол накрою… А вы садитесь, Дмитрий, пожалуйста! Как он? Не очень вас утомил? Расскажите, что там, в Диснейленде?..

Пока Кирка взахлеб выдавал свои впечатления, Митя наблюдал за Викой. Да, она очень изменилась, даже движения стали другими, более уверенными, что ли. И все в ней стало другим! Будто убралась вместе со старой прической, то есть с отсутствием таковой, серая мышиная шкурка. И как хорошо сочеталась новая оправа брусничного цвета с этой милой челочкой Деми Мур! Да, и впрямь забавное сочетание вышло. Тут и интеллект, и прелестная замкнутость, робкое достоинство и немного наивный, доверчивый взгляд…

Митя вдруг поймал себя на мысли: выходит, он с определенным интересом Вику рассматривает? Нет, нет! Просто он признает факт, что девушка изменилась в лучшую сторону. А против факта не попрешь, как известно. Факт есть факт…

Ему такие женщины всегда нравились. Раньше, еще в той жизни. Да, такие вот женщины-интроверты. Женщины-эльфы. Есть, есть в них эта удивительная особенность, которой трудно найти четкое определение. Может, обаяние недосягаемости? Никто ведь не знает, чего в этой недосягаемости наворочено, какие миры. А плюсом к недосягаемости — легкое чувство вины, как довесок. Будто она не глядит на собеседника, а просит: извините, мол, что я сама в себе нахожусь, что я не с вами, просто вы мне ужасно неинтересны… Извините меня за это, дорогие мои неинтересные…

И ведь затягивает это обаяние, ох как затягивает! То есть… Кого-то может затянуть. Того, кто здоров и не обременен тоской по другой женщине. Да, жаль…

Митя снова испугался своих мыслей — чего жаль-то? Наоборот, порадоваться за бывшую мышку надо, а его собственная жалость тут ни при делах. Да, зачем ему это?.. И пусть не взглядывает из‑за своей новой челки с испуганным кокетством, ради бога. Не тот объект потому что. Живой мужик ей нужен, живой, не мертвый! Чтоб чувствующий был, понимающий. Чтобы и Кирке пригодился в качестве достойного отчима. Да, не хватало еще ей надежду давать! И пацану тоже! И ни к чему это вино французское, и багет, и вонючий сыр камамбер.

— Простите, Вика, но я пойду, наверное… Устал за день. — Митя поднялся со стула, глядя на Вику грустно и виновато.

— Да? Ну что ж… — развела Вика руки в сожалеющем жесте и спросила вдруг торопливо: — А завтра, Дмитрий? Завтра по программе свободный день… У вас есть какие-то планы на завтра?

— Не знаю. Не думал еще. Ладно, я пойду…

— Спасибо за Диснейленд! — тихо проговорила она ему в спину.

— Да пожалуйста. Спокойной ночи.

— И вам…

Митя открыл дверь своего номера, с ходу завалился на хлипкую кровать и закрыл глаза. На душе было противно и суетно, будто вот-вот что-то плохое произойдет… Или происходит… Но ведь ничего не происходило! «Спать, что ли, лечь? — подумал он. — Хотя бесполезно… Все равно не уснуть…»

Тревога не проходила. Митя сел на постели, взял в руки телефон, кликнул номер мамы. Пока шел вызов, он успел подумать — как странно все-таки, что в телефонной памяти всего два номера, мамин и папин! Как у школьника-первоклашки…

— Да! Слушаю! — разорвал длинные гудки резкий мамин голос.

— Привет… Что-то случилось, да, мам?

— Нет… С чего ты взял?

— Ну, у тебя голос такой.

— Нормальный голос. Просто у меня… Пирог в духовке горит… Я тебе потом перезвоню, ладно? — и отключилась.

«Странный какой-то разговор вышел, — подумал Миля. — Будто он не вовремя со своим тревожным звонком сунулся. А может, и в самом деле не вовремя?»

Ничего у Анны в духовке не горело, конечно же. Но не объяснишь же Мите, что позвонил он не вовремя! Очень, очень не вовремя! И не расскажешь, как двадцать минут назад она открыла дверь на звонок… И кто бы мог подумать! На пороге Вика стоит, сморит злобно и настороженно. Отступила на шаг, задрала вверх подбородок и спросила резко, будто плюнула:

— Где он, Анна Константиновна? Где ваш сын?

— А здороваться со мной не обязательно, да, Вика? — спросила Анна иронично-спокойно, чтобы выиграть время.

— Да, добрый вечер. Извините, конечно. И все-таки, где он? У вас?

— Митя уехал.

— Уехал?! Куда уехал?

— Туда, куда надо. И надолго. И не один… — добавила Анна зачем-то, сама от себя не ожидая. Не смогла отказать себе в маленьком вранье-удовольствии.

— Да ладно!.. — коротко и злобно хохотнула Вика, подняв бровь. — Не сочиняйте ерунды, Анна Константиновна. Вам нельзя, вы же учительница.

— Я ничего не сочиняю, Вика. Митя уехал.

— Да?

Вика поднялась на цыпочки, вытянула шею, глянула поверх ее головы в глубь прихожей. Потом тихо попросила:

— А можно, я пройду, Анна Константиновна? Или не пустите?

— Да отчего же? Проходи. Или ты думаешь, я сына в шкафу прячу?

Вика хмыкнула, быстро ступила в прихожую и резким движением сняла плащ, будто сбросила с себя мягкую змеиную шкурку. Прошла в гостиную, села в кресло, картинно положив ногу на ногу. И продолжила с усмешкой:

— Значит, уехал, говорите. И не один?.. Это, конечно, очень все интересно, Анна Константиновна, только я вам не верю, уж извините. Не умеете вы врать. И на сына зря наговариваете. Смешно даже слушать. Ага, не один…

— Не будь так самоуверенна, Вика.

— Ой, да ладно, не завидуйте. Завидовать надо молча. Не примите за хамство, конечно, если сможете.

— Ладно, промолчу относительно хамства. А вот относительно зависти — очень даже интересно. Почему ты решила, что я тебе завидую?

— Ну у вас так пафосно сейчас прозвучало: не будь самоуверенна… Да, я самоуверенна, и что? У меня есть для этого все основания! Я молода, красива и страстно любима! И ничего с этим не поделаешь — вашим сыном любима! Он по мне с ума сходит, разве вы этого не знаете?

— А в твоем понимании одного без другого не бывает, да? Если любовь, значит, и сумасшествие должно в обязательном порядке присутствовать?

— Ну, вам этого не понять, Анна Константиновна. Возраст уже не тот.

— Действительно, мне не понять, я же лицо заинтересованное. Я ведь тоже в некотором роде с ума схожу… От беспокойства за сына.

— И потому вы его где-то прячете, да?

— Он что, вещь, чтобы его прятать? Объясняю же тебе — уехал.

— Да ладно, пусть уехал… Мне-то что? Все равно рано или поздно вернется. Сам позвонит, сам прибежит. Кстати, вы не знаете, что у него с телефоном? Потерял, что ли?

— Нет, не знаю.

— Так уж и не знаете?

— Не знаю.

Конечно же, в мире существует закон нечаянной подлости. Потому что как еще определить то обстоятельство, что именно в эту минуту зазвонил телефон, мирно лежащий на журнальном столике? И на экране высветилось — «Митя»? Хорошо еще, что Вика не смогла углядеть, далеко сидела… Пришлось цапнуть трубку, проговорить резко:

— Да! Слушаю!

И встать пришлось быстро, и ретироваться в коридор, оттуда на кухню. И придумать первое, что пришло с перепугу в голову — пирог в духовке горит. Быстро завершила разговор, передохнула, вернулась в гостиную. Лицо у Вики было напряженно-насмешливым:

— Это ваш сын звонил, да? Ну же, признайтесь, Анна Константиновна!

— А почему ты по этому поводу так разволновалась, Вика? Боишься, что добыча из рук уйдет?

— Добыча?! Ну что вы, зачем же так. Нет, он не добыча. Тем более я ничего не боюсь, я в себе абсолютно уверена. Это пусть он меня боится, когда… Когда сам прибежит.

— А если не прибежит?

— Значит, не скажете, где он, да?

— Он уехал, Вика. Его нет в городе. Я говорю тебе чистую правду.

— А почему на мои звонки не отвечает?

— Я думаю, потому, что просто не хочет.

— Нет, тут что-то не так… И вообще, зря вы не хотите сказать мне правды, Анна Константиновна. Наоборот, нам с вами дружить надо, а вы…

— А зачем нам дружить, не понимаю?

— А затем, что все равно придется общаться, хотите вы этого или нет. Я ведь замуж за вашего сына собираюсь. Должна же девушка когда-то выйти замуж, правда? И почему бы не за Митю? Я думаю, он будет замечательным супругом.

— Даже так?

— Да, так. Он меня любит, я его люблю. Да, мы часто ссоримся, со стороны все это странно выглядит, я понимаю. И тем не менее мы всегда будем вместе. Да, нас будет крутить и вертеть, но что поделать, такая судьба. Митя всегда будет моим, и только моим. И вам рано или поздно придется это принять. Он мой, Анна Константиновна! Мой!

— Вика, Вика… Позволь мне повториться: не будь так самоуверенна.

— Ладно, поглядим. Жаль, что вы меня не услышали, жаль…

Вика быстро поднялась, быстро пошла в прихожую. Накинув плащ, повозилась с замком, шагнула за дверь, не сказав больше ни слова. Было слышно, как дробно стучат ее каблуки по лестнице.

Анна закрыла за ней дверь, устало потерла руками лицо. Фурия… Настоящая фурия. Сирена. И ведь есть в ней злая притягательная сила, есть! Вон и руки дрожать начали, и сердце затарахтело болезненной дробью. Господи, пронеси…

Надо пойти, Мите перезвонить. Услышать родной голос. Успокоиться.

Хотя нет — лучше не надо. А вдруг он догадается по голосу, что Вика приходила? Нет, лучше потом… Господи, пронеси!

Митя удрал из отеля ни свет ни заря. Решил один по городу побродить, привести мысли в порядок. Хотя — какие такие мысли?.. Не было у него никаких мыслей — одна досадная маета.

Просто надо было самому себе признаться, что он от Кирки удрал. И от матери его тоже. И ничего в этом ужасного не было по большому счету. Просто захотелось, и все. Так проще. Иначе бы Кирке объяснять что-то пришлось. Та еще морока — пробиваться через его непосредственность.

В уличном кафе на Елисейских Полях Митя выпил кофе, съел свежий круассан. С умным видом полистал газету, представив себя парижанином. Смешно… Да, но хоть смехом вывести из себя потеряшку.

Он расплатился с официантом и побрел дальше. Елисейские Поля длинные, тянутся от Триумфальной арки до площади Согласия. И туристов об эту пору еще немного, гуляй не хочу, проветривай голову, освобождайся от того, от чего позарез надо освободиться. И задай себе, наконец, главный вопрос. Вернее, представь, что появилась возможность позвонить Вике… Или увидеть ее… Ведь у тебя скоро появится такая возможность, правильно?

И что же?

Вдруг Митя остановился, будто сам за себя испугался. А может, увидел себя со стороны?.. Не нынешнего, а того себя, который все время ждал Викиного звонка.

Да ты ли это, Митя Никитин? Да брось. Нет, это не ты. Это другой кто-то. И чемодан собираешь не ты, и уходишь от нее, оскорбленный, тоже не ты. И возвращаешься через три дня — не ты. И снова уходишь. Туда-сюда, туда-сюда. Это что? И впрямь со мной такое было?!

Да, было. И больше не будет. Все-таки полезно на себя глянуть со стороны.

Еще бы Вику совсем забыть. Навсегда, навеки. Чтобы не приходила в снах, не рвала душу в клочья. Она и без того изранена унижением, душа-то. Унижением и любовью. Да, любовью, что ж тут поделаешь! Но ведь на любовь тоже можно смотреть со стороны… Разделять себя и любовь. Оставлять себя для самого себя. Не давать властвовать собою, не превращаться в жалкого потеряшку. Пусть душа любовью болит, но в человеке болит, а не в потеряшке!

Митя так уплыл в свое внутреннее откровение, что не заметил, как прошел до конца улицы. А дальше куда? Через площадь Согласия на Риволи? Нет, лучше на мост подняться, глянуть последний раз на Сену. Может, монетку бросить на память?

Он поискал в карманах монетку, но вдруг замер, почуяв что-то неладное. Будто толкнулось что-то в грудь: уходи, не стой тут. Митя повертел головой.

Ничего такого. И вдруг увидел невдалеке девушка стоит, наклонилась к самому парапету, на воду смотрит. Вот еще наклонилась, еще… Вниз головой сигануть собралась, что ли? Может, это от нее суицидная энергия прилетела, в грудь толкнула? Хорошо, поглядим… Если сигать начнет, можно в два шага прыгнуть, за ноги успеть схватить. А лучше всего подойти к ней ближе, вдруг с прыжком замешкается?

Неожиданно девушка распрямилась резко, глянула в его сторону. Ветром подняло ее шарф, и он окутал лицо сиреневой прозрачной вуалью. Но девушка не пошевелилась даже, чтоб шарф убрать. Это было красиво, как в кино…

А у Мити в голове зазвучала вдруг знакомая мелодия. То есть та самая песня, похожая на балладу… Ее все перепевали кому не лень. Но Лара Фабиан пела ее так, как надо. И Далида тоже хорошо пела. Потому что они знали, как трагично это звучит по-французски. Je suis malade, я больна…

Эта девушка тоже как мертвая птица, подумал Митя. Шла от нее эта энергия.

— Я не прыгну, не бойтесь, — вдруг произнесла девушка громко, не глядя на Митю.

— Вы… русская, да?! — от растерянности он спросил первое, что пришло в голову.

— Да… Я из России.

— Туристка?

— Нет. Я здесь живу. Меня Женей зовут. А вас?

— А я — Дмитрий… Очень приятно, Женя.

— Дмитрий — это Дима? Или Митя?

— Ну, можно и Митя… Без разницы.

— А вы, Митя, турист, конечно?..

— Да.

— И на сколько дней приехали?

— Завтра утром уезжаю. У нас автобусный тур по городам Европы.

— А, понятно… Это когда в каждом городе от рассвета до обеда?

— Ну… Примерно так, да. Но в Париже целых три дня по программе…

— О да. Три дня — это, конечно, много. Неужели вы полагаете, что Париж можно узнать за три дня?

— Нет, узнать нельзя, конечно. Но хотя бы увидеть…

— И умереть?

— Нет, с меня и «увидеть» хватит.

— Вы так думаете? А хотите, я вам другой Париж покажу? Не туристический? У меня сегодня свободный день, все равно надо куда-то себя деть…

Женя повернула голову, глянула на Митю в упор и будто холодной тоской в лицо плеснула. А может, наоборот, горячей…

Наверное, они долго так стояли, глядя друг другу в глаза. Возможно, Женя и в Митиных глазах что-то прочла…

— Нет. Пойдемте лучше ко мне, Митя. Я недалеко живу, на Сент-Антуан. Я приглашаю вас в гости.

Он даже не удивился. Наверное, так и должно было произойти. Не просто так он приехал с утра на Елисейские Поля, не просто так оказался здесь, на мосту. Значит, ему должна была встретиться эта девушка, и песня в голове должна была зазвучать. «Я больна, я совершенно больна…»

Митя пошел за Женей, ни о чем не думая. Ни за что не смог бы ей отказать.

По пути Женя пыталась вести экскурсию, рассказывала что-то, но Митя ее не слушал. Рассматривал со стороны, делая вид, что слушает с интересном, а на самом деле просто пытался разглядеть свою новую знакомую.

Симпатичная… Худенькая, длинноногая, светловолосая. Легкий плащик затянут поясом в талии, каблучки по асфальту цокают.

— Я работаю в Модном доме Алан Манукян… — вдруг проговорила Женя, словно услышала его мысли. — Не моделью, нет. Обыкновенным администратором. Что-то подношу, что-то уношу. На побегушках, в общем. А сегодня у меня выходной. Давайте в супермаркет заскочим, Митя, у меня дома нет ничего.

— Хорошо… Только давай на «ты».

— Да, конечно… Давай на «ты». Спасибо, Митя.

А он подумал: за что она его благодарит? Явно не за то, что согласился «заскочить» в супермаркет? Идет рядом, уже не рассказывает ничего, молчит… Но лучше бы рассказывала.

Такой надрыв шел от ее молчания, что Мите не по себе было. Может, у нее горе какое случилось? И песня французская опять в его голове тревожно зазвучала: «Je suis malade…»

— Ну вот, мы и пришли…

Митя очнулся, услышав ровный голос Жени.

— Ну что, идем в супермаркет? Только не суетись, пожалуйста, ладно? Ты мой гость, поэтому я сама буду платить за покупки. И не спорь, пожалуйста! Я понимаю, что ты русский мужчина, но для здешнего менталитета не так важно, кто платит… А я живу вон в том доме, через улицу, видишь?

Квартирка у Жени была маленькой, но очень уютной. Если считать уютом идеальный порядок, отсутствие пыли и красиво проникающий через полоски жалюзи солнечный свет. Не квартира, а царство минимализма: кровать в отдельном закутке, кухонька с обеденным столом у окна, диван у телевизора и компьютерный стол с удобным креслом в углу. Четыре места, четыре жизненно необходимые точки. Да, еще полка с книгами и большой шкаф для одежды…

— …Я стараюсь дома меньше бывать, все время на работе торчу, — пояснила Женя. — Не могу здесь долго находиться, мне плохо здесь.

Митя подумал: наверное, нужно спросить — почему, мол, плохо? Однако Женя его опередила, заговорила сама:

— Ты думаешь, зачем я тебя сюда привела, да? Не отвечай, не надо… Дело в том, что я и сама не знаю зачем. Хотя нет, знаю. Наверное, затем, что я тебя почувствовала. Вернее, услышала. Тебе ведь очень плохо, да, Митя?

— Ну, в общем… — кивнул он неопределенно.

— И мне плохо. И тоскливо. И больно. Я думаю, что там, на мосту, ты услышал мою тоску и боль. Потому что и сам… Ведь я права, да? Человек с истерзанной душой становится весьма чутким к такой же истерзанности?

— Да, Жень, ты права. Да, все так.

— Тогда поцелуй меня, Митя. И обними крепко-крепко. Это ведь единственное, что мы можем друг для друга сделать? Чтобы… Поддержать как-то… Обними меня, мне холодно…

Ну, пожалуйста!

Потом, когда иссяк солнечный свет в полосках жалюзи, когда не осталось ни капли сил в их изможденных телах, Женя выскользнула из постели, накинула халат, рассмеялась тихо:

— Нет, надо же… И как это я осмелилась, а?

— Ты о чем, Жень?

— Да все о том же… Пойдем пить вино, Митя? И есть очень хочется. Сейчас я что-нибудь приготовлю. Сядем и будем рассказывать друг другу о своей боли. Ведь мы теперь имеем на это право, правда? Мы смешали мою боль и твою?

— Да, ты права, в этом что-то есть… — согласился Митя. — Когда смешивается кровь, говорят — кровные. То есть очень близкие, родные. А когда смешивается боль… Это уже что-то другое. Да, мы имеем право вытащить наружу свое отчаяние, устроить ему перекрестный допрос. Отчаяние одно, а нас двое! Тем более у нас вся ночь впереди. Утром я уезжаю.

— Ночь — это хорошо. Да, ночь это очень много. А ты забавный, Мить… И глаза у тебя чудесные. Знаешь, мне нравится смотреть в твои глаза. Буду всю ночь в них смотреть.

— И рассказывать…

— Да, и рассказывать…

Он долго слушал Женину историю. Вино они выпили, ужин съели, а Женя никак не могла остановиться. Ее боль была живой, мучительной, и Митя чувствовал ее как свою. Вернее, понимал как свою…

Да, Женя тоже вляпалась в любовь безоглядно и безрассудно. Мучителя ее звали Глебом. Тот еще типчик, если судить по описанию… Ничего особенного, совсем не мачо и не красавец, но с дьявольской внутренней харизмой, подлец…

Жили они вместе два года. И два года он из нее веревки вил. Тренировал свою дьявольскую харизму. И Женю тренировал. То любит, то не любит, то уйдет, то снова придет… А она любила, ждала. Мучилась своей любовью. В общем, все, как в той песне — я больна, я совершенно больна… Я переливаю тебе свою кровь, а когда ты засыпаешь, я как мертвая птица…

Потом она случайно познакомилась с Жаном. Он приехал из Парижа на конкурс парикмахеров-стилистов, сам увидел ее на улице, пригласил быть моделью… А почему нет? Женя — красивая девушка, и волосы у нее роскошные. Значит, судьба у нее такая была, наверное. Надо было спасаться от мучительной любви, надо было бежать от нее… Для этого судьба и послала ей Жана. И он увез ее в Париж… Женился, чтобы она смогла получить вид на жительство… И на работу устроил…

— …Да, он пожалел меня, я знаю. Он очень добрый. Он меня спас.

— А где сейчас твой Жан? Вы что, развелись?

— Нет. Зачем? Развестись мы всегда можем. Просто нам так… удобнее. Он сейчас у друга живет, а я здесь, в его квартире.

— А друг?

— Да, да, ты правильно понял. Его друга зовут Клод. И это тоже любовь, Митя. Да, я научилась быть толерантной, очень толерантной! Жан и Клод приходят ко мне на обед по воскресеньям. И Жан учит Клода русским словам — это бывает очень забавно наблюдать. А когда я вылечусь от Глеба окончательно, я уеду домой. Ужасно домой хочу! Два года уже не была…

— А Глеб?.. Он знает, что ты здесь?

— Конечно. И он… Он меня ждет, я знаю. Ему нужна моя любовь — как вещь, как собственность. Знаешь, есть такой тип людей, для которых очень важно держать влюбленную душу в собственности. Да и не только влюбленную. Да, он знает, что я его люблю. Прекрасно знает. И он держит мою душу… Да ты ведь и сам понимаешь, как это бывает. Как во сне. Когда хочешь убежать, а не получается…

— Выходит, мы с тобой слабые души, Женя? Знаешь, как меня друг недавно назвал?

— Как?

— Потеряшка… Обидно, конечно, но ведь так и есть.

— А я не согласна! Нет, Митя, нет! Это ведь не всем по силам — вляпаться в роковую любовь! Да, она тебя забирает полностью, властвует над тобой, и ничего не можешь сделать, потому что ты с ней один на один… Тут нужна особая крепость души, чтобы вынести эту пытку. Слабый не вынесет, нет. А мы с тобой, выходит, не слабые, если такая любовь нас для себя выбрала. Конечно, в счастливо-обыкновенной любви жить легче, кто спорит?

— Знаешь, а у меня была такая — счастливо обыкновенная. И все было как у всех… А потом…

— А потом ты встретил другую женщину, да? И тебе показалось, что жизнь заиграла новыми красками?

— Да, да, черт побери! Будь они прокляты — новые краски! Знаешь, я хочу обратно — в обыкновенность. Чтобы утром на работу, а вечером с работы, и чтобы ужин на столе, тоже обыкновенный, макароны с сосисками, и все остальное тоже пусть будет обыкновенное, без ярких красок. И ворчание жены, и капризы ребенка…

— Так вернись к жене, в чем проблема?

— А не могу. То есть уже не могу. Если бы мог, бежал бы туда, а не по Европам сломя голову.

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, Мить. И я про себя ничего не знаю. Выходит, я тоже потеряшка… Бегущая от хозяина потеряшка.

— Да, мы с тобой бегущие, Жень. Запыхавшиеся. Обреченные.

— Да… И мой Жан тоже — бегущий. Он тоже хотел с моей помощью выбраться, убежать от своей природы, я это потом только поняла. Знаешь, как его родители обрадовались, когда он меня к ним знакомить привел? Вот, мол, моя жена. Они на седьмом небе от счастья были! А потом… В общем, попытка бегства не удалась. От судьбы и природы не убежишь, а жаль. Ай, да что говорить!.. Налей мне еще вина, Митя. А лучше виски. Там, в баре, осталось немного. И себе налей. И обними меня еще, пожалуйста, мне что-то опять холодно стало. Крепче, Мить…

Утром Митя проснулся от позывных своего телефона. Жени рядом не было. Он взял телефон и увидел значок на дисплее — голосовая запись…

Ее голос звучал мягко, с грустной иронией:

— Доброе утро, Митя… Я рано ушла, не стала тебя будить. И это я поставила твой телефон на будильник, чтобы ты не проспал. Я бы не осмелилась, но твой телефон сам выпал мне под ноги, когда я снимала свой плащ с вешалки, наверное, из кармана твоей куртки выпал. И еще… Извини, конечно, но я отправила вызов на свой телефон. Если захочешь позвонить, найдешь мой номер в памяти. А не захочешь… Значит, так надо. Я пойму. Но все равно, пусть твой номер останется в моем телефоне. А мой — в твоем. Еще раз прости за нахальство. И спасибо тебе! Ты мне очень, очень помог. Нет, правда, легче стало! А тебе? — Голос Жени затих, затем послышался ее вздох и снова повисла пауза. Будто Женя ждала ответа. Наконец снова раздался ее голос: — Пока, Митя. Будешь уходить, просто захлопни дверь. Пока!

Митя полежал еще какое-то время, думая над коротким монологом Жени. Потом глянул на дисплей… Половина восьмого! А автобус отправлялся в восемь!

Бежать надо, быстрее! Даже умыться нет времени! Такси бы поймать…

К отелю Митя примчался в последний момент, когда вся группа уже сидела в автобусе. Показал жестом водителю — я здесь, мол, сейчас, только за вещами сгоняю! Водитель лишь покачал головой осуждающе — ладно, беги…

А заходя в распахнутые двери отеля, услышал вдруг знакомые голоса:

— …Вы не можете, не имеете права, слышите? Вы не можете без него уехать! Как вы оставите человека, а вдруг с ним что-то случилось? — кричала почти истерически Вика, стоя к нему спиной.

— …А я тоже не поеду! Я перед автобусом встану! Или лучше под колеса лягу, вот! — вторил ей петушиным фальцетом Кирка.

— Господи, да все же были предупреждены одинаково — автобус отправляется в восемь утра… — виновато бубнила гид Валентина, перебирая в руках какие-то бумаги. — У меня вообще первый такой случай за всю практику. Что мне его, через полицию разыскивать?

— Да хоть через Интерпол! Вы не имеете права бросать человека в беде!

Потом Валентина подняла голову, увидела Митю и выдохнула с облегчением, подняв глаза к потолку.

— Да успокойтесь уже, вот он, ваш пропащий… — произнесла она насмешливо. — Устроили тут фейерверк, тоже мне!..

Вика резко обернулась, длинная челка Деми Мур взметнулась перышками. И глянула на него растерянно, еще ничего в пылу гнева не соображая. Моргнула, улыбнулась жалко… И будто сникла. Сняла дрожащей рукой очки, потерла пальцем переносицу. Потом снова их надела, схватила Кирку за рукав куртки и скомандовала сухо:

— Пойдем в автобус. Ну же, чего встал.

— Мы это… Мы с мамой беспокоились, — успел проговорить Кирка, проходя мимо него.

— А вы чего стоите? — накинулась на него Валентина. — Живо в номер, вещи собирать! Даю вам на все про все десять минут, иначе уедем!

— Да, я быстро соберусь… — попятился Митя к лифту, виновато улыбаясь.

— Ну, еще бы. А эта ваша, надо же! Истеричка какая! Накинулась на меня с визгом! А с виду вроде скромная, и не подумаешь…

Митя сел в автобус, выдохнул и вскоре почувствовал, как слипаются глаза. Наверное, надо обернуться назад, спасибо сказать Кирке и Вике… Хотя Вика вроде обиделась, если судить по ее виду. Ладно, потом, остановил себя Митя и подумал, что он потом все сразу скажет, и «спасибо», и «извините». На первой же остановке и скажет. А сейчас — его ну просто невозможно в сон клонит!

Перед тем как провалиться в дремоту, Митя подумал уже отстраненно: а Жене так и не позвонил… И вообще, надо ли. Что они скажут друг другу по телефону? Ночью уже все сказали. Пусть их встреча останется в памяти романтикой эпизода. Или рукой помощи, протянутой ниоткуда… Обоюдной и честной помощи…

Спал он долго. Проснулся, будто из омута вынырнул. Ноги и спина устали в неудобной позе, но голова была на удивление свежей. Автобус резво несся по трассе, справа и слева мелькали аккуратные зеленые поля.

Чуть обернулся назад… В проеме между кресел Митя увидел Викино лицо, грустно-задумчивое, будто опрокинутое. Обиделась, наверное, подумал он. Так яростно из‑за него с Валентиной ругалась, а «спасибо» так и не дождалась — неблагодарный попутчик задрых, как медведь в берлоге. Ладно, тогда придется как-то уж очень красиво исправлять положение. Если верить расписанию, в Прагу они прибывают вечером… Например, можно Вику с Киркой на ужин куда-нибудь пригласить. И чтобы звучало это приглашение вовсе не компенсацией за проявленную заботу, а просто дружески. Ну, или по-джентльменски… Да, неловко получилось, конечно.

Но ничего у него не вышло с ужином — при въезде в Прагу они попали в большую пробку, и в отель заселились уже ближе к ночи. Бросив чемодан в номере, Митя постучал в дверь Вики и, когда она открыла, спросил нарочито подхалимски:

— Чайком-кофейком не угостите наглого попутчика, а, спасители мои? — и поднял брови жалким домиком. И губу прикусил.

Вика не сдержалась, улыбнулась. Наверное, и впрямь у него смешно получилось.

Помирились, в общем. Выпили чаю, договорились назавтра в кафе посидеть, пообедать или поужинать.

— У нас ведь экскурсия до обеда, правильно? А потом свободное время. Погуляем, пива попьем?.. Грех быть в Праге и пива не выпить! Правда, Кирка?

— Да разве она разрешит… — буркнул Кирка, сердито глянув на мать. — Будто я с пацанами пива никогда не пил.

— Что? С какими ты пацанами пиво пил? Где и когда? — тут же встрепенулась Вика, испуганно распахнув глаза.

— Ну, вот видите… Сразу явки, пароли, адреса требует. Что за жизнь, а? Другие пацаны в тринадцать лет и водку умеют, а я вечно как ботан несчастный…

— Что? Что ты говоришь, Кирка? Какую водку?! С ума сошел?! — воскликнула Вика.

— Да шутит он, Вика… — успокоил ее Митя. — И я тоже насчет пива пошутил…

— Да-а-а?.. — разочарованно протянул Кирка.

— Конечно, брат. А ты как думал? С пацанами — это одно, а с матерью — это другое. Умей отделять мух от котлет, и все к тебе потянутся. И мать, и пацаны тоже. Понял?

— Ух ты… Надо будет запомнить.

— Цитировать меня будешь, да? Тогда лучше записывай…

Что и говорить — вечер прошел в теплой дружеской обстановке. Уже уходя, он обернулся к Вике, проговорил еще раз:

— Спасибо… Вы настоящий друг, Вика. Я оценил, правда.

— Ой, да ну!.. — махнула она рукой, отводя глаза в сторону. — Я бы и не только из‑за вас панику подняла. Из‑за любого, кто бы к автобусу не успел.

— Ну, это понятно. И все равно — спасибо.

— А где вы всю ночь были-то? — прилетел из‑за ее спины Киркин голос, как всегда, не к месту и не ко времени.

Митя сделал вид, что Кирку не услышал. Шагнул быстро из номера в коридор, закрыв за собой дверь. Вот же неугомонный пацан, а? Все ему знать надо.

А назавтра был чудесный день в Праге. Пролетел незаметно, как праздничный сон. Прага и сама по себе не город, а сплошной праздник! И воздух там особенный, и архитектура особенная, и магия, как ни странно звучит, но тоже особенная, и легкий пивной хмель в голове… Нагулялись, нагляделись, напились-наелись и к ночи так устали, что едва добрели до отеля. И спать, спать… А утром снова в дорогу…

— …Все, друзья, едем домой! — радостно начала вещать в микрофон Валентина, когда следующим утром автобус выехал из Праги. — Ночевок в отелях больше не будет! Сегодня целый день едем, ночь едем, завтра поздно вечером наше путешествие завершится, надеюсь, благополучно! Наберитесь терпения, друзья!

Что ж… Значит, домой. К прежним своим проблемам. Ладно…

Митя долго смотрел в окно, ни о чем не думая. Внутри была странная легкость, и не хотелось шевелиться, чтобы не спугнуть ее — пусть еще задержится немного. Вот и о проблемах своих только что подумал как о чем-то далеком и несущественном. И вообще… Хорошо. И даже о Вике не хотелось думать. Никак. Ни с болью, ни без боли. Просто хотелось отстранить от себя проблему, и все. Бывшую проблему.

И как хорошо, что ехать еще долго, долго. Можно пожить в новом ощущении, привыкнуть к нему. Подышать нормально, без горячих и мерзких щупальцев под диафрагмой. Да, маме еще позвонить.

— …Да… Да, сынок, здравствуй! Говори быстрее, мне пора на урок. У тебя все в порядке?

— Да все хорошо, мам. Еду домой. Ты знаешь, совсем другим еду, ты оказалась права.

— Правда? Ой, как я рада! А я тебе не звонила, боялась… Хотела, чтобы у тебя совсем не было никаких ассоциаций. Как я рада, если б ты знал!

— Не бойся, мам, теперь все будет хорошо.

— Да, сынок, конечно! Боюсь сглазить, но голос у тебя и впрямь другой.

— Как вы там? Папа здоров? С Майкой все в порядке?

— Да, да, все здоровы. Ой, вот еще что! Ксюша просила, чтобы ты ей перезвонил. Ой, а у тебя же в новом телефоне нет ее номера! Может, тебе сбросить?

— Не надо, мам.

— Ты… Ты уверен? Знаешь, когда Ксюша приходила к нам в выходные, Маечку оставляла, мне показалось, что она… Ну, в общем… Готова тебя простить.

— Не надо, мам. Я сам разберусь, ладно?

— Хорошо, сынок, хорошо. Да, наверное, я тороплю события, извини. Все, уже звонок, мне надо идти… И вот еще что, Митя, ты, когда приедешь, давай сразу домой, ладно? Не к Денису… У тебя дом есть, сынок. Тебя здесь любят и всегда ждут.

— Да, я уже понял… Хорошо, мам. Пока.

— Да. До встречи дома.

Митя улыбнулся, устроился удобнее, стал смотреть в окно. Те же красивые картинки, сменяющие одна другую. Леса, поля, прелестные городки с костелами, синее небо, яркое солнце. Те же картинки, но другие глаза… И ощущения уже другие… И вздохнуть всей грудью хотелось! И крикнуть громко что-нибудь дурацкое, вроде того — хороша жизнь, мать твою! И поесть бы еще! Такой вдруг зверский здоровый голод открылся, не дожить до обеда.

— Кофе хотите? — прозвучал сзади Викин голосок, и Митя не удивился нисколько.

— Хочу, конечно. Спасибо.

Тут же меж кресел показалось Викино худое запястье, в дрожащих пальцах зажат пластиковый стаканчик с кофе. Митя взял его, вдохнул вкусный запах…

Надо же, как повезло с попутчицей! Заботливая, черт возьми. Добрая самаритянка. Даже голодные мысли умеет слышать.

— А вот еще бутерброд, Дмитрий. Будете?

— Буду, конечно! А с чем?

— С сыром. Я вчера в Праге очень вкусный сыр купила, с травами.

— Замечательно! Люблю сыр с травами! М-м-м… Как вкусно… В который раз вы меня спасаете, Вика.

Она ничего не ответила. И Кирка подозрительно помалкивал… Спал, наверное.

Какое вкусное сочетание — кофе и сыр с травами! Да плюс новые счастливые ощущения. Вернее, забытые… А жизнь-то ничего, и впрямь налаживается!

Малая родина встретила не очень приветливо — хмурым небом и дождем. Въехали в город, Валентина проговорила в микрофон дежурные слова прощания «с надеждой на встречу в новых путешествиях с нашей туристической компанией». Раздались жидкие аплодисменты, автобус въехал на тот же самый пятачок… Все. Пора выходить. Пора домой. Пора прощаться с попутчиками.

Прощание вышло скомканным, суетливым каким-то. Митя помог Вике вытащить сумку из багажника, перенес на тротуар. Глянул им в лица последний раз:

— Ну что, Кирка… Вика… Пока?

Это «пока» тоже прозвучало как-то неправильно. Слишком обыденно прозвучало, будто они прощались на короткий срок. Так прощаются давние знакомые, не ведая точной даты новой встречи. Какая, мол, разница, когда эта встреча произойдет. Когда бы ни было, но произойдет…

— Пока, Дмитрий! — улыбнулась Вика в ответ.

Мите на миг показалось, что в ее глазах промелькнуло что-то вроде отчаяния — послевкусие-безнадега их взаимно легкомысленного «пока»…

А Кирка шмыгнул носом, пробубнил недовольно:

— Телефончик-то свой оставьте. Так, на всякий случай. Вдруг по мужицким каким делам совета спросить захочу?

— Ну, если по мужицким… — хохотнул Митя коротко, доставая телефон из кармашка сумки. — На, возьми, сделай вызов на свой… Я не знаю, какой номер на этом телефоне.

— Ага, спасибо…

Когда Киркин телефон заверещал из кармана ветровки, Митя вдруг вспомнил Женю и подумал, зря, наверное, он ей не позвонил. Нехорошо получилось… Неправильно как-то. Но ведь она не особо и хотела… Как она сказала? Если не позвонишь, значит, так надо…

— Все, порядок! — протянул ему Кирка телефон.

Вика снова улыбнулась грустно, потом засуетилась:

— Ладно, мы пойдем. Спасибо вам за все Дмитрий. Идем, Кирка!

Они пошли в сторону автобусной остановки, и Митя долго смотрел им вслед. Смотрел, как неуклюжий рюкзак болтается на худосочной Киркиной спине, как Вика неловко и с усилием тащит сумку, и как та подпрыгивает колесами на мощеной мостовой… «Эх, надо было проводить их до остановки, в автобус посадить. Не догадался, болван… Теперь уж неловко, когда попрощались», — пришла ему в голову запоздалая мысль.

Он быстро поймал на дороге машину и уже через полчаса позвонил в родительскую дверь. Открыла мама, радостно развела руки в стороны:

— Приехал!.. Я тебя не обнимаю, видишь, руки в муке? Пирог пеку в твою честь! Не успела немного…

— Привет, сын! С приездом! — вышел в прихожую улыбающийся отец. — Хорошо выглядишь, посвежел, глаза блестят. На человека похож стал! И хорошо, и давно бы так… Пивка-то попил за меня в Праге?

— Попил, попил… И тебе привез.

— Ух ты! Ай, молодец! А ну, давай его сюда.

— Паш, ну чего тебе, приспичило? — сердито глянула на отца мама. — Вот сядем ужинать, тогда. Он же с дороги! Ему помыться-переодеться надо.

— Ничего, мам, успею. Сначала подарки достану. Мне же не терпится узнать, понравится тебе или нет.

Конечно же, мама пришла в восторг от серебряного комплекта с гранатами — кольцо, серьги, кулон в красивой коробке. Мите и самому это сочетание очень нравилось — черненое серебро и кровавый цвет граната. Чехи умеют подать гранат с выдумкой.

Отцу он купил хороший галстук в одном из магазинчиков на Риволи. Но упаковке чешского пива отец обрадовался больше. Выудил бутылку, прижал к груди, глянул на маму умоляюще:

— Ань… Сейчас Лига чемпионов будет по телевизору. ЦСКА с «Манчестер Сити». А с чешским пивом-то как пойдет, представляешь?

— Да где уж мне… Ладно, иди к своему «Манчестеру Сити»! — проговорила она беззлобно, примеряя перед зеркалом серьги. — Надо же, прелесть какая!.. Я так люблю серебро! Спасибо тебе, сынок, угодил!

— Я рад, мам…

Через полчаса, приняв душ, он пришел на кухню в халате, уселся на мягкий угловой диванчик, выдохнул легко:

— Как дома хорошо! И пирогом пахнет.

— Да, скоро будем ужинать, сынок.

— Мам… Я хотел тебя спросить.

— Спрашивай.

— Ты очень за меня переживала, да? Я сделал тебя несчастной? Морщинок добавил, да? Как подумаю об этом, сразу в морду себе дать хочется…

— Ой, не говори глупости, прошу тебя!

— Ну почему же — глупости…

— Глупости, конечно! Сделал меня несчастной… Знаешь, ты можешь мне верить или не верить, но женского несчастья как такового в природе вообще не существует, как Деда Мороза! Есть обыкновенная женская жизнь, вот и все!

— Хм… А жизнь, значит, разделяется на просто жизнь и женскую жизнь, да?

— Конечно! В женской жизни обязательно должны присутствовать элементы, которые ты называешь несчастьем, — это и вечная забота о детях, которые творят черт знает что, и другое всякое переживание, о муже, например, и ночная бессонница… Да много чего, Мить. И несмотря на то что звучит грустно, попробуй вдруг отними все это у женщины, отдели ее от забот и переживаний. От раздраженного и вечно брюзжащего мужа, от детей! Да она ж сразу погибнет, засохнет на корню… Это же — как жизненный стимул! Если, мол, у тебя все в этой жизни хорошо и прекрасно, значит, ты уже умер… Да, да! Главное, чтобы было о ком переживать! Особенно в зрелом возрасте, когда многие женщины остро чувствуют свою неприкаянность, ненужность… Нет, сынок. Семья, заботы, переживания — это очень важно.

— Хм… А я слышал, наоборот. Говорят, когда люди долго вместе живут, они в старости начинают раздражать друг друга до такой степени, что мечтают жить отдельно.

— Это не так, не верь. Никто о таком не мечтает. Вот хотя бы мы с отцом… Да, я стала ловить себя на раздражении, признаюсь. Это его ворчание постоянное, футбол по телевизору… Что делать — возраст любого меняет не в лучшую сторону. Но! Но… Ближе и роднее человека, чем твой отец, у меня нет… И ближе и роднее тебя, дорогой сынок, тоже нет. И вы мне оба дороги такие, какие есть, вместе с ворчанием, футболом и выкрутасами! И вообще, ни у кого не получается прожить долгую семейную жизнь на идеальной любви и светлых чувствах, везде есть свои скелеты в шкафу. Кстати, о скелетах. Может, лучше о них поговорим?

— Что ж, давай о скелетах.

— Тогда… Тогда я должна признаться тебе, Митенька. То есть предупредить… Я бы не стала, конечно, но…

— Мам, да говори прямо. Что случилось?

— Нет, ничего особенного не случилось! Просто я твой телефон не разбила и тем более не выбросила… Цел он, понимаешь? Цел…

— Ничего себе! А я поверил… Хотя я тогда всему бы поверил.

— Нет, сам подумай, как я могла? У тебя ж там наверняка много нужной информации, кроме… Кроме одного номера телефона. То есть ее номера телефона. Знаешь, даже имя произносить боюсь!

— Это ты про Вику?

— Ну да, про кого же еще.

— Не бойся, мам. Я выздоровел. Правда.

— И все равно, как-то я опасаюсь… Она ведь звонила, кстати. Сразу, как ты уехал. И потом еще много раз… И еще…

— И ты отвечала?

— Нет, что ты! Просто сбрасывала звонок. А потом батарея села… А потом она и сама сюда заявилась. Хорошо, что отца дома не было… Иначе бы он с ней по-другому поговорил!

— Вика приходила сюда?

— А чему ты удивляешься, сынок? Нет, в этой ситуации не все так просто… Не думай, она без боя не сдастся. Она сделает все возможное, чтобы вернуть утерянную собственность. Прости, что я о тебе так говорю, но… Я видела все своими глазами, когда…

— Я понимаю, мам. Понимаю. Да, все было именно так. И про утерянную собственность тоже все понимаю. Да, теперь понимаю!

— А если понимаешь, то берегись. Я думаю, она в прямом смысле будет тебя преследовать. Говорить о любви, звонить каждую минуту, проклинать, плакать, бить на жалость. Не знаю, что она еще может придумать. Но обязательно что-то будет от нее исходить, какая-то опасность. Это ведь очень страшно, когда женщина принимает мужчину только как свою собственность. Это сродни психическому заболеванию. А что, наверняка в медицине найдется соответствующий термин?. Знаешь, сколько бед может натворить такая женщина?

— Да я уже не боюсь, мам. Я свободен, правда. И ты не бойся, не переживай за меня.

Анна обернулась от плиты, глянула на Митю с надеждой и сомнением. И улыбнулась виновато, будто извиняясь за это сомнение.

— Правда, мам.

— Хорошо, хорошо, я тебе верю. А можно, я Ксюше позвоню, скажу, что ты приехал? Нет, не подумай, я ничего не форсирую, просто она вчера звонила и просила меня… А может, у нее что-то важное?

— Поздно уже, наверное?

— Ничего не поздно, всего девять часов! Где мой телефон? Только что видела… А, вот на подоконнике! Сейчас…

Митя не успел опомниться, как мама сунула ему телефон, откуда уже слышалось Ксюшино «да, Анна Константиновна», и тактично вышла из кухни, успев глянуть, как чувствует себя пирог в духовке.

— Это я, Ксюш. Привет.

— О! Путешественник! Отдохнул от трудов на сексуальной ниве, да? Ну-ну, с приездом.

— Мама сказала, ты просила меня позвонить.

— Да, я просила. Потому что мне с тобой поговорить надо.

— Что ж, говори, я слушаю.

— Ну, не по телефону же… Встретиться надо.

— Тогда давай встретимся. Где и когда?

— М-м-м… Я подумаю. Ты меня врасплох застал. Я завтра тебе перезвоню и все скажу, ладно? Вообще-то у меня синяки под глазами еще не сошли…

— Синяки? Откуда у тебя синяки?

— Да не пугайся, ни с кем не дралась, это я ботокс вколола. Ну, уколы такие, чтобы морщин не было… Мне же теперь надо красивой быть! Как-то личную жизнь устраивать!

— А, понятно…

— Что тебе понятно? Вот что, скажи, тебе понятно?

— Не заводись, Ксюш. Не надо говорить со мной менторским тоном.

— А другого тона ты не заслуживаешь.

— Хорошо. Будем считать, что не заслуживаю и я даже не претендую на другой тон. Я просто хотел пожелать тебе успехов в устройстве личной жизни.

— Успехов?! Мне? Издеваешься, да? Бросил меня с ребенком, теперь издеваешься?

— Я не издеваюсь, что ты. Как там Майка? Здорова?

— Да нормально все с Майкой. Она у моей мамы сейчас, не в садике.

— Почему?

— Там авария у них, трубу прорвало, что ли…

— А можно я ее завтра заберу?

— Ну, не знаю… Ты так со мной разговариваешь… Мне не нравится.

— Извини, я не хотел тебя обидеть, правда. И я очень скучаю по Майке, Ксюш. Пожалуйста.

— Ну, если только на один день.

— Хорошо, пусть на один день. Утром заберу, вечером обратно привезу.

— Ладно, договорились. Я маме сейчас позвоню, предупрежу, что ты приедешь.

— Спасибо, Ксюш.

Митя нажал на кнопку отбоя, положил телефон на стол и позвал негромко:

— Ма-а-ам… Я же знаю, ты в коридоре стоишь… — усмехнулся он. — Не боишься, что пирог сгорит?

— Да не сгорит. — Анна шагнула на кухню, села напротив Мити, довольно улыбаясь. — Ну что, поговорили?

— Да… Мам, дай мне мой старый телефон, пожалуйста.

Анна отстранилась, глянула настороженно. Чуть подняла брови, замерла.

— Да мне шефу позвонить надо, — пояснил Митя. — Я ж его номера наизусть не помню! И… хватит уже бояться, мам! Я же сказал — все, я свободен!

— Ладно, сейчас принесу твой телефон. Но там все равно батарея разрядилась.

— Так твоя зарядка к нему подходит, я знаю. И зарядку тоже неси!

Просмотренная статистика вызовов его удивила. Надо же, сколько народа к нему стучалось… Но вызовы от Вики преобладали рекордным количеством. Похоже, она вообще телефона из рук не выпускала, пока батарея не села. И злилась, наверное. Страшно злилась. Можно себе представить ее лицо… А лучше не надо представлять. Не надо, не надо… О, а вот и шеф звонил два дня назад! Это хорошо, это просто замечательно!

Митя кликнул его номер, и шеф тут же отозвался радостно:

— Привет, пропащий! Ну как ты? Отдохнул? Пришел в рабочее состояние, надеюсь?

— Да, Игорь Владимирович, я в полном порядке.

— Что ж, я рад.

— А можно я завтра на работу выйду? Ой, то есть… Послезавтра?

— Да нужно! Давай, давай, мы совсем зашиваемся. Очень вовремя ты объявился! А я уж думал, все, потерял сотрудника…

— Нет, я приду. И готов работать с утра до ночи. Сутками готов работать, нестрашно.

— О… Узнаю прежнего Дмитрия! Все, послезавтра жду! До встречи!

— До встречи, Игорь Владимирович…

Митя сжал телефон в ладони, потянулся, вдохнул и выдохнул счастливо. Хорошо… Как хорошо! Как приятно, черт возьми, чувствовать себя нужным и востребованным! И работать, работать как хочется! Чтоб голова болью болела от приятной усталости! Когда выходишь вечером после работы и счастлив усталостью. И когда знаешь цену этой усталости. А если по большому счету — человек ради этого и живет, ради этой вожделенной усталости от работы, которую любит! Особенно когда все получается! Да, хорошо…

Телефон в ладони вдруг ожил, и Митя вздрогнул, услышав знакомые позывные: «…Но ведь она не твоя, хоть с тобой она даже иногда…» Проклятые позывные! Мите даже показалось, что ладонь свело судорогой. И глаза остановились на имени, высветившемся на дисплее — «Вика»…

Он сбросил звонок, положил телефон на стол, даже отодвинул от себя подальше. Перевел дух и тут же устыдился своего жеста, даже смешно стало. Вот дурак…

— Это Вика звонила, да? — обернулась от плиты Анна.

— Да, Вика.

— А ты, значит, звонок сбросил?.. Почему?

— Потому что нет больше никакой Вики. Все.

— А почему ты ей об этом не сказал? Струсил?

— Не знаю. Растерялся как-то. Врасплох застала. А впрочем, ты права.

Митя встал с диванчика, ушел в свою комнату, прихватив телефон. Кликнул Викин номер, услышал ее тягучий торжествующий возглас:

— О-о-о-о?! Да неужели? Наконец-то… Я же знала, что ты без меня не сможешь, Ники, любимый…

— Погоди, Вика…

— Боже, как я соскучилась, как я хочу тебя!.. Прямо сейчас. Немедленно.

— Погоди, дай мне сказать! Я не люблю тебя больше, слышишь?

— Ну что за глупости ты говоришь, Ники. Ты же прекрасно знаешь, что это неправда.

И я знаю, и ты знаешь.

— Будь счастлива, Вика. Прощай. И пожалуйста, не звони мне больше. Я не буду отвечать на звонки. Извини, что так получилось коротко, но мне больше нечего тебе сказать. Все, нас больше ничего не связывает. Удачи!

Он отключился, с силой сжал тельце телефона в ладони, будто приказывая — молчи. Но телефон тут же снова заголосил свое надоедливое: «Но ведь она не твоя»…

Митя снова сбросил. В черный список, что ли, занести? Да, это выход, пожалуй. Вот и отлично.

— Мить, иди ужинать! — услышал из‑за двери голос Анны.

— Иду…

Все. Все! Свободен! Свободен! Можно о чем-то хорошем думать! Завтра он Майку увидит! Послезавтра — ребят на работе… И Дэну надо позвонить обязательно, как он там…

— Митя! Паша! Да что же это такое! Пирог остынет! Я для кого старалась, в конце концов?

— Да идем мы, идем… Сынок, ты где? Там мать сердится!

— Иду, пап! Иду…

Теща Елена Васильевна открыла ему дверь, и Майка с визгом бросилась на шею:

— Папочка! Как я соскучилась, папочка!

Митя подхватил худенькое тельце, прижал к себе, сглотнул волнительный ком в горле, проговорил хрипло:

— И я… И я тоже, Майка… Ну что, пойдем гулять? Я тебе подарки привез! Там, в машине…

— А может, чаю выпьешь, Дмитрий? Или кофе? — предложила Елена Васильевна с вымученной ноткой вежливости в голосе.

Она всегда с ним так разговаривала — будто едва терпела. Хотя Ксюха, помнится, убеждала его, что мама в общем и целом довольна своим зятем. И даже перед соседками похваляется его положительностью — Дима у нас такой, Дима сякой. Не пьет, не курит, хорошую зарплату в дом приносит.

— Нет, Елена Васильевна, спасибо. Мы пойдем гулять, пока на улице дождя нет. Правда, Майка?

— Да, да! В парк пойдем, на карусели! — обрадованно ответила Майка.

— Только пожалуйста, Дмитрий, я тебя умоляю — никакого мороженого. Ты же знаешь, какие у нас бывают последствия после мороженого! Или… Или забыл уже?

— Нет, не забыл, Елена Васильевна. Хорошо, мы не будем есть мороженое. Мы будем пить какао и есть бублики с маком.

— Какие еще бублики с маком? — удивленно уставилась на него теща.

— Да папа шутит, бабушка! В кафе не бывает бубликов с маком! — спасла положение Майка. — Мы будем пить чай и есть пирожные с кремом и вишенками!

— Надеюсь, это не вместо обеда?

— А обедать мы пойдем в «Буратино»! Это хорошее детское кафе, нам с Майкой нравится. Да, Майка? Давай одевайся.

— Да, вот еще что, Дмитрий… Майя должна быть у меня не позднее восьми часов, у нее режим. В девять часов ребенок должен лечь спать.

— Я понял, понял… Я приведу ее к восьми, Елена Васильевна.

— А ты отлично выглядишь, Дмитрий. Наверное, прекрасно отдохнул, да?

Хорошо, что они с Майкой уже выходили из дверей — вопрос прозвучал хоть и сарказмом, но получалось почти риторически. Можно было и не отвечать, а быстро шагнуть к лифту, будто он не услышал.

— Бабушка на тебя сердится, пап… — доверительно проговорила Майка, как только за ними закрылись двери лифта. — Но ты не думай, она и на маму тоже сердится.

— Да? А на маму почему?

— Ну, не знаю… Наверное, потому, что мама это… Как же, я слово забыла… А, вспомнила! Она сердится, потому что мама пропускает тебя из виду! Или выпускает из виду… Или теряет… Да, точно! Все время так и говорит — не теряй его из виду! Звони ему каждый день! Даже если сказать нечего, все равно звони! Смешно бабушка говорит, правда?

— Майк, это взрослые разговоры, ты бы не слушала…

— Нет, ну правда же, смешно? Зачем звонить, если сказать нечего? Просто песенку спеть в телефон, что ли? Или стихотворение рассказать?

— Бабушка, наверное, так шутит, Майка.

— Но ведь ты все равно не потеряешься из виду, правда, пап? Зачем она так говорит?

— Майк… Я тебе точно могу сказать — из твоего вида я никогда не потеряюсь. И ты из моего вида тоже никогда не потеряешься. Я всегда буду тебя любить, хоть и не буду каждый день рядом, запомни это раз и навсегда.

— Ладно, пап, я запомню. А только, знаешь, вот у нас в садике мальчик один есть, его Павликом зовут… Он с мамой живет, а с папой гуляет по воскресеньям. И Павлик мне рассказывал, как его папа то же самое все время повторяет… Ну, про то, что всегда будет любить, хоть и рядом не будет… И чтобы Павлик это всегда помнил… Почему все слова получаются одинаковые, пап?

— Не знаю, Майка. Наверное, в этой ситуации трудно придумать какие-то другие слова. Но мне кажется, они самые правильные.

— А бабушка говорит, что не очень правильные! Когда я ей про Павлика и его папу рассказала, она ответила, что так не бывает. Что это… Это… Ой, слово забыла. Что-то про попу… Что это глупый попу…

— Популизм, что ли?

— Точно! Только я не знаю, что это такое. А еще я слышала, как бабушка маме говорила, будто тебя надо простить. Потому что ты за это будешь мамины ноги мыть и воду пить. Да, да, так и сказала! Только я опять не поняла — как это? Ведь нельзя такую воду пить, она ж грязная, фу? Ты ведь не станешь такую воду пить, правда?

— Не стану, Майка. Тем более бабушка просто шутила.

— Опять шутила?

— Ну да… Это специальная такая шутка, только для взрослых. И вот что, Майка… Давай-ка мы не будем больше вспоминать, что говорят мама с бабушкой. Тем более разговоры взрослых нельзя подслушивать.

— А я и не подслушивала! Они разговаривали, когда мы все вместе обедали! Что мне, надо было под стол залезть и уши заткнуть? А кто бы вместо меня обедал?

— Ладно, понял… И все равно не будем больше вспоминать! Давай садись в машину, поехали. Нас ждут карусели, пирожные с вишенками и другие всякие удовольствия! Гуляем, Майка!

— Гуляем, пап! Ура-ура…

День пробежал незаметно и впрямь закружился каруселью. И погода их пощадила, одарив солнечным светом сквозь редеющую желтизну парковых аллей. Правда, дождь пошел к вечеру, но все равно пора было возвращаться.

— Мы ведь еще будем гулять, пап?

— Конечно, Майка. Часто-часто будем гулять. И к бабушке Ане с дедушкой Пашей будешь часто приходить.

— Я тебя люблю, пап…

— И я тебя, Майка… Не будем грустить, ладно? Если мы знаем, что любим друг друга, зачем грустить? Договорились?

— Ладно…

— Ну, пойдем. Видишь, на нас из окна бабушка смотрит?

— Пойдем…

Митя сдал Майку Елене Васильевне, спустился вниз, быстро выехал со двора. В машине все еще оставался Майкин сладко-молочный запах, такой родной, что опять подступил комок к горлу. Ну вот… Уговаривал дочь не грустить, а сам…

К Дэну поехать, что ли? Посидеть, выпить за встречу?

Нет, пожалуй. Не стоит. Завтра с похмелюги голова будет болеть. А завтра нужна рабочая голова, свежая. Завтра на работу! Как хорошо, что завтра на работу.

— …Димон! Вот здорово, что ты пришел! А мы тут зашиваемся.

— …Как отдохнул, Димочка, все в порядке?

— …Димка, тебя в бухгалтерию просили зайти! Да не потом, а сейчас! Отпускные тебе начислили! Не нужны, что ли? Если не нужны — мне отдай.

Какой сладостный хор голосов! Какие они все свои, дружбаны-коллеги, сотрудники и сотрудницы. Да, работать в таком коллективе — дорогого стоит. И ведь чуть не потерял всю эту душевную трудовую поэзию… Во дурак, а? Из‑за кого? Да, из‑за кого…

И вообще, был ли мальчик-то? Может, никакого мальчика и не было? Просто он упал в темный глухой колодец, долго летел вниз, разбиваясь о стены… Долетел до дна, оттолкнулся ногами и вверх полетел. Обратно. И прилетел… А мальчика никакого не было.

Ладно, забудем. Надо работать, наверстывать упущенное. Сделаем вид, что и впрямь не было «мальчика». Никогда не существовало. Просто он вернулся из отпуска…

Ага, размечтался. Всего половина рабочего дня прошла, и пожалуйста, «мальчик» по имени Вика уже нарисовался в дверях кабинета. Хорошо, что ребята курить ушли…

— Привет, Ники! Не ждал, да, что Магомет сам припрется к горе? А мы, Магометы, не гордые, мы можем и припереться, ты же нас знаешь.

— Что тебе нужно, Вика? Я вчера все по телефону сказал.

— Что мне нужно? Хм… Странный вопрос… Как будто не знаешь, что мне нужно… Всего лишь капельку любви.

— Прекрати паясничать.

— Это я паясничаю, да? Но тебе же нравилось раньше, как я паясничаю?

— Все, больше не нравится. Если тебе ничего не нужно, то… У меня много работы, Вика.

— А если нужно? Если я совсем без тебя не могу? Если я люблю тебя так, что… Если я умираю без тебя, а? Нет, правда, Мить… Ты прости меня! Мне очень, очень плохо без тебя. Ну, дура я, напилась в ту ночь, наговорила всякого… Ты же знаешь, что это неправда, что это натура у меня дурацкая. Я больше не буду, честное слово! Клянусь… И Дашка про меня тоже все наврала. Да она мне просто завидует, потому что ей приходится с мерзким стариком спать! А я тебя люблю. Тебя одного. Поедем ко мне, а?

Вика медленно шла на него от двери, смотрела в глаза. Митя вдруг поежился, сглотнул сухим горлом, с трудом отводя взгляд — боже, какие у нее глаза… Ведь они сумасшедшие, как у Настасьи Филипповны. И она, Вика… Она ведь тоже сумасшедшая. Наверное, ее сумасшествие — это как вирус, как инфлюэнца. Иначе… Как объяснить?!

— Уходи… Уходи, Вика! — Он быстро шагнул в сторону, будто боялся, что она сцапает его или укусит острыми мышиными зубками.

Смешно со стороны, наверное, смотрелось.

— Дима! — сунулась в дверь секретарша Настя и остановилась, удивленно подняв брови вверх.

Вика обернулась, глянула на Настю зло.

— Ой! Ой… — приложила белую руку к полной груди блондинка Настя и будто поперхнулась своим же возгласом. — Я чего зашла-то, Дим… Там, в переговорной, все собрались, тебя ждут. Меня Игорь Владимирович за тобой послал.

— Да, иду, Насть. Спасибо. И проводи, пожалуйста, посетительницу. И кабинет закрой, хорошо?

— Да, Дим, конечно.

Наверное, он слишком резво рванул по коридору в сторону переговорной комнаты. Но успел услышать, как Вика крикнула ему в спину:

— Я тебя буду ждать в кафе напротив, Мить! Нам надо поговорить, Митя, слышишь?

Да если б он знал, что она будет торчать в этом кафе до десяти вечера! Именно в десять вечера он, счастливо наработавшийся и приятно уставший, спустился с офисного крыльца, медленно побрел к машине, с наслаждением вдыхая влажный осенний воздух. Но так и не успел до машины дойти, увидел, как Вика бежит через дорогу, пытаясь на ходу всунуть руку в рукав плаща.

Впрочем, бежит — это было не про Вику. Она не бежала, она семенила восьмерками, будто исполняла страстные движения из латиноамериканского танца «Ламбада». Что это с ней? Пьяна в стельку? О, этого еще не хватало.

Вот проезжающая мимо машина взвизгнула тормозами, плюнула отчаянным мужским матом из приоткрытого окна. Вика остановилась, гордо подняла голову, вальяжно ответила тем же. И закрутила свои восьмерки к нему, продолжая возмущаться:

— Представляешь, какой гад, Мить!.. Чуть на меня не наехал!.. А чего ты так долго, а? Я сидела там, в кафе, у окошка, ждала тебя, ждала, как собака. Виски пила… Я собака, Мить, да? Да, я собака… Потому что я тебя люб-лю… И никому не от-дам… Ты мой, Митя, мой… Ой, не могу, мне плохо! Поехали домой, а?

Протянув руки, она бросилась вперед и цепко обхватила его за шею, захныкала-заскулила пьяно:

— Мне плохо, Мить… Как же мне плохо… Я так по тебе скучала, я не могу без тебя. Ну поехали, а? Ой, не хватай меня за руки, я сейчас упаду.

И что делать? Расцепить ее руки на шее, пусть падает? Пусть лежит на асфальте под осенним дождем? И кто только придумал мужскую порядочность и вежливость вкупе с интеллигентностью!..

Митя кое-как усадил Вику на заднее сиденье своей машины, захлопнул дверь. Выудил из кармана мобильник, нашел номер ее подруги Даши, нажал на кнопку вызова.

— Да? — удивленно прошелестела Даша. — Митя, ты?

— Да, я. У меня к тебе просьба, Даш. Ты не можешь Вику… принять? Я ее сейчас к дому подвезу.

— Она пьяная, что ли?

— Не то слово.

— Что ж, понятно… А сам чего не можешь… принять?

— Ну… Значит, не могу. Не хочу к ней в квартиру подниматься. И бросить на улице у подъезда не могу. Она сама не дойдет.

— Ладно, поняла, можешь дальше не объяснять. Вези, я сейчас к ее подъезду подъеду. Я как раз недалеко…

— Спасибо, Даш.

— Да не за что.

Митя сел в машину, с опаской скосил глаза. Вика спала, свернувшись жалким клубочком на заднем сиденье. Когда он подъехал к подъезду ее дома, увидел, как невдалеке сверкнула фарами Дашина изящная «Хонда».

Вдвоем они вытащили Вику из машины, доволокли до лифта. Вика бормотала что-то во сне, но на ногах каким-то чудом стояла.

— Все, дальше я сама… — сердито проговорила Даша, прислонив Вику к стенке и придерживая за плечо. — Иди, Митя, иди.

Он быстро повернулся, пошел прочь. Не дойдя до двери, услышал Дашино тихое, будто и не ему сказанное:

— Надо же, молодец… Выкрутился…

Обернулся, глянул на нее удивленно:

— Это ты мне?

— Тебе, тебе, кому же еще? Но знай, она так просто от тебя не отвяжется. Будь готов к неожиданностям, пока она себе новую жертву не присмотрела.

— Думаешь, присмотрит?

— А то…

— Я в смысле времени спрашиваю — скоро это произойдет? С новой жертвой-то?

— А ты уже и не чаешь, да?

— Ну… Хотелось бы побыстрее, конечно.

— Ну, милый ты мой… Тут уж как судьба повернется. Но к Вике она повернется обязательно — и к экстрасенсу ходить не надо. Я ж ее знаю как облупленную. Правда, до сих пор не понимаю, как у нее это получается. Особыми техниками владеет, что ли? Или чарами какими? А впрочем… И понимать не хочу, если честно. Как-то это все… не комильфо для нас, для хороших девочек. Ладно, иди, вон уже лифт пришел.

Следующим вечером Митя вышел из офиса с опаской. И не потому, что боялся появления Вики, а потому, что время терять не хотел, к Дэну торопился — тот позвонил после обеда, просил приехать. И голос у друга был какой-то убитый. Митя хотел по телефону выспросить — что, мол, случилось, но Дэн упорно твердил свое:

— Приезжай… Я сегодня с утра дома, на работу не пошел, так что в любое время…

— А почему? Почему на работу не пошел?

— Приезжай, сказал же…

Так что появление Вики было бы крайне нежелательным. Пока шагал к машине, усмехнулся про себя — надо же, как быстро желания переходят в разряд «нежеланий»… И впрямь, что ли, от любви до ненависти один шаг? Старо как мир и грустно. Даже и пошловато как-то. И обидно за любовь и за ненависть. И за себя, дурака, тоже обидно…

Дэн открыл ему дверь, глянул мутными красноватыми глазками, дохнул водочно-перегарным духом:

— Ну, наконец-то… Хоть умирай, а хрен тебя дозовешься. Опять с бабами разобраться никак не можешь? — развернулся и пошел в сторону кухни, шлепая по паркету голыми ступнями.

Глядя другу в спину, Митя подумал: видать, и правда стряслось что-то. Прогул на работе, водочный перегар, несвежий халат — это не про Дэна. Сейчас разберемся…

На кухонном столе разверзлось пивное свинство, можно сказать, по всем канонам жанра: пустые пивные бутылки соседствовали с едва початыми, большая стеклянная кружка выглядела до неприличия мутной от многократно осевшей и пролившейся по краям пены, и завершала все это хозяйство классическая композиция из рыбьих ободранных шкурок, примостившихся сиротливой кучкой на краю стола. Небритая похмельная рожа Дэна вписывалась в картину весьма колоритно, с какого ракурса ни смотри. Хоть от двери, хоть от плиты, хоть от окна.

— Чего ты маячишь за спиной? — недовольно буркнул Дэн, наливая себе пива. — Возьми себе чистую кружку, садись, присоединяйся.

— Нет, не хочу.

— Ага… Как Мюнхгаузен, что ли?

— Давай рассказывай, что у тебя стряслось!

— Да ничего у меня не стряслось! Вообще по большому счету ничего! Ни-че-го… Понимаешь?

— Понимаю. А если по маленькому счету?

— По-маленькому — это когда писают. Это в счет не берется.

— Ага… И давно это у тебя?.. Не по-большому и не по-маленькому?

— Да пошел ты… Значит, не будешь пить?

— Не буду.

— Ну… Все равно тогда садись, не мельтеши. А я пива выпью. Я ночью водку пил, а сейчас у меня горькое похмелье.

— Да я вижу, вижу… И мучаюсь мыслью: кого-то ты мне сейчас очень напоминаешь! Кого же, а?

— Бена Аффлека? Брэда Питта? Джастина Тимберлейка?

— Ага, размечтался… Слесаря Гошу ты мне напоминаешь, вот кого. Из фильма «Москва слезам не верит». Он так же сидел, пиво пил и рыбой об стол стучал, помнишь?

— Помню… А что, хороший фильм. И Гоша хороший. И актер Баталов его гениально сыграл, да… Кстати, и повод для пьянки у нас с Гошей одинаковый… Надо же, как все удачно совпало… Надо за это выпить! Спасибо, брат!

Дэн отпил пива из кружки, поморщился, вяло мотнул рукой, примериваясь к аппетитным кусочкам рыбьих копченых спинок, любовно разложенных на тарелке.

— Не понял… Чего у тебя совпало, Дэн? Повод для пьянки?

— Ну да…

— И что за повод?

— Ну, как же… Гошу баба обманула, и меня, выходит, баба обманула.

— Да говори уже, какая баба! Чего я из тебя все клещами вытягиваю!

— Так у меня вроде одна баба, жена моя, Аленушка.

— И что? Как она тебя обманула? Она что… Она приехала, что ли? У нее ж вроде полгода еще до конца контракта?..

— В том-то и дело, что ей предложили про-длить контракт. Понравилась она им, хорошо пляшет. Большая удача для балерины из кордебалета, правда?

— Понятно… И ты по этому поводу пьешь?

— А чем не повод?

— Ну… В общем, да. Значит, она через полгода не вернется… А на какой срок ей продляют контракт?

— Еще на три года.

— Ух ты… Много. А тебя, значит, побоку?..

— Почему — побоку? Нет, она меня к себе зовет. Вчера утром звонила, говорит, уже узнала, как это все устроить. Ну, чтоб я тоже на три года в Америку уехал. Представляешь, уже решила все за меня, уже договорилась с кем надо, и насчет оформления документов тоже…

— Ух ты! Так а чего сразу-то не сказал? Выходит, нет никакой проблемы? Молодец, Аленка!

— Да почему?! — вдруг изо всей силы шарахнул кулаком по столу Дэн, пьяно икнув. — С какого перепугу она молодец-то? Поставила меня перед фактом, ага! Давай, все бросай и приезжай, если любишь! А я ведь тоже могу так сказать, правда? Все бросай и приезжай, если любишь! Я ведь так не сказал, я тут почти три года один, как идиот… Люблю, жду, надеюсь. Ни одной бабы в дом не привел. Нет, ну не так, чтобы совсем, конечно… Но в дом, в супружескую постель — ни-ни! Вот скажи, ты видел в моем доме за это время хоть одну бабу живьем, а? Видел?

— Нет, не видел.

— Вот! А она! Все бросай и приезжай! Громкий командный голос репетирует! Показала мне мое место! То есть не она ко мне, а я к ней! К ноге, как собака! Неужели она не понимает, что этим… Как бы мой статус, который мужицкий, выше своего бабского статуса… Вернее, ниже…

— Ну, все, братан, тебя уже понесло. Смотри-ка, Гошиными словами заговорил, тютелька в тютельку. Он так же, помнится, в кино про статусы рассуждал. Дело выеденного яйца не стоит, а ты кулаками машешь. Радоваться надо, идиот! Тебя любят, тебя хотят, тебя зовут… И не куда-нибудь в деревню Гадюкино, а в Америку! А ты сидишь, про статусы рассуждаешь! Ты ж ее любишь, Дэн! И Аленка тебя любит!

— Я что, подкаблучник, чтобы за бабой бежать? Спасибо, нагляделся уже на одного такого.

— Это ты меня, что ли, имеешь в виду?

— Нет. Бена Аффлека с Брэдом Питтом я имею в виду.

— А ты не путай дерьмо с лопатой, Дэн. Я ж объясняю: тебя Аленка любит по-настоящему, и ты ее так же любишь. А я… И Вика… У нас близко не было того, что можно назвать любовью. Что угодно, только не любовь. Так что ссылка на меня не корректна и, кстати, уже неактуальна. Излечился я, братан, выздоровел. Можешь меня поздравить.

— Да ты что? Свежо предание, но верится с трудом! Хотя… Если трезвым глазом посмотреть… Да, рожа у тебя другая, братан. Прежняя рожа-то, Митькина. И глаза нормально смотрят, а не как у спаниеля, которого третьи сутки на двор не выпускают. Поздравляю… А она тут была, кстати, Вика твоя. Ну, то есть теперь не твоя…

— Когда?

— А как ты уехал, сразу и заявилась. Пристала с ножом к горлу — где да где… А я, конечно же, как партизан, никакой информации не выдал. Ни явок, ни паролей, ни адресов. Ух, она психовала! Вазочку глиняную разбила, Аленкину любимую… Мы ее из Туниса привезли… У нее конкретно крышак поехал, братан, я аж испугался! Глаза бешеные, ноздри дрожат… Она не наркоманка, часом, а? Меня потом, после ее ухода, еще долго колбасило. И как ты во всем этом жил, не представляю.

— Вот так и жил… И сам теперь не представляю.

— Как хоть съездил-то? Расскажи… Бабы красивые в группе были? С кем по Парижу гулял? Или настроения гулять не было?

— Почему, гулял… Только не с бабой, а… С пацаном одним… И с его мамашей…

— О как! С пацаном и мамашей! Эк тебя угораздило! Надеюсь, мамаша у пацана ничего хоть была, молодая-красивая?

— Ну… Как тебе сказать… В общем, да… И пацан такой, знаешь, забавный… Надо позвонить ему как-нибудь…

— Пацану? Или мамаше?

— Отвали.

— А чего так?

— Ничего. Отвали, я сказал. Не твое дело.

— Ого… Юпитер, ты сердишься? Значит, ты не прав, Юпитер? А я, выходит, прав?

Надо было что-то отвечать, а Митя растерялся. И не потому, что и впрямь сердитым Юпитером заделался, а просто не понимал, откуда они взялись — растерянность и злость. Почему-то ужасно не хотелось говорить о Кирке и Вике в навязанном Дэном насмешливом тоне… Выдержав паузу, он деловито перевел разговор в другое русло:

— Кстати, давай-ка твою проблему более конкретно обсудим. У мамы подруга есть, она тоже недавно визу в Америку оформляла. Хочешь, телефончик для тебя попрошу? Она тетка деловая, все нюансы тебе расскажет.

— Ладно, давай телефончик, пригодится. Хотя Аленка говорит, что все уже продумала, что да как. Соскучилась, говорит, сил нет.

— Я ж говорю, она тебя любит! А ты — статус, статус…

О его поездке и Париже они больше не говорили. Да и сам Митя больше не вспомнил ни о Кирке, ни о Вике. А через три дня, когда пришел с работы домой, страшно уставший и голодный, мама, накрывая на стол к ужину, вдруг всплеснула руками:

— Ой, Мить… Все время забываю тебе сказать! Тот телефон звонит… Ну, который я тебе покупала в дорогу, с чистой сим-картой… Ты снова старым пользуешься, а тот звонит!

— Хорошо, мам, я проверю. Спасибо.

— Да, проверь. А то я вздрагиваю все время. Я ж сама туда два номера занесла — свой и папин. Ну ты помнишь… А он звонит! А я не знаю, что делать. И отвечать как-то неловко… И ты в него не заглянул ни разу, как приехал, наверное?

— Да, не заглянул… Сейчас посмотрю.

Во входящих действительно было зафиксировано три вызова. Наверняка Кирка. Или… Женя? Нет, точно Кирка… Перезвонить ему, что ли?

Хотя время довольно позднее. Лучше завтра. И надо перебросить Киркин номер в старый привычный телефон, дать ему легальный статус… И Женин тоже… Пусть будет.

Да, пусть будет. А вдруг очень захочется ей позвонить? Хотя… Что он ей скажет? Как ты там, в Париже? Все еще страдаешь, je suis malade? Нет, лучше не надо… Сразу не позвонил, а теперь глупо как-то… Такое ощущение, будто и не с ним все это было. Тем более сейчас, когда выздоровел… Сейчас вообще у него странное состояние, будто в невесомости плавает. Бывает такое после долгой болезни, когда еще не живешь, а нащупываешь новую жизнь, как слепой, и боишься впустить кого-то в свою невесомость. Может, потом, когда силы восстановятся… А пока никого не надо.

Задумался и вздрогнул — телефон в его руке ожил звонком. Он принял вызов…

— Ой, ну наконец-то. Я уже двадцатый раз звоню, блин, что за дела?

— Кирка! А я хотел завтра тебе звонить. Кирка, я рад… Прости, брат, с телефонами не разобрался. Я снова старым пользуюсь, а про этот забыл… Прости, брат!

— Ладно, прощу. Если поможете мне в одном дельце. Поможете?

— Ну, если смогу… А что за дельце?

— Да у меня тут планшетник барахлит… Может, глянете?

— Хм… Ты думаешь, я сумею? Нет, глянуть-то я могу, конечно, но… Тут специалист нужен, Кирка. Ты знаешь, у меня есть один знакомый чувак, который в этих делах разбирается. Давай я тебе его телефончик скину?

— Не, не надо телефончик. Я хотел, чтобы вы сами, ко мне домой… Приходите, а? Может, вместе и с планшетником разберемся?

— К тебе домой? Хм… Знаешь, у меня сейчас просто на работе завал…

— Понятно. Значит, отфутболить решили, да? Понятно…

— Нет, Кирка, нет! Ну что ты…

— Тогда приходите.

— Да как-то неловко. А что мать скажет?

— Да ничего она не скажет. Вы же ко мне придете, а не к ней. Давайте в это воскресенье, а? По воскресеньям же на работу не ходят.

— Ладно, черт с тобой… Тогда в воскресенье вечером, ближе к семи. Идет?

— Идет! Буду ждать. Записывайте адрес.

— Ага, сейчас запишу… Погоди, ручки под рукой нет…

Потом Митя с недоумением разглядывал бумажку с нацарапанным на ней огрызком карандаша адресом. Вот же Кирка, черт рыжий! Как ловко его в эту авантюру втравил… Можно представить себе лицо его мамаши, когда он в дверях нарисуется! Здрасте, я в гости к вашему сыну пришел!

На лице ее, кстати, ничего особенного не отразилось. Открыла дверь на его звонок, уставилась поверх очков так, будто и не узнала. А может, он ее врасплох застал, как тот гость, который хуже татарина?

Да, наверняка врасплох. Видно, что с утра не причесывалась. И футболка на плече рваная, и штаны серые трикотажные, с пузырями на коленях, совсем невразумительные. И глаза припухшее будто — может, и умыться ради воскресенья забыла? Стоит, смотрит, как на пустое место…

— Это… Это вы, Дмитрий? Но как?..

— Мам, это ко мне! — выскочил в прихожую Кирка. — Это я Дмитрия позвал, мы с планшетником разбираться будем.

— Как это, ты позвал? И с каким планшетником? — в ужасе обернулась Вика к сыну. — Ты что, Кирка, с ума сошел? — и снова к нему: — Простите его, Дмитрий, он точно с ума сошел…

— Да все с ним в порядке, не беспокойтесь. Он позвал, я пришел, что тут такого?

— Да? А… Ну да, конечно… Да вы проходите, проходите…

— Пойдемте ко мне в комнату, Дмитрий! — распорядился Кирка, махнув рукой в глубь коридора. И тут же развернулся, весело скомандовал матери: — Чаю нам сделаешь, ага?

— Чаю? Да, чаю, конечно… — снова кивнула она, как послушная сомнамбула. — Да, я сейчас…

— Нет, ты видел? — сиплым шепотом спросил Кирка, плотно закрыв дверь своей комнаты. — Видел, а? Ой, извините… То есть вы видели?

— Да ладно, давай на «ты», чего уж там. А что я такого должен увидеть?

— Ну… Она ж сама не своя. Еще и ревет все время. Видел, какие глаза опухшие?

— Ну… Может, у нее просто глаза болят? Или случилось что? На работе неприятности?

— Да прям! Все у нее в порядке на работе!

И с глазами тоже! Это она из‑за тебя ревет, я знаю!

— Кирка, не придумывай, а? И вообще…

Зачем ты меня позвал? Где планшетник?

— Да все с ним нормально, с планшетником… А насчет мамы я не придумываю, она точно из‑за тебя ревет. А еще фотки все время пересматривает, которые мы в поездке делали и на которых ты есть. А потом снова ревет. Тебе этого мало, да?

— Кирка, прекрати… Нельзя так, понимаешь?

— Что — нельзя?

— Нельзя ставить взрослых людей в дурацкое положение своими выдумками.

— Так если выдумками — конечно! Но я же ничего не выдумываю! Позавчера к нам тетя Катя приезжала, и я слышал, как они с мамой на кухне разговаривали… О тебе, между прочим!

— Обо мне?!

— Ну да… Чего удивляешься? Как будто не видишь, что она в тебя влюбилась! Не видишь?

— Нет…

— Ну так присмотрись лучше! Тетя Катя тоже ее весь вечер уговаривала — сама, мол, ему позвони, чего такого-то? Сейчас так принято, можно женщине первой звонить, даже приветствуется! Нынче, говорит, образ пушкинской Татьяны давно перестал быть наивно-трогательным, поскольку нынче каждая девушка — сама себе Татьяна. И знакомится первая, и звонит первая, и даже замуж сама первая просится. А что, так и есть… Ко мне тут Ирка из параллельного класса два раза уже подваливала, предлагала встречаться. Ну, это я так, к примеру…

— А ты что, Ирке взаимностью ответил?

— Да не, я без любви не могу.

— А я, значит, все могу, да?

— Ну так мать к тебе сама и не подваливала. Она ж умрет сразу, если на такое решится. Да и не решится никогда…

— А ты, значит, за нее все решил, да? И придумал это трудное дело в свои руки взять? Ох, Кирка, ну ты даешь, брат…

— Да ничего я не решил! Вообще не буду тогда разговаривать, если ты ржешь…

— Я ржу?!

— Да. Ты глазами ржешь. Думаешь, не вижу?

— Ладно, брат, извини. Давай тему закроем. Так что у тебя, говоришь, с планшетником?

— Да все с ним нормально, говорю же… Я думал… Я хотел… Слушай, а ты женись на ней, а?

Чего вокруг да около огород городить? Знаешь, какая она хорошая? Да она вообще лучше всех!

Пока Митя соображал, как правильно Кирке ответить, чтобы было педагогично и без лишнего «ржания» в глазах, неловкую паузу раздробил на кусочки легкий стук в дверь. Кирка сделал страшное лицо, приложил палец к губам, потом воскликнул жизнерадостно:

— Да, мам, заходи!

Митя вдруг почувствовал, что краснеет. Как пацан, попавший в ужасно неловкое положение. Ну и как теперь глядеть на Вику, как разговаривать?

Да и она, похоже, чувствовала себя не лучше. Хотя и причесаться успела, и переодеться. Челочка Деми Мур, клетчатая голубая ковбойка, джинсы новые… А ничего так, ей идут джинсы в обтяжку…

— Пойдемте чай пить… Я на кухне накрыла, ничего?

Глянула исподлобья, улыбнулась осторожно и тут же прикусила губу, словно не позволяя себе улыбки. Снова глянула…

А на Митю вдруг веселое нахальство напало. А может, и не нахальство, а обыкновенное мужицкое самолюбие. Фотки, мол, перебираешь, да? По ночам плачешь? Тете Кате про меня рассказываешь? Не хочешь быть пушкинской Татьяной, да? Нет, а у какого мужика после таких откровений сермяжное самолюбие не проснется? Хотя бы ненадолго?

Пришли на кухню, чинно уселись за стол. А чай хороший Вика заварила, настоящий, цейлонский.

— Вам покрепче, Дмитрий?

— Да, мне покрепче.

— Вот, пожалуйста, берите печенье, больше ничего нет… Если б я знала, что вы придете, пирог бы к чаю испекла…

— А ты умеешь? — спросил с улыбкой Митя.

— Что?! — Брови у Вики взлетели удивленно.

— Ну… Пирог-то умеешь печь или просто так хвалишься? — повторил вопрос Митя.

Наверное, это нахальство в нем заговорило. Веселое, легкое. Оно же и на «ты» заставило перейти. Тоже легко и весело. Оно же и удовольствие получило от Викиного растерянного смущения.

— Да она умеет, умеет! — закивал Кирка, радостно зыркнув на мать. — Она все умеет! Я ж тебе говорю…

— Не поняла… Что ты ему говоришь? — Лицо Вики вытянулось испуганно в недоумении. — Кирка, ты что?.. Я тебя убью когда-нибудь, Кирка, честное слово!..

— Да что я такого?.. Ой, да ну вас!.. Уже и сказать ничего нельзя…

Кирка изобразил на лице оскорбление, фыркнул, отодвинул от себя чашку с чаем. Но и этого ему показалось мало. Подскочил со стула, быстро вышел из кухни, бурча что-то себе под нос.

Кирка ушел, а они остались. И надо было о чем-то разговаривать. Вот только о чем? О погоде? Какая нынче осень приличная стоит, тепло и дождей мало? Нет уж, лучше молчать. Поиграть в эту неловкую игру, в парное движение по канату-паузе — кто первый вниз оборвется…

Первой оборвалась Вика. Прошелестела тихо, глядя в свою чашку:

— Ты… Ты не сердись на Кирку, ладно?

— Бог с тобой… Почему я должен сердиться?

— Ну, что в гости зазвал… Знаешь, он иногда так может нафантазировать себе что-то немыслимое! Да ты и сам помнишь, наверное. Что я тебе рассказываю?..

— Да уж. Помню, помню.

— Ну вот! Понимаешь, трудно ему… Очень трудно. Ты не обижайся и не обращай внимания, пожалуйста.

Что ему полагалось ответить? Ладно, не буду обращать внимания. А если уже? Если уже это внимание обратилось-перевернулось, и не знает, как себя обнаружить, и тычется сослепу, не может выход найти? А может, боится его найти, а?

— Ладно, Дим, иди… Ты ведь торопишься, наверное?

— А пирог? Ты обещала пирог…

— В другой раз как-нибудь. Вернее… Ничего я тебе не обещала! Ну, уходи же, чего ты?

— А почему ты мне грубишь?

— Я не грублю. Просто… Просто я не могу… Еще раз прошу прощения за Кирку. Идем, я тебя провожу!

В прихожей, уже стоя в дверях, он вдруг развернулся, шагнул к ней, обнял, прижал к себе. Услышал, как она успела пискнуть испуганно…

А больше ничего не успела.

Боже, какая она маленькая и хрупкая!.. И губы пахнут ягодами. И целоваться совсем не умеет. И мешает что-то. Очки! Проклятая элегантная оправа брусничного цвета, чтоб тебя… Надо снять к чертовой матери…

Вика затрепыхалась у Мити в руках, закрутила головой, как воробей, прошептала на сиплом вдохе:

— Ты что?.. Ты что делаешь, Кирка увидит!.. Пусти!

— Тихо, тихо… Тем более, я думаю, он в курсе происходящего… Думаю, затаился где-то неподалеку.

И крикнул, не выпуская Вику из рук:

— Кирка, ты где? Я ухожу, пока!

— Пока-пока… — тут же принеслось из коридора Киркино явно торжествующее. Слишком откровенно торжествующее и в то же время тактично-сдержанное — ничего, мол, не стесняйтесь, продолжайте, пожалуйста, в том же духе.

Вика высвободилась-таки, быстро поправила челку, выхватила у Мити из рук очки, надела, тыкнула пальцем в дужку на переносице. И глянула Мите в глаза.

Бог знает, что она там увидела. Но пробежал по ее лицу озорной промельк, и губы поехали в едва сдерживаемой улыбке, и вырвался хохоток-шепоток:

— Совсем с ума сошел, что ли? Как я ему… объясню?

— Ну, не знаю… Как хочешь теперь, так и объясняйся! Скажи, что сама на меня с поцелуем набросилась!

— Дурак… Иди давай отсюда…

И вытолкала его в спину, смешно тыча кулаками между лопаток. И захлопнула дверь.

А на улице был дождь! Вкусный, свежий, пахнущий листьями и влажной землей! И сумерки были желтые от летящих по ветру листьев! Красота… И как жить хорошо, господи…

Счастливое ощущение новой силы плескалось внутри, яростно выпихивая остатки болезненного тумана. Или что еще там, внутри, оставалось? Невесомость? Да ну ее к черту, нет больше никакой невесомости!.. Есть жизнь, есть осень, есть он, живой и здоровый! И счастливый! Да, похоже, что и счастливый…

И подумал вдруг с усмешкой — надо было давно это сделать, то есть Вику поцеловать… Оказывается, вот в чем секрет был! А он, дурак, не понял… А жизнь-то сама распорядилась, подсунула ему спасительное лекарство от болезни… Да, и спасибо Вике! А как иначе? Шутки шутками, но… Как говорят в той же Одессе, в каждой шутке есть доля шутки, остальное все правда!

Мите даже захотелось подпрыгнуть и отчебучить что-нибудь этакое… Элемент гопака с присядкой, притопом-прихлопом и вывертом из‑за печки. Опа, опа, Америка, Европа! Эх-х-х…

Может, и отчебучил бы, если бы телефон в кармане не затрезвонил…

— Да, мам! Слушаю! — радостно отрапортовал он в трубку.

— Мить, тут опять твой телефон звонил…

Ты извини, но я ответила. Не знаю почему…

Извини.

— Да ничего, мам.

— Это какая-то Женя тебе звонила, Мить. Говорит, ты ей очень нужен. Я объяснила ей, что у тебя с собой другой телефон, а этот дома оставил… Давай я тебе ее номер скину, ладно?

— Нет, мам, не надо. У меня есть.

— Но ты ей перезвонишь? Она очень просила!

— Да, мам… Спасибо. Пока.

Митя не стал думать, не стал мысленно готовиться к разговору. Сразу кликнул Женин номер — а вдруг у нее что-то случилось? Вдруг помощь нужна, если очень просила перезвонить? Открыл дверь, сел в машину… Гудки, гудки… Наконец знакомый голос:

— Да, слушаю…

— Привет, Жень, это я.

— Митя?! А я тебе звоню, звоню!

— У тебя в телефоне остался другой номер…

— Да, мне твоя мама уже объяснила. Она у тебя очень вежливая, так хорошо со мной поговорила… Мить, а я прилетела вчера! Я теперь здесь. Возможно, где-то рядом с тобой!

— Откуда ты прилетела? Из Парижа?

— Ну да. А чему ты так удивляешься? Я ведь тоже всегда жила в этом городе. Я тебе рассказывала, неужели не помнишь? Ты еще удивлялся — как, мол, все странно совпало. Чтобы два земляка с одинаковой душевной проблемой взяли и встретились на мосту в центре Парижа. Неужели не помнишь, Мить? Но, в общем, не суть важно. Я ведь тебе не просто звоню, мне очень нужна твоя помощь. Поможешь мне?

— Да, конечно. Чем смогу.

— Понимаешь… После нашей встречи со мной будто произошло что-то. По крайней мере, я многое поняла и переоценила. Знаешь, нельзя от проблемы убегать! Надо как-то по-другому ее решать, не бегством! Ну вот, я и решила… Я буду действовать кардинально! То есть не убегать, а наоборот, грудью на нее пойду!

— Это как, Жень?

— Ну, как тебе объяснить? Я долго живу вдалеке от Глеба, и я не могу себя проверить… То есть не пойму, нужен он мне по-прежнему или нет. В общем, мне надо его увидеть! Увидеть, чтобы освободиться от него окончательно. Может, это и глупо звучит, но я чувствую, что именно так надо. Чтобы увидеть, и… И…

— Не знаю, Жень. По-моему, странный способ освобождения.

— А ты помоги мне, Мить!

— Чем же?

— Пойдем на встречу вместе… Я ведь уже ему встречу назначила.

— Когда?

— Завра вечером, в кафе «Синица». Знаешь?

— Знаю.

— Придешь?

— Приду.

— Тогда в семь часов… Сможешь?

— Смогу.

— Спасибо, Мить! Значит, завтра в семь! Я тебя в скверике напротив кафе подожду, хорошо? Ну, чтобы войти вместе.

— Хочешь показать ему, что ты не одна?

— Нет, не в этом дело… Ну, может, чуточку и в этом. Просто с тобой я увереннее себя чувствовать буду.

— Хорошо, я понял. Я приду, Жень. До завтра.

— До завтра, Мить.

Вику он поначалу не увидел, когда следующим вечером вышел из офиса. Глянул на часы, понял, что опаздывает на встречу с Женей, быстро пошел к машине. А Вика будто из-под земли выросла, преградила ему дорогу:

— Постой, Мить, поговорить надо.

— Здравствуй, Вика. Извини, но я тороплюсь. Да и не о чем нам уже говорить, все сказано.

— Куда ты торопишься? У тебя появилась другая женщина? Говори, это так, да?!

Голос ее дрожал высокими нотками, вплывая по спирали в истерику. О, как хорошо Митя знал эти нотки… А раньше они казались ему посылом ревности. Да, раньше многое представлялось в другой тональности — на фоне желтого болезненного тумана, в котором плавал, как наркоман. Но теперь-то не было никакого тумана! Чего ж он по-прежнему опасается этих ноток?

— Я тороплюсь туда, куда считаю нужным торопиться, — произнес Митя твердо. — Я свободный человек, Вика. Дай мне пройти, я действительно тороплюсь.

— Хорошо. Хорошо… Да, пусть будет так, ты свободный человек, да… Но… Дай мне время, Митя! Поговорим, и поедешь! Всего пять минут, не больше. Обещаю тебе. Всего пять минут.

Он глянул на нее осторожно: слишком уж разительная перемена в голосе произошла — от истерических ноток к суровой резкости. И глаза смотрят вполне трезво. Правда, тени под глазами такие ужасные, будто Вика три ночи не спала. И лицо бледное, без грамма косметики… Вика — и без косметики? Странно. А может, и впрямь случилось что?

— Ну чего так смотришь? Ужасно выгляжу, да? — предвосхитила она его вопрос. — Да, я знаю, что ужасно… Не сплю совсем, не могу… А сегодня днем чуть из окна не выбросилась. Как подумаю, что ты… Как ты со мной, будто я для тебя никто… Мне ведь Дашка рассказала, что ты даже в квартиру подняться не захотел, ее вызвал. Дотащил до лифта, и все… Тебе не противно было меня трогать, когда до лифта тащил? Может, противно, а?

— Вика, перестань. Я не понимаю, в чем трагедия. Все когда-нибудь расстаются, это нормально.

— А для меня не нормально! Ты слышишь? Для меня не нормально, не нормально! Я уже несколько дней не живу, а мучаюсь, будто у меня внутри огонь горит! Все, все внутри сгорело! Я еле ноги передвигаю, неужели ты не видишь?

— Ну, я не думаю, что это как-то с нашим расставанием связано. Может, ты больна? Сходи к врачу. А лучше — к психоаналитику.

— К врачу? Ты издеваешься надо мной, да? Неужели ты не понимаешь, что это все… Что это только с тобой связано? Что я не могу тебя потерять? Ты не понимаешь, как это больно, когда теряешь то, что… Что…

— Что раньше принадлежало тебе? Полностью и безоговорочно, и душа, и тело?

— Да, да, если хочешь… Это для меня хуже смерти. Правда… Вот ты сейчас стоишь передо мной, такой в себе уверенный, такой чужой, такой… Уже не мой… Да, наверное, я больна, Митя. Ты прав. Ты — моя болезнь. И только ты можешь спасти меня. Ведь ты не хочешь, чтобы я умерла? Неужели ты мне откажешь в том, чтобы… Чтобы я жила, Митя? Ведь ты не жестокий человек, я знаю… Прошу тебя!

— Ой, ну хватит. Не преувеличивай, Вик. Оставь этот монолог для книжного романа.

— Какого романа?

— Ну… Помнится, ты собиралась писать романы.

— Глупости говоришь, Митя… Какие романы? Вся моя несчастная жизнь — уже готовый роман. И только ты можешь переписать ее набело. Только ты, больше никто. Повторяю — только ты можешь меня спасти.

— Не надо такого пафоса, умоляю. Смешно слушать, правда.

— Смешно? Тебе смешно? Я дошла до последней точки, а тебе смешно? Я умираю, а тебе смешно!

— Да ладно, Вика, не умрешь. Поживешь еще. Дай мне пройти, опаздываю.

— Нет! Погоди еще, Мить. Ты не можешь со мной так, я же люблю тебя! Я очень люблю тебя! Я поняла, я… Я буду другой, Мить, обещаю.

— Не будешь ты другой. Да и не любишь. И не любила.

— Нет, я люблю тебя, люблю!

— Кого любят, Вик, тому желают добра и хотят сделать его счастливым. А тебе просто хотелось держать меня рядом. И все. Тебе совершенно было наплевать, счастлив я или нет.

— Да, ты прав. Да, в этом моя проблема, я согласна. Может, я не умею любить по-настоящему, да. Но мне от этого не легче, Митя! Ты ушел, и такая пустота кругом, такая невыносимая мука, что хочется биться головой о стену, расцарапать себе в кровь лицо, это так ужасно, Митя, пойми… Не уходи, пожалуйста. Я безумно тебя люблю.

— Боже… Да ты пойми, Вик, не бывает любовь безумной! Безумной бывает несчастная страсть, у которой нет ничего общего с любовью. Когда любят — радуются и смеются, а не страдают и не сходят с ума.

— Значит, у тебя уже есть?.. Есть с кем радоваться и смеяться? А мне что, умирать? Но это невозможно, нет… Или ты вернешься ко мне, или я… Это будет на твоей совести, Митя!

— Ой, только не надо меня пугать, ладно? Все, прости, у меня нет больше ни минуты… Дай пройти, Вика!

Митя взял ее за плечи, отодвинул, как посторонний предмет, шагнул к машине, плюхнулся на сиденье, торопливо захлопнул дверь. Боковым зрением видел, как она быстро пошла куда-то, роясь в сумочке. Ага, наверняка ключи от машины ищет… Точно, вон ее машина стоит, у обочины припаркована. В погоню, что ли, собралась? Этого еще не хватало!

Вика точно за ним поехала. В шпионов решила поиграть.

«И не свернешь никуда, не оторвешься, а время поджимает, — думал про себя Митя. — А впрочем… Почему надо отрываться? Я что, прячусь? Если ей так приспичило, пусть поглядит, как мы с Женей в кафе зайдем… Может, и вылечится от своего болезненного безумия. Успокоится наконец».

Женя сидела на скамье в скверике, лицо ее было немного растерянным и грустным. И вообще, она была какая-то другая. Не такая загадочная, как там, в Париже, на мосту Александра Третьего. По крайней мере, глядя на нее, je suis malade уже не вспоминалась. А может, это и хорошо для Жени, что не вспоминалась…

— Привет, Жень! Извини, я опоздал, так получилось.

— Ой, Митя!.. Здравствуй. А я решила, что ты уже не придешь. Ну что, идем? Глеб уже в кафе, я видела, как он заходил.

— Идем. А как мне себя вести, сориентируй?

— Да как хочешь… Мне же, главное, для себя нужно определить, что я окончательно свободна. Или не свободна… Я не знаю, Мить. Как получится, так и получится.

— Хорошо… Как скажешь. В любом случае рад буду тебе помочь.

— Спасибо, Мить.

В фойе Женя, раздевшись, долго стояла перед зеркалом, дрожащими пальчиками поправляя волосы. Митя вздохнул, глядя нее, но ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Возьми себя в руки? Будь смелее? Нет, словами тут не поможешь. Ему ли не знать…

А Глебу он поначалу удивился. В том смысле, что ничего от рокового красавца в нем не наблюдалось. Хотя потом он понял — это все лишь на первый взгляд… На самом деле есть в таких мужиках своя роковая харизма, есть. Именно в таких. В каких? Да черт его знает в каких… Вроде и ни в каких.

Вроде обыкновенный крепыш-флегматик. Ни одной эмоции на лице, ну, может, кроме надменной вежливости. Черты лица яркие, подробно вырезанные, все само по себе красивое — что глаза, что нос, что рот. Рубашка черная, из очень дорогих, парфюм тоже весьма дорогой, небрежно теплый. И лысина. Ухоженная, гордая, гладкая.

— Здравствуй, Глеб! — с улыбкой произнесла Женя, садясь за стол. — Познакомься, это Дмитрий! — Она посмотрела на Митю, будто помощи попросила. И проговорила уже тише: — Дмитрий, а это Глеб… Познакомься…

Глеб чуть кивнул, едва заметно улыбнулся. Ничего не сказал, не выдал ни одной лишней эмоции, только смотрел на Женю, прикрыв веками глаза. Будто ждал, как она еще будет суетиться. Будто ему нравилось Женино напряжение. А напряжение было, было… Да, черт возьми, рядом с этим Глебом чувствовалась неловкость определенного рода, никаким физическим обстоятельством не объяснимая! Будто он своей надменной харизмой обезоруживал, в солнечное сплетение бил, тем самым заставляя излишне суетиться. По крайней мере, бедную Женю можно было понять.

— А можно, я к вам присоединюсь, позволите? — услышал Митя за спиной Викин голос и даже не удивился нисколько.

Повернул голову, поднял глаза…

Щеки у Вики горели. Румянец был такой болезненный, будто в лицо ей плеснули кипяток. И глаза горели синим холодным огнем, как звезды на зимнем небе. И это было красиво. Да, она была очень красива в своей ярости. Как ее величество Снежная королева. Красива и… И ужасна.

Вика плюхнулась на свободный стул, оказавшись напротив Жени. Уколола ее своими глазами-звездами, потом произнесла с вызовом:

— Я женщина Дмитрия, меня зовут Вика! А вы кто?

— Я?! Да как вам сказать, собственно… Наверное, никто. Просто подруга.

— Подруга? Хм… Странно… А вы кто? — повернулась Вика к Глебу, замерла в боевой позиции, ожидая ответа.

И тут, наверное, произошло что-то. Наверное, то, что и должно было произойти по написанному к книге человеческих судеб сценарию. Вернее, в книге судеб этих двух людей — Вики и Глеба. Ведь не зря же их за этим столом свело, да еще такими странными путями.

Они глядели друг на друга не отрываясь. Будто воевали взглядами — кто кого, какая воля-харизма верх возьмет. Наверное, им обоим нужна была эта война. Спокойно-надменная Глебова харизма со знаком минус, бешено-страстное Викино «хочу» со знаком плюс. Минус на плюс — получается притяжение. А разряд из Викиных глаз какой выскочил! Синяя молния сверкает, разве что гром не гремит и волосы на головах не встают дыбом!

Вот Глеб улыбнулся едва заметно, протянул руку, накрыл Викину ладонь своей ладонью. Медленно перебрал ее пальцы. Вика дернулась. Но Глеб удержал ее ладонь в своей руке — легонько похлопал: мол, тихо, тихо, все хорошо…

Митя с Женей переглянулись неловко. Да, неловко было за этой сценой наблюдать. Захотелось встать и быстро уйти.

— Может, мы пойдем? Не будем ничего заказывать? — предложил Митя Жене, глядя, как в их сторону быстро продвигается официантка.

— Да, пожалуй… — согласилась Женя. — Я и не голодна…

— И я не голоден. Идем, Жень.

Они молча встали, пошли. Ни Вика, ни Глеб их останавливать не стали. Наверное, они вообще не поняли, что остались за столом вдвоем. Отряд не заметил потери бойца. Вернее, бойцов. Да и не бойцы они были, в общем. Нормальные люди со средней харизмой и средней самооценкой.

Вышли на улицу, Женя предложила:

— Может, в скверике посидим?

— Давай… — согласился Митя, глядя на нее с некоторым сочувствием. — Как все неожиданно вышло, правда?

— Да, правда. Они… Да, Глеб с твоей Викой чем-то похожи. Хотя Глеб, я думаю, не любит таких… Ее же долго перевоспитывать придется, ломать. Но он все равно ее сломает, я знаю! Меня же в свое время сломал, и ее сломает.

— Злорадствуешь, да?

— Нет… С чего бы? По-моему, это у тебя должно быть больше поводов для злорадства.

— Нет у меня поводов, Жень. А ты-то как вообще? Что чувствуешь? Ты же хотела увидеть его, чтобы себя понять?

— Не знаю. Странное какое-то ощущение.

— Ощущение свободы?

— Нет… Это другое. Это не свобода, это пустота. Будто меня, как рыбу, на берег выбросило, и я задыхаюсь. Рыба ведь не может быть свободной от моря, правда? Это смерть, а не свобода.

— Так и ты не рыба.

— А ты, Мить? Как ты себя чувствуешь?

— Я? Нормально… Просто великолепно себя чувствую! Я свободен, да. По крайней мере, жалким потеряшкой себя точно не ощущаю. Свобода, Жень, свобода!

— А я — нет. Мне плохо сейчас. Очень плохо. Пойдем ко мне, Мить, а? Как тогда, в Париже.

— Нет, Жень. Не надо.

— Но почему? Нам же хорошо было вместе.

— Да, нам было хорошо. Как бывает хорошо двум потеряшкам, понимаешь? А теперь мы не потеряшки, мы свободны! Мы нормальные люди, Жень. Нормальные, счастливые люди. И ты — не рыба, ты очень красивая женщина. Да, тебе плохо сейчас, но все равно ты свободна. Ну что, что ты на меня так смотришь? Разве я не прав?

— Нет… Потому что я не свободна, Мить.

— А ты наоборот думай, что свободна! Убеждай себя!

— Нет, не получается у меня. И ты мне помочь не хочешь.

— Ну, прости меня, пожалуйста, Жень. Я не смогу, как там, в Париже. Я другой. Не обижайся, ладно? По-моему, так будет честнее.

— У тебя уже кто-то появился, да? Ну… После Вики?

— А можно, я не буду отвечать, Жень?

— Можно. Да и без того все понятно. В общем… Ладно, я пойду.

— Погоди… Все-таки обиделась, да?

— Нет. Просто я подумала… Но это уже не имеет значения, о чем я подумала. Ты прав, да. То, что разрешается потеряшкам, не приветствуется у свободных людей. Тем более сытый голодного не разумеет… Да и не надо ничего такого, действительно… Прости, что позвала. Свободному это не нужно, а потеряшка еще больше потеряется. Все правильно, Мить… Ладно, я пойду. Не провожай меня, хорошо?

Она быстро встала со скамьи, пошла по аллее, красиво разметая листья ногами, обутыми в красные туфельки изумительной красоты. И ножки у нее были очень красивые…

— Удачи тебе, Жень! Ты обязательно будешь свободна и счастлива! — крикнул ей в спину Митя.

Она не обернулась. Лишь подняла руку, вяло махнула кистью — ладно, ладно, мол… Спасибо…

Митя вздохнул, отвел взгляд. Как же все по-дурацки получилось. Помог девушке, называется. Лучше бы вообще со своей помощью не высовывался! Не зря говорят: если очень хочешь кому-то помочь в сомнительном мероприятии, то лучше удержи себя за руку. Помощь помощи рознь. Неизвестно, чем все может закончиться.

В кармане зазвонил телефон. Ага, Ксюша про него вспомнила, понятно. Или не вспомнила, а… Как там Майка говорила? Из виду не упускает? Хм…

— Да, Ксюша, слушаю.

— Привет, Мить… Как дела?

— Все хорошо, Ксюш. Как Маечка?

— Да нормально, нормально… Ты лучше скажи, когда мы встретимся? Мы ж хотели с тобой встретиться, помнишь?

— А у тебя что, синяки под глазами прошли?

— Издеваешься, да?

— Ничуть… Наоборот, сочувствую.

— Ты? Сочувствуешь? Сначала сделал больно, а теперь сочувствуешь? Ха! Не смеши меня! Если б ты знал, что я из‑за тебя пережила, каково это — быть брошенкой. Да это такое… Это такая боль, что… Извини, конечно, что я опять со своими эмоциями набрасываюсь, но ты же сам их провоцируешь! И не говори больше никогда, что сочувствуешь, понял? Мне и без того больно, а ты…

— Ксюш, прости. И считай, что я за твою боль наказан. Мне тоже было нелегко, поверь.

— Ладно, ладно… Не будем больше о плохом. Значит, ты хочешь, чтобы я тебя простила? Я правильно тебя поняла, Мить?

Он вдруг напрягся, чувствуя, в какое русло перетекает разговор. Слишком откровенным у Ксюши получался голосовой посыл, стимулирующий на нужный ответ.

— Ну, чего ты замолчал? А впрочем, я понимаю… Да, тебе трудно. Но я готова простить тебя, Митя. Готова, если ты сделаешь выводы и будешь вести себя соответственно этим выводам. И я не говорю, что прощаю, пойми меня правильно. Я говорю — готова простить. Если ты… Если ты…

— Если я всю оставшуюся жизнь буду вымаливать у тебя это прощение, да? Жить с тобой, выслуживая и вымаливая?

— Но ведь ты в самом деле виноват передо мной, Митя! И не надо так утрировать — выслуживая и вымаливая! Хотя и это не помешает, между прочим! Да, я хочу, чтобы ты чувствовал свою вину, выслуживал и вымаливал! Хочу, как всякая уважающая себя женщина! А как иначе ты можешь компенсировать мою боль?

Митя помолчал, собрался с духом, прежде чем ответить Ксюше. Да, наверное, он подлец. И нет ему другого названия. Но… Ладно, подлец так подлец. Как хочешь, так и назови, только в печь не ставь.

— Знаешь, Ксюш… — начал он тихо, глядя, как первые капли дождя падают на плиты скверика. — Может, я сейчас и не очень приятную для тебя вещь скажу, но… Дело в том, что человек не может всю жизнь прожить на чувстве вины. Он же не бабочка, приколотая иглой к стене, правда? А если даже и удалось кому-то пришпилить эту бабочку… У нее, у бедной, только два варианта и остается — либо умереть, либо самой из себя вероломно эту иглу вытащить. И стать бабочкой-подлецом. Второй вариант кажется невозможным, но если очень захотеть… Захотеть жить… И потому я сам отпускаю себя на свободу, как та бабочка.

— Это что же. Выходит, ты предаешь меня во второй раз? Так получается?

— Считай, как хочешь, Ксюш.

— А ты нахал, Митя… Раньше ты не был таким. А сейчас осмелел, смотри-ка. Думаешь, ты такой крутой, да? Нет, Митя, ты не крутой, ты всего лишь холодная бездушная сволочь. Ты эгоист, Митя. Ты боишься себя хоть на капельку унизить, чтобы сделать женщину счастливой. Хотя сам заслужил это унижение. Как же я в тебе ошибалась, господи!

— Хорошо, Ксюш. Давай на этом и остановимся. Но ты всегда можешь рассчитывать на мою сволочную помощь в любых обстоятельствах, если таковые вдруг случатся. Помни об этом, пожалуйста.

— Да уж обойдусь как-нибудь и без твоей помощи!

— Не надо, Ксюша. Не держи на меня зла.

— Что? Не держать на тебя зла? А как ты себе это представляешь, интересно? И вообще… Как ты собираешься дальше жить, зная о том, что после себя выжженное поле оставил?

— Да как-то буду жить, наверное. А насчет выжженного поля… Знаешь, у каждого человека внутри есть хоть одно, но свое выжженное поле. Которое смиренно ждет, что кто-то придет и будет его поливать. Все мы так и живем — мигрируем от одного выжженного поля к другому. Такой вот круговорот воды в природе… Может, и цинично звучит, но такова жизнь, Ксюша, ничего не поделаешь.

— И все-таки ты сволочь, Митя.

— Угу… Маечку будешь ко мне отпускать? Надеюсь, до судебно-военных действий не дойдет?

— Да ради бога. Ты можешь хоть каждый день с ней видеться, я ж не запрещаю. Вопрос в том, нужен ли ей такой отец.

— Нужен, Ксюш, нужен. И я ей нужен, и она мне нужна.

— Зачем же ребенку душу рвать?

— Ксюш… Давай не будем скатываться в банальности, ладно? Ну, найди в себе силы, пожалуйста. Ты же умная. Ты красивая. Ты… Ты мудрая, наконец.

— Ладно, хватит. Не надо мне песен петь.

— Тогда пока, Ксюш?

— Погоди! Погоди… Скажи, у тебя кто-то есть, да?

— Есть.

— И кто же? Как ее зовут?

— Ее зовут… Вика ее зовут!

— Вика?! То есть… Ты снова с ней, что ли? С этой шалавой? О боже… А я думала… И мама твоя говорила… Значит, все это неправда? Что ж я тогда распинаюсь перед тобой, а? Фу, как противно… Да пошел ты знаешь куда?

Ксюша отключилась. Митя и объяснить не успел про Вику. Впрочем, он и сам себе не мог объяснить, почему с такой уверенностью произнес это имя, отвечая на Ксюшин вопрос. Можно было вообще на него не отвечать, кстати. Но он взял и произнес «Вика». С радостью произнес. И с нежностью. И с дрожью внутри. И с нетерпением.

Митя кликнул Киркин номер и строго спросил, когда тот ответил на вызов:

— Мать дома?

— Дома… А что?

— Скажи, пусть пирог печет. Скажи, она мне обещала, понял?

— Понял! Понял, конечно! — захлебнулся радостью Кирка. — А с чем пирог-то заказывать?

— А ты с чем любишь?

— Ну, я всякий люблю… С грибами, с капустой… А лучше всего с картошкой, конечно.

— И я тоже люблю с картошкой! Ладно, Кирка, я скоро. Я еду уже… Давай, брат, пока.

В знакомой аллее было пусто об эту пору, даже на скамейках никто не сидел. Холодно для прогулок, наверное. Но гулять с ребенком все равно надо, в любую погоду! Анюта хорошо спит в коляске…

Митя поежился, поднял воротник, заглянул в коляску. Ничего, Анюта, спи… Сейчас дойдем до конца аллеи, потом обратно… Потом и домой пора.

А осень в этом году холодная выдалась, не то что в прошлом году. Еще до ноября дело не дошло, а снегом вовсю пахнет. И вообще, творится в природе что-то такое… Вкусно-холодное и невыносимо радостное. Будто счастье звенит колокольчиком. Хотя кто его знает, как оно звенит…

О! А вот вам и холодные вкусности пожаловали на блюдечке! Первый снег пошел! Закружил редкими пушинками, не долетая до земли. А ветер как будто ждал. Подхватил, завьюжил спиралями… Если поднять голову и глядеть вверх, то непонятно, то ли снег с неба на землю летит, то ли, наоборот, с земли к небу подымается. Красиво… И снова будто счастье звенит.

Или это телефон в кармане? Ну да, телефон…

— Здравствуй, сынок! Ты где?

— Я с Анюткой гуляю. А Вика дома, обед готовит.

— Понятно… А мы с папой в гости к вам собрались. Можно?

— Мам, ну чего ты спрашиваешь! Конечно!

— Да мы ненадолго, сынок… Мне надо с Кирюшей часок грамматикой позаниматься, и потом, надо же к сочинению по «Капитанской дочке» готовиться!

— Да, попал Кирка.

— Что, сынок?

— Да ничего, мам. Это я так. Повезло, говорю, Кирке с бабушкой-учительницей.

— Митя, он очень способный мальчик! Погоди, он у меня и на ЕГЭ прекрасные баллы получит! И вообще, пора о поступлении в институт думать!

— Восьмой класс, мам…

— Ну и что? Самое время готовиться и строить планы!

— Ага. Если учесть, что сегодня футбол по телевизору. Как с дедом засядут, так ты его и за ухо не оторвешь. Тут тебе и грамматика будет, и «Капитанская дочка» с планами, ага.

— Ладно, разберемся. До вечера, сынок.

— До вечера, мам.

Митя сунул телефон в карман, двинулся с коляской дальше. А игривая метель как разошлась, надо же! Будто плывут они с Анюткой в снежной круговерти, в пустой аллее… Хотя нет, не в пустой. Вон навстречу идет женщина, тонкая фигурка в черном пальто, капюшон на голове. Очень медленно идет, ссутулилась, глаза вниз опустила. Наверное, за макияж боится. Вдруг ветер в лицо снежинками плюнет, разводы останутся. Вот поравнялась с ним…

О боже. Он сразу и не узнал ее. Наверное, потому, что под капюшоном спряталась. Хотя и странно, что не узнал…

— Вика? — спросил Митя тихо, не веря своим глазам.

Подняла голову, вгляделась близоруко. Узнала, вяло махнула ладонью:

— Ой, Митя… Надо же, какая встреча!.. А я, знаешь, иду, задумалась. Если бы ты меня не окликнул, точно бы мимо прошла.

— Привет, Вика. Я тебя тоже с трудом узнал. Снег летит, в двух шагах ничего не видно.

— Да, снег… Ой, а что это у тебя? Коляска? Надо же… Там что, ребеночек? Твой?

— Мой…

— Ух ты. Поздравляю.

— Спасибо.

— А как его зовут?

— Анна Дмитриевна Никитина, моя дочь.

— Анна… Красивое имя. Это в честь твоей мамы, да?

— Выходит, что в честь мамы, да.

— Здорово… Ну, а как ты вообще, Мить? Как живешь?

— Хорошо живу. Как все. Работа, семья, дом, дети.

— Значит, ты к жене вернулся?

— Нет.

— Что, неужели снова женился?

— Да.

— Хм… Поздравляю.

— Спасибо, Вика.

— Да пожалуйста, конечно… И что, Мить? Ты счастлив?

— Да, очень.

— И жену любишь?

— Да, очень.

— А почему так односложно отвечаешь? Как-то без оттенков…

— А какие тут могут быть оттенки? Просто люблю. Просто счастлив. Нет, не хочу никаких оттенков. Хочу быть просто любимым, любящим и счастливым.

— Ну что ж, я за тебя рада. Нет, правда, очень рада… Значит, хоть один грех мне твоим счастьем зачтется… Как думаешь, зачтется, а?

— Не знаю…

Он вдруг увидел, какие у нее грустные глаза. На губах улыбка застыла, а глаза грустные. Вот подняла руку, заправила вглубь капюшона выбившуюся на свободу темную прядь…

И жест какой-то суетливый, не Викин. И вопросы такие странные задает — зачтется, не зачтется.

— Изменилась я, да, Мить? — спросила она, по-прежнему улыбаясь.

— Ну…

— Да ладно, не говори ничего. Знаю, что изменилась. Вон и ты меня с трудом узнал. Спроси хоть ради приличия, как я живу, Мить. Или не надо, не спрашивай. Вдруг разревусь…

— У тебя что-то случилось, Вика?

— Да ничего не случилось. Просто… Просто я не знаю, как дальше жить. В тупик зашла, вымоталась… Вернее, это Глеб меня вымотал. Помнишь Глеба, надеюсь? Помнишь, как тебя в кафе эта курица его бывшая привела?

— Ее зовут Женя, Вика. Она не курица.

— Ладно, пусть не курица. Но я ж не думала тогда… Я думала, это с другими можно, как с курицами, а со мной так нельзя. А теперь он и меня держит на коротком поводке, и представь, я бегаю за ним как собачка! Но я больше не могу… Не могу, не могу. Что мне делать, а, Мить? Я будто бегу, бегу по кругу… И мучаюсь ужасно.

— Не знаю, Вика. Тут я тебе не советчик.

— Зато я знаю. Спрашиваю у тебя сейчас, но это от отчаяния просто. На самом деле я все ответы давно знаю. Глеб — это мое наказание.

Горькое наказание за все, за всех. И за тебя в том числе. Очень уж тяжелыми оказались разбросанные мною камушки, Мить. Трудно их собирать. А может, мне уехать, а? Как ты думаешь? Отец вон в Германию к себе зовет.

— Уехать? Этот Глеб тебя преследует, что ли, я не понял?

— Нет, не преследует. Он вообще на меня наплевал. Скорее, это я его преследую. И ненавижу себя за это! И ничего поделать с собой не могу! А ему наплевать, наплевать! Нет, надо точно взять и уехать… Заставить себя уехать.

— Значит, сама от себя сбежать хочешь?

— Да… Да! Правильно, надо сбежать! Чтоб не искушаться больше этой больной любовью, вырвать себя из контекста… Как я измучилась, Мить, если бы ты знал! Ты даже представить себе не можешь, что это такое!

— Ну почему же? Очень даже хорошо себе представляю.

— А, ну да. Извини, забылась. Прости меня, Мить. Правда, прости. Только теперь понимаю, каково тебе со мной было. Как я тебя мучила.

— Не надо, Вика, не вспоминай. Не хочу. Тем более дело прошлое.

— Значит, ты теперь счастлив?.. Это хорошо. А мне надо бежать, бежать… Это правильно, да.

Вика замолчала, глядя рассеянно в глубь аллеи и едва заметно покачивая головой. Потом улыбнулась и повторила зачем-то:

— Значит, ты теперь счастлив?..

Митя промолчал. Зачем твердить одно и то же как попугай — счастлив, счастлив… Да, счастлив! Он всем на свете счастлив! И этим первым снегом, и запахом зимы, и ветром, и пустынной аллеей! И крепким Анюткиным сном на свежем воздухе! И предвкушением вечера! Того самого тихого домашнего вечера, когда они соберутся вместе, когда Кирка с дедом уставятся в телевизор, а мама с Викой будут щебетать на кухне, глядя друг на друга с обожанием. И как всегда, им не хватит времени вдосталь наговориться… А потом Анюта проснется, и все сбегутся на ее младенческий зов. Это счастье? Да, это счастье…

Митя втянул носом воздух, задержал его в себе, будто пытаясь таким образом сохранить внутри послевкусие мимолетного откровения. Потом выудил из кармана мобильник, глянул на время. Однако пора бы…

— Ты ждешь кого-то, да? — тихо спросила Вика.

— Да, жду… — ответил он так же тихо, вглядываясь сквозь снег на противоположную от аллеи сторону улицы. — А впрочем, уже дождался…

И поднял призывно руку, даже на цыпочки от старания встал — я здесь! Впрочем, Кирка и без того давно увидел его, наверное. Стоял у перехода, крепко держа за руку Майку, ждал, когда загорится зеленый. Ага, вот наклонился к Майке, говорит ей что-то, показывая пальцем на светофор. Воспитывает, наверное. Старшим братом себя ощущает. С утра ужасно гордый ходил от полученного ответственного задания — забрать Майку на выходные.

— Ладно, Мить, я пошла… Счастливо тебе.

— Ага, Вик, пока…

Так и не проводил ее взглядом, смотрел, как Майка с Киркой переходят дорогу. Потом все-таки обернулся…

Вика шла по аллее быстро, согнув спину и неловко вывернув локоть, пытаясь отгородиться от назойливых снежинок тыльной стороной ладони. Потом побежала, неуклюже перебирая длинными худыми ногами…

У Мити вдруг мелькнула на долю секунды злорадная мысль — беги, Вика, беги… Давай, пришла твоя очередь. Может, и впрямь убежишь, кто знает… Может, и получится у тебя. Беги…

— Пап! Лови! — Митя обернулся на звонкий Киркин голос.

По плитам аллеи, разметая ботинками легкую снежную поземку, неслась на всех парах Майка, а за ее спиной светилась довольная Киркина рожа. Пришлось быстро сориентироваться, то есть раскинуть руки и подхватить…

— Папочка! А Кирилка меня ругал, папочка! Скажи Кирилке, что я и без него знаю — на красный свет дорогу переходить нельзя!

— Да он тебя не ругал, Майка, что ты… Разве можно ругать такую умную девочку…

— Ура, я умная! Я тебя люблю, папочка!

И — руки замком на шее. И холодная щечка к щеке. И горячее сопение в ухо.

Счастье? А то. Счастье, конечно. Еще какое. Еще одно счастье пискнуло в коляске, просыпаясь. Привет, Анна Дмитриевна! Мы здесь! Все, не кричи, идем домой, к маме.