Восемнадцатого октября 1827 года, около пяти часов вечера, небольшое левантское судно, держась круто к ветру, стремилось до наступления темноты достигнуть гавани Итилон, лежащей у входа в Коронский залив.

Гавань эта - Гомер называл ее Этил - расположена в одном из трех глубоких вырезов, образованных Ионическим и Эгейским морями, благодаря которым Южная Греция напоминает своими очертаниями лист платана. На этом подобии зубчатого листа и раскинулся древний Пелопоннес - современная Морея. Первый из этих вырезов - Коронский залив - заключен между Мессинией и Мани; второй залив - Марафонский - широким полукругом врезается в побережье суровой Лаконии; третий - Навплийский - отделяет Лаконию от Арголиды.

К самому западному из них - Коронскому заливу - и относится гавань Итилон. Она притаилась в глубокой выемке среди скал отрогов Тайгета, этого хребта Манийского края, которые окаймляют восточный берег неправильной по форме бухты. Надежные стоянки, удобный фарватер, прикрывающие Итилон возвышенности делают эту гавань одним из лучших убежищ на побережье, где вечно бушуют средиземноморские ветры.

С итилонских пристаней нельзя было разглядеть приближающееся судно, которое шло в крутой бейдевинд против довольно свежего норд-норд-веста. Корабль еще отделяло от берега расстояние в шесть-семь миль. Хотя погода стояла очень ясная, даже верхушки самых высоких парусов и те едва вырисовывались на освещенном горизонте.

Но если снизу никто не мог бы различить корабль, то он был хорошо виден сверху, с гребней скал, господствующих над селением. Итилон возвышается амфитеатром на крутых обрывах - неприступном подножии акрополя древней Келафы. Над селением виднеется несколько старых башен - руины, не столь древние, как те любопытные развалины храма Сераписа, чьи ионические колонны и капители еще и поныне украшают итилонскую церковь. Недалеко от этих башен стоят две-три полузабытые часовенки, где церковные службы совершают простые монахи.

Здесь уместно объяснить, как надо понимать слова «церковные службы», а также, что представляют собою мессинские монахи, именуемые «калугерами». Кстати, один из них только что вышел из часовни и может быть описан с натуры.

В те времена религия в Греции еще оставалась своеобразной смесью языческих легенд и христианских догматов. Нередко верующие почитали античные божества как святых новой религии. Даже теперь, как отмечает г-н Анри Белль, они «отождествляют полубогов с апостолами, духов долин с ангелами рая и не делают различия между сиренами, фуриями и богородицей». Отсюда и берут начало некоторые странные обряды и нелепые обычаи, а духовенство зачастую только мешает верующим разобраться в хаосе полуязыческих, полухристианских воззрений.

В первой четверти XIX века, - действие нашего повествования начинается лет пятьдесят назад, - священники эллинского полуострова были особенно невежественны, а монахи, ленивые, недалекие и угодливые, не могли, разумеется, благотворно влиять на суеверное население, с которым держались на равной ноге.

И пусть бы эти калугеры были только невежественными! Но в некоторых областях Греции, особенно в глухих местностях Мани, монахи эти - выходцы из низов - невероятные попрошайки, по натуре и по необходимости, мастера выклянчивать драхмы у сердобольных путешественников, тунеядцы, у которых только и дела было, что подсовывать богомольцам для лобызания какой-нибудь захудалый образок да поддерживать в нишах огонь лампад, зажженных перед иконами, доведенные до отчаяния скудостью доходов, получаемых от десятины, исповедей, похорон и крестин, не гнушались исполнять обязанности дозорных - и каких! - состоящих на жалованье у жителей побережья.

Вот почему итилонские моряки, лениво лежавшие, по своему обыкновению, на берегу, подобно лаццарони, которые минуту работают - час отдыхают, разом вскочили, увидев, что их приятель-калугер, возбужденно размахивая руками, быстро спускается к селению.

Это был человек лет пятидесяти - пятидесяти пяти, очень толстый, вернее тучный, как все бездельники; его лукавая физиономия отнюдь не внушала доверия.

- Эй, отче, что там стряслось? - крикнул один из моряков, подбегая к монаху.

Итилонец сильно гнусавил (как видно, он на собственный лад поклонялся Венере не менее усердно, чем певец любви Овидий Назон); он изъяснялся на маниотском наречии - такой мешанине из греческого, турецкого, итальянского и албанского языков, какая могла возникнуть разве только при Вавилонском столпотворении.

- Уж не захватили ли солдаты Ибрагима вершин Тайгета? - спросил другой моряк, сопровождая свои слова беспечным жестом, свидетельствовавшим о весьма умеренном патриотизме.

- Только бы не французы, в них мало проку! - отозвался первый итилонец.

- Они друг друга стоят, - вмешался третий.

Эта реплика показывала, что освободительная борьба, даже в самый ее тяжелый период, не слишком занимала умы обитателей крайнего Пелопоннеса, столь не похожих на жителей северной Мани, доблестно сражавшихся за независимость родины.

Но калугер не мог ответить. Он запыхался, спускаясь по кручам. Его душила астма. Он тщетно пытался заговорить. Правда, один из его предков, марафонский воин, за минуту до смерти нашел в себе силу возвестить победу Мильтиада. Впрочем, здесь речь шла не о Мильтиаде и не о греко-персидской войне. Вряд ли этих свирепых обитателей крайней оконечности Мани можно было вообще считать сынами Эллады.

- Да ну же, отче, не тяни, выкладывай! - вскричал старик по имени Годзо, особенно нетерпеливый, словно он чутьем угадывал, какую весть принес монах.

Толстяк, наконец, отдышался. Указав рукой на горизонт, он прохрипел:

- Корабль в виду!

При этих словах бездельники вскочили на ноги, захлопали в ладоши и устремились к скале, господствовавшей над гаванью. С нее был далеко виден морской простор.

Человек посторонний объяснил бы их шумный восторг естественным интересом, какой вызывает у прибрежных жителей - фанатиков всего, что связано с морем, - любой корабль, показавшийся на горизонте. Но в данном случае дело было не в этом, вернее, оживление местных обитателей объяснялось интересом особого рода.

Даже в те дни, когда пишется наша история (не говоря уже о том времени, когда она происходила), Мани занимает исключительное положение среди прочих провинций Греции, вновь превратившейся по воле европейских держав, подписавших в 1829 году Адрианопольский договор, в независимое королевство. Маниоты, или те, кто под этим именем заселяет остроконечные полосы земли, образованные заливами, по-прежнему остаются полуварварами и больше дорожат личной свободой, чем независимостью родины. Вот почему во все времена попытки покорить приморскую косу Нижней Морей ни к чему не приводили. Не удалось это ни турецким янычарам, ни греческим жандармам. Сварливые, мстительные, передающие, подобно корсиканцам, из поколения в поколение родовую вражду, пока ее не потушит кровь, прирожденные грабители, которые, однако, свято чтут законы гостеприимства, готовые убить, если без убийства нельзя украсть, эти суровые горцы тем не менее считают себя прямыми потомками спартанцев; крепко засев в отрогах Тайгета, где сотнями насчитываются «пиргосы» - маленькие, почти совершенно неприступные крепости, - они весьма охотно играют двусмысленную роль владельцев средневековых замков у дорог, чьи феодальные права отстаивались с помощью кинжала и пищали.

Итак, если маниоты и поныне еще почти дикари, то легко понять, что они представляли собой полвека назад. До того как установление регулярного пароходного сообщения решительным образом не пресекло морской разбой, в первой трети XIX столетия, маниоты были самыми дерзкими пиратами - грозой торговых кораблей на всех побережьях Леванта.

В силу своего положения на краю Пелопоннеса, у входа в два моря, поблизости от острова Чериготто, столь излюбленного корсарами, гавань Итилон была как нельзя более удобна для морских разбойников, хозяйничавших в водах Архипелага и по соседству с ним - на побережье Средиземного моря. Особенно, дорожили они стрелкой мыса Матапан, завершавшей самую обжитую часть Мани, именовавшуюся тогда Каковоннийским краем. Оседлав этот мыс, они либо нападали на корабли прямо с моря, либо заманивали их к берегу ложными сигналами. Затем они их грабили и жгли. А судовую команду, независимо от того», кто входил в нее - турки, мальтийцы, египтяне и даже греки, - пираты безжалостно убивали или продавали в рабство на африканское побережье. Если же наступало вынужденное бездействие, если каботажные суда редко показывались близ Коронского и Марафонского заливов или в открытом море у острова Чериго и мыса Галло, то все итилонцы, от мала до велика, молили бога бурь пригнать вместе с приливом какое-нибудь судно значительной вместимости и с богатым грузом. И калугеры для пользы дела никогда не отказывали верующим в подобных молебнах.

Вот уже несколько недель итилонцам не представлялось случая поживиться. За все это время ни одно судно не пристало к берегу Мани. Немудрено, что новость, сообщенная монахом между двумя приступами одышки, вызвала бурный взрыв радости.

Тотчас же раздались глухие удары симандры - деревянного колокола с железным языком (им пользовались в тех провинциях Греции, где захватчики-турки запрещали бить в набат). Но этого заунывного гула было достаточно, чтобы на берег сбежались мужчины, женщины - все, кого жажда добычи толкала на грабеж и убийство; даже дети и свирепые псы и те устремились сюда.

Тем временем моряки на высокой скале громко и ожесточенно спорили. Они старались угадать, что за судно приближается к берегу.

Подгоняемый легким норд-норд-вестом, все более свежевшим с наступлением ночи, корабль быстро шел левым галсом. Можно было ожидать, что он повернет к мысу Матапан. Судя по всему, он плыл с Крита. Корпус корабля, бороздившего воды и оставлявшего за собой вспененный след, уже начинал обрисовываться, но все паруса его еще сливались в неясное пятно. Поэтому было трудно определить, к какому типу судов он принадлежит, и ежеминутно возникали самые противоречивые предположения.

- Это шебека, - уверял один из моряков. - Вот мелькнули прямые паруса фок-мачты.

- Ну нет! - возражал другой. - Это пинка. Посмотри-ка на приподнятую корму и изогнутый форштевень!

- Шебека, пинка! Как будто можно распознать их на таком расстоянии! - возражал третий.

- Под прямыми парусами может идти и полакра! - заметил какой-то моряк, приставивший к глазам два полусомкнутых кулака наподобие зрительной трубы.

- Дай бог! - отозвался старый Годзо. - И полакра, и шебека, и пинка - это ведь все трехмачтовые суда, а всякому понятно, что три мачты лучше двух, если речь идет о том, чтобы заполучить добрый груз кандийских вин или смирнских тканей.

Это мудрое замечание заставило всех еще зорче вглядываться вдаль. А корабль все приближался и мало-помалу увеличивался в размерах; но он слишком круто держался ветра, и его нельзя было разглядеть с траверса; поэтому никто не мог сказать, сколько на нем мачт - две или три - и, следовательно, какие надежды сулит его вместимость.

- Где черт вмешался, там добра не жди! - проворчал Годзо, уснащая свою речь ругательствами, заимствованными у разных народов. - Это всего-навсего фелюга...

- Хуже того, сперонара! - воскликнул калугер, обманутый в своих ожиданиях не меньше, чем его паства.

Нечего и говорить, что оба эти замечания толпа встретила возгласами досады. Но к какому бы типу судов ни относился приближавшийся корабль, его водоизмещение явно не превышало ста - ста двадцати тонн. Однако прежде всего важна ценность груза, а не его вес. Нередко простые фелюги и даже сперонары служат для перевозки дорогих вин, ароматических масел, драгоценных тканей. В этом случае нападение оправдывает себя - хлопот немного, а прибыль большая! Значит, рано еще было унывать. К тому же главари шайки, весьма искушенные в морском деле, находили, что ход судна отличался большим изяществом, а это было хорошим признаком.

Тем временем на западе солнце уже пряталось за горизонт; но в Ионическом море октябрьские сумерки длятся целый час - срок вполне достаточный, чтобы рассмотреть корабль до наступления полной темноты. Впрочем, готовясь войти в залив, он обогнул мыс Матапан, сделал поворот на два румба и предстал глазам наблюдателей в самом выгодном положении.

И сразу же у старого Годзо вырвалось: саколева!

- Саколева! - подхватили все хором и разразились градом проклятий.

Однако спорить никто не стал, ибо ошибки быть не могло. Судно, маневрировавшее у входа в Коронский залив, действительно было саколевой. Но жители Итилона напрасно сетовали на неудачу: на таких судах ценный груз - вовсе не редкость.

Саколевой на Ближнем Востоке называют корабль среднего тоннажа, палуба которого поднята к корме, что несколько увеличивает ее седловатость. Вооружение такого судна состоит из трех мачт-однодеревок с косыми и прямыми парусами. Стоящая в центре грот-мачта сильно наклонена вперед. Она несет один латинский парус. Фок, фор-марсель с летучим бом-брамселем, два кливера на носу и два остроконечных паруса на корме, укрепленные на двух мачтах разной высоты, составляют парусность саколевы, придающую ей какое-то своеобразие. Яркая окраска корпуса, гордый выгиб форштевня, многообразие рангоута и причудливое сечение парусов - все это делает саколеву одним из любопытнейших образцов тех грациозных кораблей, которые сотнями лавируют в узких проливах Архипелага. Что может быть изящнее этого легкого судна, которое под напором волн, обдающих его пеной, взлетает вверх, падает вниз и, непринужденно прыгая с гребня на гребень, кажется огромной птицей, чьи крылья едва касаются морской глади, пламенеющей в прощальных лучах заходящего солнца.

Несмотря на то, что ветер свежел, а небо покрывалось зловещими тучами (на Ближнем Востоке их называют «смерчами»), саколева попрежнему шла под всеми парусами. Не был убран даже летучий брамсель, что всякий менее отважный моряк не преминул бы сделать. Очевидно, капитан спешил пристать к берегу и вовсе не намеревался провести ночь в открытом море, где уже поднималось волнение и мог разыграться шторм.

Но если итилонцы и убедились, что саколева направляется в залив, то они еще не были уверены, войдет ли она в их гавань.

- Эх! - сокрушался один из них. - Можно подумать, что ей нужна не бухта, а попутный ветер!

- Хоть бы черт взял ее на буксир! - пробормотал другой. - Уж не думает ли она снова повернуть в море?

- Не идет ли она в Корони?

- Или в Каламу?

Оба эти предположения могли оказаться верными. В Корони, порт на манийском побережье и главный пункт по вывозу оливкового масла из Южной Греции, нередко заходили левантские купеческие суда. А город Калама, расположенный в глубине залива, славился базарами, куда свозили различные товары - ткани и гончарные изделия - со всех концов Западной Европы. Возможно, саколева направлялась в один из этих портов, и тогда конец всем надеждам итилонцев, этих искателей легкой наживы!

Между тем саколева, провожаемая алчными взглядами, быстро летела вперед. Вот она поровнялась с Итилоном. Наступила решающая минута. Если судно попрежнему будет двигаться в глубь залива, Годзо и его сообщники должны проститься со всякой надеждой овладеть им. Действительно, даже самые ходкие шлюпки не могли бы догнать корабль, который, легко неся на себе громадные паруса, развивал огромную скорость.

- Она поворачивает! - закричал вдруг старый моряк, и его рука с крючковатыми пальцами протянулась по направлению к судну, точно абордажный багор.

Годзо не ошибался. Саколева, послушная рулю, неслась прямо к Итилону. В это время на судне спустили летучий брамсель и второй кливер, а затем взяли на гитовы и марсель. Теперь корабль, частично облегченный от парусов, в большей мере зависел от рулевого.

Начинало темнеть. Времени уже оставалось ровно столько, чтобы до ночи войти в фарватер итилонской гавани. Здесь кое-где попадаются подводные рифы, которые угрожают гибелью кораблям. Однако маленькое судно не подняло на грот-мачте лоцманский флаг. Очевидно, смелый капитан до тонкости знал эти весьма опасные места, если не нуждался в проводнике. А скорее всего он, с полным основанием, не доверял чересчур опытным итилонцам, которые не постеснялись бы посадить судно на какой-нибудь риф, уже погубивший немало кораблей.

Кстати, в те времена ни один маяк не освещал этой части манийского побережья. Лишь простой портовый фонарь указывал кораблям путь в узком фарватере.

Между тем саколева приближалась. Еще немного, и она окажется в полумиле от Итилона. Судно уверенно подходило к берегу. Чувствовалось, что его ведет умелая рука.

Итилонские душегубы были недовольны. Им хотелось, чтобы вожделенный корабль напоролся на какую-нибудь скалу. Подводные камни, точно соучастники, были всегда к их услугам. Они начинали дело, а пиратам оставалось лишь довершить его. Сперва кораблекрушение, затем грабеж - так они обычно и действовали. Это избавляло разбойников от вооруженной борьбы, от прямого нападения, где они могли бы понести урон. Не раз случалось, что отважные моряки оказывали им жестокое сопротивление.

Но вот злоумышленники во главе с Годзо покинули наблюдательный пост и, не теряя ни минуты, снова спустились к морю. Они собирались прибегнуть к уловке, знакомой всем морским грабителям Востока и Запада.

Посадить саколеву на мель, указав ей ложное направление в узких проходах залива, в темноте, еще не совсем полной, но уже затруднявшей движение судна, не составляло никакого труда.

- К фонарю! - коротко скомандовал Годзо, которому вся шайка привыкла беспрекословно повиноваться.

Приказание старого моряка было понято. Через минуту сигнальный огонь - обыкновенный фонарь, горевший на вершине шеста, водруженного на невысокой дамбе, - внезапно погас.

Тут же на его месте зажегся другой; но если первый, неподвижный светоч неизменно указывал мореплавателям верный путь, то второй, то и дело менявший свое место, преследовал противоположную цель: заставить корабль сбиться с пути и наткнуться на какую-нибудь подводную скалу.

Это был точно такой же фонарь, только пираты привязали его к рогам козы, которую медленно водили по нижнему склону берега. Огонь, перемещаясь вместе с животным, должен был служить судну ложным маяком

Местные жители, конечно, не раз проделывали такую штуку. И эти преступные проделки почти всегда приводили к желанной цели.

Саколева все же вошла в фарватер. Она уже спустила грот и теперь несла только кливер и латинские паруса на корме. Большего ей и не требовалось, чтобы подойти к берегу и бросить якорь.

К величайшему удивлению итилонцев, наблюдавших за маленьким судном, оно с непостижимой уверенностью двигалось по извилистому проливу. Казалось, саколеве и дела нет до переносного фонаря, привязанного к рогам козы. Даже при дневном свете нельзя было бы маневрировать точнее. Видно, капитан ее не раз преодолевал преграды на подходе к Итилону и знал их так хорошо, что они не пугали его даже глубокой ночью.

С берега уже можно было разглядеть этого отважного моряка, стоявшего на носу корабля. Теперь его силуэт явственно выступал из мрака. Капитана с головы до ног покрывал «аба» - шерстяной, в широких складках плащ с капюшоном. Право, ничто в этом человеке не напоминало скромного хозяина каботажного судна, который, ведя свой корабль среди скал, перебирает с молитвой крупные четки; без них не обходится ни один моряк, плававший в водах Архипелага. Этот же, даже не повышая голоса, невозмутимо подавал команду рулевому. Внезапно блуждающий огонек на берегу погас. Однако это не помешало саколеве неуклонно продолжать свой путь. Но вот судно сделало резкий поворот, и на мгновение возникла опасность, что в непроглядном мраке оно наскочит на скалу, выступавшую из воды в кабельтове от входа в гавань. Едва заметное движение руля - и корабль, изменив направление, обогнул риф, едва не задев его.

Столь же ловко рулевой миновал и другой подводный камень, который загораживал фарватер, оставляя в нем только узкий проход; здесь, вблизи желанной стоянки, разбился не один корабль, независимо от того, находился его лоцман в сговоре с итилонцами или нет.

Итак, пираты больше не могли рассчитывать, что крушение отдаст им в руки беззащитную саколеву. Еще несколько минут, и она бросит якорь в гавани. Чтобы завладеть судном, нужно было непременно взять его на абордаж.

Посовещавшись друг с другом, мошенники решили приступить к делу. Сгустившаяся тьма как нельзя лучше благоприятствовала их планам.

- К лодкам! - скомандовал старый Годзо, чьи приказы никогда не встречали возражений, особенно когда он призывал к грабежу.

Человек тридцать здоровенных головорезов, вооруженных пистолетами, кинжалами и топорами, прыгнули в лодки, стоявшие на привязи у причала, и поплыли к судну; пираты располагали бесспорным численным превосходством над экипажем корабля.

В тот же миг на саколеве послышалась отрывистая команда. Корабль, миновав проход, очутился на середине гавани. Отдали фал, бросили якорь, и, вздрогнув от толчка, вызванного его падением, судно застыло в неподвижности.

Лодки находились теперь лишь в нескольких саженях от саколевы. Даже самый беспечный экипаж, зная дурную славу итилонцев, схватился бы за оружие и на всякий случай приготовился к отпору.

Однако на судне все оставалось попрежнему. Едва оно стало на якорь, как капитан перешел с носа на корму, а матросы, не удостоивая вниманием приближающиеся лодки, преспокойно занялись уборкой парусов, торопясь очистить палубу.

Однако, насколько можно было заметить, они не плотно стягивали паруса, так что стоило лишь налечь на фалы, и судно сразу же могло вновь поставить паруса.

Первая лодка пристала к саколеве слева. Затем и остальные со всех сторон навалились на нее. А так как фальшборт судна был невысок, то нападающие без труда перешагнули его и с грозным ревом рассыпались по палубе.

Самые исступленные устремились на корму. Один из них схватил фонарь и направил его на капитана.

Тот резким движеньем сбросил с головы капюшон, и его ярко освещенное лицо выступило из мрака.

- Эх, вы, итилонцы! - укоризненно произнес он. - Уже не узнаете своего земляка Николая Старкоса?

И он спокойно скрестил руки на груди. Не прошло и минуты, как лодки поспешно отвалили от судна и направились к берегу.

Минут через десять от саколевы отделилась легкая гребная лодка, «гичка», и вскоре у подножья мола из нее высадился никем не сопровождаемый безоружный моряк, только что обративший в бегство итилонцев.

Это был капитан «Каристы» - так называлось парусное судно, незадолго до того бросившее якорь в гавани.

Николай Старкос был среднего роста, с могучей грудью, мускулистыми руками и ногами. Он носил на голове плотную морскую шапку, оставлявшую открытым высокий упрямый лоб; его черные волосы кольцами рассыпались по плечам. Зоркие глаза глядели сурово. Не в пример клефтам, он не закручивал свои длинные торчащие усы, густые и пышные на концах. Капитану Старкосу можно было дать лет тридцать пять с небольшим. Но обветренная кожа, жесткое выражение лица, глубокая складка на лбу - мрачная борозда, свидетельствовавшая о дурных наклонностях, - сильно его старили.

Он не носил ни куртки, ни жилета, ни фустанеллы - традиционного костюма паликара. Его кафтан с капюшоном коричневого цвета, расшитый темным шнурком, широкие зеленоватые шаровары, заправленные в высокие сапоги, скорее напоминали одежду моряка с берберийского побережья.

А между тем Николай Старкос был чистейшим греком и уроженцем Итилона. Здесь он провел свои детские годы. Среди этих утесов подростком, а затем юношей изучал жизнь моря. У этого побережья плавал, отдаваясь на волю течений и ветров. Вокруг не было ни одной бухты, где бы он не измерил глубину вод и крутизну берегов, ни одного рифа, каменистого участка дна или подводной скалы, чье местоположение не было ему известно. Не нашлось бы ни одного поворота в извилистом фарватере, сквозь который он, без компаса и не прибегая к помощи лоцмана, не провел бы любой корабль. И нет ничего удивительного, что ложные сигналы его земляков не помешали ему уверенно направлять ход саколевы. Впрочем, он отлично знал, что итилонцы - народ ненадежный: ему доводилось видеть их в деле. В сущности это были прирожденные хищники, но он не осуждал их: его-то они не трогали!

Но если Старкос знал итилонцев, то и итилонцы знали Старкоса. После того как его отец, подобно тысячам других патриотов, стал жертвой жестокости турок, мать Николая, обуреваемая жаждой мести, только и ждала случая, чтобы ринуться в первое же восстание против оттоманского ига. Он сам, едва ему исполнилось восемнадцать лет, покинул Мани, и первые странствия по морю, преимущественно в водах Архипелага, стали для него школой не только мореходного искусства, но и пиратского промысла. На каких кораблях служил он в ту пору своей жизни, кто из знаменитых флибустьеров и корсаров были его вожаками, под каким флагом он впервые сражался, чью кровь проливал - врагов Греции или своих соотечественников, - на все эти вопросы никто, кроме самого Старкоса, не ответил бы. Его не раз встречали в различных портах Коронского залива. Пожалуй, некоторые земляки Старкоса могли бы кое-что рассказать о его разбойничьих подвигах, совершенных не без их участия, о захваченных и пущенных на дно торговых кораблях, о богатой добыче, попавшей к ним в руки. Однако некая тайна окружала имя Николая Старкоса. И тем не менее у него была столь громкая известность, что вся Мани склонялась перед ним.

Вот чем объясняется прием, оказанный этому человеку жителями Итилона, вот почему, увидев его, они так испугались, что у них пропала всякая охота грабить саколеву, как только выяснилось, кто ею командует.

Едва капитан «Каристы» причалил к берегу, чуть позади мола, как туда во множестве сбежались мужчины и женщины и почтительно выстроились на его пути. Когда он сошел на пристань, в толпе не раздалось ни единого возгласа. Казалось, Старкос обладал магической властью: с его появлением все вокруг затихало. Итилонцы ждали его слов, но он, по обыкновению, молчал, и никто не смел заговорить с ним первым.

Николай Старкос приказал матросам возвратиться на саколеву, а сам направился в конец пристани, туда, где она делала поворот. Пройдя шагов двадцать, он остановился. За ним, словно ожидая приказаний, следовал старый моряк, и капитан, узнав его, сказал:

- Годзо, мне нужно пополнить команду десятью крепкими молодцами.

- Ты их получишь, Николай Старкос, - ответил Годзо.

Понадобись капитану «Каристы» сто человек, он нашел бы их по своему выбору в этом морском поселке. И все они, не спросив, куда он их ведет, для какого дела предназначает, за чей счет придется им плавать, в чьих интересах сражаться, - последовали бы за своим земляком, готовые разделить с ним его жребий, ибо хорошо знали, что так или иначе, а в накладе они не останутся.

- Через час люди должны быть на борту «Каристы»!

- Они там будут, - заверил Годзо.

Знаком показав, что он не нуждается в провожатом, Николай Старкос продолжал свой путь вверх по пристани, закруглявшейся в конце мола, и вскоре углубился в одну из узких портовых улиц.

Старик Годзо, послушный воле капитана, возвратился к своим и сразу же занялся отбором матросов для саколевы.

Между тем Николай Старкос медленно поднимался по склонам отвесного берега, на которых раскинулось местечко Итилон. Сюда, наверх, доносился лишь лай свирепых псов, широкомордых, как доги, и с чудовищной пастью; псов этих, с которыми не было сладу, путники остерегались не меньше шакалов и волков. Две-три чайки, коротко взмахивая широкими крыльями, быстро кружили в воздухе, собираясь опуститься в гнезда на прибрежных скалах.

Скоро последние итилонские дома остались позади. Николай Старкос вышел на крутую тропу, которая вьется вокруг келафского акрополя. Миновав развалины крепости, возведенной Вилль-Ардуэном еще в ту далекую эпоху, когда крестоносцы завладели различными пунктами Пелопоннеса, он обогнул развалины древних башен, которые еще покрывают берег. Здесь он остановился и оглянулся.

Близился час, когда лунный серп, опустившись по небосклону за мыс Галло, готовится погаснуть в водах Ионического моря. Несколько редких звезд мерцали сквозь узкие разрывы облаков, гонимых свежим ночным ветром. Когда он затихал, вокруг акрополя воцарялась мертвая тишина. Два-три маленьких, едва заметных паруса бороздили гладь залива, пересекая его по направлению к Корони или поднимаясь к Каламе. Если бы не колеблющийся свет мачтовых фонарей, они, пожалуй, слились бы с темнотой. Внизу, на взморье, то тут, то там мелькало семь или восемь огоньков; отражаясь в воде, они трепетали и двоились. Были то фонари рыбачьих лодок или свет в окнах прибрежных домов? Кто знает.

Николай Старкос обводил привычным к темноте взглядом безбрежный простор. Моряк обладает необыкновенно острым зрением: он видит то, что недоступно другим. Но в ту минуту окружающее словно не существовало для капитана «Каристы»: перед ним несомненно возникали иные картины. Да, он весь ушел в себя. Он безотчетно упивался воздухом родного края - дыханием отчизны. Скрестив руки, он, задумавшись, долго стоял неподвижно, и голова его, с которой упал капюшон, казалась высеченной из камня.

Так прошло с четверть часа. Николай Старкос, не отрываясь, смотрел на запад, туда, где вдали, на горизонте, небо сливалось с морем. Затем он сделал несколько шагов в сторону и начал наискось подниматься по крутому утесу. Не случайно свернул он с тропы. Тайная мысль вела его; но он, казалось, не смел взглянуть на то, ради чего поднялся на итилонские скалы.

Между прочим, трудно найти более пустынную местность, чем побережье мыса Матапан до последней бухты залива. Здесь нет ни апельсиновых, ни лимонных рощ, здесь не растут ни шиповник, ни олеандр, ни арголидский жасмин, здесь не встретишь ни толокнянки, ни смоковницы, ни тутовых деревьев - словом, той пышной растительности, которая придает такую прелесть некоторым областям Греции. Нигде не увидишь ни златоцвета, ни платана, ни гранатового дерева на фоне темной стены кипарисов и кедров. Повсюду скалы вулканической формации, готовые при первом же подземном толчке низвергнуться в воды залива. Повсюду неприступна и скупа эта своеобразная манийская земля, впроголодь кормящая своих сынов. Только несколько высоких голых сосен, причудливо искривленных и обескровленных - из них выкачали всю смолу, - показывают глубокие раны на своих стволах. Здесь и там, словно колючий чертополох, торчат тощие кактусы, удивительно похожие на маленьких полуоблезлых ежей. Чахлые кустарники и почти лишенная травы почва, в которой больше песку, чем перегноя, не в силах прокормить даже коз, столь умеренных и нетребовательных в еде.

Пройдя еще десяток-другой шагов, Николай Старкос снова остановился. Затем повернулся лицом на северо-восток, туда, где на фоне более светлой части небосвода вырисовывался профиль далекого гребня Тайгета. Две-три звезды, восходящие в этот час, еще висели над горизонтом, точно громадные светляки.

Николай Старкос замер на месте. Он не сводил глаз с низенького деревянного домика, прилепившегося шагах в пятидесяти к выступу скалы. Крутые тропинки вели к высоко вознесенной над селением скромной усадьбе, сиротливо стоявшей среди почти лишенных листвы деревьев на участке, обнесенном живой изгородью из терновника. Все говорило о том, что жилище это давным-давно заброшено. Изгородь пришла в упадок, местами она густо разрослась, местами поредела и не могла больше служить надежной оградой. Бездомные псы и шакалы, иногда появлявшиеся здесь, не раз опустошали этот одичавший уголок манийской земли. Сорные травы да низкий кустарник - вот все, чем одаряла природа эту пустошь с тех пор, как к ней не прикасалась рука человека.

Но почему такая заброшенность? Потому что хозяина усадьбы уже много лет нет в живых. Потому что вдова его, Андроника Старкос, покинула родной край и встала в ряды доблестных женщин - славных борцов за независимость. Потому что сын его ушел из отчего дома и ни разу туда не возвращался.

А между тем под этим кровом Николай Старкос родился. Здесь он провел раннее детство. После долгих лет плаванья его отец, честный моряк, нашел себе тут пристанище, но он держался в стороне от обитателей Итилона, чьи пиратские нравы претили ему. К тому же, отличаясь от итилонцев умом и достатком, он сумел создать для себя, жены и сына какую-то особую жизнь. Так проводил он дни, всеми забытый, в глубоком и мирном уединении до того часа, когда в порыве негодования осмелился восстать против притеснения и поплатился жизнью за свою смелость. От прислужников Порты трудно было укрыться даже на самом краю полуострова!

После смерти отца Николай остался без надзора - мать была не в силах обуздать сына. Он бежал из дома и пустился скитаться по морям, поставив на службу разбойникам и разбою свои удивительные способности прирожденного моряка.

Итак, прошло десять лет с тех пор, как сын покинул родной дом, и шесть лет, как дом этот покинула мать. Однако в Итилоне поговаривали, что Андронику несколько раз видели в окрестностях селения. По крайней мере, если верить слухам, она с большими перерывами и ненадолго появлялась здесь, но ни с кем из итилонцев не общалась.

А Николай Старкос, которого превратности странствий изредка приводили в Мани, до сего дня не выказывал намерения вновь увидеть свое скромное жилище на крутой скале. Он никогда не спрашивал, уцелел ли покинутый дом. Он никогда не пытался, хотя бы стороною, узнать, посещает ли мать опустевшее гнездо. Но, возможно, сквозь грозные события, залившие кровью Грецию, до него доходило имя Андроники - единственное имя, которое могло бы пробудить в нем совесть, если бы она у него была.

Однако на этот раз Николай Старкос зашел в итилонский порт не только для того, чтобы пополнить свою команду десятью матросами. Желание, даже больше, чем желание, - властное побуждение, в котором он, возможно, не отдавал себе полностью отчета, толкало его на это. Он чувствовал неодолимую потребность вновь увидеть, несомненно в последний раз, родное пепелище, вновь ступить на ту землю, где он учился ходить, вдохнуть воздух дома, в стенах которого раздался его первый вздох и прозвучал его первый младенческий лепет. Да! Вот что заставило его подняться по крутым тропинкам на знакомую скалу, вот почему он в столь поздний час стоял у ветхого плетня маленькой усадьбы.

Здесь обычная невозмутимость, казалось, изменила ему. Найдется ли такое черствое сердце, что не дрогнет под наплывом воспоминаний о детстве. Нет на свете человека, который мог бы остаться равнодушным, глядя на дом, где он родился, где его убаюкивала мать. Душа не может настолько огрубеть, чтобы ни одна струна ее не откликнулась на голос прошлого.

Все это испытал на себе Николай Старкос, остановившийся перед заброшенной усадьбой - такой мрачной и безмолвной, будто совершенно вымершей и снаружи и внутри.

- Войти?.. Да!.. Войти!

Эти слова, первые после долгого молчания, Николай Старкос произнес шепотом, словно боясь, что его услышат, что перед ним возникнет какой-нибудь призрак былого.

Войти, казалось, так легко и просто! Ограда была наполовину разрушена, колья валялись на земле. Незачем было даже отпирать калитку и отодвигать засов.

Николай Старкос вошел и остановился перед самым домом, кровля которого, полуистлевшая от дождей, едва держалась на одних только обломанных проржавевших скобах.

В то же мгновение из густой листвы мастикового дерева, росшего у самой двери, со зловещим криком вылетела сова.

Тут Старкос снова заколебался. Он твердо решил осмотреть все, до последней каморки. Однако то, что происходило в нем, - раскаяние, шевелившееся в его душе, - вызывало у него глухую злобу. Он был взволнован и в то же время раздражен. Ему казалось, что родной кров отталкивает его, посылает ему самые страшные проклятия!

Поэтому, прежде чем войти в жилище, он решил обогнуть его снаружи. Ночь стояла темная. Незримо бродил он вокруг в таком мраке, когда и самого себя не разглядишь. Но ведь днем он, вероятно, и не пришел бы сюда! В потемках легче отмахнуться от воспоминаний.

И вот, подобно злоумышленнику, который ищет, как ему лучше пробраться в дом, чтобы ограбить его, крадется Николай Старкос вдоль потрескавшихся стен, огибает углы с отбитыми краями, густо одетые мохом, ощупывает расшатанные камни, словно желая убедиться, сохранились ли еще признаки жизни в трупе этого жилища, старается уловить хотя бы слабое биение его сердца! Дворик за домом оставался полностью погруженным в сумрак. Молодой месяц был уже на исходе, и его косые лучи сюда не доходили.

Медленно обошел Николай усадьбу. Темное строение было полно какой-то тревожной тишины, казалось, в нем притаились духи или призраки. Он снова очутился у фасада, обращенного на запад, и подошел к двери, собираясь сильным толчком раскрыть ее, если она держалась только на щеколде, или взломать, если она была на замке.

Внезапно кровь бросилась ему в голову. Его, как говорится, «бросило в жар»: он увидел огонь. Теперь он не решался войти под родной кров, где так хотел побывать еще раз. Ему мерещилось, что отец и мать покажутся сейчас на пороге и, указав ему на дверь, проклянут его, предателя семьи, изменника родины, забывшего сыновний и гражданский долг!

В эту минуту дверь медленно отворилась. На пороге появилась женщина. На ней был обычный костюм маниотки - юбка из черной бумажной материи с узкой красной каймой, темная, перетянутая в поясе безрукавка, а на голове - коричневый колпачок, обвитый, наподобие чалмы, шелковым платком цвета греческого флага.

Смуглое ее лицо, обветренное, как у приморских рыбачек, поражало внутренней силой, ее большие черные глаза горели живым, чуть мрачным огнем. Глядя на эту высокую, стройную женщину никто бы не поверил, что ей больше шестидесяти лет.

То была Андроника Старкос. Мать и сын после долгих лет разлуки и полного отчуждения оказались лицом к лицу.

Николай Старкос не ожидал встретить мать... Ее появление потрясло его.

Андроника повелительным жестом преградила путь сыну, и несколько скупых слов, произнесенных ею, прозвучали с грозной силой, присущей ей одной:

- Никогда Николай Старкос не переступит порог отчего дома!.. Никогда!

И сын, согнувшись под тяжестью этого запрета, шаг за шагом отступал. Та, что некогда носила его в своем чреве, теперь гнала его, как гонят предателя. Нет, он все-таки подойдет к ней... Еще более решительный жест, немое проклятие остановило его.

Николай Старкос отпрянул. Затем выбежал за ограду и, не оборачиваясь, большими шагами спустился по тропинке с утеса, словно чья-то невидимая рука толкала его в спину.

Андроника неподвижно стояла на пороге и смотрела ему вслед, пока он не исчез во мраке ночи.

Через несколько минут Николай Старкос уже оправился от пережитого волнения и овладел собой; дойдя до гавани, он кликнул гичку и поплыл к саколеве. Десять матросов, завербованных Годзо, уже ожидали его там.

Молча поднялся Старкос на палубу «Каристы» и подал знак сниматься с якоря.

Приказ был выполнен молниеносно. Оставалось только побыстрее поднять паруса на готовом к отплытию судне. Береговой ветер облегчал саколеве выход из гавани.

Не прошло и пяти минут, как «Кариста» уверенно и в полной тишине уже преодолевала извилистый фарватер; команда судна и жители Итилона не обменялись ни единым прощальным приветом.

Саколева не прошла еще и мили в открытом море, когда яркое пламя озарило гребень скалы.

Это горело объятое сверху донизу огнем жилище Андроники Старкос. Рука матери подожгла его. Она хотела бесследно уничтожить дом, где родился ее сын.

Уже три мили легли между манийской землей и «Каристой», а капитан ее все еще не мог оторвать глаз от зарева: следил за ним до тех пор, пока не погасла во мгле последняя вспышка пожара.

Андроника сказала:

- Никогда Николаю Старкосу не переступить порога отчего дома!.. Никогда!..

В доисторическую эпоху, когда под воздействием внутренних нептунических или плутонических сил земной шар покрылся плотной корой, могучий катаклизм вытолкнул на водную поверхность кусок земли, именуемый ныне Грецией, и тот же катаклизм поглотил часть суши Архипелага, возвышенности которого превратились в острова. Греция и в самом деле расположена на линии вулканов, идущей от Кипра до Тосканы [1].

Очевидно, от неустойчивой почвы своей родины унаследовали эллины ту врожденную физическую и моральную возбудимость, которая делает их способными на беспредельный героизм. Это так же верно, как то, что только благодаря своим природным качествам - неукротимой отваге, глубокому патриотизму и свободолюбию - им удалось сплотить в независимое государство отдельные провинции, находившиеся столько веков под властью турок.

В незапамятные времена Греция была населена азиатскими племенами - пеласгами; в период почти мифологический, в эпоху Аргонавтов, Гераклидов и Троянской войны, с XVI по XIV век до нашей эры, она, с появлением эллинов, стала эллинской, причем одному из племен - грайи - предстояло впоследствии дать ей свое имя; затем, вслед за полулегендарным Ликургом, Мильтиад, Фемистокл, Аристид, Леонид, Эсхил, Софокл, Аристофан, Геродот, Фукидид, Пифагор, Сократ, Платон, Аристотель, Гиппократ, Фидий, Перикл, Алкивиад, Пелопид, Эпаминонд, Демосфен мало-помалу превращали страну в чисто греческое государство; позднее Филипп и Александр сделали это государство македонским, и в конце концов за сто сорок шесть лет до начала христианской эры Греция стала римской провинцией под именем Ахеи и оставалась ею на протяжении четырех столетий.

С той поры в нее поочередно вторгались вестготы, вандалы, остготы, болгары, славяне, арабы, норманны, сицилийцы, в начале тринадцатого века ее завоевали крестоносцы, а в пятнадцатом столетии раздробленная на множество феодальных владений страна, выдержавшая столько испытаний в античное время и в средние века, в конце концов попала в руки турок, и на нее всей тяжестью легло мусульманское иго.

Можно сказать, что почти на два века политическая жизнь Греции совершенно прекратилась. Деспотизм правивших ею оттоманских властителей не имел границ. По своему положению греки не могли быть приравнены ни к присоединенным, ни к завоеванным, ни даже к побежденным народам: они стали рабами, которых держал под палкой паша с имамом-священнослужителем - по правую руку и джелахом-палачом - по левую.

Но жизнь не совсем еще покинула эту умиравшую страну. Острая боль пробудила ее к бытию. Сначала черногорцы в Эпире, в 1766 году, и маниоты в 1769 году, а затем албанские сулиоты восстали и провозгласили свою независимость; но в 1804 году эта попытка мятежа была окончательно подавлена Али Тепеленским, пашой Янины.

Тогда пришел час европейским державам вмешаться в ход событий, если только они не хотели стать свидетелями полного уничтожения Греции. Предоставленная самой себе, она могла лишь умирать, безуспешно борясь за свою независимость.

В 1821 году Али Тепеленский в свою очередь восстал против султана Махмуда и призвал на помощь греков, пообещав им взамен свободу. Они поднялись как один. Со всех концов Европы на помощь грекам стали стекаться филэллины. Итальянцы, поляки, немцы и главным образом французы примкнули к борцам против поработителей. Ги де Сент-Элен, Гайар, Шовасэн, капитаны Балест и Журдэн, полковник Фавье, командир эскадрона Реньо де Сен-Жан-д’Анжели, генерал Мэзон, а также три англичанина - лорд Кокрэн, лорд Байрон и полковник Гастингс - оставили по себе неизгладимую память в стране, в которую они прибыли сражаться и умирать.

На подвиги этих людей, на их беззаветную преданность делу освобождения угнетенных Греция ответила выдвижением своих национальных героев, представителей старинных родов: трех гидриотов - Томбазиса, Цамадоса, Миаулиса, затем Колокотрониса, Марко Боцариса, Маврокордато, Мавромихалиса, Константина Канариса, Негриса, Константина и Димитрия Ипсиланти, Одиссея и многих других. С самого начала мятеж перерос в войну не на жизнь, а на смерть; ее девиз - око за око, зуб за зуб - привел к страшным жестокостям с обеих сторон.

В 1821 году восстали сулиоты и маниоты. В Патрасе епископ Германос с крестом в руках первым бросил клич. Морея, Молдавия, Архипелаг стали под знамя независимости. Эллинам, искушенным в морских победах, удалось овладеть Триполицей. На первые успехи греков турки ответили избиением их соотечественников, находившихся в то время в Константинополе.

В 1822 году Али Тепеленский, осажденный в янинской крепости, был предательски убит во время переговоров, предложенных ему турецким генералом Хуршидом. Вслед за этим Маврокордато и филэллины потерпели поражение в битве при Арте, но зато вынудили армию Омер-Вриона снять, с немалым для него уроном, первую осаду Миссолонги.

В 1823 году иностранные державы усиливают свое вмешательство в греческие дела. Они предлагают султану посредничество. Тот отклоняет его и подкрепляет свой отказ высадкой десяти тысяч азиатских солдат на Эвбее. Затем он назначает главнокомандующим турецкой армией своего вассала - египетского пашу Мухаммеда-Али. В одном из сражений этого года пал патриот Марко Боцарис, о ком можно сказать: он жил, как Аристид, и умер, как Леонид.

В 1824 году, принесшем много неудач борцам за независимость, в Миссолонги 24 января прибыл великий английский поэт Байрон, а в день пасхи он умер возле Лепанто, так и не дождавшись осуществления своих надежд. Ипсариоты были истреблены турками, а город Кандия, на Крите, отворил ворота солдатам Мухаммеда-Али. Одни только морские победы могли несколько утешить греков в тяжелых бедствиях.

Пока «Кариста» шла на север, к месту назначения, известному лишь ее капитану, одно частное событие, случившееся в Корфу, привлекло всеобщее внимание к главным героям этой повести.

Следует напомнить, что по договору 1815 года группа Ионических островов, находившаяся до 1814 года под протекторатом Франции, перешла во власть Англии[2].

Речь идет об островах Чериго, Занте, Итаке, Кефаллинии, Левкасе, Паксосе и Корфу, причем самый северный и самый важный из них - Корфу, который в древности называли Коркирой. Остров, которым владел царь Алкиной, радушный хозяин Язона и Медеи, приютивший после Троянской войны хитроумного Одиссея, по праву играл значительную роль в античной истории. Выдержавший борьбу с франками, болгарами, сарацинами, неаполитанцами, разграбленный в XVI веке Барбароссой, находившийся в XVIII веке под покровительством графа фон Шулленбурга, а в конце Первой империи под защитой генерала Донзело, остров Корфу в итоге сделался резиденцией верховного английского комиссара.

В то время верховным комиссаром и губернатором Ионических островов был сэр Фредерик Адам. Так как борьба греков против турок сопровождалась всевозможными неожиданностями, он постоянно имел в своем распоряжении несколько фрегатов, предназначенных для полицейской службы в морях Архипелага. Только линейные корабли и могли поддерживать порядок в водах, открытых для греческого и турецкого флота и для обладателей каперных свидетельств, не говоря уже о пиратах, которые считали своим долгом и правом грабить все суда без разбора.

В то время на Корфу встречалось немало иностранцев; их приводили на остров, особенно за последние три-четыре года, перипетии освободительной войны. Одни из них отправлялись отсюда на театр военных действий. Другие прибывали сюда, чтобы отдохнуть от ратных трудов.

Восстановить свои силы приехал в Корфу и некий молодой француз. Увлеченный высокой целью, он в продолжение пяти лет храбро и самоотверженно участвовал в главных событиях борьбы, охватившей весь греческий полуостров.

Анри д’Альбаре, один из самых молодых лейтенантов французского королевского флота, находился тогда в бессрочном отпуске. Когда Греция восстала, он, покинув родину, стал под знамена филэллинов. Среднего роста, крепкий, он, казалось, был создан для тягот морской службы; обходительность этого хорошо воспитанного тридцатилетнего офицера, его обаятельная внешность, умный открытый взгляд и в довершение всего прекрасные связи в обществе при первом же знакомстве располагали к нему; и чем ближе его узнавали, тем больше он нравился.

Анри д’Альбаре принадлежал к богатой парижской семье. Матери своей он почти не помнил, отца же потерял, едва достигнув совершеннолетия, года через два после окончания морского училища. Унаследовав довольно крупное состояние, Анри и не подумал отказаться от своей профессии. Напротив. Он не изменил своему призванию - прекраснейшему в мире - и был уже лейтенантом морского флота, когда Северная Греция и Пелопоннес поднялись под греческим знаменем против турецкого полумесяца.

Анри д’Альбаре не колебался. Подобно большинству юных храбрецов, неудержимо ринувшихся в освободительную борьбу, он присоединился к волонтерам, которые направлялись во главе с офицерами к границам Восточной Европы, и был в числе первых филэллинов, проливших свою кровь за независимость Греции. В 1822 году он участвовал в знаменитой битве при Арте и находился среди побежденных героев Маврокордато, а при первой осаде Миссолонги - среди победителей. Был он на поле брани и в следующем году, когда пал Марко Боцарис. В 1824 году он несколько раз отличился в морских сражениях, которыми греки расквитались с турками за победы Мухаммеда-Али. В 1825 году, после взятия Триполицы, Анри д’Альбаре командовал отрядом регулярных войск, предводительствуемых полковником Фавье. В июле 1826 года в кровавом бою при Хайдари, где филэллины понесли невозвратимые потери, он спас жизнь Андронике Старкос: ее чуть было не растоптала конница Киутаги.

Анри д’Альбаре оставался верен своему начальнику и вскоре снова присоединился к нему в Метенах.

В то время афинский Акрополь защищал комендант Гурас, стоявший во главе полуторатысячного гарнизона. В крепости нашли прибежище пятьсот женщин и детей, которым не удалось бежать до того, как турки овладели городом. Гурас имел годовой запас провианта, четырнадцать пушек, три гаубицы, но терпел недостаток в боевых припасах.

Фавье решил снабдить ими Акрополь. Он обратился к своим солдатам с призывом помочь ему в смелом замысле. На этот призыв откликнулось пятьсот тридцать добровольцев; среди них - сорок филэллинов во главе с. Анри д’Альбаре. Под командой Фавье отважные воины, каждый с мешком пороха за плечами, взошли в Метенах на корабль.

Тринадцатого декабря отряд высаживается почти у самого подножья Акрополя. Светлая, лунная ночь выдает его. Турки встречают храбрецов ружейной пальбой, Фавье командует; «Вперед!», ни один человек не бросает мешка с порохом, и, рискуя каждую минуту взлететь на воздух, отряд переправляется через ров и входит в открытые для него ворота крепости. Осажденные победоносно отгоняют турок. Но Фавье ранен, его помощник убит, Анри д’Альбаре также получает ранение. Афиняне не отпускают от себя смелых своих спасителей, и отряд во главе с командирами остается в крепости.

Молодой офицер, страдая от раны, по счастью, не опасной, был вынужден делить все лишения и невзгоды с осажденными, получавшими в день только несколько горстей ячменя. Прошло полгода, прежде чем капитуляция Акрополя вернула ему свободу. Лишь 5 июня 1827 года Фавье, его волонтеры и осажденные смогли, по соглашению с Киутаги, покинуть афинскую крепость и сесть на корабли, которые перевезли их в Саламин.

Чувствуя себя еще очень слабым, Анри д’Альбаре не захотел оставаться в этом городе и уехал в Корфу. Там он прожил два месяца, отдохнул, оправился от ранения и уже готов был возвратиться на передовые позиции, когда неожиданное обстоятельство перевернуло всю его жизнь, которая до тех пор была только жизнью солдата.

В Корфу, в самом конце Ограда Реале, стоял старый, невзрачный дом, не то греческой, не то итальянской архитектуры. В нем жил человек, которого мало кто видел, но о ком много говорили. Это был банкир Элизундо. Никто не мог бы сказать, сколько ему было лет - шестьдесят или семьдесят. Уже лет двадцать он жил в своем мрачном жилище, из которого почти не выходил. Но если сам он нигде не бывал, к нему в контору приходили многочисленные посетители - люди разных национальностей и сословий, - его постоянные клиенты. Очевидно, банкир, пользовавшийся безупречной репутацией, совершал весьма крупные сделки. Между прочим, ходили слухи, что Элизундо очень богат. Ни один банкирский дом не только на Ионических островах, но даже среди его долматских собратьев в Заре и Рагузе не мог соперничать с ним в кредитоспособности. Учтенные Элизундо векселя ценились на вес золота. Разумеется, старик не доверял кому попало. Он казался весьма осмотрительным в делах и требовал: рекомендаций - безупречных, гарантий - полных, но уж если касса его открывалась, она казалась неисчерпаемой. Нужно еще сказать, что все свои дела, за редким исключением, Элизундо вел сам и только переписку бумаг, да и то самых маловажных, поручал одному из своих домочадцев, о котором речь пойдет впереди. Старик служил самому себе и кассиром и счетоводом. Каждый вексель он самолично подписывал, каждое письмо собственноручно составлял. Поэтому его контора не знала посторонних служащих. И не удивительно, что операции Элизундо оставались для всех тайной.

Откуда родом был этот банкир? Одни говорили - из Иллирии, другие - из Далмации, но точно никто ничего не мог сказать. Сам Элизундо ни словом не касался ни своего прошлого, ни настоящего; он как-то сторонился городского общества. Когда группа Ионических островов перешла под протекторат Англии, образ жизни старого банкира остался таким же, как в пору французского господства. Несомненно, слухи о его богатстве, исчисляемом сотнями миллионов, были сильно преувеличены, но все же он должен был обладать и, конечно, обладал большими деньгами, хотя и вел весьма скромный образ жизни.

Элизундо овдовел с где лет двадцать назад - до своего приезда в Корфу, куда он прибыл с двухлетней малюткой девочкой. Теперь Хаджине, так звали его дочь, уже исполнилось двадцать два года, и она была полной хозяйкой в доме.

Даже здесь, на Востоке, где женщины так хороши, Хаджина Элизундо выделялась редкой красотою; ее не портило даже строгое и несколько грустное выражение лица. И могло ли не отразиться на девушке сиротливое детство, жизнь без доброй наставницы-матери, без подруги, поверенной первых девичьих дум? Хаджина была среднего роста и отличалась необыкновенным изяществом. Гречанка по матери, она принадлежала к тому типу молодых женщин Лаконии, внешность которых считается образцом на всем Пелопоннесе.

Между отцом и дочерью не существовало, да и не могло существовать, настоящей близости. Банкир, молчаливый, замкнутый, жил нелюдимо, от всего отворачиваясь, ни на что не глядя, точно человек, которому режет глаза яркий свет. Малообщительный и в личных и в деловых отношениях, он держался чопорно и сухо даже со своими постоянными клиентами. Как было Хаджине, запертой в четырех стенах, где она никак не могла подобрать ключ к отцовскому сердцу, радоваться жизни?

По счастью, возле нее был славный, преданный, любящий друг, готовый пожертвовать собою ради юной госпожи, друг, который грустил, когда она грустила, и радовался каждой ее улыбке. Он жил одной Хаджиной. По этому описанию читатель еще решит, что речь идет о добром, верном псе, об одном из тех, кого Мишле назвал «почти человеком», а Ламартин - «смиренным другом». Нет, то был всего только человек, но пес не мог бы быть самоотверженнее! Хаджина родилась на его глазах, он никогда с ней не расставался, нянчил ее, когда она была ребенком, и служил ей, когда она выросла.

Это был грек по имени Ксарис - молочный брат матери Хаджины, за которой он последовал в дом ее мужа на Корфу. Ксарис почти четверть века провел в доме Элизундо, он считался больше, нежели простым слугою, и даже переписывал для банкира некоторые бумаги.

Рослый, широкоплечий, наделенный богатырской силой, Ксарис олицетворял собою классический тип лаконийца. Красивое лицо, чудесные глаза, открытый взгляд, длинный нос с горбинкой, рот, оттененный великолепными черными усами... На голове у него красовалась темная шерстяная шапочка, вокруг бедер - изящная национальная фустанелла.

Когда Хаджине Элизундо случалось выйти из дому за покупками или в католическую церковь св. Спиридиона, а то и просто подышать свежим морским воздухом, не доходившим до дома на Страда Реале, Ксарис неизменно сопровождал ее. Молодые корфиоты не раз видели, как она гуляла с ним по эспланаде или по улицам предместья Кастрадес, которое тянется вдоль бухты того же названия. Многие из них пытались проникнуть в дом ее отца. Кого не прельщала красота девушки, а быть может, и миллионы банкира Элизундо? Но Хаджина неизменно пресекала подобные попытки, а отец никогда не старался повлиять на ее решение. Ксарис же ради счастья своей юной хозяйки на земле не колеблясь поступился бы своим блаженством на небе, блаженством, на которое безграничная преданность давала ему право!

Таков был этот унылый и мрачный дом, одиноко стоявший на окраине столицы древней Коркиры; таков был тесный семейный круг его обитателей, куда по воле случая вступил Анри д’Альбаре.

На первых порах между банкиром и французским офицером существовали чисто деловые отношения. Покидая Париж, молодой человек запасся крупными чеками на контору Элизундо. Получать по ним деньги он приезжал в Корфу. Во время филэллинских походов он черпал здесь все нужные средства. Несколько раз приходилось ему бывать на острове, и в один из своих приездов он познакомился с Хаджиной Элизундо. Красота девушки поразила его. Ее образ преследовал офицера даже на полях сражений в Морее и Аттике.

После капитуляции Акрополя Анри д’Альбаре счел, что ему лучше всего вернуться в Корфу. Рана еще давала о себе знать. Непомерно тяжелые месяцы осады надломили его силы. Поселившись на острове, он ежедневно по нескольку часов проводил в доме банкира, где пользовался таким гостеприимством, какого до сих пор не мог добиться ни один посторонний человек.

Так прошло около трех месяцев. Визиты французского офицера к Элизундо, поначалу строго деловые, с каждым днем становились все более дружескими. Хаджина произвела сильное впечатление на Анри д’Альбаре. Она не могла не почувствовать, что он влюблен, видя, с каким восхищением он смотрит на нее, внимает ей! И она не задумываясь взяла на себя заботу о его подорванном здоровье. Ее попечение пошло ему на пользу.

А тут еще и Ксарис, не таясь, выказывал расположение Анри д’Альбаре, чей открытый добродушный нрав все больше и больше нравился ему.

- Ты правильно поступаешь, Хаджина, - не раз говорил он. - Греция - наша родина, и мы должны всегда помнить, что перенес этот офицер, сражаясь за нее!

- Он любит меня! - сказала она однажды Ксарису.

Признание молодой девушки прозвучало очень просто, как все, что она делала и говорила.

- Ну, что ж! Прими его любовь! - отозвался Ксарис. - Твой отец стареет, Хаджина! Я тоже не вечен!.. Где ты найдешь более надежного защитника, чем Анри д’Альбаре?

Хаджина промолчала. Ей хотелось ответить, что и она разделяет чувства Анри. Но вполне понятная сдержанность не позволяла ей признаться в этом даже Ксарису.

А между тем Хаджина и Анри действительно любили друг друга. И в обществе их взаимная привязанность уже не была секретом. Еще ничего не было объявлено, а об их свадьбе в городе говорили, как о решенном деле.

Надо заметить, что банкир благосклонно относился к намерениям молодого человека. Как говорил Ксарис, старик чувствовал, что быстро дряхлеет. Как ни очерствел он душой, его не могла не тревожить мысль о том, что будет с Хаджиной, когда она, унаследовав огромное состояние, останется одна на свете. К слову сказать, денежная сторона дела нисколько не занимала Анри д’Альбаре. Он ни на минуту не задумывался над тем, богата дочь банкира или нет. Его чувство к ней родилось из влечения сердца, а не из низменных расчетов. Он страдал, видя, как безрадостно протекает ее жизнь в отцовском доме. Анри был пленен ее душевной красотой не меньше, чем прекрасной внешностью. Он любил девушку за благородство мыслей, за широту взглядов, за сильный характер и самоотверженную душу, способную на любые жертвы, если того потребуют обстоятельства.

В этом нетрудно было убедиться: стоило лишь послушать, с каким жаром говорила Хаджина об угнетенной Греции и о нечеловеческих усилиях ее сынов, стремившихся вернуть свободу родине, Анри во всем был согласен с молодой девушкой.

Сколько часов проводили они в горячих беседах на родном языке Хаджины, которым Анри уже владел в совершенстве! Какую глубокую радость переживали они, когда победы на море вознаграждали греков за поражения в Морее и Аттике! Анри д’Альбаре приходилось, ничего не упуская, описывать столь памятные ему битвы, в которых он сам принимал участие, он должен был без конца повторять имена греков и иностранцев, отличившихся в кровавых схватках, имена всех женщин, чью участь Хаджина, будь на то ее воля, охотно разделила бы; вновь и вновь рассказывал он о Боболине, Модене, Захариас, Кайдос и о доблестной Андронике, спасенной им в Хайдарской резне.

Как-то раз Анри д’Альбаре упомянул имя этой женщины в присутствии Элизундо, и непроизвольное движение, вырвавшееся при этом у банкира, удивило его дочь.

- Что с вами, отец? - спросила она.

- Ничего, - ответил банкир.

Затем, прикинувшись равнодушным, он обратился к офицеру.

- Вы знавали эту Андронику? - спросил он.

- Да, сударь.

- И вам известно, что с ней сталось?

- Нет, - отвечал Анри д’Альбаре. - По-моему, после битвы при Хайдари она вернулась на родину в Мани. Но я надеюсь, что рано или поздно снова встречу ее где-нибудь на поле боя...

- Там, где место всем нам! - подхватила Хаджина.

Почему Элизундо расспрашивал об Андронике? Никто не задал такого вопроса. Да он бы наверное уклонился от ответа. Хаджина не задумывалась над этим, она не знала, какие знакомства были у старого банкира. Да и что могло связывать ее отца с Андроников которой она так восхищалась?

Элизундо, надо сказать, ни разу не обмолвился ни словом о том, что касалось освободительной войны. С кем он был - с угнетателями или угнетенными, - этого никто не знал; впрочем, вряд ли такой человек мог поддерживать кого-либо или что-либо. Достоверно было известно одно, банкир получал столько же писем из Турции, сколько из Греции.

Следует напомнить, что, хотя молодой офицер преданно служил делу эллинов, Элизундо радушно принимал его у себя.

Между тем Анри д’Альбаре не мог дольше оставаться на Корфу. Оправившись от раны, он решил довести до конца то, в чем полагал свой долг. Он часто делился своими планами с молодой девушкой.

- Вы правы, Анри, долг прежде всего! - соглашалась Хаджина. - Хотя мне будет очень тяжело без вас, я понимаю, что вы должны вернуться к своим товарищам по оружию! Да! Пока Греция не станет свободной, надо сражаться за нее!

- Хаджина, я на днях уезжаю! - сказал однажды Анри. - Успокойте же меня, скажите на прощанье, что я дорог вам так же, как вы мне...

- Анри, - прервала его Хаджина, - мне незачем таить от вас свои чувства. Я уже не дитя и достаточно серьезно смотрю на будущее. Я верю вам, - добавила она, протягивая ему руку, - верьте же и вы мне! Вернувшись, вы найдете мое сердце неизменным!

Анри д’Альбаре сжал руку Хаджины, протянутую ему, как залог любви.

- Благодарю вас от всей души! - ответил он. - Да! Мы... уже принадлежим друг другу. И хотя теперь разлука станет еще горше, зато я знаю - вы любите меня!.. Но перед отъездом я хочу переговорить с вашим отцом, Хаджина!.. Я хочу убедиться, что он благословит нашу любовь и не будет ей противиться...

- Я согласна, Анри, - ответила девушка. - Заручитесь его словом, как вы заручились моим!

Анри д’Альбаре не мог дольше медлить ни одного дня, ибо он уже заранее решил вновь присоединиться к отряду полковника Фавье.

Дела борцов за независимость шли все хуже и хуже. Лондонский договор пока не принес им никакой ощутимой пользы, и невольно думалось, что перед лицом султана европейские державы не решатся пойти дальше благих и совершенно платонических пожеланий.

К тому же турки, опьяненные своими победами, казалось, не были расположены к уступкам. Несмотря на то, что в Эгейском море в то время находились две эскадры - одна английская, под началом адмирала Кодрингтона, другая французская, под командой адмирала де Риньи, а греческое правительство пребывало на острове Эгине, где в полной безопасности без конца совещалось, турки выказывали упорство, в котором было что-то поистине угрожающее.

Впрочем, все объяснилось 7 сентября, когда целая армада из девяноста двух турецких, египетских и тунисских кораблей вошла на обширный Наваринский рейд. Флот этот вез огромные запасы - все необходимое для экспедиции, которую Ибрагим подготовлял против гидриотов.

Итак, Анри д’Альбаре решил присоединиться к корпусу волонтеров именно в Гидре. Этот остров, расположенный возле самой оконечности Арголиды, - один из самых богатых в Архипелаге. Немало пожертвовав и кровью и деньгами ради общего дела эллинов, выдвинув таких отважных, наводивших ужас на турок моря-ков-воинов, как Томбазис, Миаулис, Цамадос, обитатели Гидры очутились в конце концов под угрозой страшного возмездия.

Вот почему Анри д’Альбаре не мог дольше задерживаться в Корфу, если хотел попасть на Гидру раньше солдат Ибрагима. И он окончательно назначил свой отъезд на 21 октября.

За несколько дней перед тем молодой офицер, как было решено, явился к Элизундо и попросил у него руки дочери. Он не скрыл от старика, что уже объяснился с Хаджиной и ему осталось заручиться лишь его согласием. Хаджина будет счастлива, если отец одобрит ее выбор, прибавил Анри, свадьбу отпразднуют по его возвращении. Впрочем, надо надеяться, разлука будет недолгой.

Банкир знал имущественное положение Анри д’Альбаре, состояние его дел, добропорядочность семьи. Никаких объяснений здесь не требовалось. Старик со своей стороны пользовался безупречной репутацией, и никогда дурная молва не касалась его дома. Поскольку офицер не заговорил о приданом, банкир также не упомянул об этом. Что же касается самого предложения, то Элизундо ответил согласием. Он рад этому браку, который безусловно составит счастье его дочери.

Все это было сказано довольно холодно, но так или иначе было сказано. Элизундо обещал Анри д’Альбаре руку Хаджины и принял благодарность дочери с обычной для него сдержанностью.

Казалось, все складывалось так, как только молодые люди могли мечтать и, надо добавить, как мог желать Ксарис. Узнав обо всем, добряк расплакался, как ребенок, и охотно прижал бы офицера к своей груди!

Между тем Анри д’Альбаре недолго оставалось пробыть с невестой. Он решил отправиться в путь на левантском бриге, уходившем из Корфу на Гидру 21 октября.

О том, как Анри и Хаджина проводили последние дни в доме на Страда Реале, легко догадаться без слов. Офицер и девушка не расставались ни на один час. Подолгу разговаривали они в низкой гостиной в первом этаже мрачного жилища. Возвышенная любовь придавала этим невеселым беседам волнующую прелесть, вносила в них светлые нотки. Обрученные утешали себя тем, что если настоящее пока еще ускользает от них, то будущее - в их руках. О настоящем же они старались думать спокойно. Бодро, с полным присутствием духа, взвешивали они все хорошее и дурное, что могло случиться с ними. И попрежнему горячо говорили они о благородной цели, вновь призывавшей Анри д’Альбаре.

Наступил вечер 20 октября, жених и невеста в последний раз повторяли друг другу то, что было столько раз уже говорено, но волновались они, пожалуй, как никогда. Ведь это был канун отъезда Анри.

Внезапно в гостиную вошел Ксарис. Он не мог произнести ни слова. Он задыхался. Видимо, он бежал, и как бежал! В несколько минут крепкие ноги пронесли его от крепости до Страда Реале, на другой конец города.

- Что случилось?.. Что с тобою, Ксарис?.. Чем ты так взволнован?.. - бросилась к нему Хаджина.

- Я только что... узнал! Новость!.. важную... чрезвычайную новость!

- Говорите!.. Говорите!.. Ксарис! - воскликнул в свою очередь д’Альбаре, не зная, радоваться ему или тревожиться.

- Не могу!.. Не могу! - отвечал Ксарис, буквально задыхаясь от волнения.

- Какое-нибудь военное известие? - спросила Хаджина, беря его за руку.

- Да!.. Да!..

- Говори же!.. Говори же скорее, милый Ксарис! - просила она. - Что случилось?

- Турки... сегодня разбиты... при Наварине!

Вот каким образом Анри и Хаджина узнали о морском сражении 20 октября.

Шумное вторжение Ксариса привело в гостиную старика банкира. Узнав новость, он не выказал ни удовлетворения, ни досады, только невольно сжал губы и нахмурил лоб. А молодые люди тем временем от души предавались бурной радости.

Весть о Наваринской битве только что дошла до Корфу. Но не успела она распространиться по городу, как уже по воздушному телеграфу из Албании были сообщены подробности о морском сражении.

Английская, французская и присоединившаяся к ним русская эскадры в составе двадцати семи кораблей - всего тысяча двести семьдесят шесть орудий, - заперев вход на Наваринский рейд, атаковали оттоманский флот. Турки, несмотря на численное превосходство (у них было шестьдесят судов различных размеров, вооруженных тысячью девятьюстами девяносто четырьмя орудиями), были разбиты. Многие их корабли пошли ко дну, другие взлетели на воздух вместе с экипажем. Теперь в походе на Гидру Ибрагим не мог рассчитывать на помощь султана с моря.

То было событие большой важности. Наваринский бой сделался отправным пунктом нового периода в истории Греции. Три союзных державы заранее обязались не извлекать для себя никакой территориальной выгоды из разгрома Порты, и следовало ожидать, что их совместные действия в конце концов вызволят эллинов из-под турецкого ига и через некоторое время будет утверждена независимость Греческого королевства.

Такого мнения придерживались в доме банкира Элизундо. Хаджина, Анри и Ксарис ликовали. Вместе с ними радовались все корфиоты. Гром наваринских пушек возвестил свободу сынам Греции.

Победа союзных держав - лучше сказать, поражение турецкого флота - совершенно изменила планы Анри д’Альбаре. Теперь Ибрагиму пришлось отказаться от задуманного им похода на Гидру. Отныне об этом не могло быть и речи.

Стало быть, Анри д’Альбаре мог по-иному располагать собой. Отпала необходимость присоединяться к волонтерам, спешившим на помощь гидриотам. Поэтому он решил остаться в Корфу и ждать здесь естественного развития событий.

Как бы то ни было, а судьба Греции больше не могла оставаться неопределенной: Европа не даст ее раздавить! Вскоре на всем эллинском полуострове знамя независимости вытеснит полумесяц! Ибрагим удерживал теперь только центр и приморские города Пелопоннеса, рано или поздно ему придется очистить и последние опорные пункты.

В какой части полуострова требовались теперь услуги Анри д’Альбаре? Полковник Фавье собирался, повидимому, покинуть Митилини, чтобы начать наступление на турок, засевших на острове Хиосе, но приготовления к походу еще не были закончены, и для них требовалось время. Следовательно, торопиться с отъездом не приходилось.

Так полагал Анри д’Альбаре. Хаджина, разумеется, полностью соглашалась с ним. Они решили не откладывать свадьбу. Впрочем, и Элизундо не возражал против этого. Бракосочетание назначили через десять дней, то есть на самый конец октября.

Трудно передать, что переживали влюбленные накануне бракосочетания. Теперь не было и речи об отъезде на войну, где Анри мог лишиться жизни! Кончились разговоры о мучительной разлуке, когда Хаджине пришлось бы считать дни и часы! Но самым счастливым в доме, если кто-нибудь может быть счастливее жениха и невесты, был Ксарис. Он так радовался, будто готовился к собственной женитьбе! Словом, все были довольны, даже банкир, чье лицо, вопреки обычной холодности, выражало явное удовольствие. Будущее его дочери находилось в надежных руках.

Венчание решили устроить как можно скромнее и сочли излишним приглашать на него весь город. Счастье Хаджины и Анри не нуждалось в многочисленных свидетелях. Но все же торжество требовало кое-каких приготовлений, которыми и занялись без излишней помпы.

Наступило 23 октября. До свадебной церемонии оставалась всего неделя. Казалось, пора было уже проститься со всеми страхами и сомнениями. А между тем произошло событие, которое сильно встревожило бы Хаджину и Анри, если бы они узнали о нем.

В тот день Элизундо среди утренней почты обнаружил письмо, нанесшее ему внезапный удар. Банкир скомкал его, разорвал и даже сжег, что говорило о крайнем смятении такого, никогда не терявшего самообладания человека, как он.

При этом старик чуть слышно прошептал:

- Почему это письмо не пришло неделей позже! Будь проклят тот, кто написал его!

Выйдя из гавани Итилона, «Кариста» всю ночь шла на юго-запад, пересекая Коронский залив. Николай Старкос спустился в свою каюту и оставался там до утра.

Дул благоприятный ветер - один из тех свежих юго-восточных бризов, которые преобладают в этих морях главным образом в конце лета и в начале весны - когда средиземноморские испарения проливаются дождем.

На заре «Кариста» обогнула оконечность Мессинии - мыс Галло, и вскоре последние вершины Тайгета, чередующиеся с крутыми перевалами, потонули в предрассветном тумане.

Когда стрелка мыса осталась позади, Николай Старкос вновь показался на палубе. Прежде всего он бросил взгляд на восток.

Манийская земля уже скрылась из виду. Теперь на ее месте, чуть позади мыса, высился могучий кряж горы Агиос - Димитриос.

Капитан протянул руку в сторону Мани. Была ли то угроза? Или он прощался навек с родным краем? Кто знает! Однако взор Николая Старкоса в ту минуту не предвещал ничего доброго!

Саколева стремительно неслась под прямыми и латинскими парусами и правым галсом шла теперь на северо-запад. Ветер дул с берега, так что море благоприятствовало плаванью, и судно быстро набирало скорость.

«Кариста» оставила слева острова Энус, Кабреру, Сапиенцу и Венетикс, пролетела через узкий пролив между Сапиенцей и материком и вышла к Модону.

Теперь перед «Каристой» развертывался берег Мессинии с. чудесной панорамой гор явно вулканического происхождения. Позднее, после образования королевства, Мессиния вошла в состав тринадцати номов, или провинций, из которых состоит современная Греция, включая сюда и Ионические острова. Но в описываемую эпоху Мессиния в зависимости от военного счастья переходила то в руки Ибрагима, то в руки греков и была одним из многочисленных театров военных действий, подобно тому как некогда она являлась ареной трех войн, которые вела против Спарты, когда прославились имена Аристомена и Эпаминонда.

Молча, проверив по компасу курс судна и убедившись, что ничто не предвещает перемены погоды, Николай Старкос уселся на корме саколевы.

Тем временем на носу корабля, вполголоса переговариваясь между собой, собрался весь экипаж «Каристы», состоявший вместе с десятью завербованными накануне итилонцами примерно из двадцати человек, которыми под началом Старкоса командовал простой боцман. Помощник капитана на этот раз остался на берегу.

Шли толки о том, куда направляется маленькое судно и с какой целью следует оно вдоль берегов Греции. Само собой разумеется, расспрашивали новички, а отвечали ветераны.

- Не больно речист ваш капитан Старкос!

- Да, он слов на ветер не бросает; но уж коли заговорит, держись, поспевай только поворачиваться.

- А куда направляется «Кариста»?

- Этого никто никогда не знает!

- Что ж! Мы нанялись без уговора и готовы плыть хоть к черту на рога!

- Что верно, то верно! Куда капитан, туда и мы!

- Но где уж «Каристе» с двумя маленькими каронадами на носу нападать на торговые суда Архипелага!

- Да она и не нападает! Для морской охоты у капитана Старкоса есть другие суда, и на них - все что нужно: и вооружение и оснастка. «Кариста», как бы это сказать, прогулочная яхта. Поэтому и вид ее не внушает подозрений: так легче провести французские, английские, греческие и турецкие крейсеры!

- А как же добыча?..

- Добычу получает тот, кто ее берет. И вас не обойдут в конце кампании! Не бойтесь, работы всем хватит, а где опасность, там и нажива!

- Выходит, пока мы в водах Архипелага, дела не будет?

- Не будет... Так же как и в водах Адриатики, если капитану взбредет на ум вести нас в ту сторону! Итак, до нового приказа мы - честные моряки, на палубе честной саколевы, самым честным образом плывем по Ионическому морю! Но все это изменится!

- И чем скорее, тем лучше!

Итак, новые матросы «Каристы» были под стать старым - их ничто не останавливало. Раскаяние, сожаление, даже простые предрассудки не обременяли этих приморских жителей Нижней Мани. По правде говоря, они были достойны того, кто ими командовал, а тот знал, что может рассчитывать на них.

Но если итилонцы хорошо знали капитана Старкоса, то они вовсе не знали его помощника, преданного ему душой и телом, одновременно и моряка и дельца. Его звали Скопело, он был родом с Чериготто - пользовавшегося дурной славой маленького островка, расположенного на южной границе Архипелага между Чериго и Критом. Один из новичков, обратившись к боцману «Каристы», спросил:

- А где же помощник капитана?

- Его нет на борту, - ответил боцман.

- Мы его так и не увидим?

- Увидите.

- А когда?

- Когда будет нужно!

- Где же он?

- Там, где ему надлежит быть!

Пришлось удовольствоваться этим уклончивым ответом. Впрочем, в ту же минуту свисток боцмана призвал всю команду наверх - выбирать шкоты. Любопытному матросу пришлось сразу же прекратить расспросы.

Дело в том, что нужно было держаться еще круче к ветру, чтобы следовать на расстоянии мили вдоль мессинийского берега. Около полудня «Кариста» прошла в виду Модона. Однако она направлялась не сюда. Судно не остановилось у городка, построенного на развалинах древней Мефаны, на краю мыса, чья скалистая оконечность тянется почти до самого острова Сапиенцы. Вскоре маяк, стоявший у входа в гавань, скрылся за прибрежными утесами.

Тем временем саколева дала сигнал. Черный вымпел с красным полумесяцем взвился на ноке грот-реи. Но с земли не ответили. И «Кариста» продолжала свой путь на север.

К вечеру судно вошло на Наваринский рейд - своего рода большое морское озеро, окаймленное высокими горами. На миг за гигантской скалой промелькнул город, над ним неясной громадой высилась крепость. Здесь кончалась естественная насыпь, сдерживавшая яростные порывы северо-западных ветров: Адриатика сыпала их, как из мешка, на Ионическое море.

Последние лучи заходящего солнца еще освещали горные вершины на востоке; но обширный рейд уже погружался во тьму.

На сей раз экипаж «Каристы» мог бы подумать, что она собирается войти в Наварин. Действительно, саколева направилась прямо в пролив Мегало-Фуро, к югу от узкого острова Сфактерии, протянувшегося почти на четыре тысячи метров в длину. Там уже высились два надгробия, воздвигнутые на могилах двух благороднейших жертв войны: французского капитана Малле, павшего в 1825 году, и - в глубине грота - графа де Санта-Роза, итальянского филэллина, бывшего пьемонтского министра, отдавшего свою жизнь в том же году и за то же дело.

Когда саколева уже находилась кабельтовых в десяти от города, она с кливером, вынесенным на ветер, легла в дрейф. Теперь на ее грот-рее был поднят огонек - на этот раз сигнал был не черный, а красный. Но с берега опять не последовало ответа.

«Каристе» незачем было оставаться на рейде, где в то время стояло множество турецких кораблей. Ловко лавируя, она обошла расположенный почти посредине бухты маленький беловатый островок Кулонески. Затем по команде боцмана шкоты были слегка потравлены, руль положен право, и судно повернуло к берегам Сфактерии.

На этом островке Кулонески в начале войны, в 1821 году, греки обрекли на голодную смерть несколько сот турок, хотя те сдались в плен после заверения, что их перевезут на родину.

Позднее, в 1825 году, во время осады острова Сфактерии, который оборонял сам Маврокордато, войска Ибрагима в отместку вырезали восемьсот греков.

Теперь саколева направлялась к проходу Сикиа, шириной в двести мегров, зажатому между северным берегом острова Кулонески и мысом Корифазион. Только тот, кто хорошо знал его фарватер, почти недоступный для глубокосидящих кораблей, мог рискнуть войти в него. Но Николай Старкос смело, с ловкостью опытного лоцмана, обошел скалистые кручи побережья острова и обогнул мыс Корифазион. Затем, увидев стоявшую на якоре в открытом море многочисленную иностранную эскадру - около тридцати французских, английских и русских судов, - он осторожно миновал ее к под покровом ночи снова прошел вдоль мессинийского берега, проскользнув между материком и островом Продана; на рассвете «Кариста», увлекаемая свежим юго-восточным ветром, проследовала вдоль извилистого побережья спокойного Аркадского залива.

Солнце уже поднималось из-за вершины Итома, откуда взгляду открывается территория древней Мессинии, а также безбрежная гладь Коронского залива и другого залива, названного Аркадским - по имени города Аркадии, расположенного на его берегу. От лучистого света занимавшегося дня на море ложились длинные блики, вспыхивавшие всякий раз, когда утренний ветерок гнал по воде легкую рябь.

С зарей Николай Старкос уже маневрировал, стремясь по возможности пройти в виду города, расположенного в одном из углублений берега, который, закругляясь, образовывал обширный открытый рейд.

Часов в десять утра на корме саколевы появился боцман и замер перед капитаном, ожидая приказаний.

На востоке тем временем разматывался огромный клубок Аркадских гор. Селенья на пологих холмах тонули в садах, прячась в густой тени оливковых и миндальных рощ; ручьи журчали между купами миртов и кустами олеандров, пробивая себе путь к реке; знаменитые коринфские виноградники, цепляясь за каждый бугорок, ползли во все стороны, и бесчисленные их лозы покрывали склоны, не оставляя ни единого пустого клочка земли; а ниже, у самого моря, сверкали красные городские дома - яркие пятна на фоне темнозеленой завесы кипарисов: такой представала великолепная панорама одного из самых живописных уголков Пелопоннеса.

Но по мере приближения к Аркадии - древней Кипариссии, которая во времена Эпаминонда была главным портом Мессинии, а после крестовых походов - феодальным владением француза Вилль-Ардуэна, невыразимо печальное зрелище открывалось взору каждого, кто свято чтит воспоминания прошлого, и будило в его сердце горькие сожаления.

Два года назад Ибрагим разрушил город, умертвил детей, женщин и стариков! В развалинах лежал старинный замок, возведенный на месте античного Акрополя; в развалинах - опустошенная фанатиками-мусульманами церковь св. Георгия; в развалинах - жилые дома и общественные сооружения!

- Сразу видно, что тут побывали наши друзья-египтяне! - пробормотал Николай Старкос, чье сердце даже не сжалось при виде этих разрушений.

- А теперь здесь турки хозяева! - откликнулся боцман.

- Да... надолго... надо надеяться, навсегда! - прибавил капитан.

- Причалим здесь или пойдем дальше?

Николай Старкос внимательно посмотрел в сторону гавани, от которой судно находилось всего в нескольких кабельтовых. Затем он перевел взгляд на самый город, раскинувшийся милей дальше, у подножья горы Психро. Подходя к Аркадии, капитан, видимо, еще не решил, что предпринять: пристать к молу или вновь пуститься в открытое море.

Боцман попрежнему ждал ответа.

- Подать сигнал! - скомандовал, наконец, Николай Старкос.

Красный вымпел с серебряным полумесяцем взвился на ноке грот-реи и развернулся в воздухе.

Через несколько минут на мачте, стоявшей на молу, заколыхался такой же вымпел.

- Право руль! - скомандовал капитан.

Короткое движение руля, и саколева повернула по ветру. Как только доступ в гавань оказался открытым, судно свободно вошло в нее. Убрали паруса - сперва с фок-мачты, затем был убран грот, - и «Кариста» под кливером и лиселем двинулась вперед. На небольшой скорости она дошла до середины гавани. Там судно бросило якорь, и матросы занялись работой, связанной с приходом в порт.

Тут же для капитана спустили шлюпку; отвалив под ударами двух пар весел от саколевы, она вскоре пристала к небольшой лестнице, высеченной в толще каменной набережной. Там в ожидании стоял какой-то человек, который вместо приветствия произнес:

- Скопело весь в распоряжении Николая Старкоса!

Капитан ответил дружеским жестом. Он первым поднялся по лестнице и направился к расположенным неподалеку домам - преддверию города. Миновав развалины - следы последней осады - и пройдя по улицам, запруженным турецкими и арабскими солдатами, он остановился возле уцелевшего кабачка под вывеской «Минерва» и вошел туда в сопровождении своего спутника.

Спустя минуту капитан Старкос и Скопело уже сидели в отдельной комнате за столиком, на котором стояли два стакана и бутылка «ракии» - крепчайшего спирта, полученного из златоцветника. Собеседники скрутили, зажгли и закурили ароматные сигареты из золотистого миссолонгского табака; затем между ними завязался разговор, причем один из них охотно выказывал себя покорным слугой другого.

Отталкивающая физиономия - низкая и коварная, но при этом смышленая - была у этого Скопело. Ему, вероятно, было лет пятьдесят, но выглядел он старше. Представьте себе лицо ростовщика, хитрые быстрые глаза, коротко остриженные волосы, нос крючком, кривые пальцы и такие огромные ступни, о которых в Албании говорят: «Большой палец уже в Македонии, когда пятка еще только в Беотии». В довершение всего у этого невысокого тщедушного человека была большая плешивая голова и круглое лицо с седоватой бородкой; усов он не носил. Скопело - арабский еврей по внешности и христианин по рождению - был одет очень просто: на нем были куртка и штаны левантского матроса и широкий дорожный плащ.

Скопело был как раз таким дельцом, какого могли желать для себя пираты Архипелага: никто лучше его не сбывал награбленное, никто дешевле не скупал невольников на турецких рынках и не перепродавал их прибыльнее на берберийском побережье.

Нетрудно догадаться, о чем беседовали между собой Николай Старкос и Скопело, что обсуждали они, как оценивали события бушевавшей в то время войны, какие выгоды предполагали извлечь из нее.

- Что происходит сейчас в Греции? - спросил капитан.

- После вашего отъезда почти ничего не изменилось, - отвечал Скопело. - Видно, за тот месяц без малого, что «Кариста» проплавала у берегов Триполитании, вы не получали никаких известий?

- Действительно никаких.

- Так вот, я сообщаю вам, капитан, что турецкие суда совсем уже готовы перевезти войска Ибрагима на Гидру.

- Это я знаю, - ответил Старкос. - Видел их вчера вечером на Наваринском рейде.

- Вы нигде не останавливались после того, как вышли из Триполи? - спросил Скопело.

- Останавливался... однажды! Всего на несколько часов в Итилоне... чтобы пополнить команду «Каристы». Но после того как я потерял из виду берега Мани, мне нигде до самой Аркадии не отвечали на сигналы.

- Видимо, нечего было сообщать, - заметил Скопело.

- Скажи-ка, - продолжал Николай Старкос, - что делают сейчас Миаулис и Канарис?

- Их действия, капитан, свелись к внезапным нападениям, способным принести только частичный успех, но не полную победу! И пока они охотятся за турецкими кораблями, пираты чувствуют себя привольно в водах Архипелага.

- А что, попрежнему говорят о...

- О Сакратифе? - перебил Скопело, слегка понизив голос. - Да!.. повсюду... и везде, Николай Старкос, и только от него зависит, чтобы заговорили еще больше!

- И заговорят!

Николай Старкос залпом осушил стакан, который Скопело тут же снова наполнил, и встал. Он несколько раз прошелся взад и вперед по комнате; затем приблизился к окну и, скрестив руки, долго прислушивался к доносившемуся издали грубому пению турецких солдат.

Наконец, возвратившись к столу, он снова сел против Скопело и, резко переменив разговор, спросил:

- Я понял по твоему сигналу, что у тебя здесь припасены невольники?

- Да, Николай Старкос, и столько, что ими можно нагрузить корабль водоизмещением в четыреста тонн! Здесь все, что осталось после резни в павшем Креммиди! Клянусь дьяволом! Турки на этот раз перестарались! Будь их воля, они не оставили бы в живых ни одного пленника!

- Тут и мужчины и женщины?

- Да, и дети... словом, всех понемногу!

- Где они?

- В Аркадской крепости.

- Дорого ты за них заплатил?

- Н-да! Паша оказался не особенно сговорчивым, - ответил Скопело. - Он считает, что война за независимость идет к концу... по несчастью! А прекратится война - прекратятся и сражения! Как говорят в Берберии: нет войны - нет набегов, нет набегов - нет живого и всякого иного товара. Но если невольников мало, цена на них поднимается! Одно покрывает другое, капитан! Я знаю из верного источника, что сейчас на африканских рынках сильная нужда в рабах, и мы выгодно продадим наших!

- Ладно! - отвечал Николай Старкос. - А у тебя все готово? Ты можешь сейчас же отправиться со мной на «Каристу»?

- Да, все закончено, и меня здесь ничто не задерживает.

- Хорошо, Скопело! Через неделю, самое большее через десять дней, корабль, посланный из Скарпанто, заберет наш товар. Его беспрепятственно выпустят?

- Беспрепятственно. Я твердо договорился, - заверил Скопело. - Как только уплатим денежки. Стало быть, нужно заранее снестись с банкиром Элизундо, чтоб он учел наши векселя. Его подпись много значит: паша примет их как звонкую монету.

- Я сейчас же напишу Элизундо, что вскоре приеду в Корфу и покончу там с этим делом...

- И с этим... и с другим, не менее важным, не так ли, Старкос? - добавил Скопело.

- Быть может!.. - ответил капитан.

- По правде говоря, того требует справедливость! Элизундо богат... несметно богат, по слухам!.. А кто обогатил его, как не мы своей торговлей?.. Да, с риском повиснуть на мачте по свистку боцмана!.. Эх, в нынешние времена очень выгодно быть банкиром пиратов Архипелага! Итак, повторяю, Николай Старкос, того требует справедливость!

- Чего требует справедливость? - спросил Старкос, пристально глядя в глаза своему помощнику.

- Э, словно вы сами не знаете? - отвечал Скопело. - Признайтесь, капитан, положа руку на сердце, ведь вы добиваетесь только того, чтобы в сотый раз услышать то же.

- Возможно!

- Так вот, дочь банкира Элизундо...

- Что справедливо, то будет сделано!.. - перебил его Старкос, вставая из-за стола.

Затем он вышел из кабачка и в сопровождении Скопело направился к пристани, где его уже ждала шлюпка.

- Садись, - сказал он Скопело. - По приезде в Корфу мы договоримся с Элизундо о векселях. А когда это дело уладится, ты вернешься в Аркадию и выкупишь груз.

- Слушаю! - отозвался Скопело.

Через час «Кариста» уже выходила из залива. И еще до захода солнца Николай Старкос уловил далекие раскаты грома. Они доносились с юга.

Это грохотали пушки союзных эскадр на Наваринском рейде.

Неуклонно держа путь на норд-норд-вест, саколева плыла мимо сменяющих друг друга живописных Ионических островов.

К счастью для «Каристы», вид добропорядочного левантского судна, то ли прогулочной яхты, то ли торгового корабля, ничем не выдавал ее истинного характера. В противном случае со стороны капитана было бы рискованно подставлять себя под орудия британских укреплений или отдаваться на волю фрегатов Соединенного королевства.

Только каких-нибудь пятнадцать морских лье отделяет Аркадию от острова Занте - «цветка Леванта», как поэтично называют его итальянцы. Вдали, за заливом, по которому неслась «Кариста», виднелись зеленеющие вершины горы Скопос; по ее уступам взбегают густые рощи оливковых и апельсиновых деревьев, пришедшие на смену дремучим лесам, некогда воспетым Гомером и Вергилием.

С берега, с юго-востока, дул ровный попутный ветер, и саколева под лиселями быстро разрезала воды тихого в тот час, как озеро, моря вокруг Занте.

К вечеру «Кариста» прошла в виду столицы острова, носящей одно с ним название. Это - красивый, итальянский городок, расцветший на земле Закинфа, сына троянца Дардана. С палубы судна были видны лишь огни города, протянувшегося на добрую половину лье по берегу круглой бухты. Огни эти, горевшие на разной высоте - от портовой набережной до кровли венецианского замка, воздвигнутого на уровне трехсот футов над уровнем моря, образовывали точно огромное созвездие, причем самые яркие его светила отмечали дворцы эпохи Ренессанса, расположенные на главной улице, и собор св. Дионисия Закинфского.

Жители Занте претерпели глубокие изменения от соприкосновения с венецианцами, французами, англичанами и русскими; они, не в пример туркам, обосновавшимся на Пелопоннесе, не вели с Николаем Старкосом работорговли. Вот почему ему незачем было посылать сигналы портовым дозорным, незачем было и останавливаться на острове - родине двух знаменитых поэтов: итальянца Уго Фосколо, начавшего писать в конце XVIII века, и Саломоса - славы современной Греции.

«Кариста» пересекла узкий морской рукав, отделяющий Занте от Ахеи и Элиды. Несомненно, кое-кому на саколеве совсем не по душе пришлись песни, доносившиеся ветерком, как и баркароллы, распеваемые на Лидо! Но приходилось мириться с этим. На следующий день корабль, выйдя из плена итальянских напевов, уже плыл мимо Патрасского залива, глубоко вдающегося в материк; его продолжением служит Лепантский залив, который тянется до самого Коринфского перешейка.

Николай Старкос, стоя на носу «Каристы», окидывал взглядом побережье Акарнании, которая расположена к северу от залива. Здесь таился источник великих и бессмертных воспоминаний, они могли бы тронуть сердце истинного сына Греции, но не сердце отступника, уже давно продавшего свою мать-отчизну.

- Миссолонги! - произнес Скопело, указав на северо-восток. - Скверный народ! Предпочитают взлететь на воздух, лишь бы не сдаться неприятелю!

Два года назад ему здесь на редкость не посчастливилось с куплей-продажей невольников. После десятимесячной борьбы защитники Миссолонги, разбитые усталостью, истомленные голодом, не желая капитулировать перед Ибрагимом, взорвали город и крепость. Мужчины, женщины, дети - все погибли, не уцелели и победители.

А еще годом раньше в эти места, где незадолго перед тем был похоронен Марко Боцарис, приехал один из героев войны за независимость - умирающий, павший духом, разочарованный поэт Байрон, чьи останки ныне покоятся в Вестминстере. Одно лишь сердце его осталось в любимой им Греции, освобожденной только после кончины поэта!

Николай Старкос резким движением отозвался на слова Скопело. Между тем саколева, миновав Патрасский залив, направилась к Кефаллинии.

При попутном ветре достаточно нескольких часов, чтобы пройти путь от острова Занте до Кефаллинии. Впрочем, «Кариста» не вошла в ее столицу Аргостолион - отменный порт, правда, только для кораблей среднего тоннажа, для больших же он несколько мелковат; «Кариста», смело пройдя сквозь тесный фарватер, обогнула остров с востока и часов в шесть вечера уже приближалась к острому выступу Биаки - древней Итаки.

Этот острой, имеющий восемь лье в длину и полтора - в ширину, на редкость каменист и просто великолепен в своей первобытной дикости; он очень богат маслом и вином и насчитывает около десяти тысяч жителей. Не сыграв никакой роли в истории, остров Итака тем не менее оставил по себе громкую славу в античности. Он был родиной Одиссея и Пенелопы, воспоминания о которых еще живут на вершинах Аноги, в глубокой пещере горы св. Стефана, среди обломков горы Этос, на полях Эвмеи, у подошвы скалы Воронов, где согласно поэтичной легенде бьет источник Аретузы.

С наступлением ночи земля сына Лаэрта, отступив лье на пятнадцать, мало-помалу исчезла во мраке за последним мысом Кефаллинии. Ночью «Кариста», несколько удалившись в открытое море, чтобы избежать опасной теснины между северной оконечностью Итаки и южным выступом острова Сен-Мор, прошла милях в двух от восточного побережья этого острова.

При свете луны можно было смутно различить нечто вроде крутого обрыва, нависшего над морем на высоте ста восьмидесяти футов: это белела скала Левкида, воспетая Сафо и Артемизой. Но с восходом солнца остров, также получивший в древности имя Левкида, уже бесследно исчез на юге, и саколева на всех парусах помчалась к Корфу, держась вблизи албанского берега.

В тот день судну оставалось сделать еще около двадцати лье, ибо Николай Старкос хотел до сумерек войти в гавань столицы острова.

Чтобы быстрее покрыть это расстояние, экипаж «Каристы» смело поставил все паруса, так что планшир саколевы почти скользил по воде. Ветер заметно посвежел. Рулевому приходилось смотреть в оба, чтобы не позволить судну опрокинуться под этой чрезмерной парусностью. По счастью, мачты были очень крепкие, оснастка почти новая и весьма добротная. Ни один риф не был взят, ни один лисель не был убран.

Саколева летела так, словно принимала участие в международных гонках.

На такой скорости она пронеслась мимо островка Паксос. На севере уже вырисовывались первые возвышенности Корфу. Справа, на горизонте, со стороны албанского берега выступал зубчатый силуэт Акрокерониенских гор. В этой весьма оживленной части Ионического моря судну несколько раз попадались навстречу военные корабли, шедшие под английским или под турецким флагом. «Кариста» не избегала ни тех, ни других. При первом же сигнале «лечь в дрейф» она не колеблясь подчинилась бы требованию, ведь на борту ее не было ни груза, ни бумаг, которые могли бы ее выдать.

В четыре часа пополудни саколева стала держаться немного круче к ветру, собираясь войти в пролив, отделяющий остров Корфу от материка. Выбрали шкоты, и рулевой повернул на один румб, чтобы обогнуть южную оконечность острова - мыс Бианко.

К северу фарватер пролива не очень привлекателен. Но в южной части он радует глаз и составляет счастливый контраст с албанским берегом, в те времена почти невозделанным и полудиким. Несколькими милями дальше пролив расширяется, образуя бухточку, которая подковой вдается в побережье острова. Саколева понеслась чуть быстрее и пересекла бухту. Благодаря своим очень извилистым очертаниям остров Корфу имеет шестьдесят пять лье в периметре, тогда как в длину он насчитывает от силы двадцать лье, а в ширину - не более шести.

Около пяти часов «Кариста» прошла вблизи островка Улисса через проток, связывающий озеро Каликиопуло - древнюю иллаическую гавань - с морем. Затем она проплыла вдоль прелестного «каньона» - узкой долины, по которой среди зарослей алоэ и агав уже катили в экипажах и проносились верхом горожане, обычно собиравшиеся здесь, одним лье южнее города, чтобы подышать свежим морским воздухом и полюбоваться чудесной панорамой, которую по ту сторону пролива замыкают Албанские горы. «Кариста» проскользнула мимо бухты Кардакио и венчающих ее берега развалин, мимо летнего дворца верховного лорда-комиссара, оставив слева бухту Кастрадес с одноименным предместьем, полукругом огибающим ее, Страда Марина - скорее широкую аллею, чем улицу, затем тюрьму, древнюю крепость Сальвадор и первые дома столицы острова. Она миновала мыс Сидеро, на котором высится крепость - своеобразный военный городок, настолько обширный, что в нем помещается комендатура, офицерские квартиры, госпиталь и бывшая греческая церковь, превращенная англичанами в протестантскую. Наконец, двигаясь прямо на запад, капитан Старкос обогнул оконечность Сан-Николо и, проплыв вдоль северной части города, бросил якорь в полукабельтове от мола.

Спустили шлюпку, Николай Старкос и Скопело сели в нее, причем капитан не забыл сунуть за пояс нож с коротким и широким лезвием - оружие, распространенное в различных областях Мессинии. Высадившись, они направились в карантинное бюро, где предъявили судовые бумаги, оказавшиеся в полном порядке. Теперь каждый из них был волен идти куда ему вздумается, и они расстались, условившись встретиться в одиннадцать часов ночи, чтобы вместе возвратиться на саколеву.

Скопело, как всегда занятый делами «Каристы», углубился в торговую часть города, напоминавшую своими кривыми уличками с итальянскими названиями, сводчатыми лавчонками и толчеей неаполитанский квартал.

Николай Старкос решил в тот вечер, как говорится, «навострить уши». С этой целью он отправился на эспланаду - самое аристократическое место в столице Корфу.

Эспланада - парадная площадь, обсаженная по бокам великолепными деревьями, - расположена между городом и крепостью, от которой ее отделяет широкий ров. Хотя день не был праздничным, по эспланаде двумя нескончаемыми встречными потоками двигались местные жители и иностранцы. В ворота св. Георгия и св. Михаила, выходящие по обе стороны белокаменного фасада дворца, воздвигнутого на северной стороне площади генералом Мэтландом, то и дело входили и выходили курьеры. Таким образом осуществлялась непрерывная связь между губернаторским дворцом и крепостью; ее подъемный мост против статуи фельдмаршала Шулленбурга все время оставался опущенным.

Николай Старкос смешался с толпой, которой владело необычайное волнение. Старкос был не из тех, кто расспрашивает, он предпочитал слушать. Его поразило, как часто повторялось здесь одно и то же имя с прибавлением самых нелестных эпитетов - имя Сакратифа.

В первую минуту любопытство Старкоса, казалось, было слегка задето; но затем, чуть пожав плечами, он стал спускаться по эспланаде к террасе, выступавшей над морем.

Небольшая группа зевак собралась около круглой часовенки, недавно возведенной в память сэра Томаса Мэтланда. Здесь же в честь одного из его преемников - сэра Говарда Дугласа - несколько лет спустя соорудили обелиск в пару к статуе тогдашнего верховного лорда-комиссара Фредерика Адама, красовавшейся перед губернаторским дворцом. Вероятно, если бы английский протекторат продолжался еще некоторое время и Ионические острова не вошли бы в состав Эллинского королевства, все улицы Корфу были бы заставлены изваяниями губернаторов этих островов. Тем не менее мало кому из корфиотов приходило в голову порицать изобилие бронзовых и мраморных памятников, и, может статься, ныне, когда прежний порядок канул в прошлое, об увлечении монументами вспоминают так же тепло, как и о прочих начинаниях администрации Соединенного королевства.

Но если мнения по этому поводу, как и по многим другим, расходились, ибо в число семидесяти тысяч жителей древней Коркиры (из которых двадцать тысяч населяло ее столицу), входили и католики, и православные, и многочисленные евреи, жившие в ту эпоху обособленно, в своего рода гетто, если различные интересы, свойственные представителям разных рас и верований, проявлялись в борьбе трудно совместимых идей, - то в тот вечер все разногласия, казалось, отступили на задний план перед одной общей мыслью, растворились в едином проклятии, адресованном человеку, чье имя склонялось на все лады:

«Сакратиф! Сакратиф! Смерть пирату Сакратифу!»

И на каком бы языке ни произносилось это гнусное имя - английском, французском или греческом, - оно предавалось анафеме с одинаковым чувством отвращения.

Николай Старкос попрежнему слушал и молчал. С высоты террасы он мог удобно разглядывать почти весь пролив, простиравшийся неподвижно, точно лагуна, от острова Корфу до самой гряды замыкавших его Албанских гор, вершины которых уже позолотили лучи заходящего солнца.

Затем, повернувшись в сторону порта, капитан обратил внимание на царившее в нем оживление. Множество лодок направлялось к стоявшим у пристани военным кораблям. Ответные сигналы то и дело вспыхивали на мачтах кораблей и на флагштоке крепости, батареи и казематы которой скрывались за стеной гигантских алоэ.

По всему было видно, - а опытного моряка не обманешь, - что один, а может быть, даже несколько кораблей готовились покинуть Корфу, и надо признаться, корфиоты выказывали при этом необычайную заинтересованность.

Но вот солнце уже исчезло за горными вершинами острова, и вслед за недолгими в этих широтах сумерками вскоре должна была наступить ночь.

Николай Старкос рассудил, что пришло время уходить. Он снова возвратился на эспланаду, оставив на террасе толпу любопытных. Затем неторопливым шагом направился к домам с аркадами, тянувшимися вдоль западной стороны площади.

Здесь не было недостатка ни в ярко освещенных кофейнях, ни в столиках, расставленных рядами прямо на тротуаре и уже занятых многочисленными «потребителями». И надо заметить, что все они больше разговаривали, чем «потребляли», если столь современное слово может быть применено к корфиотам, жившим полвека назад.

Николай Старкос уселся за один из таких столиков с твердым намерением не пропустить ни одного слова из разговоров, которые велись по соседству.

- Право, опасно стало торговать, - сетовал какой-то судовладелец со Страда Марина. - Скоро никто не решится отправлять корабли с ценным грузом мимо побережья Леванта!

- Скоро, - подхватил его собеседник, из той породы дородных англичан, которые всегда кажутся сидящими на тюке с шерстью, подобно спикеру их палаты общин, - скоро не найдется ни одного матроса, который согласился бы служить на кораблях, плавающих в водах Архипелага.

- Ох, этот Сакратиф!.. Этот Сакратиф! - твердили повсюду с неподдельным негодованием.

- Замечательное имечко! - радовался про себя хозяин кофейни. - От него дерет в горле и все время хочется пить.

- В каком часу отплывает «Сифанта»? - спросил негоциант.

- В восемь часов, - отвечал один из корфиотов. - Но, - прибавил он с изрядной долей сомнения, - мало отплыть, надо еще достичь цели!

- Э! Достигнут! - воскликнул другой корфиот. - И никто не посмеет утверждать, будто какой-то пират препятствовал действиям британского флота...

- И греческого, и французского, и итальянского! - бесстрастно перечислил сидевший поблизости английский офицер, словно хотел, чтобы все государства получили свою долю неприятностей в этом деле.

- Однако, - продолжал негоциант, вставая из-за стола, - время идет, и если мы хотим проводить в путь «Сифанту», то нам, пожалуй, пора отправляться на эспланаду!

- Нет, - возразил его собеседник, - не к чему торопиться. Ведь об отплытии судна возвестят пушечным выстрелом!

И они снова присоединились к хору голосов, призывавших проклятья на голову Сакратифа.

Решив, что теперь самое время вступить в разговор, Николай Старкос обратился к своим соседям по столику; при этом ничто в его речи не обличало уроженца Южной Греции.

- Позвольте мне, господа, спросить вас, что это за «Сифанта», о которой только и говорят сегодня?

- Это корвет, сударь, - отвечали ему. - Его приобрела, снарядила и вооружила на собственный счет компания английских, французских и греческих негоциантов; экипаж «Сифанты» набран из людей тех же национальностей, а командует ею храбрый капитан Страдена! Быть может, корвету удастся то, что до сих пор не удавалось ни английским, ни французским военным кораблям!

- Ах, вот что, - произнес Николай Старкос, - отплывает корвет!.. А куда, позвольте осведомиться?

- Туда, где он сможет обнаружить, схватить и вздернуть всем известного Сакратифа!

- В таком случае я попрошу вам сказать мне, кто такой этот всем известный Сакратиф.

- Вы спрашиваете, кто такой Сакратиф? - в растерянности воскликнул корфиот, к которому присоединился англичанин, выразивший свое изумление одним только возгласом: «О!»

Нельзя было не поразиться тому, что в Корфу отыскался человек, ничего не слыхавший о Сакратифе, когда вокруг все только и говорили о нем.

Капитан «Каристы» сразу же заметил, какое впечатление произвела его неосведомленность. Поэтому он поспешил добавить:

- Я приезжий, господа. Только что прибыл из Зары, так сказать, из самого сердца Адриатики, и понятия не имею о том, что происходит сейчас на Ионических островах...

- Скажите лучше, что творится на всем Архипелаге, - воскликнул корфиот, - ибо Сакратиф поистине превратил Архипелаг в зону своего разбоя!

- А! - произнес Николай Старкос. - Стало быть, речь идет о пирате?..

- О пирате, о корсаре, о морском разбойнике! - отозвался толстый англичанин. - Да! Сакратиф заслужил все эти имена и другие, еще более ужасные! Никакими словами не передать его злодеяний!

Выпалив все это, англичанин с минуту отдувался и, переведя дыхание, продолжал:

- Меня удивляет, сударь, что еще существует европеец, не слыхавший о Сакратифе!

- Не стану отрицать, милостивый государь, - ответил Николай Старкос, - имя это мне знакомо, но я не знал, что именно оно так взбудоражило сегодня весь город. Разве пират намерен высадиться в Корфу?

- Посмел бы только! - вскричал негоциант. - Он никогда не отважится ступить на землю нашего острова.

- В самом деле? - усомнился капитан «Каристы».

- Разумеется, сударь, а если бы он решился на это, то виселицы, слышите, виселицы, вырастали бы сами собой на его пути и петля захлестнула бы его на каком-нибудь перекрестке.

- Ну коли так, то почему же такие волнения? - переспросил Николай Старкос. - Я здесь около часа - и никак не могу взять в толк, чем вызвана общая тревога...

- Я вам это мигом объясню, - ответил англичанин. - С месяц тому назад Сакратиф захватил два коммерческих судна: «Three Brothers» и «Carnatic»; больше того, он продал на рынках Триполитании матросов обоих экипажей, уцелевших после боя.

- О! - вскричал Николай Старкос. - Вот черное дело, и Сакратифу, должно быть, придется когда-нибудь раскаяться в нем!

- Тогда, - продолжал корфиот, - несколько негоциантов соединились и общими силами снарядили великолепный военный корвет, весьма быстроходный, с отборным экипажем под командой отважного моряка капитана Страдены, который начнет охоту на Сакратифа, и теперь уж можно надеяться, что пират не избежит заслуженной кары и перестанет, наконец, мешать торговле в Архипелаге.

- Ну, изловить его не так-то просто, - пробормотал Николай Старкос.

- Весь город в волнении, - снова заговорил английский купец, - все жители собрались на эспланаде, чтобы восторженными криками проводить «Си-фанту», когда, она поплывет вниз по Корфскому проливу.

Николай Старкос, видимо, выведал все, что хотел. Он поблагодарил своих собеседников; затем, выйдя из-за стола, снова смешался с толпой, наводнившей эспланаду.

Англичанин и корфиоты ничего не преувеличивали. Они сказали сущую правду! Вот уже несколько лет, как разбойничьи действия Сакратифа становились все более дерзкими. Множество торговых судов, плававших под различными флагами, попало в руки этого пирата, наглого и кровожадного. Откуда он взялся? Кто был родом? Принадлежал ли он к корсарам - выходцам с берберийских берегов? Трудно было сказать! Его никто не знал. Его никто никогда не видел. Те, кто попадали под огонь его пушек, не возвращались; их или убивали, или продавали в рабство. Как было опознать его корабль? Сакратиф каждый раз плавал на другом. Он совершал свои нападения всегда под черным флагом, то на быстром левантском бриге, то на одном из тех легких корветов, которым нет равных в скорости. Если при встрече с грозным противником - военным кораблем - сила была не на его стороне, он искал спасение в бегстве и внезапно исчезал. В каком скрытом убежище, в каком никому неведомом уголке Архипелага, следовало искать его? Он знал самые потайные проходы на этом в ту пору еще мало изученном побережье, гидрография которого оставляла желать многого.

Сакратиф сочетал в себе черты отличного моряка и безжалостного бандита. Он возглавлял преданную ему команду, готовую на все, ибо она после боя неизменно получала свою «чертову долю» - несколько часов резни и грабежа. Поэтому сообщники следовали за ним куда бы он их ни вел. Они выполняли любые его приказания. Они готовы были умереть за него. Никакие угрозы, никакие пытки не заставили бы корсаров выдать своего вожака, имевшего над ними поистине чудесную власть. Редкое судно могло устоять перед натиском этих головорезов, устремлявшихся на абордаж; особенно беззащитны были слабовооруженные торговые корабли.

Надо сказать, что, если бы Сакратифа, вопреки его ловкости, все же настиг какой-нибудь военный корабль, пират скорее взорвал бы свое судно, чем сдался. Рассказывали даже, что однажды, когда ему в разгар боя не хватило ядер, он будто бы зарядил орудия головами, отрубленными у трупов, валявшихся тут же на палубе.

Вот каков был человек, чье ненавистное имя возбуждало столько страстей в городе Корфу, грозный пират, в погоню за которым устремлялась «Си-фанта».

Вскоре грянул выстрел. Яркая вспышка - и над земляным валом крепости поднялись клубы дыма. То был сигнал к отплытию. «Сифанта» снялась с якоря и вошла в пролив Корфу, направляясь в южную часть Ионического моря.

Вся толпа подалась на край эспланады, к террасе, украшенной статуей сэра Мэтланда.

Старкос, властно побуждаемый чувством, возможно, более сильным, чем простое любопытство, вскоре очутился в первом ряду зрителей.

Корвет с зажженными отличительными огнями медленно выплывал в лучах луны. Он шел круто к ветру, держа курс на южную оконечность острова - мыс Бианко. Из крепости послышался второй выстрел, за ним третий, «Сифанта» ответила столькими же залпами, осветившими ее орудийные порты. Грому пушек вторило тысячеголосое «ура», последние раскаты которого донеслись до корвета в ту минуту, когда он уже огибал бухту Кардакио.

Затем все снова погрузилось в тишину. Толпа мало-помалу редела, расходясь по улицам предместья Кострадес; теперь здесь попадались лишь редкие прохожие, которых дела или развлечения удерживали на эспланаде.

Целый час еще Николай Старкос задумчиво стоял на обширной и почти безлюдной площади. Но ни в голове у него, ни на душе не было покоя. В глазах его горел огонь, и он не мог скрыть его под опущенными веками. Взгляд его невольно уносился за корветом, который только что скрылся за еле различимой громадой острова.

Когда на церкви св. Спиридиона пробило одиннадцать, Николай Старкос вспомнил, что условился в этот час встретиться около карантинного бюро со Скопело. Он поднялся по улице, которая вела к Новой крепости, и вскоре вышел на набережную.

Скопело уже ждал его.

Подойдя к нему, капитан сказал:

- Корвет «Сифанта» только что отплыл!

- А! - проронил Скопело.

- Да... в погоню за Сакратифом!

- Он либо другой, - не все ли равно!.. - коротко ответил Скопело и указал затем на гичку, качавшуюся внизу, возле лестницы, на последних волнах прибоя.

Несколько минут спустя лодка подошла к «Каристе», и Николай Старкос поднялся на палубу со словами:

- До завтра, у Элизундо!

На следующее утро, около десяти часов, Николай Старкос высадился у мола и направился к дому банкира. Уже не в первый раз являлся он в контору, где его всегда принимали как клиента, чьими делами не пренебрегают.

Элизундо хорошо знал Старкоса. Пожалуй, он мог бы многое порассказать о его жизни. Банкиру было известно даже то, что он - сын героини, патриотки, спасенной Анри д’Альбаре. Но в городе никому больше не было, да и не могло быть известно, что представлял собою в действительности капитан «Каристы».

Старкоса, очевидно, ждали. Его сразу приняли, едва он вошел. Ведь письмо, полученное Элизундо из Аркадии двое суток назад, было от него. Клиента немедленно ввели в кабинет банкира, который тут же предусмотрительно запер дверь на ключ. Теперь Элизундо и Старкос очутились с глазу на глаз. Никто не мог им помешать. Никто не мог подслушать, о чем они говорили.

- Добрый день, Элизундо, - сказал капитан «Каристы», непринужденно опускаясь в кресло с видом человека, чувствующего себя, как дома. - Скоро полгода, как мы с вами не виделись; правда, вы частенько получали от меня вести! Поэтому, проезжая так близко от Корфу, я не утерпел, чтобы не заехать сюда: мне очень хотелось пожать вам руку!

- Не для того, чтобы повидаться со мной и расточать мне любезности приехали вы сюда, Николай Старкос! - возразил банкир глухим голосом. - Чего вы от меня хотите?

- Эх, - воскликнул капитан, - узнаю моего старого друга Элизундо! Поменьше чувств, побольше дела! Видно, вы давным-давно запрятали свое сердце в самый потаенный ящик своей кассы, а ключ от ящика потеряли.

- Скажите, что вас сюда привело и зачем вы мне писали? - спросил Элизундо.

- В самом деле, вы правы, Элизундо! Шутки в сторону! Будем серьезны! Нам с вами надо потолковать сегодня о вещах важных и не терпящих отлагательства!

- В вашем письме говорится о двух делах, - продолжал банкир, - одно из них принадлежит к разряду обычных наших сделок, другое касается вас лично.

- Совершенно верно, Элизундо!

- Ну, что ж, говорите, Николай Старкос! Мне не терпится узнать, о чем идет речь.

Банкир выражался весьма определенно. Как видно, он хотел заставить своего посетителя объясниться начистоту, не прибегая к уверткам. Но его глухой голос как-то не вязался с прямо поставленными вопросами. Перевес сил в этом поединке был явно не на стороне банкира.

Поэтому капитан «Каристы» не мог скрыть полунасмешливую улыбку, но Элизундо, не поднимавший глаз, не заметил ее.

- Какое же дело мы обсудим в первую очередь? - спросил Старкос.

- То, которое касается вас лично, - быстро ответил банкир.

- А я предпочитаю начать с другого, - резко возразил капитан.

- Извольте! Говорите.

- Так вот, мы хотим выкупить в Аркадии транспорт невольников. Двести тридцать семь человек - мужчин, женщин и детей, - которых сперва отвезут на остров Скарпанто, откуда я берусь переправить их на берберийское побережье... Нам ведь с вами не впервые заключать подобные сделки, и вы, Элизундо, знаете, что турки уступают свой товар либо за наличные деньги, либо под векселя, гарантированные подписью надежного человека. За этим я и приехал к вам и рассчитываю, что, когда Скопело прибудет с заготовленными векселями, вы не откажете нам в своей подписи. Это вас не затруднит, не правда ли?

Банкир молчал, но его молчание могло означать лишь согласие. Такие операции совершались уже не раз, и это обязывало Элизундо.

- Должен прибавить, - небрежно продолжал Старкос, - что сделка весьма выгодная. События в Греции принимают дурной оборот для Порты. Наваринская битва и вмешательство европейских держав гибельно скажутся на положении Оттоманской империи. Если туркам придется прекратить войну, то не будет больше пленных, следовательно - ни работорговли, ни барышей. Вот почему эти последние партии, которые нам уступают еще на достаточно выгодных условиях, мы продадим в Африке по высокой цене. Мы не прогадаем, а стало быть, не прогадаете и вы. Итак, могу я надеяться на вашу подпись?

- Я учту ваши векселя, - отвечал банкир, - так что моя подпись вам не понадобится.

- Как вам будет угодно, Элизундо, - согласился капитан, - но мы бы удовольствовались и вашим поручительством. Когда-то вы, не задумываясь, нам его давали.

- Мало ли что было когда-то, сегодня я смотрю на это иначе! - отрезал Элизундо.

- Ах, вот как! - воскликнул капитан. - Впрочем, воля ваша! Я слышал, вы собираетесь уйти от дел? Это правда?

- Да, собираюсь! - отвечал банкир более твердо. - И что касается вас, Николай Старкос, то это последняя операция, которую мы совершаем совместно с вами... если уж вы настаиваете, чтобы я ее совершил!

- Да, Элизундо, решительно настаиваю! - сухо ответил капитан.

Затем он встал и прошелся несколько раз по кабинету, то и дело окидывая банкира далеко не ласковым взглядом. Наконец, остановившись перед ним, Старкос насмешливо проговорил:

- Значит, почтеннейший Элизундо, вы очень богаты, коли намерены уйти на покой.

Банкир промолчал.

- Что же вы сделаете с нажитыми миллионами, - спросил капитан, - ведь не унесете же вы их с собою на тот свет? Такой багаж чересчур громоздок для последнего путешествия! Кому же они достанутся после вашей смерти?

Элизундо продолжал хранить упорное молчание.

- Они достанутся вашей дочери, - продолжал Николай Старкос, - красавице Хаджине Элизундо! Она унаследует отцовское богатство! Вполне справедливо! Но что она с ним сделает? Одна на свете, как она управится со столькими миллионами?

Банкир выпрямился и, сделав над собою усилие, как человек, готовящийся к тяжелому признанию, с трудом произнес:

- Моя дочь не останется одинокой!

- Вы выдадите ее замуж? - спросил капитан. - А за кого, позвольте спросить? Кто захочет жениться на Хаджине Элизундо, когда откроется, как нажил ее отец львиную долю своего состояния? И прибавлю: кому она сама, узнав правду, осмелится отдать свою руку?

- А как она узнает? - возразил банкир. - Хаджина по сегодняшний день пребывает в неведенье, кто же ей откроет глаза?

- Я, если уж на то пошло.

- Вы?

- Да, я! - вызывающе ответил капитан «Каристы». - Слушайте, Элизундо, и отнеситесь внимательно к моим словам, ибо я больше не вернусь к тому, что собираюсь вам сказать. Вы нажили громадное состояние главным образом благодаря мне, благодаря нашим совместным сделкам, причем рисковал-то головой я. Промышляя награбленным добром, торгуя рабами, пока Греция добивалась независимости, вы набивали себе карманы: ведь сумма ваших барышей исчисляется миллионами! Ну, что ж, если эти миллионы перейдут ко мне, будет только справедливо! Вы знаете, что Старкос чужд предрассудков! И он не спросит, откуда у вас такое богатство! С окончанием войны я и сам брошу дела! Но меня не прельщает одинокое существование, и я требую, понимаете, требую, чтобы Хаджина Элизундо стала женою Николая Старкоса!

Банкир откинулся на спинку кресла. Он чувствовал себя в руках пирата, своего давнего сообщника. Он знал, что капитан «Каристы» не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Старик не сомневался, что для достижения цели Николай Старкос способен открыть тайну банкирского дома.

Как ни боялся Элизундо рассердить своим отказом Старкоса, у него не было другой возможности отвергнуть притязания пирата, и, поколебавшись, он сказал:

- Моя дочь не может стать вашей женой, Старкос, она выходит замуж за другого!

- За другого! - воскликнул Николай Старкос. - Я и в самом деле приехал во-время! Ах вот как! Значит, ваша дочь, банкир Элизундо, выходит замуж?..

- Да, через пять дней!

- И кто жених?.. - спросил капитан дрожащим от бешенства голосом.

- Французский офицер.

- Французский офицер! Без сомнения, один из этих филэллинов, спасителей Греции?

- Да!

- Его имя?..

- Капитан Анри д’Альбаре.

- Так вот, почтеннейший Элизундо, - сказал Николай Старкос, подходя вплотную к банкиру и глядя на него в упор, - я еще раз повторяю: когда капитан Анри д’Альбаре узнает, кто вы такой, он и сам не захочет жениться на вашей дочери, а когда Хаджина узнает об источнике отцовского богатства, она не посмеет и думать о капитане Анри д’Альбаре! Итак, если вы сегодня же не откажетесь от мысли об этом браке, завтра он расстроится сам собой, ибо завтра жениху и невесте станет известно все!.. Да!.. Да!.. Клянусь дьяволом, они все узнают.

Банкир привстал с места. Он пристально посмотрел на капитана «Каристы» и с отчаянной решимостью произнес:

- В таком случае... я покончу с собой, Николай Старкос, чтобы дочери моей не приходилось стыдиться отца!

- Ну нет, - возразил капитан, - вы всегда останетесь ее позором. Ваша смерть не изгладит из памяти людей, что вы были банкиром пиратов Архипелага.

Элизундо, не будучи в силах что-либо возразить, в изнеможении упал в кресло.

- Вот почему Хаджина Элизундо не может стать женой Анри д’Альбаре и ей волей-неволей придется выйти замуж за Николая Старкоса! - добавил капитан «Каристы».

Еще полчаса продолжалась беседа, во время которой один умолял, а другой грозил. Пират настойчиво домогался своего вовсе не из любви к девушке! Он хотел обладать ее миллионами, и ничто не могло заставить его отказаться от них.

Хаджина ничего не знала о письме, извещавшем о приезде капитана «Каристы», но все последние Ани отец казался ей еще печальнее и сумрачнее, чем обычно, словно его снедала какая-то тайная тревога. Поэтому, когда Старкос появился в доме банкира, ее охватило сильное беспокойство. Правда, она несколько раз за время войны видела его в конторе, и его лицо было ей знакомо. Николай Старкос всегда внушал ей безотчетное отвращение. Когда он порой смотрел на нее, она по его глазам видела, что нравится ему, но говорил он с ней лишь о пустяках, подобно любому завсегдатаю банкирского дома. Однако девушка не могла не заметить, что после каждого посещения капитана «Каристы» ее отец на некоторое время впадал в крайне угнетенное состояние, смешанное со страхом. Отсюда - ее неприязнь к Старкосу, до сих пор ничем еще не обоснованная.

Хаджина ни разу не говорила о нем с Анри д’Альбаре. Отношения Старкоса с банкирским домом могли быть лишь деловыми. А дела Элизундо, о природе которых она, впрочем, ничего не знала, никогда не служили темой разговоров влюбленных. Таким образом для молодого офицера, спасшего в битве при Хайдари доблестную Андронику, оставались тайной и кровные узы, связывавшие ее с капитаном «Каристы», и сообщничество его с банкиром.

Ксарис, как и Хаджина, не раз видел Николая Старкоса в конторе на Страда Реале. И он тоже находил в нем что-то отталкивающее. Только у Ксариса, человека сильного и решительного, неприязнь выражалась по-иному. Если Хаджина под любым предлогом избегала встреч с капитаном, то Ксарис ничего не имел против того, чтобы столкнуться с ним и «переломать ему ребра», как он говаривал.

«Конечно, у меня нет пока для этого повода, - думал Ксарис, - но, может быть, он еще представится».

Вполне понятно, что новый визит капитана «Каристы» к Элизундо не обрадовал его домочадцев. Напротив. Они облегченно вздохнули, когда окончилась таинственная беседа и Николай Старкос вышел из конторы и направился к гавани.

Целый час после его ухода Элизундо провел запершись в кабинете. Оттуда не доносилось ни единого звука. Но старик раз навсегда запретил входить к нему без зова. Хаджина и Ксарис были очень встревожены затянувшимся визитом.

Внезапно послышался звук колокольчика, прозвучавший так слабо, словно рука звонившего дрожала.

Послушный зову Ксарис открыл дверь - она уже была отперта - и вошел в кабинет банкира.

Элизундо сидел в кресле понурившись, как человек, выдержавший мучительную внутреннюю борьбу. Он поднял голову, посмотрел на Ксариса, словно с трудом узнавая его, и, проведя рукой по лбу, сдавленным голосом спросил:

- Где Хаджина?

Ксарис кивнул головой и вышел. Через минуту девушка уже стояла перед отцом. Тот без долгих предисловий, не поднимая глаз, сказал ей изменившимся от волнения голосом:

- Хаджина... тебе придется... придется отказаться от брака с капитаном Анри д’Альбаре.

- Отец, что вы говорите?.. - воскликнула девушка, которую неожиданный удар поразил прямо в сердце.

- Так надо, Хаджина! - настаивал Элизундо.

- Отец, скажите мне, почему вы берете назад свое слово? - спросила девушка. - Вы знаете, я привыкла во всем вам повиноваться, я и теперь не стану прекословить... Но неужели вы не скажете мне, почему я должна отказаться от брака с Анри?

- Потому что так нужно, Хаджина... ты должна выйти за другого! - невнятно прошептал Элизундо.

Но дочь расслышала его слова.

- За другого! - произнесла она, сраженная вторым ударом, не менее жестоким, чем первый. - Но кто он?..

- Капитан Старкос!

- За него!.. За этого человека! - невольно сорвалось с уст Хаджины, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

Затем, в последней вспышке протеста против жестокого решения, она сказала:

- Отец, в этом приказании, которое вы, быть может, отдаете против собственной воли, есть для меня что-то непостижимое! В нем заключена загадка, которую вы не решаетесь мне открыть!

- Не спрашивай меня ни о чем, - вскричал Элизундо, - слышишь: ни о чем!

- Ни о чем?.. Хорошо, отец!.. Повинуясь вам, я откажусь от Анри д’Альбаре, если даже это будет стоить мне жизни, но не стану женой Николая Старкоса!.. Вы не должны понуждать меня к этому!

- Так надо, Хаджина! - твердил Элизундо.

- Но ведь речь идет о моем счастье! - вырвалось у девушки.

- И о моей чести!

- Может ли честь Элизундо зависеть от кого-либо другого, кроме него самого? - спросила Хаджина.

- Да, может... и этот другой - Николай Старкос!

Банкир поднялся с кресла, взгляд его дико блуждал, лицо судорожно подергивалось, словно ему грозил удар.

Увидев отца в таком отчаянии, Хаджина овладела собой и, собрав все силы, воскликнула:

- Хорошо, отец!.. Я исполню вашу волю!..

С этими словами она вышла из комнаты.

Ее жизнь была навеки разбита, но она поняла, что какая-то ужасная тайна скрывается в отношениях ее отца и капитана «Каристы». Она поняла, что банкир находится в руках этого негодяя!.. Она покорилась, пожертвовала собой!.. Такой жертвы потребовала честь семьи!

Почти без чувств упала девушка на руки Ксарису. Он отнес Хаджину в ее комнату. Там она рассказала ему обо всем, что произошло и на что ей пришлось согласиться!.. И его ненависть к Николаю Старкосу удвоилась!

Через час Анри д’Альбаре, по обыкновению, явился в дом банкира. Одна из служанок на его просьбу доложить о нем ответила, что Хаджины нет дома. Он попросил провести его к банкиру... Банкир не мог его принять. Он захотел повидать Ксариса... Ксарис куда-то вышел.

Анри д’Альбаре вернулся к себе в гостиницу крайне встревоженный. Никогда еще ничего подобного не случалось с ним в доме Элизундо. Он решил еще раз пойти туда и с мучительным беспокойством ждал наступления вечера.

В шесть часов ему принесли письмо. Взглянув на конверт, он узнал почерк самого Элизундо. В письме было всего несколько строк:

Никто не мог предугадать, каковы будут последствия смерти банкира. Вполне естественно, что, узнав о ней, Анри д’Альбаре воспрянул духом. Во всяком случае, свадьба Хаджины откладывалась. Понимая, что смерть отца должна была причинить девушке глубокое горе, офицер тотчас же отправился в дом на Страда Реале, но не смог увидеть ни Хаджину, ни Ксариса. Ему ничего не оставалось, как терпеливо ждать.

«Если, соглашаясь выйти замуж за Старкоса, - думал он, - Хаджина подчинялась воле отца, то теперь, когда его не стало, свадьба эта не состоится!»

Рассуждение это не было лишено логики. А отсюда следовал вывод: если шансы Анри д’Альбаре повысились, то шансы Николая Старкоса понизились.

И нет ничего удивительного, что на другой же день Скопело вызвал капитана «Каристы» на откровенный разговор по поводу этого важного события.

Весть о смерти Элизундо, поднявшей в городе бурю толков, принес Старкосу его помощник, явившийся на саколеву, как всегда, в девять часов утра.

Можно было ожидать, что при первых же его словах Николай Старкос разразится гневом. Ничуть не бывало. Капитан умел сдерживать себя и не любил спорить с очевидностью.

- А, так Элизундо умер? - переспросил он.

- Да... умер!

- Скорее покончил самоубийством, - прибавил Старкос вполголоса, будто говоря с самим собою.

- Нет, - отвечал Скопело, уловив слова капитана. - Нет! Врачи констатировали смерть от удара...

- Скоропостижная кончина?..

- Почти. Он сразу же потерял сознание и до последней минуты не произнес ни слова.

- Хорошо, что все так получилось, Скопело!

- Еще бы, капитан, а главное, ведь дело с Аркадией уже улажено?..

- Вполне, - отвечал Старкос. - Векселя он учел, и теперь транспорт пленных в наших руках.

- Да, черт побери, во-время мы все устроили! - вскричал Скопело. - Значит, капитан, одно дело улажено, а другое?

- Другое?.. - спокойно переспросил капитан. - Что ж, и оно закончится как надо. Я не предвижу никаких осложнений! Хаджина Элизундо выполнит волю умершего отца, так же как она выполнила бы ее при его жизни, и по тем же самым причинам!

- Значит, капитан, вы не собираетесь идти на попятный?

- На попятный! - воскликнул Старкос тоном, выражавшим непреклонную решимость сокрушить любые препятствия. - Скажи, Скопело, неужели ты думаешь, что найдется на свете человек, который согласится отдернуть руку в тот миг, когда в нее готовы свалиться двадцать миллионов!

- Двадцать миллионов! - улыбаясь и кивая головой, повторил Скопело. - Да! Я именно так и оценивал состояние нашего старого приятеля Элизундо!

- Солидный капитал и в надежных ценностях, - продолжал Николай Старкос, - хоть сейчас же пускай в оборот...

- С той минуты, как он перейдет к вам, капитан, - перебил его Скопело, - пока же им владеет красотка Хаджина...

- А она достанется мне! Будь уверен, Скопело! Одно мое слово - и имя покойного банкира будет опозорено, а его дочери честь отца и теперь дороже денег! Но я ничего не открою, мне не придется ничего разглашать! Я диктовал свою волю Элизундо и буду отныне диктовать ее Хаджине. Она с радостью принесет в приданое Николаю Старкосу свои двадцать миллионов, а если ты в этом сомневаешься, Скопело, значит ты плохо знаешь капитана «Каристы»!

Николай Старкос говорил так уверенно, что его не слишком легковерный помощник склонился к тому, что непредвиденное событие не расстроит, а только отсрочит намеченную свадьбу.

Насколько длительной окажется оттяжка, - вот что занимало Скопело, да и самого Старкоса, хотя он никому бы в этом не признался. На следующий день он не преминул отправиться на похороны богача банкира, которые оказались не особенно пышными и совсем немноголюдными. Там он встретился с Анри д’Альбаре; оба несколько раз обменялись взглядами, и только.

В течение пяти дней, последовавших за смертью банкира, капитан «Каристы» делал тщетные попытки проникнуть в дом Элизундо. Двери конторы были закрыты для всех. Казалось, с кончиной хозяина вымер и весь дом.

Впрочем, Анри д’Альбаре повезло не более, чем его сопернику. Ему не удалось добиться ответа от Хаджины ни лично, ни в письменной форме. Не раз спрашивал он себя, не уехала ли девушка из Корфу со своим верным защитником Ксарисом, который также нигде не показывался.

Между тем капитан «Каристы» вовсе не собирался отказываться от своих планов и всюду охотно повторял, что осуществление их лишь временно откладывается. Благодаря его заверениям и хитростям Скопело, благодаря слухам, намеренно распространявшимся ими, ни у кого не возникло сомнений, что брак Хаджины и Николая Старкоса состоится. Нужно только переждать время траура, а возможно, привести в порядок денежные дела банкирского дома.

Все знали, что Элизундо владел несметным богатством. В толках всего квартала и пересудах города оно, разумеется, раз в пять приумножалось. Да, утверждали, будто банкир оставил не менее ста миллионов. Как богата юная Хаджина и какой счастливец ее нареченный, Николай Старкос! Об этом только и говорили в Корфу, в обоих его предместьях и даже в самых далеких селеньях острова! Страда Реале притягивала к себе всех городских зевак. За неимением лучшего они довольствовались тем, что глазели на знаменитый дом, куда влилось столько денег и где все они скопились: ведь их так мало расходовали!

Состояние и правда было огромным. Оно доходило до двадцати миллионов и заключалось, как сказал Николай Старкос своему помощнику, не в земельной собственности, а в легко реализуемых ценностях.

Все это Ксарис, а вслед за ним и Хаджина узнали в первые же дни после смерти Элизундо. Но девушке пришлось узнать и то, каким способом ее отец нажил свое состояние. Имея некоторый навык в банковских операциях, Ксарис, разбираясь в бумагах и счетных книгах покойного, понял, на чем зиждилось процветание фирмы Элизундо. Несомненно, старик намеревался впоследствии уничтожить эти документы, но смерть застала его врасплох. Доказательства были налицо. Они сами за себя говорили!

Теперь Хаджина и Ксарис слишком хорошо понимали, каким путем достались банкиру его миллионы! За ними стоял позор работорговли и тысячи загубленных жизней! Так вот почему Николай Старкос держал в руках Элизундо! Старик был его сообщником! Капитан «Каристы» мог обесчестить его одним словом! А сам бы бесследно исчез! И ценою своего молчания он покупал у отца дочь!

- Негодяй!.. Негодяй!.. - кричал Ксарис.

- Молчи! - останавливала его Хаджина.

И он умолкал, чувствуя, что слова его могли относиться не только к Николаю Старкосу!

Так или иначе, но обстоятельства вынуждали Хаджину немедленно принять решение. В общих интересах ей следовало ускорить развязку.

И вот на шестой день после смерти Элизундо, часов в семь вечера, Николай Старкос встретил Ксариса, ожидавшего его на пристани, у лестницы. Он предложил капитану немедленно последовать за ним в дом банкира.

Нельзя сказать, чтобы приглашение прозвучало любезно. Тон Ксариса не отличался ни приветливостью, ни дружелюбием. Но Старкос был не из тех, кого мог смутить такой пустяк, и он двинулся за Ксарисом.

Соседи, видевшие, как Старкос вошел в дом банкира, где до сих пор упорно никого не принимали, окончательно решили, что успех на его стороне.

Николая Старкоса провели в кабинет Элизундо, где он застал Хаджину. Она сидела за столом, заваленным множеством бумаг и счетных книг. Капитан сразу понял, что девушка уже разобралась в делах покойного отца, и не ошибся. Но знала ли она о связях банкира с пиратами Архипелага, вот о чем он спрашивал себя.

При входе Старкоса Хаджина встала, что избавляло ее от необходимости предложить ему сесть, и сделала Ксарису знак удалиться. Она была в трауре. Хотя мучительная бессонница оставила след на ее строгом лице, но в усталых глазах девушки читались воля и решимость. Чувствовалось, что она сумеет сохранить полное самообладание в разговоре, столь важном для судеб всех, кого он касался.

- Я весь к вашим услугам, Хаджина Элизундо, - начал капитан. - Зачем вы призвали меня?

- По двум причинам, Николай Старкос, - ответила девушка. - Во-первых, я хочу объявить вам, что отказываюсь от брака, навязанного мне, как вам известно, моим отцом.

- А я, - холодно возразил Николай Старкос, - скажу только одно: очевидно, Хаджина Элизундо не подумала о последствиях своего отказа.

- Подумала, - ответила девушка, - и вы, Старкос, поймете, насколько непоколебимо мое решение, если я скажу, что мне известно, какие отношения связывали контору Элизундо с вами и вам подобными!

При этих словах девушки капитан «Каристы» помрачнел. Разумеется, он ждал, что Хаджина в вежливой форме возьмет назад свое слово, но рассчитывал сломить сопротивление, открыв ей правду об отце, сообщнике корсаров. А оказывается, Хаджина все знает. Она вырвала из его рук самое верное оружие. Однако он продолжал борьбу.

- Итак, - сказал он чуть насмешливо, - вам известна тайна банкирского дома Элизундо, и, зная ее, вы все же решаетесь разговаривать со мной в таком тоне?

- Да, решаюсь, это мой долг, и я никогда не стану разговаривать с вами иначе.

- Должен ли я в таком случае считать, что Анри д’Альбаре...

- Не впутывайте сюда имя Анри д’Альбаре! - запальчиво перебила его Хаджина.

Затем, овладев собой и желая пресечь всякий разговор на эту тему, она добавила:

- Вы отлично знаете, что капитан д’Альбаре никогда не согласится на брак с дочерью банкира Элизундо.

- Какая разборчивость!

- Нет, порядочность!

- Что вы хотите этим сказать?

- Что порядочный человек не свяжет свою судьбу с дочерью банкира пиратов! Нет, он откажется от богатства, нажитого бесчестным способом!

- Мне кажется, мы отклонились от того, что нам надлежит решить! - заметил Николай Старкос.

- Все уже решено!

- Позвольте вам заметить, что Хаджина Элизундо собиралась выйти за капитана Старкоса, а не за капитана д’Альбаре! Смерть отца не должна была изменить ее намерений, как она не изменила и моих.

- Я подчинилась отцу, - ответила Хаджина, - не зная, во имя чего жертвую собой! Теперь я поняла, что, покоряясь, спасала его честь!

- А если так... - начал было Старкос.

- Я знаю, - не дала ему договорить Хаджина, - все началось с вас, вы вовлекли отца в эти гнусные дела, с вашей помощью грязные миллионы проникли в его банкирский дом, дотоле ничем не запятнанный! Я знаю, что вы угрожали ему публичным позором, если он не выдаст за вас свою дочь! Неужели, Николай Старкос, вы и вправду могли думать, что я согласилась стать вашей женой не из одной только покорности отцу?

- Допустим, Хаджина Элизундо, что мне нечего добавить к тому, что вам уже известно! Но если при жизни отца вы оберегали его честное имя, то оно, наверно, дорого вам и после его смерти; а если вы решитесь нарушить данное мне слово, то…

- То вы все раскроете! - воскликнула девушка с таким презрением и отвращением, что подобие краски выступило на лбу негодяя.

- Да... все! - подтвердил он.

- Вы этого не сделаете, Николай Старкос!

- Это еще почему?

- Тем самым вы выдадите и самого себя!

- Себя! Неужели вы думаете, что сделки совершались от моего имени? Не воображаете ли вы, Хаджина Элизундо, что Николай Старкос разбойничает на Архипелаге и продает в рабство военнопленных? Нет! Я нисколько не уроню себя, обличив вашего отца, а я его непременно обличу, если вы меня к этому принудите!

Девушка посмотрела пирату прямо в лицо. Как ни страшен был его взгляд, она не опустила перед ним своих гордых и честных глаз.

- Николай Старкос, - снова заговорила она, - я могла бы вас обезоружить одним словом, ибо не любовь, не симпатия толкают вас на брак со мной! Вы хотите завладеть богатством моего отца. Да, я могла бы сказать: вам нужны лишь мои миллионы! Вот они!.. Возьмите их! И убирайтесь отсюда, чтобы я вас никогда больше не видела!.. Но я так не скажу, Николай Старкос!.. Унаследованное мною богатство вам не достанется!.. Я оставлю его у себя!.. И распоряжусь им го своему усмотрению!.. Вам его никогда не видать!.. А теперь вон из этой комнаты! Вон из моего дома!.. Вон!..

Высоко подняв голову, протянув руку вперед, Хаджина, казалось, проклинала капитана, как несколько недель назад на пороге отчего дома его прокляла Андроника. Но если в тот день Старкос отступил перед грозным жестом матери, то на сей раз он решительно шагнул к девушке.

- Хаджина Элизундо, - тихо произнес он, - мне нужны эти миллионы!.. Они мне нужны, и я получу их... любой ценой.

- Нет!.. Скорее я их уничтожу, скорее выброшу их в море! - отвечала Хаджина.

- А я говорю, что получу их!.. Я этого хочу!

Николай Старкос схватил девушку за руку. Он не помнил себя от бешенства. У него потемнело в глазах. Он был готов убить ее!

В один миг Хаджина поняла, что ей грозит. Умереть! Ах, не все ли равно теперь! Смерть нисколько ее не пугала! Но сильный характер повелевал ей иначе распорядиться своей судьбою... Хаджина приговорила себя к жизни.

- Ксарис! - крикнула она.

Дверь распахнулась. На пороге появился Ксарис.

- Выгони этого человека!

Старкос не успел опомниться, как очутился в железных объятьях. Он задыхался. Он силился что-то сказать, крикнуть... Но это было так же невозможно, как вырваться из тисков. И вот помятого, полузадушенного, не имевшего даже сил завыть от обиды, его вышвырнули за дверь.

Ксарис напутствовал его так:

- Я убил бы тебя, будь на то ее воля! Я это сделаю, как только она прикажет.

И он запер дверь.

Улица в тот час уже опустела. Никто не видел, как Николая Старкоса выставили из дома банкира Элизундо. Зато все видели, как он туда вошел, и этого было вполне достаточно. Когда до Анри д’Альбаре дошла весть, что его соперника принимали там, куда он сам не имел доступа, офицер подумал, как и все остальные, что капитан «Каристы» на правах жениха виделся с глазу на глаз с Хаджиной.

Какой это был для него удар! Старкоса принимали в доме, строго-настрого закрытом для него! В первую минуту он чуть не проклял Хаджину, да и кто на его месте поступил бы иначе? Но ему удалось взять себя в руки, и хотя все, повидимому, говорило против девушки, любовь одержала верх над гневом.

- Нет! нет!.. - восклицал он. - Невозможно!.. Она... и этот человек! Быть не может!.. Немыслимо!

Между тем, хорошенько поразмыслив, Старкос, попреки своим угрозам, решил молчать. Он рассудил, что пока не стоит открывать тайну покойного банкира. Тем самым он будет держать в руках Хаджину: ведь он всегда успеет очернить память Элизундо, если того потребуют обстоятельства.

Так было решено им и Скопело. Старкос без утайки рассказал своему помощнику, чем закончился визит к Хаджине. Скопело согласился с капитаном и заметил, что раз уж дела приняли дурной оборот, то самое правильное выжидать, ничего не разглашая. Больше всего сообщников смущало, что девушка и не подумала купить деньгами их молчание. Чем это объяснить? Непостижимо!

В течение нескольких дней, до 12 ноября, Николай Старкос ни на час не покидал саколеву. Он изыскивал, он изобретал средства, способные привести его к цели. При этом он главным образом рассчитывал на удачу, ни разу не изменявшую ему на его мерзком пути... Но теперь он напрасно на нее надеялся.

Анри д’Альбаре тоже уединился. Он больше не возобновлял попыток увидеться со своей бывшей невестой, считая, что это ни к чему не приведет. И все же надежда не покидала его.

Двенадцатого ноября вечером офицеру принесли письмо. Сердце подсказало ему, что оно от Хаджины. Открыв его, он первым делом посмотрев на подпись: предчувствие не обмануло его.

Несколько строк, написанных рукой девушки, гласили:

Остров Скио, или, как его с некоторых пор называют, Хиос, находится в Эгейском море, к западу от Смирнского залива, у побережья Малой Азии. Вместе с Лесбосом на севере и Самосом на юге он входит в группу Спорадских островов, расположенных в восточной части Архипелага. Его периметр не превышает сорока лье. На Хиосе возвышается гора Пиллиней (ныне гора Элиас), достигающая высоты в две тысячи пятьсот футов над уровнем моря.

Важнейшие города на острове - Волиссос, Питие, Дельфиниум, Левкония, Кавкаса, но самый крупный из них его столица, Хиос. Здесь 30 октября 1827 года высадился полковник Фавье во главе небольшого экспедиционного корпуса, который насчитывал семьсот солдат регулярных войск и двести всадников, а также полторы тысячи солдат на жалованье у жителей; корпусу были приданы десять гаубиц и десять пушек.

Вмешательство европейских держав после битвы при Наварине еще не привело к окончательному решению греческого вопроса. По существу Англия, Франция и Россия стремились ограничить новое королевство территорией, на которую распространилось восстание. Однако греческое правительство не могло с этим согласиться. Оно требовало помимо всей континентальной Греции острова Крит и Хиос, необходимые для обеспечения независимости страны. Поэтому, в то время как Миаулис сражался на Крите, а Дюка - на материке, Фавье в указанный нами день высадился в Мавролимене, на Хиосе.

Нетрудно понять, почему греки так стремились отобрать у турок этот замечательный остров, жемчужину Спорад. Его чудесный климат - дар лазурного неба, с которым бессильны соперничать небеса всей Малой Азии, - не знает ни жгучего зноя, ни резких холодов. Легкий бриз несет Хиосу прохладу, делая его самым благодатным из всех островов Архипелага. В гимне, который приписывают Гомеру, - а Хиос считает его одним из своих сынов, - поэт называет остров «весьма тучным». Западная часть его славится тончайшими винами, способными поспорить с лучшими напитками древности, и медом, не уступающим меду Гимета. На востоке вызревают апельсины и лимоны, которые высоко ценятся во всей Западной Европе. На юге растут различные виды мастиковых деревьев, приносящих стране ее величайшее богатство - драгоценную камедь, мастику, столь широко применяемую в искусстве и даже в медицине. Наконец в этом благословенном богами крае произрастают финиковые пальмы, фиговые, миндальные, гранатовые и оливковые деревья - прекрасные сорта плодовых, встречающихся в южных областях Европы.

Итак, правительство стремилось включить этот остров в состав нового королевства. Вот почему отважный Фавье, невзирая на все неприятности, причиняемые ему даже теми, за кого он проливал свою кровь, взял на себя задачу его отвоевать.

Между тем в последние месяцы того года турки по-прежнему творили разбой и зверства на всем эллинском полуострове, и происходило это незадолго до прибытия Каподистрии в Навплион. Приезд этого политического деятеля должен был положить конец постоянным распрям между греками и сосредоточить власть в одних руках. Через полгода России предстояло объявить войну султану, содействуя этим образованию нового королевства, но пока что Ибрагим еще удерживал в своих руках среднюю часть и приморские города Пелопоннеса. Восемь месяцев спустя, 6 июля 1828 года, ему пришлось вывести свои войска из разоренной страны, и к сентябрю того же года на греческой земле уже не оставалось ни единого египтянина; но пока их дикие орды еще опустошали Морею.

Поскольку турки и их союзники занимали некоторые прибрежные города Пелопоннеса и Крита, не удивительно, что соседние моря кишели пиратами. И если они часто нападали на торговые суда, которые курсировали между островами, то происходило это отнюдь не потому, что их перестали преследовать командиры греческих флотилий Миаулис, Канарис и Цамадос; просто пираты были многочисленны и неутомимы, и плавать у этих берегов стало весьма опасно. Весь Архипелаг - от Крита до Митилини и от Родоса до Негрепонте - был охвачен огнем.

Шайки пиратов, составленные из отбросов всех наций, рыскали и вокруг острова Хиос, оказывая помощь паше, запертому в крепости, осаду которой, в самых неблагоприятных условиях, собирался начать полковник Фавье.

Читатель помнит, что негоцианты Ионических островов, напуганные создавшимся положением, общим для всех побережий Леванта, соединились и снарядили корвет, предназначенный для преследования пиратов. Вот почему пять недель назад «Сифанта» и вышла из Корфу в плавание по морям Архипелага. Два-три выигранных сражения, захват нескольких подозрительных кораблей прибавили ее экипажу решимости упорно добиваться своей цели. Корвет неоднократно появлялся у берегов Псары, Скироса, Кеоса, Лимноса, Пароса, Санторини, и его командир Страдена выполнял свою миссию столь же отважно, сколь и успешно. Однако ему не удавалось пока встретиться с неуловимым Сакратифом, чье появление всегда сопровождалось самыми кровавыми расправами. О нем постоянно говорили, но никто его не видел.

Итак, не более двух недель назад, 13 ноября, «Сифанта» была замечена неподалеку от Хиоса. В тот день в порт был доставлен один из захваченных ею пиратских кораблей, и Фавье совершил скорый суд над его разбойничьим экипажем.

Но с того времени о корвете не было больше никаких известий. Никто не мог сказать, у каких берегов преследует он теперь пиратов. Имелись даже основания для тревоги. В самом деле, до сих пор в этих тесных морях, сплошь усеянных островами и, следовательно, якорными стоянками, редко случалось, чтобы какой-нибудь корабль надолго исчезал из виду.

При таких обстоятельствах 27 ноября, спустя неделю после своего отъезда с Корфу, Анри д’Альбаре прибыл в Хиос. Он собирался примкнуть к своему прежнему командиру, чтобы продолжать сражаться против турок.

Исчезновение Хаджины Элизундо как громом поразило молодого офицера. Девушка отвергла Старкоса, как ничтожного и недостойного ее человека; но она отказалась и от своего избранника, считая себя недостойной его! Какая тайна скрывалась за всем этим? В чем искать разгадку? Неужели в жизни Хаджины, до сих пор такой ясной и чистой? Нет, конечно! Может быть, в жизни ее отца? Но что общего было у банкира Элизундо и капитана Старкоса?

Кто мог бы ответить на эти вопросы? Дом банкира опустел. Видимо, Ксарис покинул его вместе с девушкой. Никто не был в состоянии помочь Анри д’Альбаре проникнуть в тайны семьи Элизундо: ему приходилось рассчитывать только на себя.

Тогда у него возникла мысль произвести розыски в городе Корфу, а затем и по всему острову. Быть может, Хаджина нашла себе убежище в каком-нибудь укромном уголке? В самом деле, на Корфу рассыпано множество селений, где легко обрести надежный приют. Беницца, Санта Декка, Левкимми и два десятка других предоставляют надежное пристанище тому, кто хочет скрыться от людей и заставить забыть о себе. Анри д’Альбаре метался по всем дорогам, пытаясь даже в крошечных деревушках отыскать следы молодой девушки. Он ничего не обнаружил.

Впрочем, некоторые данные позволили ему предположить, что Хаджина Элизундо покинула Корфу. В небольшом порту Алипа, на северо-западной оконечности острова, ему сообщили, что в море недавно вышла легкая сперонара, принявшая на борт двух пассажиров, на чьи средства она втайне была нанята.

Но пока что это были весьма неопределенные сведения. Впрочем, совпадение некоторых фактов и дат вскоре дало молодому человеку повод для новых опасений.

Вернувшись в город Корфу, он узнал, что саколева в свою очередь покинула порт. И самое неприятное заключалось в том, что она вышла в море в тот самый день, когда исчезла Хаджина Элизундо. Следовало ли усматривать связь между этими двумя событиями? Не была ли молодая девушка завлечена вместе с Ксарисом в какую-нибудь ловушку и увезена силой? Не находилась ли она теперь во власти капитана «Каристы»?

Эта мысль терзала Анри д’Альбаре. Но что предпринять? Где искать Старкоса? Кто он, этот авантюрист? Неизвестно откуда явившаяся и неизвестно куда отплывшая, «Кариста» могла быть по праву причислена к разряду подозрительных кораблей! Однако, едва самообладание вернулось к нему, молодой офицер решительно отбросил эту мысль. Коль скоро Хаджина Элизундо объявила себя недостойной его, Анри, коль скоро она не хотела больше с ним видеться, самым естественным было предположить, что она скрылась добровольно, под защитой Ксариса.

Но если дело обстоит так, он сумеет ее отыскать! Возможно, патриотические чувства побудили Хаджину принять участие в борьбе, где решались судьбы ее родины. Быть может, ей захотелось пожертвовать на дело войны за независимость огромное состояние, которым она была вправе распоряжаться? Почему ей было не последовать примеру Боболины, Модены, Андроники и многих других героинь, вызывавших у нее безграничное восхищение?

Окончательно убедившись в том, что Хаджина Элизундо не находится более на Корфу, Анри д’Альбаре решил вновь занять место в корпусе филэллинов. Полковник Фавье со своими солдатами находился на Хиосе. Анри решил к нему присоединиться. Покинув Ионические острова, он пересек Северную Грецию, миновал Патрасский и Лепангский заливы, в Эгинском заливе взошел на корабль и, с трудом ускользнув от многочисленных пиратов, бороздивших море вокруг Киклад, в скором времени прибыл на Хиос.

Фавье оказал молодому офицеру сердечный прием, свидетельствовавший о том, как высоко он его ценит. Отважный воин видел в нем не только преданного товарища по оружию, но и надежного друга, которому он мог поведать о своих огорчениях, а их было немало. Плохая дисциплина среди наемников, составлявших значительную часть экспедиционного корпуса, низкое жалованье, которое им выплачивали с перебоями, трудности, создаваемые самими жителями Хиоса, - все это осложняло и замедляло его боевые операции.

Тем не менее осада Хиосской крепости была начата. Анри д’Альбаре прибыл вполне своевременно, чтобы принять в ней участие. Союзные державы дважды предписывали полковнику Фавье прекратить подготовку к осаде, но, пользуясь открытой поддержкой греческого правительства, он игнорировал эти указания и невозмутимо продолжал свое дело.

Вскоре осада перешла в некое подобие блокады, однако настолько плохо организованной, что осажденные имели возможность все время получать продовольствие и боевые припасы. Как бы то ни было, Фавье, возможно, сумел бы овладеть крепостью, если бы его войско, день ото дня слабевшее от голода, не разбрелось по острову и не занялось мародерством. Именно в ту пору оттоманскому флоту в составе пяти кораблей удалось прорваться в порт Хиос и доставить туркам подкрепление в количестве двух тысяч пятисот человек. Правда, через некоторое время для оказания помощи полковнику Фавье прибыл Миаулис со своей эскадрой, но было уже слишком поздно, и Фавье пришлось отступить.

Греческого адмирала сопровождало несколько кораблей, на которых прибыли добровольцы для пополнения экспедиционного корпуса на Хиосе.

В их числе была женщина.

Андроника, сражавшаяся до последнего часа против солдат Ибрагима на Пелопоннесе, находилась в рядах повстанцев с первых дней войны и хотела участвовать в ней до конца. Вот почему она и прибыла на Хиос, исполненная решимости погибнуть, если потребуется, на этом острове, который греки стремились присоединить к своему новому королевству. Ей казалось, что так она искупит то зло, которое ее недостойный сын причинил этому краю во время ужасной резни 1822 года.

...Это случилось в те дни, когда султан вынес острову Хиос свой страшный приговор: огонь, меч, рабство. Привести его в исполнение было поручено капудан-паше Кара-Али. Он сделал свое дело. Его кровавые орды заполнили остров. Все мужчины старше двенадцати лет и все женщины старше сорока были безжалостно истреблены. Оставшиеся в живых были обращены в рабство, и их должны были отправить на рынки Смирны и Берберии. Так, руками тридцати тысяч турок весь остров был предан огню и залит кровью. Двадцать три тысячи жителей Хиоса были убиты. Сорок семь тысяч стали невольниками.

Вот тогда-то в дело вмешался Николай Старкос. Он к его сообщники, натешившись убийствами и грабежами, стали главными посредниками в этом постыдном промысле, который должен был насытить алчность турок населением целого острова. Корабли этого предателя служили для перевозки многих тысяч несчастных к берегам Малой Азии и Африки. Именно в ходе этих отвратительных операций Николай Старкос и вошел в сношения с банкиром Элизундо. Отсюда проистекали те огромные барыши, львиная доля которых попадала в руки отца Хаджины.

Андроника слишком хорошо знала, какое участие принимал Николай Старкос в Хиосской резне, какую голь он играл в этой ужасной трагедии. Вот почему она испытала властную потребность приехать сюда, где бы ее осыпали жестокими проклятиями, если бы знали, что она является матерью этого негодяя. Ей казалось, что, сражаясь на этом острове, проливая свою кровь за дело жителей Хиоса, она как бы искупает преступления своего сына.

Прибыв на Хиос, Андроника должна была в один прекрасный день неминуемо встретиться с Анри д’Альбаре. И в самом деле, через некоторое время после своего приезда, 15 января, она внезапно столкнулась с молодым офицером, спасшим ей жизнь в битве при Хайдари.

Женщина кинулась к нему и, раскрыв объятия, воскликнула:

- Анри д’Альбаре!

- Андроника! Вы?! - вскричал молодой офицер. - И вы здесь?

- Да! - ответила она. - Разве мое место не там, где еще длится борьба против угнетателей?

- Андроника, - продолжал Анри д’Альбаре, - вы можете гордиться своей страной! Вы можете гордиться сынами и дочерьми Греции, защищавшими ее вместе с вами! Еще немного, и на греческой земле не останется ни одного турецкого солдата!

- Я уповаю на это, Анри д’Альбаре, и молю бога, чтобы он дал мне дожить до тех пор.

И Андроника рассказала о своей жизни с того дня, как они расстались после битвы при Хайдари, о своем путешествии в родные края - в Мани, который ей захотелось увидеть в последний раз, затем - о своем возвращении в армию, сражавшуюся в Пелопоннесе, и, наконец, о своем прибытии на Хиос.

Со своей стороны, Анри д’Альбаре сообщил ей, при каких обстоятельствах он вернулся в Корфу, поведал о своих отношениях с банкиром Элизундо, о своей расстроившейся свадьбе, об исчезновении Хаджины, которую он все еще надеялся отыскать.

- Анри д’Альбаре, - сказала Андроника, - если вы и не знаете еще, какая тайна окутывает жизнь этой молодой девушки, верьте, Хаджина достойна вас? Да! Вы свидитесь с ней и будете счастливы, как оба того заслуживаете.

- Скажите мне, Андроника, - спросил Анри д’Альбаре, - не был ли вам знаком банкир Элизундо?

- Нет, - отвечала Андроника. - Откуда я могла знать его и почему вы задаете мне этот вопрос?

- Потому что мне неоднократно случалось называть в его присутствии ваше имя, - ответил молодой офицер, - и оно всегда странным образом привлекало его внимание. Однажды он спросил у меня, не знаю ли я, что сталось с вами после нашей разлуки.

- Я не знакома с ним, Анри д’Альбаре, мне никогда не приходилось слышать даже имени банкира Элизундо!

- Во всем этом кроется какая-то тайна, которую я не могу постичь и которую мне, вероятно, уже никогда не разгадать, ибо Элизундо нет в живых!

Анри д’Альбаре умолк. На него нахлынули воспоминания о Корфу. Он вновь стал размышлять о том, сколько выстрадал и сколько еще предстоит ему выстрадать в разлуке с Хаджиной!

Затем он обратился к Андронике.

- Что вы собираетесь делать, когда окончится война? - спросил он.

- Тогда бог сжалится надо мной и приберет меня с этого света, где я терзаюсь угрызениями совести за то, что еще живу, - отвечала она.

- Угрызения совести? У вас, Андроника?

- Да!

Матери Николая Старкоса хотелось сказать, что сама ее жизнь была преступлением, ибо она произвела на свет такого сына!

Но, отогнав эту мысль, она продолжала:

- Что касается вас, Анри д’Альбаре, то вы молоды, и да пошлет вам бог долгую жизнь! Постарайтесь же найти ту, кого потеряли, ту, что вас любит!

- Да, Андроника, я буду искать ее повсюду, как и того ненавистного соперника, который явился, чтобы стать между нами!

- Кто этот человек? - спросила Андроника.

- Капитан какого-то подозрительного судна, - ответил Анри д’Альбаре, - отплывшего из Корфу сразу же после исчезновения Хаджины.

- Как его зовут?

- Николай Старкос!

- Он!..

Еще одно слово, и у Андроники вырвалась бы ее тайна: она призналась бы, что Николай Старкос - ее сын.

Это имя, так неожиданно произнесенное Анри д’Альбаре, наводило на нее ужас. Как ни сильна была Андроника, она страшно побледнела. Итак, зло, причиненное молодому офицеру, тому, кто спас ее, рискуя собственной жизнью, - это зло исходило от Николая Старкоса!

Однако от Анри д’Альбаре не укрылось впечатление, произведенное именем Старкоса на Андронику. Понятно, что ему захотелось узнать причину ее волнения.

- Что случилось?.. Что с вами?.. - вскричал он - Отчего вы смешались при имени капитана «Каристы»? Говорите!.. Говорите же! Знаете ли вы того, кто носит это имя?

- Нет... Анри д’Альбаре, нет! - отвечала Андроника срывающимся голосом.

- О, я вижу!.. Вы знаете его!.. Андроника, умоляю вас, скажите мне, кто этот человек... чем он занимается... где находится в настоящее время... где я могу с ним встретиться?

- Не знаю!

- Нет, знаете!.. Он вам знаком, Андроника, и вы отказываетесь признаться в этом... и кому... мне! Может быть, одним-единственным словом вы могли бы навести меня на его след... возможно, на след Хаджины... и вы отказываетесь говорить!

- Анри д’Альбаре, - с твердостью ответила Андроника, - я ничего не знаю!.. Мне неизвестно, где находится этот капитан!.. Я не знаю Николая Старкоса!

Сказав это, она ушла, оставив молодого офицера в глубоком волнении. Но с этого дня все его попытки встретиться с Андроникой оказывались тщетными. Без сомнения, она покинула Хиос и возвратилась на материк. Анри д’Альбаре пришлось оставить всякую надежду ее разыскать.

Между тем кампания, предпринятая полковником Фавье, подходила к концу, не дав никаких результатов.

Дело в том, что в экспедиционном корпусе вскоре началось дезертирство. Невзирая на уговоры офицеров, солдаты дезертировали и, садясь на корабли, отплывали с острова. Артиллеристы, в которых Фавье был совершенно уверен, бросали свои орудия. Перед лицом такого упадка дисциплины, охватившего даже лучших людей, опускались руки!

Пришлось снять осаду и вернуться в Сиру, откуда была начата эта злосчастная экспедиция. Здесь в награду за его героическую борьбу Фавье ожидали упреки и самая черная неблагодарность.

Что касается Анри д’Альбаре, то он принял решение покинуть остров Хиос вместе со своим командиром. Но в каком месте Архипелага продолжит он свои розыски? Он пока не знал этого, как вдруг непредвиденное событие положило конец его колебаниям.

Накануне отплытия в Грецию почта доставила ему письмо.

Это письмо, со штампом Коринфа, адресованное капитану Анри д’Альбаре, содержало лишь следующее сообщение:

«Сифанта» - корвет второго ранга - насчитывала в своей батарее двадцать две двадцатичетырехфунтовых пушки, а на палубе, хотя в то время это было необычным для кораблей ее типа, шесть двенадцатифунтовых каронад. Гордо выдававшийся вперед форштевень и изящная корма, высокая надводная часть корпуса, позволяли ей соперничать с лучшими кораблями своего времени. Без труда развивая самую большую скорость, «Сифанта», имевшая плавную бортовую качку, как и все хорошие парусники, отлично шла в крутой бейдевинд и при свежем ветре могла идти под всеми незарифленными парусами, вплоть до бомбрамселей. Если командир корвета был отважным моряком, он мог пользоваться ее парусностью без всякого риска. «Сифанта» обладала не меньшей остойчивостью, чем фрегат. Она скорее лишилась бы своего рангоута, чем опрокинулась бы под парусами. Это позволяло, даже в штормовую погоду, достигать наивысшей скорости, что давало ей серьезные шансы на успех в той опасной погоне за пиратами Архипелага, для которой ее предназначали владельцы.

Хотя корвет и не считался военным кораблем, ибо он принадлежал не государству, а частным лицам, он находился под военным командованием. Его офицеры и матросы сделали бы честь лучшему корвету Франции или Соединенного королевства. Здесь была та же четкость маневра, та же дисциплина, тот же порядок, как в море, так и на стоянках. На судне не замечалось никакой распущенности, характерной для наспех вооруженных кораблей, экипажи которых, отличаясь удальством, не всегда отвечают требованиям, предъявляемым на кораблях военного флота.

В состав команды корвета входило двести пятьдесят человек; из них добрую половину составляли французы - бретонцы и провансальцы; что касается остальных, то это были преимущественно англичане, греки и корфиоты. Все они были люди искушенные в морском деле и надежные в бою - одним словом, моряки до мозга костей, на которых вполне можно положиться: им было не привыкать к испытаниям. Квартирмейстеры, боцманматы и боцманы хорошо несли службу и были умелыми посредниками между офицерами и матросами. В командование корвета входили старший офицер, четыре лейтенанта и восемь мичманов, опять-таки корфиоты, англичане и французы. Старший офицер, бывалый моряк, капитан Тодрос, до тонкостей изучил моря Архипелага, которые корвету предстояло обследовать вплоть до самых отдаленных мест. Трудно было найти остров, не известный ему в подробностях - со всеми бухтами, заливами и вырезами берега. Трудно было отыскать островок, не обнаруженный им во время его прежних походов. Вряд ли существовали фарватеры, глубина которых не была бы запечатлена в его памяти с той же точностью, что и на картах.

Этот пятидесятилетний офицер, грек с острова Гидры, служивший ранее под началом Канариса и Томазиса, должен был стать неоценимым помощником для командира «Сифанты».

Первую часть своей экспедиции по морям Архипелага корвет совершил под командой капитана Страдены. Как уже говорилось, сперва плавание проходило довольно удачно. Потопленные корабли и захваченные в плен пираты - таково было успешное начало. Но дело не обошлось без весьма ощутимых потерь для команды и офицерского состава. И если в течение долгого времени о «Сифанте» не было никаких известий, то это объяснялось тем, что 27 февраля в виду острова Лимнос корвету пришлось выдержать бой против целой флотилии пиратов.

В этом бою «Сифанта» потеряла не только сорок человек убитыми и ранеными, но также и своего командира Страдену, смертельно раненного ядром на юте.

Тогда командование корветом принял капитан Тодрос; добившись победы в этом бою, он повел «Сифанту» в порт Эгины для неотложного ремонта корпуса и рангоута.

Здесь через несколько дней после прибытия «Сифанты», к общему удивлению, выяснилось, что корвет был за очень высокую цену приобретен неким банкиром из Рагузы, чей поверенный явился в Эгину для оформления судовых документов. Все это совершилось так гладко, что не возникло никаких споров; с соблюдением всех формальностей было установлено, что корвет не принадлежит больше своим прежним хозяевам, судовладельцам-корфиотам, чья прибыль от его продажи оказалась весьма значительной.

Но хотя «Сифанта» и сменила владельца, назначение ее осталось прежним. Очистить воды Архипелага от кишевших в них бандитов, вернуть на родину по мере возможности тех невольников, которых ей удастся освободить, не складывать оружия до тех пор, пока не будет уничтожен самый ужасный из морских разбойников - пират Сакратиф, - такова попрежнему была миссия, возложенная на «Сифанту». По окончании ремонтных работ помощник командира получил приказание направиться к северному побережью Хиоса; там должен был находиться новый капитан, которому предстояло стать на корвете «первым после бога».

В это время Анри д’Альбаре и получил то лаконичное послание, в котором ему сообщали, что в командовании корвета «Сифанта» есть вакантное место.

Читателю уже известно, что он принял предложение, не подозревая того, что это еще не занятое место было местом командира. Однако, едва он ступил на палубу, офицеры и матросы отдали себя в его распоряжение, а пушечный салют возвестил поднятие корфиотского флага.

Все сведения о корвете Анри д’Альбаре получил от капитана Тодроса. Акт, в силу которого он вводился в командование корветом, был в полном порядке. Таким образом назначение молодого офицера не могло никем оспариваться, впрочем, оно и не оспаривалось. Многие офицеры корвета уже знали своего командира. Им было известно, что, имея звание капитан-лейтенанта, он был одним из самых молодых и в то же время самых выдающихся офицеров этого ранга во французском флоте. Его участие в войне за независимость принесло ему заслуженную известность. Поэтому с первого же смотра, произведенного им на борту «Сифанты», имя его было на устах у всего экипажа.

- Офицеры и матросы, - просто сказал Анри д’Альбаре, - я знаю, какая миссия доверена «Си-фанте». Мы выполним ее до конца, если будет угодно богу! Вечная слава вашему прежнему командиру, с честью павшему на своем посту! Положитесь на меня, как я полагаюсь на вас! Вольно!

На следующий день, 2 марта, корвет, шедший под всеми парусами, потерял из виду берега Хиоса, затем вершину горы Элиас, которая высится над островом, и взял курс на север Архипелага.

Для моряка довольно одного беглого взгляда и нескольких часов плавания, чтобы оценить достоинства своего корабля. Дул свежий северо-западный ветер, и не было необходимости уменьшать паруса. Благодаря этому Анри д’Альбаре мог в первый же день познакомиться с великолепными мореходными качествами корвета.

- Он может уступить свои брамсели любому кораблю, и он может нести их при ветре, когда нужно брать два рифа на нижних парусах, - сказал ему капитан Тодрос.

На языке бравого моряка это означало две вещи: прежде всего, что никакой другой парусник не мог соперничать с «Сифантой» в скорости, затем, что его прочный рангоут и остойчивость позволяли ему нести паруса при такой погоде, которая заставила бы всякий другой корабль убрать их из боязни опрокинуться.

Идя в бейдевинд левого галса, «Сифанта» стремилась на север, оставляя на востоке остров Митилини, или Лесбос, один из самых крупных в Архипелаге.

На другой день корвет прошел в виду этого острова, где уже в самом начале войны за независимость, в 1821 году, греки достигли большого превосходства над турецким флотом.

- Я был там, - сказал капитан Тодрос командиру д’Альбаре. - Дело было в мае. Семьдесят наших бригов преследовали пять турецких кораблей, четыре фрегата и четыре корвета, которые укрылись в порту Митилини. Один из них, семидесятичетырехпушечный корабль, отправился в Константинополь за помощью, но мы ему задали жару, и он взлетел на воздух, а с ним и девятьсот пятьдесят матросов. Да! Я там был, я-то и поджег рубашки из серы и дегтя, в которые мы одели корпус этого корабля! Хорошие, теплые рубашки, капитан! Рекомендую вам их на случай... словом, для господ пиратов!

Стоило только послушать капитана Тодроса, когда он рассказывал о своих похождениях с добродушным юмором матросам на баке! Но помощник командира «Сифанты» говорил сущую правду: он и в самом деле сделал то, о чем рассказывал, и сделал великолепно.

Вступив в командование корветом, Анри д’Альбаре не без причины взял курс на север. За несколько дней до его отъезда с Хиоса около Лимноса и Самофракии были замечены подозрительные корабли. Несколько левантинских каботажных судов было захвачено и разграблено у самого побережья Европейской Турции, Возможно, пираты, упорно преследуемые «Сифантой», решили на время укрыться в северных водах Архипелага. Это было бы лишь проявлением благоразумия с их стороны.

У берегов Митилини ничего обнаружить не удалось. Там оказалось лишь несколько торговых судов, которые обменялись сигналами с корветом, чье появление не могло не придать бодрости их командам.

В течение двух недель, выдерживая борьбу с суровой непогодой, обычно наступающей здесь в дни равноденствия, «Сифанта» добросовестно выполняла свою задачу. Когда сильный шквал, налетавший несколько раз кряду, заставил Анри д’Альбаре уменьшить паруса, он получил возможность судить как о качестве корвета, так и об умелости его экипажа. Но и он в свою очередь смог проявить себя, оправдав репутацию офицеров французского флота, слывших весьма искусными в маневрировании. Его блестящее понимание тактики морского боя выявилось позднее. Что же касается личной отваги капитана, то в ней никто не сомневался.

В этих сложных условиях молодой офицер показал себя весьма незаурядным командиром. Он обладал твердым характером, большой душевной силой, неизменным хладнокровием и умел не только предвидеть события, но и принимать правильное решение. Короче говоря, то был настоящий моряк, и этим все сказано.

Во второй половине марта корвет обследовал берега острова Лимнос. Этот остров, самый крупный в этой части Эгейского моря, имеет пятнадцать лье в длину и пять-шесть в ширину. Как и соседний с ним остров Имброс, он совершенно не пострадал от войны за независимость, но пираты не раз доходили до самого его рейда и захватывали торговые корабли. Чтобы пополнить свои запасы, корвет бросил якорь в порту Лимноса, где в ту пору скопилось множество судов. Тогда на Лимносе сооружалось немало кораблей, и если новые суда не достраивались из страха перед пиратами, то законченные корабли по той же причине не покидали порт. Это и приводило к его загромождению.

Сведения, полученные здесь командиром д’Альбаре, могли лишь укрепить его в намерении продолжать путь на север Архипелага. Ему и его офицерам не раз приходилось слышать имя Сакратифа.

- Эх! - воскликнул капитан Тодрос. - Не терпится мне столкнуться лицом к лицу с этим мерзавцем, который кажется почти легендарным! По крайней мере я убедился бы, что он существует.

- А разве вы сомневаетесь в этом? - живо спросил Анри д’Альбаре.

- По совести говоря, командир, - отвечал Тодрос, - если хотите знать мое мнение, я почти не верю в существование Сакратифа. Кто может похвастать, что когда-нибудь видел его? Возможно, что это просто боевая кличка, которую по очереди принимают главари пиратов! Видите ли, я полагаю, что многие носители этого имени уже висели на реях фок-мачты. Впрочем, эго неважно! Самое главное было вздернуть этих негодяев, и это было сделано!

- Пожалуй, это так, капитан Тодрос, - заметил Анри д’Альбаре. - Это могло бы объяснить ту вездесущность, которую приписывают этому Сакратифу!

- Вы правы, командир, - добавил один из французских офицеров. - Если Сакратифа, как говорят, в одно и то же время видели в разных местах, значит этим именем пользуются сразу несколько пиратских главарей.

- И делают это для того, чтобы вернее сбить со следа порядочных людей, которые за ними охотятся! - подхватил капитан Тодрос. - Но я повторяю еще раз: есть только один способ добиться, чтобы это имя исчезло, - схватить и повесить тех, кто его носит... и даже тех, кто его не носит! Тогда уж настоящему Сакратифу, ежели он существует, не удастся ускользнуть от веревки, которая давным-давно по нем плачет!

Капитан Тодрос был прав, но главная трудность заключалась в том, чтобы обнаружить этих неуловимых злодеев.

- Капитан Тодрос, - спросил затем Анри д’Альбаре, - не встречалась ли вам в первые месяцы плавания «Сифанты» или во время ваших прежних кампаний саколева водоизмещением в сотню тонн под названием «Кариста»?

- Ни разу, - ответил тот.

- А вам, господа? - добавил командир, обращаясь к офицерам.

Но ни один из них ничего не слышал о саколеве, хотя почти все плавали по морям Архипелага с самого начала войны за независимость.

- Не приходилось ли вам слышать имени Старкоса, капитана «Каристы», - настойчиво продолжал свои расспросы Анри д’Альбаре.

Это имя было совершенно неизвестно офицерам корвета. Впрочем, в том не было ничего удивительного, ибо речь шла всего лишь о владельце обыкновенного торгового судна, каких в портах Леванта встречаются сотни.

Однако Тодрос смутно припоминал, что он как будто слышал имя Старкоса во время одной из стоянок в порту Аркадия, в Мессинии. Это имя принадлежало капитану одного из тех промышлявших контрабандой судов, которые переправляли на берберийский берег невольников, проданных турецкими властями.

- Впрочем, это, должно быть, другой Старкос, - добавил он. - Тот, говорите вы, владелец саколевы, а саколева не пригодна для такой торговли.

- В самом деле, - согласился Анри д’Альбаре и прекратил разговор.

Но он не мог не думать о Старкосе, так как его мысли неизменно возвращались к непостижимой тайне исчезновения двух женщин - Хаджины Элизундо и Андроники. Теперь два этих имени были нераздельны в его воспоминаниях.

Двадцать пятого марта «Сифанта» находилась возле острова Самофракии, в шестидесяти лье к северу от Хиоса. Если учесть, сколько времени было ею затрачено на пройденный путь, то станет ясным, что в этих местах она должна была обшарить каждый уголок. И действительно, там, где из-за мелководья не мог пройти корвет, разведку производили его шлюпки. Но пока что все поиски оставались безрезультатными.

Остров Самофракия подвергся во время войны жестокому опустошению, и турки все еще держали его под своим гнетом. Можно было предположить, что за отсутствием удобной гавани корсары находили надежно! убежище в многочисленных бухтах. Над островом высится гора Саос, достигающая пяти-шести тысяч футов; с такой высоты дозорным нетрудно заметить любой корабль и дать о нем знать, если он покажется им подозрительным. Предупрежденные таким образом заранее, пираты имели полную возможность скрыться, прежде чем им будет отрезан путь. Вероятно, дело обстояло именно так, ибо в этих почти пустынных водах «Сифанте» так и не встретился ни один корабль.

Тогда Анри д’Альбаре взял курс на северо-запад с тем, чтобы миновать остров Тасос, расположенный приблизительно в двадцати лье от Самофракии. Корвету пришлось лавировать, борясь с сильным встречным ветром; но вскоре он оказался вблизи берега, где море было спокойнее, и условия плавания стали более благоприятными.

Как непохоже сложилась судьба у различных островов Архипелага! В то время как Хиосу и Самофракии пришлось так много выстрадать от турок, Тасос, подобно Лимносу или Имбросу, не знал военных столкновений. Все население Тасоса составляют греки; нравы там патриархальные; мужчины и женщины до сих пор еще сохраняют в убранстве, одежде и прическах все изящество античного искусства. Турецкие власти, которым этот остров был подчинен с начала пятнадцатого века, могли бы беспрепятственно разграбить его, не встретив ни малейшего сопротивления. Однако в силу какой-то необъяснимой привилегии и несмотря на то, что богатство жителей острова само по себе могло возбудить вожделение этих весьма беззастенчивых варваров, Тасос до сих пор оставался нетронутым.

И все же, не прибудь туда «Сифанта», острову, вероятно, пришлось бы узнать все ужасы грабительского нападения.

Дело в том, что 2 апреля порту, который расположен на севере Тасоса и в наши дни носит имя Пиргос, угрожала высадка пиратов. К острову подошли пять или шесть пиратских кораблей по типу - мистики и жермы, в сопровождении бригантины, вооруженной дюжиной пушек. Высадка бандитов на острове несомненно привела бы к катастрофе, ибо население его не было искушено в сражениях и не располагало достаточными силами для сопротивления.

Но едва на рейде появился корвет, как на грот-мачте бригантины взвился флаг, и все пиратские корабли построились в боевую линию, что было необычайной дерзостью с их стороны.

- Уж не собираются ли они атаковать нас? - воскликнул капитан Тодрос, стоявший рядом с командиром на юте.

- Атаковать... или защищаться? - заметил Анри д’Альбаре, порядком удивленный таким поведением пиратов.

- Черт побери! Я ожидал, что эти негодяи будут удирать под всеми парусами!

- Напротив, капитан Тодрос, пусть сопротивляются! Пусть даже атакуют! Если бы они обратились в бегство, некоторым из них несомненно удалось бы от нас уйти! Прикажите объявить боевую тревогу!

Приказ командира был немедленно выполнен. Пушки были заряжены, ядра сложены возле орудийной прислуги; палубные каронады приведены в боевую готовность, матросы получили оружие - мушкеты, пистолеты, сабли и абордажные топоры. Марсовые приготовились к маневру, как на случай боя на месте, так и на случай погони за беглецами. Все это делалось с такой же быстротой и четкостью, как на военном корабле.

Тем временем корвет приближался к флотилии, в равной степени готовый и к нападению и к отпору. Командир намеревался открыть огонь по бригантине и угостить ее залпом, способным вывести судно из строя, а затем, подойдя вплотную, бросить людей на абордаж.

Но было вполне вероятно, что пираты, делая вид, что готовятся к бою, на самом деле помышляют лишь о бегстве. Им не удалось осуществить его раньше, потому что прибытие корвета застигло их врасплох, а теперь он преграждал им выход в открытое море. Единственно, что им оставалось, - это хитростью попытаться проскочить в проход.

Первой открыла огонь бригантина. Ее орудия были наведены таким образом, чтобы поразить рангоут корвета и лишить его по крайней мере одной из мачт. Если бы это удалось, бригантине было бы потом куда легче ускользнуть от своего противника.

Снаряды просвистели над палубой «Сифанты» на высоте семи или восьми футов, кое-где срезали фалы, повредили брасы, разнесли в щепы деревянный настил между грот- и фок-мачтами и легко ранили трех-четырех матросов. В общем, они не причинили серьезного вреда.

Анри д’Альбаре ответил не сразу. Он приказал стрелять по бригантине прямой наводкой, но залп с правого борта был дан лишь тогда, когда рассеялся дым от первых выстрелов.

По счастью для бригантины, ее капитан сумел сманеврировать, воспользовавшись ветром, и всего несколько ядер угодили в корпус, над ватерлинией. Хотя на бригантине и оказалось несколько убитых, она все же не была выведена из строя.

Но ядра корвета, не поразившие бригантину, не пропали даром. Почти все они врезались в левый борт мистики, открывшейся благодаря маневру бригантины, и она тотчас же стала наполняться водой.

- Попали! Не в бригантину, так в ее спутницу, эту старую калошу! - закричали матросы на баке «Сифанты».

- Ставлю свою порцию вина, что через пять минут мистика пойдет ко дну!

- Через три!

- Идет! Пусть твое вино так же льется в мою глотку, как вода в пробоины корпуса этого пиратского корабля!

- Тонет!.. Тонет!

- Смотрите! Она уже наполовину погрузилась... Вода вот-вот ее покроет!

- И всех этих детей дьявола, что бросаются в море и спасаются вплавь!

- Ну что ж! Коли они предпочитают веревку воде, не станем им мешать!

В самом деле, мистика понемному погружалась. Поэтому, пока вода еще не достигла фальшборта, команда ее кинулась в море, чтобы добраться до какого-нибудь другого судна флотилии.

Однако пиратским кораблям было не до того, чтобы подбирать уцелевших людей с мистики. Теперь у них было только одно намерение - спастись бегством. Вот почему все эти несчастные утонули, так и не дождавшись, пока им бросят хоть веревку, чтобы поднять на борт.

Тем временем с «Сифанты» был дан второй залп, приведший в негодность одну из жерм, которая неосторожно подставила ему борт. Этого оказалось довольно, чтобы ее уничтожить. Вскоре жерма исчезла за сплошной стеной огня, зажженного на ее палубе полдюжиной раскаленных снарядов.

Увидев, какая судьба постигла жерму, на двух остальных мелких судах поняли, что им не укрыться от пушек корвета. Было также очевидно, что, обратившись в бегство, они не смогут ускользнуть от быстроходного корабля.

Поэтому капитан бригантины принял единственно правильное решение для спасения своих людей. Он дал сигнал собраться всем вместе. Через несколько минут пираты уже оказались на борту бригантины, спешно покинув мистику и жерму, которые тут же взорвались.

Команда бригантины, получившая благодаря этому подкрепление человек в сто, оказалась в более благоприятных условиях для принятия абордажного боя, если бы ей не удалось уйти.

Но хотя ее экипаж и равнялся теперь по численности экипажу корвета, лучшим выходом для нее все же было бегство. Поэтому капитан бригантины без колебаний решил воспользоваться быстроходностью судна, чтобы укрыться у турецкого берега. Там она могла бы искусно спрятаться между прибрежными скалами, и корвету навряд ли удалось бы ее там обнаружить и настичь.

Ветер заметно крепчал. Однако на бригантине поставили все паруса, вплоть до трюмселя, и, рискуя сломать свой рангоут, она начала удаляться от «Сифанты».

- Что ж! - воскликнул капитан Тодрос. - Я буду весьма удивлен, если у нее окажутся такие же длинные ноги, как у нашего корвета!

И он обернулся к командиру, ожидая приказаний.

Однако в эту минуту внимание Анри д’Альбаре было обращено совсем в другую сторону. Он больше не смотрел на бригантину. Направив подзорную трубу в сторону Тасоса, он следил за легким судном, которое поднимало паруса, готовясь покинуть порт.

Это была саколева. Влекомая свежим норд-вестом, позволившим ей поставить все паруса, она устремилась к южному выходу из гавани, через который ей было легко пройти благодаря небольшому водоизмещению.

Хорошенько разглядев судно, Анри д’Альбаре резко опустил подзорную трубу.

- «Кариста»! - воскликнул он.

- Как, та самая саколева, о которой вы нам говорили? - спросил капитан Тодрос.

- Да, она; я догоню и захвачу ее...

Анри д’Альбаре не договорил. Долг не позволил ему выбирать между бригантиной с многочисленными пиратами и «Каристой», хотя ею вне всякого сомнения командовал Николай Старкос. Отказавшись от преследования бригантины и следуя на самой большой скорости, он наверняка мог отрезать путь саколеве, мог догнать и захватить ее. Но это значило пожертвовать общим благом ради собственных интересов. Он не имел на это права. Долг повелевал ему, не теряя ни секунды, броситься вслед за бригантиной, сделать все, чтобы захватить и уничтожить ее; так он и поступил. Он бросил последний взгляд на «Каристу», которая с невероятной быстротой удалялась по свободному проходу, и дал приказ пуститься в погоню за пиратским судном, двигавшимся в противоположном направлении.

Вскоре «Сифанта» под всеми парусами быстро понеслась вслед бригантине. В то же время ее носовые пушки были наведены на пиратское судно, и, так как оба корабля были отделены друг от друга расстоянием не более, чем в полмили, корвет заговорил.

Речь его, как видно, пришлась бригантине не по вкусу. Поэтому, взяв два румба на ветер, она попыталась уйти от противника.

Но из этого ничего не вышло.

Рулевой «Сифанты» немного повернул штурвал, и корвет в свою очередь пошел более круто.

Погоня продолжалась еще около часа. Корвет заметно приблизился к пиратам, и не оставалось сомнений, что он настигнет их еще до наступления ночи. Но поединку между двумя кораблями суждено было окончиться иначе.

Один из ядер «Сифанты» срезал фок-мачту бригантины. Судно тотчас же легло в дрейф, и корвету оставалось только двигаться в прежнем направлении, чтобы через четверть часа оказаться на траверсе бригантины.

И тогда послышался ужасный грохот. Приблизившись на расстояние в полкабельтова, «Сифанта» открыла огонь из всех орудий правого борта. Казалось, эта лавина раскаленного металла подбросила бригантину вверх, но залп повредил лишь ее надводную часть, и она не затонула.

Тем не менее капитан судна, команда которого сильно поредела после этого залпа, понял, что не сможет долее сопротивляться, и спустил флаг.

В одно мгновение шлюпки корвета подплыли к бригантине и забрали с нее немногих уцелевших. Подожженный корабль горел до тех пор, пока огонь не достиг его ватерлиний. После этого он погрузился в пучину.

«Сифанта» сделала доброе и полезное дело. Кто командовал пиратской флотилией, как его звали, где он родился, кем были его предки, - этого так и не удалось узнать, ибо атаман наотрез отказался отвечать на заданные ему вопросы. Товарищи его тоже молчали; вполне возможно, что они и в самом деле ничего не знали о прежней жизни своего вожака, как это нередко бывало среди пиратов. Однако в том, что они были пиратами, сомневаться не приходилось, и над ними был совершен скорый суд.

Между тем внезапное появление и исчезновение саколевы повергло Анри д’Альбаре в глубокую задумчивость. Ведь обстоятельства, при которых она покинула Тасос, невольно наводили на размышления. Хотела ли она воспользоваться сражением, которое корвет навязал флотилии, чтобы вернее скрыться? Боялась ли оказаться лицом к лицу с «Сифантой», которую, быть может, узнала? Честное торговое судно преспокойно осталось бы в порту, ибо пираты не желали ничего иного, как уйти оттуда! Вместо этого «Кариста» поспешила сняться с якоря и выйти в море, рискуя попасть им в руки! Ничего не могло быть подозрительнее такого поведения, и напрашивался вопрос, не заодно ли она с ними? По правде говоря, командир д’Альбаре ничуть не удивился бы, узнав, что Николай Старкос принадлежит к числу корсаров. К несчастью, теперь только случай мог помочь корвету напасть на след саколевы. Наступила ночь, и «Сифанта», скользившая к югу, не имела никаких шансов на встречу с «Каристой». Так что, несмотря на все сожаления, какие испытывал Анри д’Альбаре, упустивший случай захватить Николая Старкоса, ему приходилось с этим мириться; но зато он выполнил свой долг. Итогом этой битвы у Тасоса было пять уничтоженных пиратских кораблей, в то время как экипаж корвета почти не понес потерь. После этого сражения в южных морях Архипелага должно было на некоторое время воцариться спокойствие.

Спустя восемь дней после битвы при Тасосе «Сифанта», обыскав все бухты турецкого побережья от Кавалы до Орфано, пересекла Контессинский залив; затем, пройдя от мыса Депранон до мыса Палиури, она миновала заливы Монте-Санто и Кассандра и, наконец, 15 апреля стала терять из виду вершины горы Атос, чья наивысшая точка достигает почти двух тысяч метров над уровнем моря.

В этих местах корвет не встретил ни одного подозрительного корабля. Несколько раз показывались турецкие эскадры; однако «Сифанта», плывшая под корфиотским флагом, не считала нужным отвечать на сигналы этих кораблей, которые ее командир охотнее встретил бы пушечным залпом, чем вежливым приветствием. Иначе отнесся он к греческим каботажным судам, передавшим ему некоторые весьма ценные сведения.

В этих обстоятельствах 26 апреля командир д’Альбаре узнал об одном событии большой важности. Союзные державы приняли решение перехватывать все подкрепления, посылаемые войскам Ибрагима морским путем. Более того, Россия официально объявила войну султану. Таким образом, положение Греции постепенно улучшалось, и при всех трудностях, которые ей еще предстояло пережить, она уверенно шла к достижению своей независимости.

Тридцатого апреля корвет углубился в Салоникский залив, дойдя до самых отдаленных его берегов - крайнего пункта своего маршрута на северо-западе Архипелага. Ему представился случай поохотиться еще за несколькими пиратскими судами - шебеками, шнявами и полакрами, которым удалось уйти от преследования, лишь выбросившись на берег. Хотя их команды и не были истреблены до последнего человека, сами суда по крайней мере были выведены из строя.

Затем «Сифанта» вновь взяла курс на юго-восток, чтобы тщательно обследовать южный берег Салоникского залива. Но, как видно, пираты уже подняли тревогу, ибо корвету не встретился ни один разбойничий корабль, над которым надо было бы совершить правосудие.

Тогда-то на судне и произошел странный, необъяснимый случай.

Войдя 10 мая около семи часов вечера в кают-компанию, занимавшую всю корму «Сифанты», Анри д’Альбаре увидел на столе какое-то письмо. Он взял его и, поднеся к лампе, качавшейся под потолком, прочел надпись на конверте.

Она гласила:

Если Крит, как повествуют мифы, был некогда колыбелью богов, то древний Карпатос, ныне Скарпанто, служил ею для титанов, их самых отважных противников. Хотя современные пираты нападают лишь на простых смертных, они не становятся менее достойными потомками этих мифологических злодеев, дерзнувших штурмовать Олимп. В те времена, к которым относится наш рассказ, всевозможные корсары, казалось, устроили свою штаб-квартиру на этом острове, где родились четверо сыновей Яфета, внуки Титана и Земли.

И действительно, остров Скарпанто наилучшим образом приспособлен для тех маневров, которых требует пиратское ремесло. Он расположен почти изолированно, в юго-восточной части Архипелага, более чем в сорока милях от острова Родос; горные вершины Скарпанто видны издалека. Его береговая линия протяжением в двадцать лье изрезана, искромсана, изъедена множеством зазубрин, охраняемых бесконечным количеством рифов. Для древних мореплавателей остров был еще более страшен, чем для современных, и по этой причине омывающие его воды были названы его именем. Считалось, да и теперь еще считается, опасным пускаться в плаванье по Карпатийскому морю, не изучив его досконально и во всех особенностях.

И все же на этом острове, составляющем последнее звено в длинной цепи Спорад, нет недостатка в хороших якорных стоянках. Начиная от мысов Сидрос и Перниса до мысов Бонандреса и Андремоса, на его северном берегу можно встретить не одну гавань. Четыре его порта - Агата, Порто ди Тристано, Порто Грато, Порто Мало Нато - в прежние времена особенно часто посещали каботажные суда Леванта, пока эти гавани не затмил Родос, лишивший их всякого торгового значения. Теперь же редко найдется корабль, стремящийся бросить якорь в этих местах.

Скарпанто - остров греческий, или по крайней мере населенный греками, но принадлежит он Оттоманской империи. После окончательного образования Греческого королевства ему пришлось остаться под властью Турции, и управлял им кади, живший в укрепленном замке, расположенном над городком Аркасса.

В те времена на острове можно было встретить множество турок, и население его, не принимавшее участия в войне за независимость, надо сказать, относилось к ним вполне дружелюбно. Сделавшись центром самых преступных коммерческих операций, Скарпанто с одинаковой готовностью принимал как турецкие корабли, так и пиратские суда, доставлявшие сюда партии невольников. Здесь, на прибыльном рынке, где продавался живой товар, толпились маклеры Малой Азии и берберийского побережья. Здесь происходили торги, здесь устанавливались цены на рабов, менявшиеся в зависимости от спроса и предложения. И, надо сознаться, кади был немало заинтересован в этих операциях, совершавшихся в его присутствии, ибо маклеры почитали своим долгом отдавать ему известную долю барыша.

Что касается перевозки этих несчастных на базары Смирны или Африки, то она совершалась на кораблях, принимавших обычно свой груз в порту Аркассы, на западном побережье острова. Если же они не вмещали всех невольников, то на противоположный берег посылали гонца, и пираты охотно предоставляли свои корабли для этой позорной торговли.

В то время у восточного побережья острова, в глубине незаметных бухт, укрывалось до двадцати больших и малых судов, чьи экипажи насчитывали в общей сложности тысячу двести - тысячу триста человек. Эта флотилия дожидалась лишь прибытия своего вожака, чтобы ринуться в новую преступную авантюру.

Вечером 2 сентября «Сифанта» бросила якорь в порту Аркассы, в расстоянии одного кабельтова от мола, на глубине в десять саженей. Высаживаясь на остров, Анри д’Альбаре не сомневался в том, что перипетии его экспедиции привели его в самый центр торговли невольниками.

- Долго ли мы пробудем в Аркассе, командир? - спросил капитан Тодрос, когда «Сифанта» бросила якорь.

- Не знаю, - ответил Анри д’Альбаре. - Некоторые обстоятельства могут заставить нас вскоре покинуть этот порт, но другие могут нас здесь задержать!

- Сойдут ли матросы на берег?

- Да, но только группами. Необходимо, чтобы половина команды постоянно находилась на «Сифанте».

- Разумеется, командир, - ответил капитан Тодрос. - Мы находимся скорее на турецкой, чем на греческой земле, и благоразумнее быть начеку!

Читатель помнит, что Анри д’Альбаре ничего не рассказал своему помощнику и офицерам ни о мотивах, по которым он прибыл в Скарпанто, ни о том, что в анонимном письме, неизвестно как попавшем на корабль, ему назначалось свидание на этом острове в первых числах сентября. Впрочем, он рассчитывал получить здесь какое-нибудь новое известие, которое подсказало бы ему, чего ожидал таинственный корреспондент от пребывания корвета в водах Карпатийского моря.

Молодой офицер не переставал думать о загадочном исчезновении брига, внезапно скрывшегося по выходе из пролива Касос, когда все на «Сифанте» были уверены, что уже настигают судно.

Однако Анри д’Альбаре не считал себя побежденным. Приблизившись к берегу, насколько позволяла осадка корвета, он приказал внимательно обследовать все излучины побережья. Однако судно, подобное бригу, без труда могло укрыться среди бесчисленных рифов, защищавших подступы к острову, или в высоких проходах между скалистыми утесами. Капитану, знающему здешние места, ничего не стоило сбить со следа тех, кто гнался за ним, юркнув за этот барьер из подводных камней, к которому «Сифанта» не смела подойти из боязни разбиться. Если бриг укрылся в одной из этих потайных бухт, отыскать его будет так же трудно, как обнаружить другие пиратские суда, нашедшие себе убежище в укрытых стоянках острова.

Поиски, предпринятые корветом, длились два дня, но не принесли никакого успеха. Можно было подумать, что, пройдя Касос, бриг погрузился в пучину вод, - настолько бесследно он исчез. Как ни горько было командиру д’Альбаре, ему пришлось оставить всякую надежду отыскать этот корабль. Тогда-то он и решил бросить якорь в Аркассе. Теперь ему оставалось лишь одно: ждать.

На другой день, между тремя и пятью часами вечера, в городок Аркассу должно было собраться почти все население острова, не говоря уже об иностранцах, европейцах и азиатах, не заставлявших себя ждать в подобных случаях. Дело в том, что в тот день был назначен большой базар для продажи несчастных людей всех возрастов и положений, недавно взятых в плен турками.

В те времена в Аркассе имелся «батистан» - специальный рынок, предназначенный для торговли этого рода, невольничий рынок, подобный тем, какие встречаются в некоторых городах берберийского побережья. На сей раз батистан вмещал около сотни невольников - мужчин, женщин, детей, захваченных во время последних турецких набегов на Пелопоннес. Они беспорядочно толпились на открытом дворе, под лучами палящего солнца, и их изодранная одежда, скорбные позы, лица, исполненные отчаяния, говорили о том, сколько им пришлось выстрадать. Эти обездоленные, утолявшие голод скудной и скверной пищей, а жажду - грязной водой, держались семьями, но лишь до тех пор, пока прихоть покупателя безжалостно не отрывала жен от мужей, детей - от родителей. Они способны были вызвать самое глубокое сострадание у всех, кроме своих стражей - жестоких «баши», не доступных жалости. Но что значили эти муки в сравнении с тем, что ожидало их на многочисленных каторгах Алжира, Туниса и Триполи, где смерть так быстро опустошала ряды невольников, что приходилось постоянно их пополнять. И все же надежда на освобождение не покидала пленников. Если, приобретая их, покупатели совершали выгодную сделку, то не менее выгодно было возвращать, за весьма крупный выкуп, свободу, в особенности тем, чья высокая цена определялась известным общественным положением на родине. Немало людей было таким образом вырвано из цепей рабства, либо официальным путем, когда пленников выкупало государство еще до их отправки на чужбину, либо когда владельцы договаривались непосредственно с семьями невольников, либо, наконец, когда монахи ордена Милосердия, разбогатевшие от сборов, производившихся во всей Европе, приезжали за ними в крупнейшие города Берберии. Случалось, что и частные лица, воодушевленные идеей милосердия, жертвовали на эти благородные цели долю своего состояния. С недавнего времени на выкуп пленников из неизвестного источника начали поступать крупные суммы; однако они предназначались исключительно для освобождения рабов, уроженцев Греции, которых превратности войны отдали за последние шесть лет в руки маклеров Африки и Малой Азии.

На базаре Аркассы происходили публичные торги. В них могли принимать участие все - и местные жители и чужеземцы; но поскольку в тот день маклеры скупали рабов лишь для невольничьих рынков Берберии, то продавалась всего одна партия пленников. И в зависимости от того, кому из маклеров она досталась бы, узникам предстояло отправиться в Алжир, Триполи или Тунис.

Все же существовали две группы пленников. Одни - их было большинство - прибыли из Пелопоннеса. Другие были недавно захвачены на борту греческого корабля, везшего их из Туниса в Скарпанто, откуда им предстояло возвратиться на родину.

Судьбу всех этих несчастных, которых ожидало столько горестей, решала последняя надбавка в цене, а повышать цену можно было лишь до тех пор, пока не пробьет пять часов. Пушечный выстрел в крепости Аркассы, возвещавший о закрытии порта, одновременно прекращал торги.

Итак, в тот день, 3 сентября, вокруг батистана толпились маклеры. Здесь было множество агентов, прибывших из Смирны и других ближних городов Малой Азии, и все они, как уже говорилось, представляли интересы берберийских государств.

Вся эта суматоха объяснялась как нельзя проще. Дело в том, что последние события предвещали скорое окончание войны за независимость. Ибрагим был потеснен на Пелопоннесе, и в Морее только что высадился маршал Мэзон с экспедиционным корпусом в две тысячи французов. Таким образом вывоз невольников должен был в ближайшем будущем намного сократиться, а их продажная цена, к великому удовольствию кади, возрастала.

Все утро маклеры наведывались на батистан и уже составили себе представление о количестве и качестве невольников и о том, что они несомненно пойдут по очень высокой цене.

- Клянусь Магометом! - твердил агент из Смирны, разглагольствуя в кружке своих собратьев. - Пора выгодных сделок миновала! Помните ли вы времена, когда корабли доставляли сюда не сотни, а тысячи пленников?

- Да! Как это было после Хиосской резни! - подхватил другой маклер. - Одним махом больше сорока тысяч рабов! Все трюмы были забиты ими!

- Несомненно, - начал третий агент, который производил впечатление ловкого дельца. - Но избыток невольников ведет к избытку предложений, а избыток предложений - к снижению цены! Лучше уж привозить поменьше, да сбывать повыгоднее, - ведь как бы ни возрастали расходы, поборы не уменьшаются!

- Вот, вот! Особенно в Берберии... Двенадцать процентов всей выручки в пользу паши, кади или правителя! Не считая одного процента на содержание мола и береговых батарей.

- И еще один процент перекочевывает из наших карманов в карманы марабутов[3].

- Поистине сплошное разорение - и для корсаров и для маклеров!

Так беседовали между собой эти агенты, даже не сознававшие всей низости своей торговли. Они вечно жаловались на несправедливость! И обвинения несомненно продолжали бы сыпаться из их уст, если бы этому не положил конец удар колокола, возвестивший об открытии базара.

Само собой разумеется, на торгах присутствовал кади. Его побуждал к этому не только долг представителя турецкого правительства, но и личный интерес. Расположившись на помосте, защищенном тентом, над которым развевался красный флаг с полумесяцем, он возлежал на больших подушках с истинно восточной ленью.

Возле него находился аукционист, который, исполняя свои обязанности, не слишком надрывал горло! Отнюдь! На такого рода торгах маклеры не торопились набавлять цену. Более или менее оживленная борьба вокруг окончательной суммы происходила в сущности лишь в последние четверть часа.

Первая цена в тысячу турецких лир была предложена одним из маклеров Смирны.

- Тысяча турецких лир! - повторил аукционист и закрыл глаза, словно собираясь вздремнуть в ожидании следующей надбавки.

В течение первого часа цена поднялась всего лишь с тысячи до двух тысяч турецких лир, то есть приблизительно до сорока семи тысяч франков на французские деньги. Маклеры присматривались друг к другу, знакомились, беседовали о посторонних вещах. Каждый заранее обдумал свою ставку. Они отважатся назвать свою наивысшую цену лишь в самые последние минуты, перед заключительным пушечным выстрелом...

Однако появление нового конкурента вскоре изменило их планы и внесло неожиданный азарт в ход торгов.

Около четырех часов на базаре Аркассы появились два человека. Откуда они прибыли? Вне всякого сомнения, из восточной части острова, судя по тому, откуда показалась арба, подвезшая их прямо к воротам батистана.

Их приезд вызвал удивление и беспокойство. Очевидно, маклеры не ожидали, что появится лицо, с которым им придется соперничать.

- Клянусь Аллахом! - воскликнул один из них. - Это сам Николай Старкос!

- И его окаянный Скопело! - ответил другой. - А мы-то думали, что они провалились в преисподнюю!

Пришельцев хорошо знали на базаре Аркассы. Уже не раз они заключали здесь крупные сделки, покупая невольников для африканских работорговцев. В деньгах у них недостатка не было, хотя никто не знал, откуда они их берут; но это было их дело. Что касается кади, то он мог лишь радоваться появлению таких опасных для маклеров конкурентов.

Скопело, знатоку своего позорного ремесла, достаточно было одного взгляда, чтобы определить истинную стоимость партии невольников. Он ограничился тем, что сказал несколько слов на ухо Старкосу, который в ответ утвердительно кивнул головой.

При всей своей наблюдательности помощник капитана «Каристы» не заметил того ужаса, какой вызвало появление Николая Старкоса у одной из пленниц.

То была высокая пожилая женщина, сидевшая в отдаленном углу батистана. Она внезапно поднялась, точно ее толкнула неодолимая сила, сделала несколько шагов, и крик уже готов был сорваться с ее уст... Однако у нее хватило сил сдержаться. Затем, медленно отступив, она закуталась с ног до головы в жалкий плащ и вновь заняла свое место позади группы пленников, стараясь остаться незамеченной. Как видно, ей мало было спрятать лицо, она хотела всю себя скрыть от взглядов Николая Старкоса.

Между тем, не заговаривая с капитаном «Каристы», маклеры не сводили с него глаз. Он же, казалось, вовсе не обращал на них внимания. Прибыл ли он затем, чтобы перебить у них эту партию невольников? Зная о связях Старкоса с пашами и беями берберийских государств, они с полным основанием могли этого опасаться.

Мысль эта вскоре завладела всеми. Между тем аукционист поднялся и громким голосом повторил последнюю надбавку:

- Две тысячи лир!

- Две тысячи пятьсот, - сказал Скопело, который в таких случаях действовал от имени своего капитана.

- Две тысячи пятьсот лир! - возгласил аукционист.

И снова в отдельных группах маклеров, настороженно следивших друг за другом, начались оживленные разговоры.

Прошло четверть часа. После Скопело никто не предложил новой надбавки. Старкос, равнодушный и высокомерный, прохаживался вокруг батистана. Ни у кого не оставалось сомнений, что в конце концов партия останется за ним, даже без серьезной борьбы.

Тем временем маклер из Смирны, предварительно посовещавшись с двумя или тремя из своих собратьев, предложил новую надбавку - до двух тысяч семисот лир.

- Две тысячи семьсот лир, - повторил аукционист.

- Три тысячи!

На сей раз это был голос самого Николая Старкоса.

Что же случилось? Почему он лично вмешался в борьбу? Отчего в его голосе, всегда таком холодном, зазвучало сильное волнение, поразившее даже Скопело? Читатель это вскоре узнает.

Несколькими минутами ранее Старкос, войдя внутрь ограды батистана, прогуливался между группами невольников. Старая женщина, заметив его приближение, еще плотнее закуталась в свой плащ. Он так и не смог ее разглядеть.

Внезапно внимание Старкоса привлекли двое пленников, сидевших в стороне от других. Он остановился, словно ноги его приросли к земле.

Перед ним возле рослого мужчины прямо на земле лежала измученная усталостью девушка.

Заметив Николая Старкоса, мужчина резко выпрямился. Девушка тотчас же открыла глаза. Однако, увидев капитана «Каристы», она отшатнулась.

- Хаджина! - вскричал Старкос.

То была Хаджина Элизундо, которую Ксарис обнял, словно стараясь защитить от опасности.

- Она! - повторил Старкос.

Хаджина высвободилась из объятий Ксариса и взглянула прямо в лицо бывшему клиенту своего отца.

Именно в эту минуту, даже не попытавшись узнать, каким образом наследница банкира Элизундо оказалась в числе невольников на рынке Аркассы, Николай Старкос изменившимся от волнения голосом назвал новую цену в три тысячи лир.

- Три тысячи лир! - повторил аукционист.

Было немногим больше половины пятого. Через

двадцать пять минут прогремит пушечный выстрел, и партия рабов достанется тому, кто заплатит дороже.

Посовещавшись друг с другом, маклеры собирались уже покинуть базар, твердо решив не предлагать более высокой цены. Казалось несомненным, что за отсутствием соперников капитан «Каристы» возьмет верх, как вдруг агент из Смирны вздумал в последний раз вмешаться в борьбу.

- Три тысячи пятьсот лир! - воскликнул он.

- Четыре тысячи! - тут же ответил Николай Старкос.

Скопело, не заметивший Хаджины, не знал, чему приписать столь неумеренный пыл своего господина. С его точки зрения, сумма в четыре тысячи лир уже намного превышала стоимость партии. Он просто недоумевал, что могло побудить Николая Старкоса ринуться в столь безрассудное предприятие.

Между тем за последним возгласом аукциониста наступило долгое молчание. Даже маклер из Смирны, по знаку своих товарищей, вышел из игры. То, что последнее слово останется за Старкосом, которому требовалось всего несколько минут, чтобы закрепить свою победу, более не вызывало сомнений.

Ксарис это понял. Он еще крепче сжал Хаджи ну в своих объятиях. Ее отнимут у него только вместе с жизнью!

В это мгновение в глубокой тишине прозвучал взволнованный голос, крикнувший аукционисту три слова:

- Пять тысяч лир!

Старкос обернулся.

К воротам батистана только что подошла группа моряков. Впереди нее был офицер.

- Анри д’Альбаре! - воскликнул Николай Старкос. - Анри д’Альбаре... Здесь... в Скарпанто!

Чистая случайность привела командира «Сифанты» на рыночную площадь. Он даже не знал, что в тот день - то есть спустя сутки после его прибытия в Скарпанто - в столице острова будет происходить продажа невольников. Он не видел в гавани саколевы и поэтому, встретив в Аркассе Старкоса, был удивлен не меньше своего соперника.

Николай Старкос со своей стороны не знал, что «Сифантой» командует Анри д’Альбаре, хотя ему и было известно, что корвет бросил якорь в Аркассе.

Предоставляем читателю судить о чувствах, овладевших обоими противниками, когда они очутились лицом к лицу.

Анри д’Альбаре неожиданно провозгласил новую надбавку, ибо он только что заметил среди невольников на батистане Хаджину и Ксариса, - Хаджину, которая с минуты на минуту могла оказаться во власти Николая Старкоса! И Хаджина услышала его голос, она узнала его и готова была броситься к нему, если бы ее не остановила стража.

Одним-единственным жестом Анри д’Альбаре успокоил молодую девушку и возвратил ей уверенность. Несмотря на негодование, охватившее его перед лицом гнусного соперника, он не потерял присутствия духа. Он сумеет вырвать из рук Николая Старкоса этих невольников, сгрудившихся на базаре Аркассы, а вместе с ними и ту, кого он так долго искал и не надеялся больше увидеть. Да! Он сделает это, и если понадобится, даже ценою всего своего состояния.

Во всяком случае, предстояла отчаянная борьба. Хотя Николай Старкос и не мог понять, каким образом Хаджина Элизундо оказалась в числе пленников, она по-прежнему оставалась в его глазах богатой наследницей корфиотского банкира. Не могли же ее миллионы исчезнуть вместе с нею! Они тотчас же появятся на свет, чтобы выкупить ее у того, чьей рабыней она станет. Таким образом, набавляя цену, он ничем не рисковал. И Николай Старкос решил продолжать торг с еще большим азартом, ибо ему приходилось бороться со своим соперником, мало того, со счастливым соперником!

- Шесть тысяч лир! - крикнул он.

- Семь тысяч! - ответил командир «Сифанты», даже не обернувшись к Старкосу.

Кади мог только приветствовать оборот, который принимало дело. Он и не пытался скрывать перед лицом обоих конкурентов свое удовлетворение, проступавшее сквозь всю его восточную напыщенность.

Этот алчный чиновник уже прикидывал, в какой сумме выразится его доля. Между тем Скопело начинал терять самообладание. Он узнал Анри д’Альбаре, а потом и Хаджину Элизундо. Если Николай Старкос, охваченный ненавистью, будет упорствовать, то сделка, поначалу еще сулившая какую-то выгоду, станет совершенно убыточной, в особенности если девушка лишилась своего состояния, как она лишилась свободы; а ведь это было вполне вероятно!

Поэтому, отозвав Николая Старкоса в сторону, он раболепно попытался высказать ему несколько благоразумных соображений. Но советы Скопело были приняты так, что больше он их не рискнул давать. Теперь капитан «Каристы» сам называл аукционисту цифры, делая это тоном, оскорбительным для своего соперника.

Легко понять, что маклеры, видя, как разгорается битва, остались, чтобы следить за всеми ее перипетиями. Толпа любопытных, наблюдавшая за этим сражением, где удары измерялись тысячами лир, выражала свой интерес шумными возгласами. Если большинство присутствующих знало капитана саколевы, то командир «Сифанты» не был никому знаком. Никто даже и не подозревал, с какой целью прибыл к берегам Скарпанто этот корвет, плававший под корфиотским флагом. Однако во время войны перевозкой невольников занималось столько кораблей всех наций, что нетрудно было заподозрить в этом и «Сифанту». Поэтому все полагали, что кому бы ни достались невольники - Анри д’Альбаре или Старкосу, - несчастных все равно ожидала рабская доля.

Так или иначе, через пять минут этот вопрос должен был окончательно решиться.

На последнюю надбавку, провозглашенную аукционистом, Старкос ответил словами:

- Восемь тысяч лир!

- Девять тысяч! - сказал Анри д’Альбаре.

Наступило молчание. Командир «Сифанты», попрежнему сохранявший хладнокровие, следил взглядом за Николаем Старкосом, который в бешенстве ходил взад и вперед, совершенно не обращая внимания на испуганного Скопело. Впрочем, никакие доводы не могли бы теперь умерить разыгравшиеся страсти.

- Десять тысяч лир! - вскричал Старкос.

- Одиннадцать тысяч! - ответил Анри д’Альбаре.

- Двенадцать тысяч! - бросил Старкос, не задумываясь.

Командир д’Альбаре ответил не сразу. Не то, что бы он колебался, но он заметил, как Скопело кинулся к Николаю Старкосу, видимо пытаясь уговорить его прекратить безумный торг, и это на мгновение отвлекло внимание капитана «Каристы».

В то же время пожилая невольница, до сих пор упорно прятавшая свое лицо, выпрямилась, словно у нее возникло желание показаться Старкосу...

В эту секунду над Аркасской крепостью вспыхнуло пламя, окутанное клубами белого дыма; но прежде чем звук выстрела донесся до батистана, звучный голос назвал новую сумму:

- Тринадцать тысяч лир!

Затем послышался выстрел, за которым последовали долго не смолкавшие возгласы «ура».

Старкос оттолкнул Скопело с такой силой, что тот покатился по земле... Но было уже слишком поздно! Старкос больше не имел права торговаться! Хаджина Элизундо ускользнула от него, и, видимо, навсегда!

- Идем! - глухим голосом бросил он Скопело.

И можно было расслышать, как он пробормотал:

«Это будет и надежнее и дешевле!»

Оба взобрались на арбу и скрылись за поворотом дороги, ведущей в глубь острова.

И вот уже Хаджина Элизундо, поддерживаемая Ксарисом, вышла за ограду батистана. Она кинулась в объятия Анри д’Альбаре, который говорил, прижимая ее к сердцу:

- Хаджина! Хаджина! Я отдал бы все мое состояние, лишь бы выкупить вас...

- Как я отдала мое, чтобы выкупить свое доброе имя! - ответила девушка. - Да, Анри!.. Хаджина Элизундо теперь бедна, но зато достойна вас!

На следующий день в десять часов утра, снявшись с якоря при попутном ветре, «Сифанта» под малыми парусами направилась к выходу из гавани Скарпанто.

Пленники, выкупленные Анри д’Альбаре, разместились частью на твиндеке, частью на батарейной палубе. Хотя переход через Архипелаг должен был занять всего несколько дней, офицеры и матросы старались устроить измученных людей как можно удобнее.

Командир д’Альбаре еще накануне подготовился к выходу в море. Что касается тринадцати тысяч лир, то он представил кади такие гарантии, которыми тот вполне удовлетворился. Посадка недавних невольников на корвет совершилась без затруднений, и через три дня этим несчастным, которые еще недавно были обречены на ужасы берберийской каторги, предстояло высадиться в одном из портов Северной Греции, где им не пришлось бы больше опасаться за свою свободу.

Но ведь освобождением они были всецело обязаны тому, кто вырвал их из рук Николая Старкоса! Поэтому, едва поднявшись на борт корвета, они самым трогательным образом выразили свою благодарность.

Среди пленников находился старый священник из Леондари. Вместе со своими товарищами по несчастью он приблизился к юту, где в обществе нескольких офицеров расположились Хаджина Элизундо и Анри д’Альбаре. Затем все они, во главе со священником, опустились на колени, и, протянув руки к командиру, старик сказал:

- Анри д’Альбаре, все те, кому вы вернули свободу, благословляют вас!

- Друзья мои, я только выполнил свой долг! - ответил глубоко растроганный командир «Сифанты».

- Да!.. Все благословляют вас... все... и я тоже, Анри! - прибавила Хаджина, в свою очередь преклонив колени.

Анри д’Альбаре порывисто поднял ее, и тогда от юта до бака, от батареи до нижних рей, на которые взобралось около пятидесяти матросов, громко кричавших «ура», прокатились возгласы: «Да здравствует Анри д’Альбаре! Да здравствует Хаджина Элизундо!»

Лишь одна пленница - та самая, что накануне так упорно пряталась на батистане, - не принимала участия в этой церемонии. Поднимаясь на корабль, она была озабочена лишь тем, чтобы не привлечь к себе внимания. Это ей удалось, и с той минуты, как она забилась в самый темный угол средней палубы, о ней никто не вспоминал. Видимо, она надеялась остаться незамеченной до самого конца плавания. Но для чего ей понадобились такие меры предосторожности? Знал ли ее кто-либо из офицеров или матросов корвета? Так или иначе, лишь веские причины могли заставить ее столь настойчиво избегать людей в течение трех или четырех суток, которые должен был занять переезд через Архипелаг.

Впрочем, если Анри д’Альбаре заслужил признательность пассажиров корвета, то какой благодарности заслуживала Хаджина за все содеянное ею со времени отъезда из Корфу?

- Анри, - сказала она накануне, - Хаджина Элизундо теперь бедна, но зато достойна вас!

Она и впрямь была бедна! Но достойна ли молодого офицера?.. Пусть об этом судит сам читатель.

И если Анри д’Альбаре любил Хаджину, несмотря на разъединившие их тяжелые обстоятельства, то как же должна была усилиться его любовь, когда он узнал, что заполняло жизнь девушки в течение долгого года разлуки!

Едва Хаджине Элизундо стали известны источники состояния, оставленного ей отцом, она приняла решение целиком употребить его на выкуп невольников, от продажи которых составилась большая его часть. Она не хотела сохранить ни гроша из этих двадцати миллионов, нажитых столь позорным способом. В свой план она посвятила лишь Ксариса. Он одобрил его, и вскоре все ценные бумаги банка Элизундо были реализованы.

Анри д’Альбаре получил письмо, в котором молодая девушка брала назад данное ему слово и прощалась с ним. Затем в сопровождении честного и преданного Ксариса Хаджина тайно покинула Корфу, чтобы отправиться в Пелопоннес.

В то время солдаты Ибрагима все еще беспощадно расправлялись с населением Центральной Морей, претерпевшим уже столько тяжелых испытаний. Несчастных, которым удавалось избежать гибели, отсылали в крупнейшие порты Мессинии, Патрас или Наварин. Отсюда корабли, зафрахтованные турецким правительством или предоставленные пиратами Архипелага, тысячами перевозили их либо в Скарпанто, либо в Смирну, где не переставая действовали невольничьи рынки.

За два месяца, последовавшие за отъездом с Корфу, Хаджине Элизундо и Ксарису, которых никогда не останавливала цена, удалось выкупить многие сотни невольников из числа тех, кого еще не успели отправить из Мессинии. Они сделали все возможное, чтобы разместить этих людей в безопасных местах, одних - на Ионических островах, других - в освобожденных областях Северной Греции.

Покончив с этим, оба отправились в Малую Азию - в Смирну, где работорговля велась тогда в особенно широких масштабах. Целые караваны судов доставляли сюда множество греческих невольников, освобождения которых особенно добивалась Хаджина. Она предлагала цены, настолько превышавшие предложения маклеров Берберии и побережья Малой Азии, что турецкие власти охотно вели с ней дела, считая их для себя весьма выгодными. Легко понять, как все эти торговцы злоупотребляли ее благородным порывом; но зато тысячи пленников избежали каторжного труда у африканских беев.

И все же оставалось сделать еще очень много; тогда-то у Хаджины и явилась мысль идти к своей цели двумя различными путями.

В самом деле, мало было выкупать пленников, назначенных к продаже на публичных торгах, или ценою золота освобождать их с каторги. Надо было также уничтожить пиратов, захватывавших корабли во всех морях Архипелага.

Хаджина Элизундо находилась в Смирне, когда туда дошли вести о судьбе, постигшей «Сифанту» после первых месяцев ее плавания. Для нее не было тайной ни то, что этот корвет был построен и вооружен на средства корфиотских судовладельцев, ни то, для чего он был предназначен. Она знала, что начало кампании было успешным; но затем пришло известие о том, что в сражении с флотилией пиратов, которой, как говорили, командовал сам Сакратиф, «Сифанта» потеряла своего командира, многих офицеров и часть экипажа.

Хаджина Элизундо тотчас же вступила в переговоры с поверенным, представлявшим в Корфу интересы владельцев «Сифанты». Через него она предложила им такую цену за корвет, что они решились его продать. Хотя корвет был куплен от имени некоего банкира из Рагузы, на самом деле он принадлежал наследнице Элизундо, которая шла по стопам Боболины, Модены, Захариас и других выдающихся патриоток, чьи корабли, снаряженные на их средства в начале войны за независимость, нанесли такой урон эскадрам турецкого флота.

Хаджина поступила так с намерением предложить командование «Сифантой» капитану Анри д’Альбаре. Преданный ей человек, племянник Ксариса, моряк и грек по рождению, как и его дядя, тайно следовал за молодым офицером и на Корфу, где тот долго и тщетно разыскивал девушку, и в Хиосе, куда тот отправился, чтобы примкнуть к полковнику Фавье.

По ее приказу этот человек поступил матросом на корвет, когда команда его пополнялась после битвы при Лимносе. Он-то и доставил Анри д’Альбаре два письма, написанные рукой Ксариса; первое с уведомлением, что в командовании «Сифанты» есть вакантное место, он послал на Хиосе по почте, второе, где корвету в первых числах сентября назначалась встреча у берегов Скарпанто, положил на стол кают-компании, когда стоял возле нее на часах.

Здесь, в Скарпанто, и рассчитывала оказаться к этому времени Хаджина Элизундо, выполнив свой долг великодушия и милосердия. Девушка хотела, чтобы «Сифанта» отвезла на родину последнюю партию невольников, выкупленных ею на остатки состояния.

Но сколько трудностей предстояло ей вынести в течение последовавших затем шести месяцев, каким опасностям подвергнуться!

Чтобы выполнить свою миссию, отважная девушка не колеблясь отправилась в сопровождении Ксариса в самое сердце Берберии, в ее порты, кишевшие пиратами, в глубь африканского побережья, где до завоевания Алжира Францией хозяйничали отъявленные бандиты. Хаджина рисковала своей свободой, самой жизнью, но она презирала все опасности, которые на нее навлекали ее молодость и красота.

Ничто не могло ее остановить. Она отправилась в путь.

В одеянии монахини ордена Милосердия ее можно было встретить тогда в Триполи, в Алжире, в Тунисе, на самых мелких рынках берберийского побережья. Повсюду, где только продавались греческие невольники, она выкупала их с большой выгодой для владельцев. С деньгами наготове она появлялась всюду, где работорговцы, словно скот, пускали с молотка толпы людей. Вот когда ей довелось воочию наблюдать все ужасы рабства в стране, где страсти не сдерживаются никакой уздой.

Алжир находился тогда во власти военных отрядов, составленных из мусульман и ренегатов - человеческих отбросов трех континентов, образующих побережье Средиземного моря; они жили исключительно за счет работорговли, покупая невольников у пиратов и перепродавая их христианам. Уже в семнадцатом веке на африканской земле насчитывалось до сорока тысяч рабов обоего пола - французов, итальянцев, англичан, немцев, фламандцев, голландцев, греков, венгров, русских, поляков, испанцев, захваченных в различных морях Европы.

В Алжире, в каторжных тюрьмах бея, Али-Мами, Кулугиса и Сиди-Гассана, в Тунисе, в застенках Юссиф-дея, Галере-Патроне и Чикалы, на каторге в Триполи Хаджина Элизундо особенно старательно разыскивала тех, кто стал рабом в ходе войны за независимость Эллады. Словно хранимая каким-то талисманом, она проходила невредимой сквозь строй опасностей, облегчая пленникам их страдания. Каким-то чудом ускользала она от всех угрожавших ей напастей. За шесть месяцев, пользуясь легкими каботажными судами, она посетила самые далекие пункты побережья - от Триполи до самых отдаленных пределов Марокко, до Тетуана, бывшего когда-то хорошо организованной республикой пиратов, до Танжера, бухта которого служила местом зимовки для этих морских разбойников, до Сале на западном берегу Африки, где несчастные невольники заживо гнили в ямах глубиною в двенадцать - пятнадцать футов.

Наконец, когда ее миссия была окончена и у нее не оставалось уже ни гроша из отцовских миллионов, Хаджина Элизундо решила вместе с Ксарисом возвратиться в Европу. Она села на греческий корабль, принявший на борт последнюю партию выкупленных ею невольников и направлявшийся в Скарпанто. Здесь она надеялась встретиться с Анри д’Альбаре. Оттуда она рассчитывала вернуться в Грецию на «Сифанте». Но спустя три дня после выхода из Туниса корабль был захвачен турками, и Хаджину отвезли в Аркассу, чтобы продать там в рабство вместе с теми, кого она только что освободила!..

Итак, стараниями Хаджины Элизундо многие тысячи невольников были выкуплены на деньги, некогда вырученные от их продажи. Девушка, отказавшись от своего богатства, исправила, насколько это было возможно, зло, причиненное ее отцом.

Вот что узнал Анри д’Альбаре! Да! Нищая Хаджина была теперь достойна его, и, чтобы вырвать ее из рук Николая Старкоса, он стал таким же бедняком!

Между тем на рассвете следующего дня «Сифанта» приблизилась к берегам Крита. Корвет взял теперь курс на северо-запад Архипелага. Командир д’Альбаре намеревался идти вдоль восточного берега Греции, мимо острова Эвбеи. Там, в Негрепонте или на Эгине, пассажиров можно будет высадить в надежном месте, свободном от турок, отброшенных к тому времени в глубь Пелопоннеса. Впрочем, тогда на эллинском полуострове уже не осталось больше ни одного солдата Ибрагима.

Несчастные невольники, к которым на «Сифанте» относились как нельзя лучше, мало-помалу оправлялись от пережитых ими ужасных страданий. Днем они группами располагались на палубе, вдыхая свежий ветер Архипелага; здесь были матери с детьми, жены с мужьями, едва не расставшиеся навеки, но теперь соединившиеся, чтобы больше не разлучаться. Они знали, какой подвиг совершила Хаджина Элизундо, и когда она проходила мимо, опираясь на руку Анри д’Альбаре, к ней со всех сторон неслись самые трогательные изъявления благодарности.

Через несколько часов «Сифанта» потеряла из виду вершины Крита, но так как ветер начал стихать, она продвинулась в тот день на очень небольшое расстояние, хотя и шла под всеми парусами. Но какое значение могла иметь задержка на сутки или даже на двое суток? Стоило ли об этом беспокоиться? Морская гладь так и сверкала, на небе не было ни облачка. Ничто не предвещало близкой перемены погоды. Оставалось только «предаться на волю волн», как говорят моряки, и путешествие закончится, когда будет угодно богу.

Спокойное плавание весьма располагало к беседам. Ведь на корабле почти ничего не приходилось делать. Вахтенные офицеры и матросы на баке вели обычное наблюдение, чтобы сообщать о появлении суши или кораблей в виду.

Хаджина и Анри д’Альбаре облюбовали местечко на юте, на специально отведенной им скамье. Здесь они обычно говорили уже не о прошлом, а о будущем, которое, казалось, теперь им всецело принадлежало. Они строили планы на ближайшее время, не забывая поведать о них славному Ксарису, ставшему для них членом семьи. Их свадьба должна была состояться тотчас же по прибытии в Грецию. Это было решено. Положение Хаджины Элизундо не вызывало теперь ни осложнений, ни проволочек. Один-единственный год, потраченный ею на благотворительную деятельность, все упростил! После того как будет сыграна свадьба, Анри д’Альбаре передаст командование корветом капитану Тодросу и увезет молодую жену во Францию, откуда он собирался впоследствии возвратиться с нею на ее родину.

В тот вечер они беседовали как раз об этом. Легкое дуновение ветерка едва наполняло верхние паруса корвета. Заходящее солнце осветило горизонт, и золотистые лучи еще сияли на небосклоне, окутанном на западе легкой дымкой. На востоке уже загорались первые звезды. Море сверкало фосфоресцирующим блеском. Ночь обещала быть великолепной.

Анри д’Альбаре и Хаджина наслаждались очарованием этого пленительного вечера. Они смотрели на струю за кормой, едва различимую по легкому белому кружеву пены, которую оставлял позади себя корвет. Тишину нарушало лишь хлопанье контр-бизани, складки которой слегка шуршали. Молодые люди погрузились в свои мысли, не замечая ничего вокруг. И только голос, настойчиво звавший Анри д’Альбаре, вывел их из приятного оцепенения.

Перед ними стоял Ксарис.

- Командир!.. - проговорил он уже в третий раз.

- Что вам угодно, мой друг? - спросил Анри д’Альбаре, которому показалось, что Ксарис не решается заговорить.

- Чего ты хочешь, мой добрый Ксарис? - подхватила Хаджина.

- Мне нужно вам кое-что сообщить, командир.

- Что именно?

- Дело в том, что пассажиры корвета... эти славные люди, которых вы везете на родину, напали на одну мысль и поручили мне передать ее вам.

- Ну что ж, я вас слушаю, Ксарис.

- Так вот, командир. Им известно, что вы собираетесь жениться на Хаджине...

- Конечно, - с улыбкой ответил Анри д’Альбаре. - Это ни для кого не секрет!

- Ну, и эти славные люди были бы очень счастливы присутствовать на вашей свадьбе!

- И они будут на ней присутствовать, Ксарис, непременно будут. Если бы можно было собрать вокруг Хаджины всех тех, кого она вырвала из цепей рабства, у нее оказалась бы свита, какой не имела еще ни одна невеста на свете!

- Анри!.. - воскликнула девушка с укором.

- Командир прав, - ответил Ксарис. - Так или иначе, пассажиры корвета там будут и...

- Как только мы ступим на землю Греции, - начал Анри д’Альбаре, - я их всех приглашу на свадьбу!

- Отлично, - ответил Ксарис. - Но первая мысль навела этих славных людей на другую!

- Такую же хорошую?

- Еще лучше. Они просят вас, чтобы свадьба состоялась на «Сифанте»! Разве этот славный корвет, везущий нас в Грецию, не является частицей их родной земли?

- Да будет так, Ксарис, - ответил Анри д’Альбаре. - Согласны ли вы на это, дорогая Хаджина?

Вместо ответа Хаджина протянула ему руку.

- Прекрасный ответ, - заметил Ксарис.

- Вы можете объявить пассажирам «Сифанты», - добавил Анри д’Альбаре, - что их желание будет исполнено.

- Решено, командир. Но, - добавил Ксарис с некоторым замешательством, - это еще не все!

- Говори же, Ксарис, - сказала девушка.

- Так вот. Эти славные люди, напав сначала на хорошую мысль, затем на вторую, еще лучшую, напали и на третью, которую они находят превосходной!

- Подумать только, еще и третья! - сказал Анри д’Альбаре. - И какова же эта третья мысль?

- Что свадьба должна состояться не только на корвете, но и в открытом море... завтра же! Среди нас находится старый священник...

Внезапно речь Ксариса прервал крик марсового, стоявшего на вахте на фор-салинге.

- Корабли с наветра!

Анри д’Альбаре тотчас же встал и присоединился к капитану Тодросу, который уже смотрел в указанном направлении.

Меньше чем в шести милях к востоку показалась флотилия, состоявшая из дюжины судов различного водоизмещения. Но в то время как «Сифанта», попавшая в штиль, была совершенно неподвижна, эта флотилия, подгоняемая последними порывами ветра, не достигавшими корвета, неуклонно приближалась к нему.

Взяв подзорную трубу, Анри д’Альбаре внимательно следил за движением кораблей.

- Капитан Тодрос, - обратился он к своему помощнику, - эта флотилия пока еще слишком далеко, чтобы можно было определить ее намерения и ее вооружение.

- Это так, командир, - ответил старший офицер, - и в эту безлунную ночь, которая становится все темнее, мы ничего не сможем установить! Придется ждать до утра.

- Да, придется, - повторил Анри д’Альбаре. - Но так как эти воды небезопасны, дайте приказ нести вахту особенно тщательно. Пусть будут также приняты все необходимые меры предосторожности на случай, если корабли подойдут к «Сифанте».

Капитан Тодрос отдал соответствующие приказания, которые были немедленно выполнены. Установленное на борту корвета пристальное наблюдение за флотилией должно было продолжаться до рассвета.

Само собой разумеется, что перед лицом возможных случайностей обсуждение вопроса о свадьбе, поднятого Ксарисом, было отложено. По просьбе Анри д’Альбаре Хаджина вошла в свою каюту.

Всю ночь на корвете почти не спали. Приближение замеченной в море флотилии могло вызвать тревогу. Насколько было возможно, с корвета следили за ее маневрами. Но к девяти часам поднялся довольно густой туман, и она скрылась из виду.

Наутро, к восходу солнца, легкая дымка все еще затягивала горизонт на востоке. Ввиду полного отсутствия ветра она могла рассеяться не ранее десяти часов утра. Сквозь туман нельзя было разглядеть ничего подозрительного. Однако, когда он растаял, вся флотилия показалась меньше чем в четырех милях от корвета. С вечера она приблизилась на две мили и могла бы, вероятно, подойти еще ближе, если бы не туман, мешавший ее маневрам. Она состояла из двенадцати судов, дружно двигавшихся с помощью длинных галерных весел; надо сказать, что для тяжелого корвета такие весла были бы бесполезны. «Сифанта» попрежнему стояла неподвижно. Ей оставалось только ждать.

А вместе с тем уже нельзя было заблуждаться относительно намерений этой флотилии.

- Вот скопище весьма подозрительных кораблей! - проворчал капитан Тодрос.

- Тем более подозрительных, - подтвердил Анри д’Альбаре, - что я узнаю среди них тот бриг, который мы безуспешно преследовали у берегов Крита!

Командир «Сифанты» не ошибался. Бриг, столь таинственно исчезнувший на подходе к Скарпанто, шел во главе флотилии. Он маневрировал таким образом, чтобы не опережать другие корабли, следовавшие за ним.

Тем временем с востока задул легкий ветерок. Он благоприятствовал движению флотилии, но его порывы, вызвавшие легкую рябь на поверхности моря, затихали на расстоянии одного или двух кабельтовых от корвета.

Внезапно Анри д’Альбаре опустил подзорную трубу, которую все время не отнимал от глаз.

- Играть боевую тревогу! - вскричал он.

Командир «Сифанты» только что заметил, как над носом брига поднялось облако белого дыма, и в то мгновение, когда звук пушечного выстрела достиг корвета, на гафеле брига взвился флаг.

На его черном полотнище пламенела огненно-красная буква «С».

Это был флаг пирата Сакратифа.

Флотилия, состоявшая из двенадцати кораблей, накануне вечером покинула пиратское логово возле Скарпанто. Она собиралась навязать неравный бой корвету, атаковав его в лоб или окружив со всех сторон. Это было совершенно ясно. Но из-за отсутствия ветра приходилось принять этот бой. Впрочем, если у Анри д’Альбаре даже и была бы возможность уклониться от сражения, он бы ею не воспользовался. Флаг «Сифанты» покрыл бы себя позором, бежав от пиратского флага.

В числе этих двенадцати кораблей было четыре брига, имевших на вооружении от шестнадцати до восемнадцати пушек. Остальные восемь судов, меньшего тоннажа, но все же снабженные легкой артиллерией, представляли собою большие двухмачтовые саики, шнявы с прямыми мачтами, фелюги и саколевы, снаряженные по-боевому. Насколько могли судить офицеры «Сифанты», на судах флотилии насчитывалось более ста орудий, на выстрелы которых корвет мог отвечать лишь из двадцати двух пушек и шести каронад. Семи или восьми сотням пиратов противостояло только двести пятьдесят матросов. Что и говорить, борьба предстояла неравная. И все же качественное превосходство артиллерии «Сифанты» сулило ей известные шансы на успех, но лишь при условии, что она не подпустит к себе противника слишком близко. Необходимо было удержать эту флотилию на определенной дистанции, постепенно выводя из строя ее корабли точными залпами. Словом, следовало во что бы то ни стало избежать абордажа, то есть рукопашной схватки. Ведь в этом случае численное превосходство неизбежно решило бы исход боя, ибо это обстоятельство имеет еще большее значение на море, чем на суше: невозможность отступления сводит все к одной дилемме - взорвать судно или сдаться.

Через час после того, как рассеялся туман, флотилия заметно приблизилась к корвету, настолько неподвижному, словно он стоял на якоре посреди рейда.

Между тем Анри д’Альбаре не переставал следить за ходом и маневрами пиратов. На корвете быстро приготовились к бою. Офицеры и матросы заняли свои боевые посты. Пассажиры, способные сражаться, захотели присоединиться к экипажу, и им выдали оружие. На батарее и на палубе царила полная тишина. Ее нарушили лишь несколько слов, которыми командир обменялся с капитаном Тодросом.

- Мы не позволим взять себя на абордаж, - сказал командир. - Дождемся, пока первые корабли подойдут на расстояние пушечного выстрела, и откроем огонь из орудий правого борта.

- Будем стараться топить или повреждать рангоут? - спросил помощник.

- Топить, - ответил Анри д’Альбаре.

Это был лучший способ дать отпор пиратам, таким свирепым при абордаже, и в частности Сакратифу, который нагло поднял свой черный флаг. Коль скоро он сделал это, значит у него была уверенность, что на корвете не уцелеет ни один человек, который мог бы потом похвалиться, что видел самого Сакратифа.

Около часа пополудни флотилия находилась не больше чем в миле от корвета, с наветренной стороны. С помощью весел она подходила все ближе и ближе. «Сифанта», обращенная носом к северо-западу, с трудом удерживалась в этом положении. Пираты шли боевой линией - два брига посредине и по одному на каждом фланге. Они двигались с явным намерением обойти корвет спереди и сзади, чтобы взять его в кольцо, которое станет затем постепенно сжиматься. Их целью было, очевидно, сначала подавить корвет перекрестным огнем, а затем взять его на абордаж.

Анри д’Альбаре сразу же разгадал этот опасный маневр, но не мог его предотвратить, ибо «Сифанта» была обречена на неподвижность. Но он надеялся прорвать вражескую линию пушечными выстрелами, прежде чем она успеет охватить его со всех сторон. Офицеры уже спрашивали себя, почему их командир до сих пор не скомандовал своим уверенным и спокойным голосом: «Открыть огонь».

Но нет! Анри д’Альбаре решил бить наверняка, вот почему он хотел подпустить пиратов как можно ближе.

Прошло еще десять минут. Все застыли в напряженном ожидании: наводчики прильнули к своим орудиям, офицеры батареи приготовились повторить приказ командира, палубные матросы пристально смотрели через фальшборт. Не откроет ли первым стрельбу противник теперь, когда расстояние позволяло ему вести прицельный огонь?

Анри д’Альбаре все еще молчал. Он всматривался в линию пиратских кораблей, которые начали окружать корвет. Бриги, шедшие в центре, - на одном из них реял черный флаг Сакратифа, - находились теперь на расстоянии меньше мили.

Однако если командир «Сифанты» не торопился открыть огонь, то, казалось, и предводитель флотилии спешил ничуть не более. Может быть, он даже рассчитывал вплотную подойти к корвету, не сделав ни одного пушечного выстрела, и сразу бросить сотни пиратов на абордаж.

Наконец Анри д’Альбаре решил, что медлить больше нельзя. Последний порыв ветра, донесшийся до корвета, позволил ему повернуть на один румб. Повернув «Сифанту» так, что оба брига оказались у нее в траверсе, в полумиле от корвета, он крикнул:

- На палубе и на батарее! Внимание!

На корвете послышался легкий шум, затем наступила полная тишина.

- Огонь! - скомандовал Анри д’Альбаре.

Офицеры тут же повторили приказ, наводчики на батарее тщательно прицелились в корпуса обоих бригов, в то время как с палубы целились в их рангоут.

- Огонь! - крикнул командир д’Альбаре.

Прогремел залп с правого борта корвета. Одиннадцать пушек и три каронады, стрелявшие с батареи и с палубы, метнули снаряды, в том числе несколько парных ядер с цепями, приспособленных для срезания мачт на средней дистанции.

Когда горизонт очистился от порохового дыма, можно было сразу отметить результат, достигнутый этим залпом. Не все ядра попали в цель, но все же эффект был значительный.

Один из двух плывших в центре бригов получил повреждение над ватерлинией. К тому же были перерезаны многие его ванты и бакштаги, а фок-мачта, пробитая в нескольких футах от палубы, повалилась вперед, сломав при этом верхушку грот-мачты. Таким образом бригу пришлось затратить некоторое время на устранение повреждений, но он все еще был в состоянии атаковать корвет. Угрожавшая «Сифанте» опасность окружения не уменьшилась после такого начала боя.

В самом деле, два других брига, расположенные на правом и левом фланге, поровнялись теперь с корветом. Затем они стали разворачиваться, не преминув при этом угостить «Сифанту» залпом продольного огня, от которого она не в состоянии была укрыться.

Этот залп оказался особенно чувствительным. Он перерезал бизань-мачту корвета на высоте чиксов. Рухнули все кормовые паруса, по счастью, не потащив за собой такелаж грот-мачты. К тому же были разбиты плоты и одна шлюпка. Но самым печальным была гибель офицера и двух матросов, сраженных наповал, не считая трех-четырех тяжело раненных, которых тут же перенесли на нижнюю палубу.

Анри д’Альбаре приказал немедленно очистить ют. Рухнувшие паруса, такелаж, обломки рей - все было убрано в несколько минут. Палуба приобрела прежний вид. Ведь нельзя было терять ни секунды. Артиллерийская дуэль должна была тотчас же возобновиться с новой силой. Корвету, оказавшемуся меж двух огней, приходилось отражать атаку с обоих бортов.

В это мгновение раздался новый залп «Сифанты», на сей раз так точно нацеленный, что два судна флотилии - шнява и сайка, которым снаряды угодили прямо в корпус ниже ватерлинии, через несколько минут пошли ко дну. Их команды едва успели сесть в шлюпки и направились к находившимся в центре бригам, которые приняли их на борт.

- Ура! Ура!

Это кричали матросы корвета после удачного двойного удара, делавшего честь командиру орудийного расчета.

- Двумя меньше! - проговорил капитан Тодрос.

- Да, - ответил Анри д’Альбаре, - но плывшие на них негодяи сумели перебраться на бриги, и я все время опасаюсь абордажа; ведь в этом случае численное превосходство будет на их стороне!

Перестрелка продолжалась еще четверть часа и с той и с другой стороны. Корвет и пиратские корабли то и дело скрывались за пеленой белого порохового дыма, и приходилось ждать, пока она рассеется, чтобы определить степень причиненного судам ущерба. По несчастью, повреждения на «Сифанте» были весьма существенны. Погибло немало матросов, еще больше было тяжело раненных. Одному французскому офицеру осколок попал прямо в грудь в тот момент, когда командир отдавал ему приказание.

Убитых и раненых немедленно переносили на нижнюю палубу. Хирург и его помощники не успевали оперировать и перевязывать тех, кто был ранен на палубе или на батарее непосредственно снарядами или обломками дерева. Хотя между кораблями, находившимися на половине расстояния пушечного выстрела, еще не началась ружейная перестрелка и врачам не приходилось пока извлекать пуль, раны тем не менее были весьма серьезными и опасными.

Надо сказать, что женщины, укрывшиеся в начале боя в трюме, не забыли своего долга. Хаджина Элизундо подала им пример. Все они спешили оказать посильную помощь пострадавшим, ободрить и утешить их.

Именно тогда пожилая пленница из Скарпанто вышла из своего укрытия. Вид крови нисколько не пугал ее; было очевидно, что превратности судьбы уже не раз приводили ее на поле битвы. При тусклом свете фонарей она склонялась над койками, где лежали раненые, помогала при самых тяжелых операциях, и когда очередной залп сотрясал корвет до самых кильсонов, на ее лице не появлялось и тени испуга.

Между тем близилась минута, когда экипажу «Сифанты» предстояло вступить в рукопашную схватку с пиратами. Кольцо пиратских кораблей сомкнулось и продолжало сжиматься. На корвет обрушилась лавина огня.

Однако «Сифанта» достойно защищала честь своего флага, который все еще реял на гафеле. Артиллерия корвета производила страшные опустошения на кораблях флотилии. Были разрушены еще два судна - саика и фелюга. Одно из них затонуло, другое, изрешеченное раскаленными ядрами, вскоре исчезло в языках пламени.

И все же абордаж был неминуем. «Сифанта» могла бы его избежать, лишь прорвав сжимавшее ее вражеское кольцо. Отсутствие ветра лишало ее такой возможности, а пираты, двигаясь с помощью галерных весел, подходили тем временем все ближе и ближе.

Когда бриг с черным флагом был всего на расстоянии пистолетного выстрела, он ударил по корвету из всех своих пушек. Одно ядро попало в ахтерштевень «Сифанты» и разнесло ее руль в куски.

Анри д’Альбаре приготовился встретить атаку пиратов и приказал поднять абордажные сетки. Теперь с обеих сторон уже гремели ружейные залпы. Карабины и мушкетоны, ружья и пистолеты засыпали палубу «Сифанты» градом пуль. Снова было сражено множество людей и почти все - насмерть. Вокруг Анри д’Альбаре так и свистели пули, но он стоял на юте, недвижный и спокойный, отдавая приказания так хладнокровно, словно командовал артиллерийским салютом во время смотра эскадры.

В это время сквозь просветы, образовавшиеся в пелене дыма, противники получили возможность разглядеть друг друга. Анри д’Альбаре тщетно силился различить на борту брига, плывшего под черным флагом, Сакратифа, чье имя наводило ужас на весь Архипелаг.

Между тем два брига - один из центра и один с фланга - в сопровождении державшихся несколько позади судов подошли настолько близко к правому и левому борту корвета, что его обшивка затрещала. Брошенные в ту же минуту крюки зацепились за снасти и соединили все три корабля. Пушкам пришлось умолкнуть, но так как орудийные порты «Сифанты» могли служить лазейкой для пиратов, артиллерийская прислуга оставалась на своих местах, чтобы оборонять их с помощью секир, пистолетов и пик. Таков был приказ командира - приказ, переданный на батарею в минуту, когда оба брига приблизились к корвету.

Внезапно со всех сторон послышались крики такой силы, что на какое-то время они заглушили треск ружейной пальбы.

- На абордаж! На абордаж!

Началась кровавая рукопашная битва. Ни выстрелы из карабинов, мушкетонов и ружей, ни удары секир и пик не могли помешать разъяренным, пьяным от бешенства, жаждавшим крови пиратам ворваться на корвет. С марсов своих кораблей они поливали его дождем гранат, который не давал возможности оборонять палубу «Сифанты»; матросы корвета со своих марсов отвечали им тем же, Анри д’Альбаре увидел, что он окружен со всех сторон. Бортовые заслоны корвета, хотя и более высокие, чем заслоны бригов, были сметены атакующими. Корсары продвигались от реи к рее и, прорывая абордажные сети, прыгали на палубу. Какое могло иметь значение, что некоторых из них убивали еще до того, как они до нее добирались! Пиратов было так много, что это не играло почти никакой роли.

Команде корвета, насчитывавшей к тому времени не больше двухсот человек, приходилось сражаться против шестисот пиратов.

Оба брига продолжали служить мостами для новых нападающих, которых подвозили шлюпки флотилии. Их было столько, что противостоять им оказалось почти невозможно. Кровь ручьями лилась по палубе «Сифанты». Раненые, корчившиеся в агонии, поднимались из последних сил, чтобы еще раз выстрелить из пистолета или ударить врага кинжалом. Все смешалось в пороховом дыму. Но корфиотский флаг не будет спущен до тех пор, пока останется в живых хотя бы один человек для его защиты!

В самой гуще этой ужасной свалки, как лез, дрался Ксарис. Он не покидал юта. Раз двадцать топор, который он сжимал своей могучей рукой, опускался на голову какого-нибудь пирата и спасал от гибели Анри д’Альбаре.

Командир «Сифанты», бессильный перед лицом численного превосходства, сохранял во всей этой сумятице обычное самообладание. О чем он думал? О том, чтобы сдаться? Нет. Французский офицер не сдается пиратам. Но что ж он предпримет в таком случае? Не последует ли героическому примеру Биссона, который десять месяцев назад в сходных обстоятельствах взорвал свой корабль, чтобы не попасть в руки турок? Уничтожит ли он вместе с корветом оба брига, что прицепились к его бортам? Но это значило бы обречь на гибель раненых матросов, невольников, вырванных у Николая Старкоса, женщин, детей!.. Это значило бы принести в жертву Хаджину!.. И как на сей раз избегнули бы ужасов рабства те, кто уцелел бы после взрыва, если бы Сакратиф даже пощадил им жизнь?

- Берегитесь, командир! - крикнул Ксарис, бросаясь вперед.

Еще секунда, и Анри д’Альбаре был бы убит. Но Ксарис обеими руками схватил пирата, собиравшегося нанести удар капитану «Сифанты», и сбросил его в море. Трижды другие корсары пытались добраться до Анри д’Альбаре, но каждый раз Ксарис укладывал их одного за другим.

Тем временем палубу корвета заполнили толпы нападающих. Больше почти не слышалось выстрелов. Дрались преимущественно холодным оружием, и крики сражавшихся заглушали ружейную пальбу.

Пираты, уже овладевшие баком, заняли затем все пространство до грот-мачты. Мало-помалу они оттеснили команду корвета к юту. Их было по меньшей мере десять против одного. О каком сопротивлении могла идти речь? Если бы командир д’Альбаре и захотел теперь взорвать корабль, он бы не мог уже этого сделать. Атакующие заняли входы в люки, ведущие внутрь корабля. Они проникли на батарею и нижнюю палубу, где битва продолжалась с таким же ожесточением. Поэтому нечего было и думать о том, чтобы добраться до крюйт-камеры.

Впрочем, нападающие везде брали верх благодаря численному превосходству; только барьер из тел раненых и убитых пиратов отделял их еще от кормы «Сифанты». Первые ряды, подталкиваемые задними, преодолели этот барьер, предварительно нагромоздив на него новые трупы. Затем, ступая по этим телам окровавленными ногами, они устремились на штурм юта.

Там собралось человек пятьдесят матросов и пять-шесть офицеров, вместе с капитаном Тодросом. Они окружили командира корабля, полные решимости бороться до конца.

На этом узком пространстве схватка стала еще отчаянней. Флаг, упавший с гафеля вместе с рухнувшей бизань-мачтой, был снова поднят на флагштоке. То был последний оплот, и делом чести было защищать его до последнего человека.

Но что мог поделать при всей своей решимости этот маленький отряд против пятисот или шестисот пиратов, уже захвативших бак, середину палубы, марсы, откуда градом сыпались гранаты? Экипажи кораблей флотилии попрежнему посылали подкрепления нападающим. Разбойников было столько, что битва не утихала, между тем число защитников юта с каждой минутой таяло.

И все же ют был подобен крепости. Пиратам пришлось атаковать его несколько раз. Трудно сказать, сколько за него было пролито крови. И вот, наконец, он взят! Под натиском нападающих людям «Сифанты» пришлось отступить до самого гакаборта. Там они сгрудились вокруг флага, заслонив его своими телами. В центре группы Анри д’Альбаре, с кинжалом в одной руке и с пистолетом - в другой, наносил и отражал последние удары.

Нет! Командир корвета не сдался! Он был подавлен количеством! И тогда он решил умереть... Но тщетно! Казалось, нападавшим был дан тайный приказ во что бы то ни стало взять его живым - приказ, стоивший жизни двадцати самым отчаянным головорезам, павшим от руки Ксариса.

В конце концов Анри д’Альбаре был взят вместе с уцелевшими возле него офицерами. Ксариса и остальных матросов обезоружили. Флаг «Сифанты» перестал развеваться на ее корме!

В это время со всех сторон послышались дикие вопли и возгласы «ура». Это кричали победители, громко приветствуя своего вожака:

- Сакратиф!.. Сакратиф!

Главарь корсаров показался на борту корвета. Толпа расступилась, чтобы дать ему дорогу. Он медленно шел к корме, равнодушно попирая ногами трупы своих сообщников. Затем, поднявшись по окровавленному трапу юта, направился к Анри д’Альбаре.

Командир «Сифанты» получил, наконец, возможность увидеть таинственного Сакратифа, которого орда пиратов бурно приветствовала.

Это был Николай Старкос.

Сражение между флотилией и корветом длилось более двух с половиной часов. Нападающие потеряли по меньшей мере сто пятьдесят человек убитыми и ранеными, почти такие же потери понес и экипаж «Сифанты», насчитывавший прежде двести пятьдесят матросов. Эти цифры свидетельствуют об ожесточении, с каким сражались обе стороны. Но в итоге отваге пришлось отступить перед силой. Победа досталась пиратам не по справедливости. Анри д’Альбаре, офицеры, матросы и пассажиры корвета находились теперь в руках безжалостного Сакратифа.

Действительно, Сакратиф и Старкос - было одно и то же лицо. До сих пор никто не знал, что под этой кличкой скрывается грек, уроженец Мани, предатель, перешедший на сторону угнетателей. Да! Этой флотилией, чьи страшные жестокости сеяли ужас в здешних морях, командовал Николай Старкос! Он соединил гнусное ремесло пирата с еще более гнусным занятием - работорговлей! Он продавал варварам, неверным своих соотечественников, избежавших турецкой резни! Он, Сакратиф! Эта военная, или, скорее, пиратская, кличка принадлежала сыну Андроники Старкос!

Сакратиф - так нам придется теперь его называть - много лет назад сделал центром своих операций остров Скарпанто. Там, в глубине тайных бухт восточного берега, находились главные стоянки его флотилии. Там его сообщники, люди без чести и совести, слепо повиновавшиеся ему, готовые по его приказу на любое насилие, на самую дерзкую авантюру, образовали экипажи двух десятков судов, командование которыми у него никто не оспаривал.

Выйдя на «Каристе» из Корфу, Сакратиф направился прямо в Скарпанто. Он намеревался возобновить свои операции в морях Архипелага в надежде встретиться с корветом, чье назначение было ему известно и который на его глазах снялся с якоря. Однако, преследуя «Сифанту», он не отказывался от мысли разыскать Хаджину Элизундо и завладеть ее миллионами, равно как и от мести Анри д’Альбаре.

Пиратская флотилия устремилась на поиски «Сифанты»; но хотя до Сакратифа часто доходили слухи о ней и о карательных мерах, которые она применяла к пиратам северной части Архипелага, ему не удавалось напасть на след корабля. Вопреки молве, Сакратиф не командовал пиратами в битве у Лимноса, где погиб капитан Страдена; но именно он бежал на саколеве из порта Тасос, воспользовавшись сражением, начатым корветом в виду гавани. Только в то время ему еще не было известно, что корвет перешел под командование Анри д’Альбаре: пират узнал об этом, лишь увидев молодого офицера на базаре в Скарпанто.

Покинув Тасос, Сакратиф сделал затем стоянку на острове Сира, который он покинул лишь за двое суток до прибытия корвета. Предположение, что саколева взяла курс на Крит, было правильным. Там, в порту Грабузы, ее дожидался бриг, он должен был доставить Сакратифа в Скарпанто для подготовки новой кампании. Корвет заметил этот бриг вскоре после его выхода из гавани Грабузы, но, начав погоню, не сумел его настичь, так как пиратское судно обладало большей скоростью.

Сакратиф отлично узнал «Сифанту». Первой его мыслью было атаковать ее, попытаться взять на абордаж и пустить ко дну, утолив этим свою ненависть. Но, поразмыслив, он решил лучше позволить корвету преследовать себя вдоль побережья Крита, завлечь «Сифанту» к берегам Скарпанто, а затем исчезнуть в одном из укрытий, известных лишь ему одному.

Так он и поступил. Потом главарь пиратов занялся подготовкой своей флотилии к нападению на корвет, но обстоятельства ускорили развязку этой драмы.

Читатель уже знает о том, что произошло, зачем Сакратиф прибыл на базар Аркассы, как, заметав сначала Хаджину Элизундо среди невольников батистана, он очутился затем лицом к лицу с командиром «Сифанты» Анри д’Альбаре.

Полагая, что Хаджина Элизундо все еще является богатой наследницей корфиотского банкира, он захотел во что бы то ни стало прибрать к рукам ее миллионы... Вмешательство Анри д’Альбаре сорвало его планы.

Утвердившись больше, чем когда-либо, в решимости завладеть Хаджиной Элизундо, отомстить своему сопернику и пот опить корвет, Сакратиф увел Скопело и возвратился на восточный берег острова. Не могло быть сомнений в том, что Анри д’Альбаре немедленно отплывет из Скарпанто, чтобы отвезти недавних невольников на родину. Пиратская флотилия почти в полном составе на следующий же день вышла в море. Обстоятельства благоприятствовали ее продвижению, и «Сифанта» оказалась во власти корсаров.

Сакратиф ступил на палубу корвета в три часа пополудни. Ветер усилился, и это позволило остальным кораблям флотилии занять такую позицию, с которой они могли держать «Сифанту» под огнем своих пушек. Что касается двух бригов, стоявших у бортов корвета, то им приходилось ждать, пока их вожак соизволит перейти на один из них.

Однако пока что он был еще далек от этого, и вместе с ним на корвете оставалось около сотни пиратов.

Сакратиф еще ничего не сказал командиру д’Альбаре. Он удовольствовался тем, что обменялся несколькими словами со Скопело, приказавшим отвести невольников, офицеров и матросов вниз. Там их присоединили к тем, кто был захвачен на батарее и нижней палубе, затем всех заставили спуститься в трюм, и люки захлопнулись над ними. Что ждало их? Без сомнения, ужасная смерть уничтожит их вместе с «Сифантой»!

Теперь на юте остались только Анри д’Альбаре и капитан Тодрос, обезоруженные, связанные, под стражей.

Сакратиф, окруженный десятком самых свирепых пиратов, шагнул к ним.

- Мне было невдомек, - сказал он, - что «Сифантой» командует Анри д’Альбаре. Знай я это, я поспешил бы дать ему бой в водах Крита, и ему не пришлось бы уподобляться отдам ордена Милосердия на базаре Скарпанто!

- Если бы Старкос соизволил подождать нас возле Крита, - ответил командир д’Альбаре, - он бы давно уже болтался на рее фок-мачты «Сифанты».

- В самом деле? - спросил Сакратиф. - Какой решительный и скорый суд!

- Да, суд, достойный главаря пиратов!

- Берегитесь, Анри д’Альбаре, - воскликнул Сакратиф, - берегитесь! Рея на вашей фок-мачте еще цела, и стоит мне сделать знак...

- Что ж, делайте!

- Офицера не вешают! - крикнул капитан Тодрос. - Его расстреливают! Эта унизительная казнь...

- Именно такая, какую может придумать низкий человек! - заметил Анри д’Альбаре.

При этих словах Сакратиф сделал жест, значение которого было хорошо известно пиратам.

То был смертный приговор.

Пять или шесть человек набросились на Анри д’Альбаре, в то время как другие удерживали капитана Тодроса, пытавшегося разорвать свои путы.

Под отвратительные вопли пиратов командира «Сифанты» потащили на нос корвета. С нока реи уже спустили гордень; еще несколько секунд, и над французским офицером свершилась бы подлая расправа. Но тут на палубе появилась Хаджина Элизундо.

Молодую девушку привели по приказанию Сакратифа. Ей было известно, что главарем пиратов был Николай Старкос. Но ни спокойствие, ни гордость не изменили ей.

Взглядом она искала Анри д’Альбаре. Она не знала, уцелел ли он, или погиб вместе с другими защитниками «Сифанты». И вот она увидела его! Он был жив... жив, но готовился принять последнюю муку!

Хаджина Элизундо бросилась к нему с криком:

- Анри!.. Анри!..

Пираты уже хотели разъединить их, но в эту минуту Сакратиф, направлявшийся на нос корвета, остановился в нескольких шагах от Хаджины и Анри д’Альбаре. Он смотрел на них с выражением жестокой насмешки.

- Вот Хаджина Элизундо и оказалась в руках Николая Старкоса! - сказал он, скрестив руки на груди. - Итак, наследница богатого банкира из Корфу - в моей власти!

- Наследница, но не наследство! - холодно возразила Хаджина.

Смысла этого ответа Сакратиф уловить не мог. Поэтому он продолжал:

- Мне хочется думать, что невеста Старкоса не откажет ему в своей руке, повстречав его под именем Сакратифа!

- Я! - вскричала Хаджина.

- Вы! - ответил Сакратиф с еще большей насмешкой. - Вы испытываете признательность к великодушному командиру «Сифанты», который вас выкупил, и это похвально. Но ведь и я пытался сделать то же самое! Ради вас одной, а не ради этих невольников, до которых мне, право, нет дела, ради вас одной я готов был пожертвовать всем своим состоянием! Еще мгновенье, прекрасная Хаджина, и я стал бы вашим господином... вернее вашим рабом!

Говоря это, Сакратиф сделал шаг вперед. Девушка еще крепче прижалась к Анри д’Альбаре.

- Ничтожный! - воскликнула она.

- О да! Именно ничтожный, Хаджина, - ответил Сакратиф. - И для того, чтоб выйти из ничтожества, мне и нужны ваши миллионы!

При этих словах молодая девушка приблизилась к Сакратифу.

- Старкос, - сказала она спокойно, - у Хаджины Элизундо не осталось больше ничего из состояния, которое вы жаждете заполучить! Она истратила его, чтобы исправить зло, причиненное ее отцом в погоне за этими деньгами! Николай Старкос, Хаджина Элизундо теперь беднее любого из тех несчастных, кого «Сифанта» везла на родину!

Эта неожиданная новость преобразила Сакратифа. Поведение его внезапно изменилось. В глазах вспыхнула ярость. Да! Он все еще рассчитывал на миллионы, которые Хаджина Элизундо отдала бы, чтобы спасти жизнь Анри д’Альбаре! И вот, оказывается, из этих миллионов - она только что сказала об этом так искренне, что не оставалось и тени сомнения в правдивости ее слов, - ему ничего не достанется!

Сакратиф переводил взгляд с Хаджины на Анри д’Альбаре. Скопело, наблюдавший за ним, достаточно хорошо знал его, чтобы предвидеть развязку этой драмы. Впрочем, приказания относительно взрыва корвета были ему уже отданы, и он ждал лишь знака, чтобы привести их в исполнение.

Сакратиф обернулся к нему.

- Иди, Скопело! - произнес он.

В сопровождении нескольких пиратов Скопело спустился по трапу, ведущему на батарею, и направился к пороховому погребу, расположенному в кормовой части «Сифанты».

В это время Сакратиф приказал пиратам вернуться на бриги, все еще сцепленные с бортами корвета.

Анри д’Альбаре понял: для удовлетворения своей мести Сакратифу мало было гибели его одного. Сотни несчастных были обречены на смерть вместе с ним, чтобы полнее утолить ненависть этого чудовища!

Оба брига уже сняли свои абордажные крюки и начали удаляться, поставив в помощь галерным веслам несколько парусов. На корвете оставалось не более двадцати пиратов. Возле «Сифанты» стояли шлюпки, ожидая, пока Сакратиф прикажет пиратам сесть в них вместе с ним.

В это мгновение на палубе вновь появились Скопело и его люди.

- По шлюпкам! - сказал Скопело.

- По шлюпкам! - страшным голосом повторил Сакратиф. - Через несколько минут от этого проклятого корабля ничего не останется. А, ты не хотел унизительной смерти, Анри д’Альбаре! Будь по-твоему! Взрыв не пощадит ни пленников, ни команду, ни офицеров «Сифанты»! Скажи мне спасибо, что я предаю тебя смерти в такой славной компании!

- Да, Анри, скажи ему спасибо, - воскликнула Хаджина, - скажи! По крайней мере мы умрем вместе!

- Тебе умереть, Хаджина! - возразил Сакратиф. - Нет! Ты будешь жить и станешь моей рабыней... моей рабыней, - слышишь?

- Подлец! - крикнул Анри д’Альбаре.

Молодая девушка еще теснее прижалась к нему.

Неужели она окажется во власти пирата?

- Взять ее! - приказал Сакратиф.

- И по шлюпкам! - добавил Скопело. - Самое время!

Два пирата схватили Хаджину и потащили ее к наружному трапу.

- А теперь, - воскликнул Сакратиф, - пусть на «Сифанте» погибнут все, все...

- Да!.. Все... и твоя мать вместе с другими!

Это была старуха пленница, только что появившаяся на палубе, на сей раз с открытым лицом.

- Моя мать!.. На этом корабле! - воскликнул Сакратиф.

- Твоя мать, Старкос! - ответила Андроника. - И погибну я от твоей руки!

- Увести ее!.. Увести ее!.. - заревел Сакратиф.

Несколько его сообщников поспешили к Андронике.

Но в эту минуту палубу заполнили уцелевшие матросы и пассажиры «Сифанты». Им удалось выломать крышки люков трюма, где они были заперты, и прорваться на бак.

- Ко мне!.. Ко мне! - закричал Сакратиф.

Пираты, еще находившиеся на палубе вместе со

Скопело, пытались пробиться к нему на помощь. Моряки, вооруженные топорами и кинжалами, истребили их до последнего.

Сакратиф понял, что ему ее спастись. Но по крайней мере всем, кого он ненавидел, предстояло погибнуть вместе с ним!

- Взлетай же на воздух, проклятый корвет! - воскликнул он. - Взлетай скорей!

- Взлететь на воздух!.. Нашей «Сифанте»!.. Никогда!

Это крикнул Ксарис, который появился, держа в руках зажженный фитиль, выдернутый им из бочки в пороховом погребе. Затем, подскочив к Сакратифу, он уложил его ударом топора.

Андроника испустила отчаянный вопль. Последние искры материнского чувства, еще теплившиеся в ее сердце, несмотря на все преступления сына, вспыхнули в ней. Ей не хотелось верить в реальность удара, только что поразившего Сакратифа...

На глазах у всех она приблизилась к телу Николая Старкоса, опустилась на колени, словно для того, чтобы перед вечной разлукой даровать ему материнское прощение... Потом она тоже упала.

Анри д’Альбаре бросился к ней...

- Мертва! - воскликнул он. - Да простит бог сыну из милосердия к матери!

Тем временем нескольким пиратам, находившимся в шлюпках, удалось добраться до одного из бригов. Известие о смерти Сакратифа тотчас же разнеслось по флотилии.

Нужно было отомстить за него, и пиратские корабли вновь открыли огонь по «Сифанте».

Но на сей раз это было бесполезно. Анри д’Альбаре вновь вступил в командование корветом. Все, кто остался в живых - около сотни матросов, - бросились к пушкам и палубным каронадам, успешно отвечавшим на залпы корсаров.

Вскоре один из бригов - тот самый, на котором Сакратиф поднял свой черный флаг, - получил пробоину на уровне ватерлинии и пошел ко дну под ужасные проклятья находившихся на нем пиратов.

- Смелее, друзья, смелее! - кричал Анри д’Альбаре. - Спасем нашу «Сифанту»!

Битва возобновилась, но уже не было неукротимого Сакратифа, способного увлечь за собой пиратов, и они не отважились на новый абордаж.

Вскоре от всей флотилии осталось пять кораблей. Пушки «Сифанты» могли потопить их, стреляя на некотором расстоянии. Поэтому, воспользовавшись достаточно сильным ветром, корсары обратились в бегство.

- Да здравствует Греция! - воскликнул Анри д’Альбаре, когда флаг «Сифанты» был поднят на верхушке грот-мачты.

- Да здравствует Франция! - ответил весь экипаж, соединяя названия двух стран, столь тесно связанных в годы войны за независимость Эллады.

Было пять часов вечера. Несмотря на усталость, ни один человек не хотел отдыхать до тех пор, пока корвет не будет приведен в мореходное состояние. Подняли запасные паруса, поставили подкрепления к мачтам, установили временную мачту, вместо бизань-мачты завели новые фалы и обтянули ванты, исправили руль, и в тот же вечер «Сифанта» вновь пустилась в плавание, взяв курс на северо-запад.

Тело Андроники Старкос, покоившееся на корме, охранялось с почетом, достойным ее высокого патриотизма. Анри д’Альбаре хотел предать земле останки этой доблестной женщины на ее родине.

Что касается трупа Старкоса, то с ядром на ногах он исчез в водах того самого Архипелага, которому пират Сакратиф причинил столько зла своими бессчетными преступлениями!

Сутки спустя, 7 сентября, около шести часов вечера, «Сифанта» подошла к острову Эгине и бросила якорь в его гавани, завершив кампанию, длившуюся целый год и вернувшую спокойствие морям Греции.

Здесь пассажиры «Сифанты» огласили воздух многократным «ура». Затем Анри д’Альбаре простился с офицерами и матросами своего корабля и передал капитану Тодросу командование корветом, который Хаджина Элизундо принесла в дар новому правительству.

Через несколько дней, при большом стечении народа, в присутствии офицеров, матросов и недавних невольников, доставленных «Сифантой» на родину, была отпразднована свадьба Хаджины Элизундо и Анри д’Альбаре. Наутро новобрачные уехали во Францию в сопровождении Ксариса, который с ними не расставался; но они рассчитывали возвратиться в Грецию, как только позволят обстоятельства.

Между тем в морях Архипелага мало-помалу восстанавливалось долгожданное спокойствие. Последние пираты исчезли, и «Сифанта», плававшая теперь под началом капитана Тодроса, уже нигде не встречала черного флага, словно сгинувшего вместе с Сакратифом. Архипелаг в огне уступил отныне место Архипелагу, где погасли последние вспышки пламени, Архипелагу, вновь открытому для торговли с Востоком.

Греческое королевство, обязанное своим возникновением героизму сынов своих, вскоре заняло достойное место среди независимых государств Европы. 22 марта 1829 года султан подписал соглашение с союзными державами. 22 сентября битва при Петре закрепила победу греков. В 1832 году Лондонский договор предоставил греческую корону принцу Оттону Баварскому. Греческое королевство было окончательно создано.

К этому времени в Грецию возвратились Анри и Хаджина д’Альбаре, чтобы навсегда обосноваться в этой стране. Правда, они располагали теперь весьма скромными средствами; но что еще требовалось им для счастья, если оно было в них самих!

1884 г.

- Паф!.. Паф!..

Два пистолетных выстрела прозвучали почти одновременно. Одна из пуль угодила в спину коровы, которая паслась шагах в пятидесяти от места дуэли. А ведь она не имела никакого отношения к ссоре.

Ни один из противников не пострадал.

Но кто же были эти два джентльмена? Никто не знает. А между тем именно здесь, казалось бы, весьма уместно сообщить их имена потомству. Можно с достоверностью утверждать лишь одно: старший из них был англичанин, младший - американец. Что касается места, где бессловесной твари довелось в последний раз отведать травы, то указать его ничего не стоит. Случилось это на правом берегу Ниагары, по соседству с висячим мостом, который соединяет американский берег реки с канадским, в трех милях ниже водопадов.

Англичанин приблизился к американцу.

- Я попрежнему утверждаю, что то был гимн «Рул Британия»! - заявил он.

- Нет! «Янки Дудл»! - возразил его противник.

Ссора грозила вспыхнуть с новой силой, но тут - несомненно в интересах охраны скота - вмешался один из секундантов.

- Помиримся на том, что мы слышали «Рул Дудл» и «Янки Британия», - воскликнул он, - и пойдем завтракать!

Ко всеобщему удовлетворению, компромисс между национальными гимнами Соединенных Штатов Америки и Великобритании был достигнут. Американцы и англичане перешли на левый берег Ниагары и направились завтракать в гостиницу Гоат-Айленд, расположенную на холме между двумя водопадами. Не станем мешать им наслаждаться традиционными блюдами - вареными яйцами, ветчиной и холодным ростбифом, приправленным острыми пикулями, которые они запивали потоками чая, способными соперничать даже с прославленными водопадами. Впрочем, мало вероятно, чтобы в нашем повествовании еще раз зашла речь об этих людях.

Кто же все-таки был прав: англичанин или американец? Ответить на этот вопрос нелегко. Бесспорно одно: поединок между ними свидетельствовал о том, до какой степени были возбуждены умы не только в Новом, но и в Старом Свете тем необъяснимым явлением, которое вот уже целый месяц приводило всех в замешательство.

«...Os sublime dedit coelumque tueri»[4], - сказал Овидий к вящей славе рода человеческого.

И в самом деле, со времени своего появления на земле люди никогда еще так упорно не смотрели на небо.

Как раз накануне ночью неведомая небесная труба наполнила медными звуками воздушное пространство над той частью Канады, что расположена между озерами Эри и Онтарио. Одним в этих звуках почудилась мелодия «Янки Дудл», другим - «Рул Британия». Вот почему и возникла описанная нами ссора между англосаксами, мирно закончившаяся завтраком в Гоат-Айленде. Впрочем, это, возможно, и не был национальный гимн. Несомненно лишь одно - загадочные звуки доносились на землю с небес.

Уж не затрубил ли какой-либо ангел или архангел в небесную трубу?.. Или какие-нибудь веселые воздухоплаватели играли на этом звучном инструменте, которому всеобщая молва создала столь громкую известность?

Нет! В небе не было ни воздушного шара, ни воздухоплавателей. В верхних слоях атмосферы возникло необычайное явление, происхождение и природу которого никто не мог определить. Нынче его отмечали над Америкой, через двое суток - над Европой, спустя неделю - в Азии, над Небесной империей. Решительно, если труба, возвещавшая о нем, не была трубою Страшного суда, то что ж это было такое?

Вот почему все государства земного шара - и монархии и республики - охватила сильнейшая тревога, которую необходимо было рассеять. Представьте себе, что в вашем доме возник какой-то странный и необъяснимый шум. Ведь вы безусловно попытаетесь как можно быстрее отыскать его причину и, если ваши старания ни к чему не приведут, покинете этот дом, чтобы переехать в другой. Не правда ли? Но на сей раз домом был весь земной шар! Покинуть его и переселиться на Луну, Марс, Венеру, Юпитер или какую-нибудь иную планету солнечной системы было совершенно невозможно. Поэтому следовало определить, что же все-таки происходило, - причем отнюдь не в беспредельной пустоте, а в пределах земной атмосферы, которая простирается всего лишь на два лье вокруг нашей планеты. В самом деле, без воздуха не может быть и шума, однако шум был - все та же пресловутая труба, - следовательно, загадочное явление совершалось в воздушной среде, плотность которой постепенно уменьшается по мере удаления от Земли.

Нечего и говорить, что тысячи газетных листков занялись этим делом, судили о нем вкривь и вкось, проясняли или затемняли его, сообщали истинные или ложные факты, пугали или успокаивали своих читателей - и все для увеличения тиража, - словом, всячески будоражили публику, и так уже потерявшую покой. Политика сразу же была забыта, кстати сказать, от этого ничего не изменилось. Однако что же все-таки произошло?

Запросили мнение обсерваторий всего мира. Если они не смогут ответить, тогда зачем вообще нужны обсерватории? Если астрономы, которые запросто обращаются со звездами, отстоящими от них за сто тысяч миллиардов лье, не способны понять природу космического явления, происходящего всего лишь в нескольких километрах, тогда зачем вообще нужны астрономы?

Сколько телескопов, подзорных труб, зрительных стекол, биноклей, очков, лорнетов устремлялось к небу в эти чудесные летние ночи, сколько глаз припадало к окулярам оптических приборов всех видов и размеров, - сосчитать невозможно! Но уж никак не меньше нескольких сотен тысяч, другими словами - в десять, в двадцать раз больше, чем можно увидеть звезд на небосводе невооруженным глазом. Нет! Никогда еще солнечное затмение, наблюдаемое одновременно из всех пунктов земного шара, не привлекало такого количества зрителей.

Обсерватории ответили, но недостаточно ясно. Каждая придерживалась собственного, отличного от других, мнения. И это привело к тому, что в конце апреля и начале мая в мире ученых вспыхнула настоящая междоусобная война.

Парижская обсерватория проявила особую сдержанность, Ни одно из ее отделений ничего толком не сказало. В отделении математической астрономии не снизошли до наблюдений; в отделении меридиональных измерений ничего не обнаружили; в отделении физических наблюдений ничего не заметили; в отделении геодезии ничего не открыли; в отделении метеорологии ничего не увидели; наконец, в отделении подсчетов попросту ничего не разглядели. Признание по крайней мере было чистосердечным. То же чистосердечие проявили обсерватория Монсури и магнитная станция парка Сен-Мор. То же почтение к истине в Бюро долгот. Словом, французы откровенно гордились своей откровенностью.

Провинция высказалась несколько определеннее. Там признавали, что в ночь с 6 на 7 мая в небе появился свет электрического происхождения, который был виден не больше двадцати секунд. В Пик-дю-Миди свет этот был замечен между девятью и десятью часами вечера. В метеорологической обсерватории Пюи-де-Дом его наблюдали между часом и двумя ночи; в Мон-Ванту, в Провансе, - между двумя и тремя часами утра; в Ницце - между тремя и четырьмя часами; наконец, в Альпах, между Аннеси, Бурже и Женевским озером, - в ту минуту, когда заря позолотила небосклон.

Очевидно, было бы неправильно отвергать все эти наблюдения целиком. Не оставалось ни малейшего сомнения, что свет последовательно видели в разных местах на протяжении нескольких часов. Таким образом, либо его излучали различные источники, двигавшиеся в земной атмосфере, либо он был обязан своим происхождением одному источнику, который перемещался со скоростью около двухсот километров в час.

Однако наблюдалось ли хоть раз что-либо необычное в атмосфере при дневном освещении?

Никогда!

Не раздавались ли по крайней мере в воздушных сферах звуки трубы?

Нет! Призыва трубы ни разу не слышали между восходом и закатом солнца.

В Соединенном королевстве все пребывали в полной растерянности. Обсерватории никак не могли договориться. Гринвич не соглашался с Оксфордом, хотя обе обсерватории настаивали на том, что «ничего не произошло».

- Оптический обман! - утверждал Гринвич.

- Акустический обман! - возражал Оксфорд.

Вокруг этого и велись споры. Но в одном они сходились: все это обман!

Дискуссия среди берлинских и венских астрономов грозила привести к международным осложнениям. Но Россия устами директора Пулковской обсерватории разъяснила, что обе стороны правы: все определяла точка зрения, от которой они отправлялись, пытаясь выяснить природу загадочного явления, невозможного в теории, но оказавшегося возможным в действительности.

В Швейцарии - в обсерватории Саутис, в кантоне Аппенцель, в Риги, в Гэбрис, на наблюдательных пунктах Сен-Готарда, Сен-Бернара, Юльера, Симплона, Цюриха, Зомблика в Тирольских Альпах - везде сохраняли крайнюю сдержанность, столкнувшись с фактом, которого дотоле еще никто и никогда не наблюдал. И это было вполне разумно.

Зато в Италии - на метеорологических станциях Везувия, в наблюдательном пункте Этны, помещавшемся в старинной Каза-Инглезе, на Монте-Каво - астрономы, не задумываясь, подтверждали материальность пресловутого явления, ибо им довелось однажды наблюдать его: днем - в виде завитка тумана, ночью - в виде падающей звезды. Но об истинной природе загадочного тела они не имели ни малейшего представления.

По правде говоря, тайна эта начинала мало-помалу надоедать людям науки, однако она продолжала возбуждать и даже пугать людей простых и неученых, которые в силу одного из самых мудрых законов природы составляли, составляют и будут составлять громадное большинство человечества. Астрономы и метеорологи уже готовы были забросить эту проблему, как вдруг в ночь с 26 на 27 апреля, в обсерватории Кантокейно в норвежской провинции Финмаркен, и в ночь с 28 на 29, в обсерватории Ис-фьорд на Шпицбергене, норвежцы, с одной стороны, и шведы, с другой, заметили сходное явление: при свете северного сияния в небе показалось неведомое воздушное чудище, напоминавшее огромную птицу. Строение его определить было невозможно, однако и те и другие утверждали, что оно излучало в пространство какие-то частицы, которые взрывались, точно снаряды.

В Европе никто не усомнился в правильности этого наблюдения обсерваторий в Финмаркене и на Шпицбергене. Но самым поразительным во всем этом было то, что шведы и норвежцы могли, оказывается, хоть в чем-нибудь согласиться друг с другом!

Зато их мнимое открытие было встречено общим смехом во всех обсерваториях Южной Америки - в Бразилии, в Перу и на Ла-Плате, так же как и в обсерваториях Австралии - в Сиднее, Аделаиде и Мельбурне. А как известно, смех южан - самый заразительный.

Короче говоря, лишь один руководитель метеорологической станции недвусмысленно высказал свое мнение, не страшась иронических нападок, которые оно могло вызвать. То был китаец, директор обсерватории Цзи-Ка-Вей. Обсерватория эта возвышалась в десяти лье от моря посреди обширной равнины, и перед нею открывался безграничный горизонт, словно омытый прозрачным воздухом.

- Весьма возможно, - заявил он, - что небесное тело, о котором идет речь, - всего-навсего движущийся аппарат, летательная машина.

Какая неуместная шутка!

Если уж в Старом Свете велись столь ожесточенные споры, легко себе представить, как разгорелись страсти в Новом Свете, особенно в той его обширной части, которую занимают Соединенные Штаты Америки.

Известно, что, выбирая свой путь, янки долго не раздумывает: как правило, он сразу находит ту единственную дорогу, которая ведет прямо к цели. Вот почему американские астрономы без обиняков высказали все, что они думали друг о друге. И если под конец они не начали швыряться подзорными трубами, то лишь потому, что разбитые оптические приборы пришлось бы чинить именно тогда, когда они были особенно необходимы.

В этом, столь спорном вопросе Вашингтонская обсерватория в округе Колумбия и Кембриджская обсерватория в штате Массачусетс выступили против обсерваторий Дармут-Колледжа в Коннектикуте и Анн-Арбор в Мичигане. Спор у них шел не о природе небесного тела, а о том, когда именно оно было обнаружено: все обсерватории утверждали, будто заметили его в одну и ту же ночь, один и тот же час, одну и ту же минуту и одну и ту же секунду, хотя траектория этого загадочного тела пролегала на незначительной высоте над горизонтом. Но от Коннектикута до Мичигана и от Массачусетса до Колумбии расстояние так велико, что наблюдать какое-нибудь явление во всех этих пунктах одновременно попросту невозможно.

Обсерватория. Дадли в Олбани, штат Нью-Йорк, и обсерватория военной академии Вест-Пойнт указали на неправоту своих коллег, приведя данные относительно восхождения по прямой и склонения названного тела.

Но позднее стало известно, что обсерватории эти ошиблись, приняв за таинственное тело обыкновенный болид, пронесшийся через средние слои атмосферы. Болид этот не мог, понятно, быть телом, о котором шла речь. Да и как мог бы вышеназванный болид играть на трубе?

Что касается знаменитой трубы, то скептики тщетно пытались причислить ее оглушительные звуки к разряду акустических обманов. Уши свидетелей в этом случае ошибались не больше, чем их глаза: одни на самом деле слышали, другие на самом деле видели. Ночь с 12 на 13 мая была особенно темной; и вот этой ночью наблюдателям Йельского колледжа, при высшей школе в Шеффилде, удалось записать несколько тактов музыкальной фразы в ре-мажоре, которая совершенно точно воспроизводила размер, мелодию и ритм припева «Походной песни»

- Отлично! - обрадовались шутники. - Значит, в заоблачных высотах играет французский оркестр!

Но ведь шутка - не ответ. Именно на это и указала основанная компанией «Атлантик Айрон Уоркс» Бостонская обсерватория, мнения которой по вопросам астрономии и метеорологии мало-помалу приобретали в ученом мире силу закона.

Тогда в спор вступила обсерватория в Цинциннати, построенная в 1870 году на горе Лукаут на средства щедрого г-на Килгора; она снискала себе широкую известность микрометрическими измерениями двойных звезд. Директор этой обсерватории с похвальной откровенностью заявил, что несомненно существует какое-то материальное тело, некий движущийся предмет, который показывается через довольно короткие промежутки времени в различных точках атмосферы; но о природе, размерах, скорости и траектории этого загадочного тела ничего определенного сказать нельзя.

Примерно в то же время весьма распространенная газета «Нью-Йорк геральд» получила от одного из своих подписчиков следующее анонимное послание:

«В наши дни еще не забыто соперничество, которое несколько лет назад столкнуло между собой двух наследников бегумы Раджинахра: француза доктора Саразена, из Франсевилля, и немца - инженера герра Шульце, из Штальштадта, городов, расположенных в южной части Орегона в Соединенных Штатах Америки[5].

Надо полагать, не забыто также, что герр Шульце, задумав уничтожить Франсевилль, изготовил гигантский снаряд, который должен был, обрушившись на французский город, одним ударом смести его с лица земли.

И уж никто, наверно, не забыл, что этот снаряд, начальная скорость которого при вылете из жерла чудовищной пушки была плохо рассчитана, умчался в пространство с быстротой, в шестнадцать раз превышающей обычную скорость снарядов, то есть делая по сто пятьдесят лье в час. Поэтому он так и не упал на землю, а, превратившись в своего рода болид, до сих пор вращается и будет вечно вращаться вокруг земного шара.

Разве нельзя допустить, что этот снаряд и есть то самое загадочное тело, реальность которого отрицать невозможно?»

До чего он остроумен этот подписчик «Нью-Йорк геральда»! Но как быть с трубою?.. Ведь в снаряде герра Шульце никакой трубы и в помине не было!

Выходит, что все объяснения ровным счетом ничего не объясняли, а все наблюдатели наблюдали из рук вон плохо.

Правда, оставалась еще гипотеза, выдвинутая директором обсерватории Цзи-Ка-Вей. Но ведь то было мнение какого-то китайца!..

Не думайте, однако, что обитателям Старого и Нового Света в конце концов «надоело ломать голову над этой загадкой. Ничего подобного! Люди спорили до хрипоты, но ни к чему не приходили. И все же наступила короткая передышка. Прошло несколько дней, а занимавший всех предмет - болид или иное тело - ни разу не появлялся и в воздухе не раздавалось пения трубы. Не упало ли таинственное тело в таком месте земного шара, где было бы трудно отыскать его след, - например, в море? Не покоилось ли оно на дне Атлантического, Тихого или Индийского океана? Как разрешить все эти сомнения?

Но именно тогда - между вторым и девятым июня - произошло несколько новых событий, объяснить которые одним только космическим явлением было уже невозможно.

На протяжении этой недели обитатели Гамбурга - на вершине башни святого Михаила, а турки - на самом высоком минарете Ая-Софии, жители Руана - на конце металлического шпиля кафедрального собора, а жители Страсбурга - на верхушке Мюнстерского собора, американцы - на голове статуи Свободы, в устье Гудзона, и на верхушке памятника Вашингтону в Бостоне, китайцы - на вершине храма Пятисот Духов в Кантоне, индусы - на шестнадцатом этаже пирамидальной башни храма Танджура, обитатели града снятого Петра - на куполе одноименного собора в Риме, а англичане - на куполе собора св. Павла в Лондоне, египтяне - на вершине большой пирамиды Гиза, парижане - на громоотводе трехсотметровой железной башни, сооруженной для Международной выставки 1889 года, - все они видели флаг, развевавшийся на каждом из названных сооружений, на которые так трудно взобраться.

Флаг этот представлял собою черное полотнище, усеянное звездами с изображением золотого солнца посредине.

- И первый, кто посмеет утверждать обратное...

- Вот как!.. Конечно, посмеют, если только сочтут нужным!

- И вопреки вашим угрозам!..

- Следите за своими выражениями, Бэт Файн!

- И вы тоже, дядюшка Прудент!

- Я настаиваю, что винт должен помещаться сзади!

- И мы также!.. Мы также!.. - подхватили пятьдесят голосов, слившихся в общий гул.

- Нет!.. Он должен быть опереди! - вскричал Фил Эванс.

- Спереди! - столь же яростно подхватили пятьдесят других голосов.

- Никогда мы не договоримся!

- Никогда!.. Никогда!

- Для чего же тогда спорить?

- Но это не спор!.. Это - дискуссия!

Однако кто поверил бы, что это дискуссия, слыша резкие возражения, грубые выпады и вопли, наполнявшие зал заседаний вот уже добрых четверть часа?

Надо сказать, что зал этот был самым просторным в Уэлдонском ученом обществе, как именовали знаменитый клуб, который помещался на Уолнет-стрит, в Филадельфии, столице штата Пенсильвания, входящего в состав Американской Федерации.

Накануне город избирал человека на должность фонарщика, зажигающего на улицах газовые фонари, по этому поводу происходили многолюдные манифестации и бурные митинги, враждующие партии даже вступали в рукопашную. Это вызвало всеобщее возбуждение, которое еще не улеглось и, возможно, было причиной сильнейшего волнения, владевшего в тот вечер членами Уэлдонского ученого общества. А ведь в клубе шло всего-навсего очередное заседание сторонников воздушных шаров, на котором обсуждался все еще животрепещущий, даже в описываемое время, вопрос о возможности управления аэростатами.

Все это происходило в одном из городов Соединенных Штатов Америки, быстрое развитие которого было еще более разительным, нежели развитие Нью-Йорка, Чикаго, Цинциннати и Сан-Франциско; в городе, который не был при этом ни портом, ни центром угольной или нефтяной промышленности, ни вообще промышленным центром, ни даже конечным пунктом сети железных дорог; городе, более крупном, чем Берлин, Манчестер, Эдинбург, Ливерпуль, Вена, Петербург, Дублин, и в парке которого свободно разместились бы все семь парков столицы Англии; городе, насчитывающем в наши дни около миллиона двухсот тысяч жителей и слывущем четвертым в мире - после Лондона, Парижа и Нью-Йорка.

Филадельфия, с ее огромными домами и великолепными общественными зданиями, может быть смело названа городом сплошного мрамора. Самый значительный из колледжей Нового Света - колледж Джирарда - находится в Филадельфии. И самый большой в мире железный мост - мост через реку Скулкилл - находится в Филадельфии. И самый замечательный франкмасонский храм - Храм Масонов - находится в Филадельфии. И, наконец, самый известный клуб поклонников воздухоплавания также находится в Филадельфии. Если бы читатель захотел посетить его в тот вечер, 12 июня, он, пожалуй, получил бы немалое удовольствие.

В этом огромном зале - под верховной властью председателя, которому деятельно помогали секретарь и казначей, - волновались, бесновались, жестикулировали, кричали, спорили, ссорились с цилиндрами на голове не менее ста горячих приверженцев воздушных шаров. Среди них не было ни одного инженера по профессии; здесь собрались просто любители всего, что относится к воздухоплаванию, но любители одержимые, а главное - злейшие враги тех, кто противопоставлял воздушным шарам «аппараты тяжелее воздуха» - летательные машины, воздушные корабли и прочее. Возможно этим почтенным людям и предстояло когда-нибудь открыть способ управления аэростатами, но в тот вечер их председателю нелегко было управлять ими самими!

Этот знаменитый председатель был широко известен всей Филадельфии под именем дядюшки Прудента. Прудент[6] была его фамилия, а что до прозвища «дядюшка», то оно никого не удивляло в Америке, где можно называться дядюшкой, не имея ни племянников, ни племянниц. В этой стране говорят «дядюшка» подобно тому, как в других странах говорят «папаша» людям, у которых детей и в помине не было.

Дядюшка Прудент слыл важной персоной и, вопреки своей фамилии, пользовался репутацией человек! отважного. Он был весьма богат, что, как известно, никому не вредит, даже в Соединенных Штатах. И как мог он не разбогатеть, если владел большей частью акций компании Ниагарских водопадов. Незадолго до того в Буффало было основано промышленное общество по эксплуатации энергии водопадов. Великолепное предприятие! Семь с половиной тысяч кубических метров воды, которые Ниагарский водопад обрушивает каждую секунду, создают мощность в семь миллионов лошадиных сил. Эта гигантская энергия, питавшая все заводы, расположенные на пятьсот километров вокруг, ежегодно приносила полтора миллиарда франков дохода, солидная доля которого попадала в кассы акционерного общества и, в частности, в карманы дядюшки Прудента. Кстати, он был холост и жил скромно, довольствуясь всего лишь одним слугой - лакеем Фриколлином, который, надо сказать, был недостоин чести находиться в услужении у столь отважного человека. Но в жизни нередко встречаются подобные несообразности.

В том, что дядюшка Прудент, будучи богат, имел друзей, нет, разумеется, ничего удивительного; но он состоял председателем клуба, а потому у него были и враги - и между ними все те, кто завидовал его положению. В числе наиболее ожесточенных противников дядюшки Прудента нельзя не упомянуть секретаря Уэлдонского ученого общества.

Секретаря звали Фил Эванс; он также был человеком весьма богатым, ибо стоял во главе «Уолтон Уотч компани» - большого завода по изготовлению часов, ежедневно производившего пятьсот часовых механизмов, не уступавших по своим качествам лучшим швейцарским образцам. Так что Фила Эванса можно было бы счесть одним из самых счастливых людей в Соединенных Штатах, да и во всем мире, если бы его не раздражало положение, какое занял в клубе дядюшка Прудент. Обоим им было по сорок пять лет, оба отличались завидным здоровьем, оба славились своим бесстрашием, оба не допускали и мысли о том, чтобы променять надежные преимущества холостяцкой жизни на сомнительные преимущества жизни семейной. Два эти человека, казалось, были рождены для того, чтобы понимать друг друга с полуслова, а между тем они никак не находили общего языка. Надо добавить, что оба обладали необычайной силой воли, но при этом дядюшка Прудент отличался крайней горячностью, а Фил Эванс - редким хладнокровием.

Чем же объясняется, что Фил Эванс не был избран председателем клуба? Голоса между ним и дядюшкой Прудентом разделились точно поровну. Двадцать раз повторяли голосование, и двадцать раз ни один из кандидатов не собрал нужного большинства. Это нелепое положение грозило затянуться до смерти одного из претендентов.

И тогда один из членов Уэлдонского ученого общества предложил выход из создавшегося затруднения. Это был казначей клуба Джем Сип - убежденный вегетарианец, страстный любитель овощей и ярый враг мясной пищи и спиртных напитков, можно сказать, полубрамин, полумусульманин, достойный соперник Ньюмэна, Питмэна, Уорда, Дэви, которые прославили секту этих безобидных сумасбродов.

В этих трудных обстоятельствах Джема Сипа поддержал другой член клуба, Уильям Т. Форбс, управляющий большим заводом, где производили патоку, обрабатывая тряпье серной кислотой, что позволяло получать сахар из старого белья. Он был человек весьма солидный, этот Уильям Т. Форбс, отец двух очаровательных старых дев, мисс Доротеи, по прозвищу Долл, и мисс Марты, по прозвищу Мэт, которые задавали тон в лучшем обществе Филадельфии.

Выслушав предложение Джема Сипа, поддержанное Уильямом Т. Форбсом и некоторыми другими, собрание решило избрать председателя клуба, прибегнув к методу «средней линии».

По правде говоря, этот способ стоило бы применять во всех случаях, когда необходимо избрать достойнейшего кандидата, и немало вполне разумных американцев уже подумывали о том, чтобы прибегнуть к нему во время выборов президента Соединенных Штатов.

На двух досках ослепительной белизны начертили две черные линии абсолютно одинаковой длины, выверенные с такой точностью, как будто речь шла об измерении основания первого треугольника для целей тригонометрической съемки. Затем обе доски установили посреди зала заседаний, и каждый из соперников, вооружившись тонкой иглой, направился к отведенной ему доске. Того из претендентов, кому удалось бы вонзить свою иглу ближе к середине черной линии, и должны были провозгласить председателем Уэлдонского ученого общества.

Нечего и говорить, что втыкать иглу следовало с размаху, не примериваясь и не прилаживаясь заранее, рассчитывая лишь на верность глаза. Все дело заключалось в том, чтобы, как говорится в народе, иметь «наметанный глаз».

Дядюшка Прудент и Фил Эванс вонзили свои иглы в одну и ту же секунду. Затем произвели измерение, чтобы определить, чья игла оказалась ближе к цели.

О чудо! Оба соперника обладали столь совершенным глазомером, что их иглы, казалось, впились в самую середину черты. А если это и не была абсолютная математическая середина линии, то измерение не обнаружило сколько-нибудь заметной неточности, и величина отклонения у обоих кандидатов представлялась одинаковой.

Это вызвало замешательство среди собравшихся.

По счастью, один из членов клуба, Трак Милиор, настоял на том, чтобы измерение произвели вторично. Он предложил применить для этого линейку, градуированную микрометрической машиной г-на Перро, которая позволяет делить миллиметр на полторы тысячи частей. С помощью этой линейки, на которую острием алмаза нанесены тысячепятисотые доли миллиметра, и сделали новое измерение; затем под микроскопом были прочтены окончательные результаты.

Дядюшка Прудент отклонился от середины линии меньше чем на четыре тысячных миллиметра, Фил Эванс - на шесть тысячных.

Поэтому Фил Эванс и стал всего только секретарем Уэлдонского ученого общества, в то время как дядюшка Прудент был провозглашен его председателем.

Расстояния в две тысячных доли миллиметра оказалось достаточно, чтобы Фил Эванс проникся к дядюшке Пруденту враждой, которая хоть и оставалась скрытой, но не была от этого менее свирепой.

К этому времени в деле создания управляемых воздушных шаров наметился некоторый прогресс, чему немало способствовали многочисленные опыты, предпринятые в последней четверти девятнадцатого столетия. Гондолы, снабженные гребными винтами и подвешенные к аэростатам удлиненной формы, которыми пользовались Анри Жиффар в 1852 году, Дюпюи де Лом в 1872 году, братья Тиссандье в 1883 году и капитаны Кребс и Ренар в 1884 году, привели к определенным результатам, и их следовало принять во внимание. Маневрируя с помощью винтов в среде более тяжелой, чем сам аэростат, искусно лавируя по ветру, воздухоплавателям удавалось порою возвращаться к месту, откуда начался полет, даже вопреки неблагоприятному направлению ветра, что позволяло именовать их воздушные шары управляемыми; однако им удавалось этого добиться лишь при исключительно благоприятных обстоятельствах. В просторных крытых помещениях испытания шли превосходно! - В безветренной атмосфере - очень хорошо! При слабом ветре, от пяти до шести метров в секунду, - еще куда ни шло! Но в сущности никаких практических результатов достигнуто не было. При ветре, приводящем в движение мельницы, скорость которого равна восьми метрам в секунду, эти махины оставались почти неподвижными; при свежем бризе - десять метров в секунду - их уже относило назад; в бурю - при скорости ветра в двадцать пять - тридцать метров в секунду - их швыряло бы, как перышко; при ураганном ветре - сорок пять метров в секунду - им угрожала бы опасность разлететься на куски; наконец, под действием циклона, скорость которого превышает сто метров в секунду, - от них бы не осталось и следа!

Таким образом, хотя после нашумевших опытов капитанов Кребса и Ренара управляемые аэростаты, без сомнения, несколько увеличили свою скорость, ее все же едва хватало на то, чтобы противостоять обыкновенному бризу. Этим и объясняется, почему до сих пор не удалось использовать аэростаты для воздушного сообщения.

Между тем в деле совершенствования двигателей были достигнуты значительно более быстрые успехи, чем в разрешении проблемы создания управляемых воздушных шаров, то есть шаров, обладающих собственной, независимой от силы ветра, скоростью. Паровые машины, введенные Анри Жиффаром, и мускульная сила людей, использованная Дюпюи де Ломом, постепенно уступили место электрическим двигателям. Примененные братьями Тиссандье батареи, работавшие на двухромисто-кислом калии, сообщали аэростату скорость, равную четырем метрам в секунду, а динамо-электрические машины капитанов Кребса и Ренара мощностью в двенадцать лошадиных сил довели ее до шести с половиной метров в секунду.

В поисках наиболее совершенного двигателя инженеры и электрики стремились по возможности приблизиться к заветному идеалу, который можно было бы назвать - «лошадиная сила в футляре карманных часов». И наступил день, когда мощность батареи, устройство которой капитаны Кребс и Ренар хранили в тайне, была превзойдена, и пришедшие им на смену воздухоплаватели получили в свое распоряжение двигатели, вес которых неуклонно уменьшался при одновременном увеличении мощности.

В этом было много ободряющего для людей, страстно веривших в славное будущее воздушных шаров. А между тем сколько здравомыслящих умов отвергали самую возможность управлять аэростатами! И действительно, хотя аэростат и держится в воздухе, который служит ему достаточно надежной опорой, зато он полностью зависит от любого каприза атмосферы. Как же может в этих условиях воздушный шар, огромная масса которого представляет такую удобную мишень для воздушных течений, бороться даже с умеренным ветром, каким бы мощным двигателем он ни обладал?

В этом и была главная трудность проблемы; но ее надеялись разрешить, применяя аэростаты огромных размеров.

И вот, в ходе борьбы изобретателей за создание мощного и легкого двигателя, оказалось, что американцы больше других приблизились к заветной цели. У некоего, до тех пор никому не известного химика из Бостона был куплен патент на изобретенную им динамо-электрическую машину, основанную на применении батареи новой системы, устройство которой держалось пока в секрете. Тщательно произведенные расчеты и вычерченные с предельной точностью диаграммы доказывали, что такой двигатель, приводящий в действие винт надлежащих размеров, может сообщить воздушному шару скорость от восемнадцати до двадцати метров в секунду.

По правде говоря, это было бы замечательно!

- И вовсе недорого, - прибавил дядюшка Прудент, вручая изобретателю в обмен на должным образом составленную расписку последнюю пачку денег из тех ста тысяч долларов, которыми было оплачено изобретение.

Уэлдонское ученое общество немедленно приступило к делу. Когда речь идет об опыте, который может иметь какое-нибудь практическое применение, американцы охотно вкладывают деньги. Средства стекались так быстро, что не пришлось даже учреждать акционерное общество. Триста тысяч долларов (что соответствует полутора миллионам франков) по первому зову наполнили кассы клуба. Работы велись под наблюдением наиболее прославленного воздухоплавателя Соединенных Штатов Гарри У. Тиндера, сотни раз поднимавшегося в воздух и обессмертившего свое имя тремя необыкновенными полетами. В первом полете он достиг высоты двенадцати тысяч метров - то есть поднялся выше, чем Гей-Люссак, Коксвелл, Сивель, Кроче-Спинелли, Тиссандье и Глейшер; во время второго он пролетел над всей Америкой от Нью-Йорка до Сан-Франциско, превысив на несколько сот лье рекорды, установленные Надаром, Годаром и многими другими воздухоплавателями, не говоря уже о рекорде Джона Уайза, который преодолел расстояние в тысячу сто пятьдесят миль - от Сан-Луи до графства Джефферсон; что же касается третьего полета Гарри У. Тиндера, то он закончился ужасным падением с высоты тысячи пятисот футов, причем воздухоплаватель отделался простым вывихом правой кисти, в то время как гораздо менее удачливый Пилату де Розье, упав с высоты всего лишь семисот футов, разбился насмерть.

К тому времени, когда начинается наше повествование, уже можно было утверждать, что дела Уэлдонского ученого общества идут на лад. На верфи Тэрнера, в Филадельфии, заканчивался огромный аэростат, прочность которого должны были вскоре испытать, нагнетая в него воздух под сильным давлением. Он больше всех существовавших дотоле воздушных шаров заслуживал наименование аэростата-исполина.

Действительно, каков был объем «Гиганта» Надара? Шесть тысяч кубических метров. А сколько газа вмещал воздушный шар Джона Уайза? Двадцать тысяч кубических метров. Какой объем имел аэростат Жиффара, демонстрировавшийся на Всемирной выставке 1878 года? Двадцать пять тысяч кубических метров, при диаметре в тридцать шесть метров. Сопоставьте же эти три аэростата с воздушной махиной Уэлдонского ученого общества, объем которой составлял сорок тысяч кубических метров, и вы согласитесь сами, что дядюшка Прудент и его коллеги имели некоторые основания надуваться от гордости.

Этот воздушный шар не предназначался для изучения верхних слоев атмосферы и, видимо, поэтому не именовался «Эксцельсиором»[7]; кстати сказать, не слишком ли злоупотребляют этим названием граждане Америки? Аэростат назывался просто «Go ahead», что означает - «Вперед!», и ему оставалось только оправдать свое название, безотказно подчиняясь воле своего командира.

К тому времени динамо-электрическая машина была почти полностью закончена в точном соответствии с патентом, приобретенным Уэлдонским ученым обществом. И члены клуба надеялись, что не позднее чем через шесть недель их аэростат начнет свой полет.

Однако, как уже заметил читатель, пока удалось преодолеть далеко не все трудности, связанные с сооружением аэростата. Сколько заседаний прошло в жарких дискуссиях об устройстве винта! При этом спорили не о его форме или размерах, а лишь о том, помещать ли винт в задней части гондолы, как у братьев Тиссандье, или в передней, как сделали капитаны Кребс и Ренар. Надо ли говорить, что в пылу обсуждения противники пускали в ход даже кулаки? Оба предложения завоевали равное число сторонников. Дядюшка Прудент, мнение которого становилось решающим, поскольку голоса разделились, несомненно был последователем профессора Буридана и до сих пор еще не сказал своего веского слова.

Однако, если невозможно столковаться, значит невозможно и установить винт! Подобное положение могло длиться бесконечно, разве что вмешалось бы правительство. Но, как известно, власти в Соединенных Штатах избегают вторгаться в частные дела, которые их не касаются. И они совершенно нравы.

Вот почему заседание 12 июня угрожало затянуться до бесконечности или, хуже того, закончиться общей потасовкой. И тогда на смену проклятиям пришли бы кулаки, на смену кулакам - трости, на смену тростям - револьверы... Но вдруг в восемь часов тридцать семь минут вечера все неожиданно изменилось.

Привратник Уэлдонского ученого общества, подобно полисмену среди бушующего митинга, спокойно и невозмутимо приблизился к столу председателя, вручил ему чью-то визитную карточку и замер в ожидании распоряжений дядюшки Прудента.

Дядюшка Прудент пустил в ход паровую сирену, служившую ему председательским колокольчиком, ибо даже звон кремлевских колоколов потонул бы в царившем вокруг шуме!.. Однако шум все возрастал. Тогда председатель снял цилиндр, и с помощью этой крайней меры ему удалось добиться относительной тишины.

- Важное сообщение! - провозгласил дядюшка Прудент, доставая из табакерки, с которой он никогда не расставался, огромную понюшку табака.

- Говорите! Говорите! - хором закричали девяносто девять человек, мнения которых неожиданно совпали.

- Дражайшие коллеги, какой-то чужестранец просит допустить его в зал заседаний.

- Ни за что! - в один голос ответили присутствующие.

- Он, кажется, желает нас убедить, - продолжал дядюшка Прудент, - что верить в управляемые воздушные шары - значит верить в самую нелепую из химер.

Заявление это было встречено грозным ропотом.

- Впустить его!.. Впустить!

- Как зовут этого странного посетителя? - заинтересовался секретарь Фил Эванс.

- Робур[8], - отвечал дядюшка Прудент.

- Робур!.. Робур!.. Робур!.. - завопило собрание.

Это необычное имя быстро привело к установлению тишины, и произошло это, видимо, потому, что члены Уэлдонского ученого общества рассчитывали выместить на его обладателе все свое раздражение.

Итак, буря на мгновение стихла, по крайней мере так казалось. Впрочем, могла ли она на самом деле стихнуть в стране, которая ежемесячно посылает в Европу на крыльях урагана по две-три знатных бури.

- Граждане Соединенных Штатов Америки, меня зовут Робур. И я достоин этого имени. Мне сорок лет, хотя на вид не дать и тридцати. У меня завидное здоровье, могучее телосложение, богатырская мускулатура и великолепный желудок, которому мог бы позавидовать даже страус. Таковы мои физические данные.

Его слушали. Самые заядлые крикуны и те в первое мгновение оторопели от этой неожиданной речи «pro facie sua»[9]. Кто этот человек? Безумец или мистификатор? Как бы то ни было, он внушал почтение и подавлял. В зале, где только что бушевал ураган, теперь не слышалось и вздоха. Затишье после бури.

Следует заметить, что Робур выглядел именно таким, каким он себя обрисовал. На трибуне стоял человек среднего роста, с сильным торсом, напоминавшим правильную трапецию, в которой большим основанием служила линия плеч. Над этой линией возвышалась мощная шея, увенчанная огромной шаровидной головой. Голову какого животного напомнила бы она стороннику теории сходства зоологических видов? Голову быка, но освещенную разумом. Глаза его при первом же возражении готовы были вспыхнуть яростным огнем, решительно сдвинутые брови говорили о необыкновенной энергии. Короткие, слегка вьющиеся волосы, с металлическим отливом, походили на ворох железных стружек. Могучая грудь равномерно вздымалась и опускалась, словно кузнечные мехи. Его бицепсы, кулаки, икры и ступни были под стать туловищу.

У него не было ни усов, ни бакенбардов - лишь широкая бородка, как у моряков, подстриженная на американский лад и не скрывавшая очертаний его челюстей, мышцы которых свидетельствовали об огромной силе. Кто-то подсчитал - чего только не подсчитывают! - что давление челюстей обыкновенного крокодила достигает четырехсот атмосфер, в то время как давление челюстей крупной охотничьей собаки не превышает и сотни. Выведена даже такая курьезная формула: каждому килограмму живого веса собаки соответствует восемь килограммов «челюстной силы», а каждому килограмму живого веса крокодила - двенадцать килограммов этой силы. Так вот, килограмму живого веса вышеназванного Робура должно было соответствовать не меньше десяти килограммов «челюстной силы». Следовательно, он занимал среднее положение между собакой и крокодилом.

Из какой страны появился этот примечательный человек - определить было нелегко. Во всяком случае, он бегло изъяснялся по-английски, и речь его не отличалась тягучим произношением, характерным для янки - жителей Новой Англии.

Тем временем Робур продолжал:

- А теперь, достопочтенные граждане, - о моем духовном облике. Перед вами инженер, нравственные качества которого не уступают физическим. Я ничего и никого не страшусь и обладаю сильной волей, которая еще ни разу не подчинилась воле другого. Если я задамся какой-либо целью, то даже объединенные усилия всей Америки, всего мира не помешают мне достигнуть ее. Если мною овладевает какая-нибудь идея, я требую, чтобы все ее разделяли, и не терплю, когда мне прекословят. Я уделяю так много внимания всем этим подробностям, достопочтенные граждане, ибо считаю необходимым, чтобы вы получше познакомились со мною. Быть может, вы решите, что я слишком много говорю о себе? Меня это мало трогает! А теперь хорошенько поразмыслите, прежде чем прерывать меня, ибо я пришел высказать вещи, которые, пожалуй, придутся вам не по вкусу.

На передних скамьях зала возник шум, напоминавший грохот прибоя, - знак того, что на море поднимается волнение.

- Продолжайте, почтенный чужестранец, - процедил дядюшка Прудент, который с трудом сдерживал себя.

И Робур снова заговорил, как и прежде нимало не заботясь о своих слушателях.

- Да, мне хорошо известно, что после целого века испытаний, которые ничего не дали, и попыток, которые ни к чему не привели, все еще находятся легковесные умы, упорствующие в том, что можно управлять воздушными шарами. Они воображают, будто какой-нибудь двигатель - электрический или иной - может быть приспособлен к их надутым пузырям, которые находятся во власти воздушных течений. Они надеются, что аэростат будет им послушен, как послушен своему капитану морской корабль! Неужели же управление воздушными аппаратами легче воздуха можно считать практически осуществимым только потому, что нескольким изобретателям в безветренную или почти безветренную погоду удавалось лавировать по ветру или преодолевать легкий бриз? Это, право, смешно! Вас здесь добрая сотня людей, и все вы верите в эту химеру и швыряете тысячи долларов не то что на пустяки, а просто на ветер. Скажу прямо: вы добиваетесь невозможного!

Странное дело: выслушав подобное утверждение, члены Уэлдонского ученого общества остались невозмутимыми. Не объяснялось ли такое долготерпение внезапно поразившей их глухотой? Или же они хранили спокойствие, желая посмотреть, до чего осмелится дойти этот дерзкий спорщик?

Между тем Робур продолжал:

- Легко сказать, аэростат!.. Но ведь для того, чтобы поднять в воздух всего один килограмм груза, нужен кубический метр газа! Господа сторонники аэростатов, вы самонадеянно рассчитываете с помощью двигателя противиться силе ветра, забывая о том, что напор свежего бриза на паруса корабля достигает четырехсот лошадиных сил, а ураган во время несчастного случая с мостом на реке Тэй оказывал давление в четыреста сорок килограммов на каждый квадратный метр! Вы отстаиваете идею аэростата, хотя природа никогда еще не создавала по такому принципу ни одного летающего существа - ни с крыльями, как у птиц, ни с перепонками, как у некоторых рыб и млекопитающих...

-Млекопитающих?.. - вскричал один из членов клуба.

- Вот именно! Ведь если мне не изменяет память, летучие мыши отлично летают! Как видно, тот, кто меня перебил, и не подозревает, что животное это принадлежит к классу млекопитающих, или, быть может, ему когда-нибудь доводилось приготовлять омлет из яиц летучей мыши?

Эта отповедь заставила скептика умолкнуть и прекратить дальнейшие попытки прерывать оратора, а Робур продолжал с прежним пылом:

- Но следует ли из этого, что человечеству надо отказаться от завоевания воздушных просторов, от стремления преобразовать общественные и политические нравы и порядки вашего старого мира, даже не испробовав для этого столь совершенное средство передвижения? Ну нет! И подобно тому, как человек стал повелителем морей сначала с помощью весельного или парусного судна, а затем - колесного или винтового парохода, он станет также и повелителем воздушной стихии с помощью аппаратов тяжелее воздуха, ибо надо быть тяжелее воздуха, чтобы стать сильнее его!

На этот раз собрание взорвалось. Из всех уст, словно из множества ружейных стволов и пушечных жерл, нацеленных на Робура, вырвался общий крик возмущения. То был ответ на вызов, брошенный всему лагерю сторонников воздушных шаров, то было открытое возобновление войны между приверженцами «аппаратов легче воздуха» и «тяжелее воздуха»!

Робур и бровью не повел. Скрестив руки на груди, он невозмутимо ждал, когда восстановится тишина.

Дядюшка Прудент жестом повелел прекратить враждебные действия.

- Да, - с силой продолжал Робур, - грядущее принадлежит летательным машинам. Воздух - для них достаточно надежная опора. Если придать столбу этой упругой материи восходящее движение со скоростью сорока пяти метров в секунду, то человек сможет удерживаться на верхнем конце воздушного столба при условии, что площадь подошв его башмаков составит не менее одной восьмой квадратного метра. А если скорость этого воздушного потока увеличится до девяноста метров в секунду, человек сможет ступать по воздуху босиком. Заставляя массу воздуха двигаться под действием лопастей винта с названной скоростью, можно добиться того же, результата.

То, что говорил в тот вечер Робур, не раз уже высказывали до него многие сторонники авиации, труды которых должны были медленно, но верно привести к решению проблемы воздухоплавания. Честь распространения этих в общем простых идей принадлежит гг. де Понтон д’Амекуру, де Лаланделю, Надару, де Люзи, де Луврие, Лиэ, Белегику, Моро, братьям Ришар, Бабинэ, Жоберу, дю Тамплю, Саливу, Пено, де Вильневу, Гошо и Татену, Мишелю Лу, Эдиссону, Планаверню и еще многим, многим другим! Их идеи не раз отвергали, но затем к ним вновь обращались, и рано или поздно они должны восторжествовать. В их трудах уже был дан ответ тем противникам авиации, которые утверждали, будто птица держится в небе лишь потому, что согревает воздух, который вдыхает в себя! Разве не доказали они, что орел, весящий пять килограммов, должен был бы в таком случае вобрать в себя пятьдесят кубических метров теплого воздуха только для того, чтобы парить над землей?

Именно это Робур и изложил с неопровержимой логикой, не обращая внимания на дикий шум, стоявший в зале; и в заключение он бросил в лицо сторонникам воздушных шаров такие слова:

- Со своими аэростатами вы ничего не сделаете, ничего не добьетесь, ни на что не отважитесь! Самый неустрашимый из ваших коллег-воздухоплавателей, Джон Уайз, хотя « совершил уже воздушный перелет в тысячу двести миль над американским континентом, вынужден был отказаться от намерения перелететь через Атлантический океан! А с той поры вы не продвинулись «и на шаг, ни на один шаг вперед!

- Милостивый государь, - вмешался дядюшка Прудент, безуспешно пытавшийся сохранить хладнокровие, - вы позабыли слова бессмертного Франклина, сказанные им по поводу первого монгольфьера в те времена, когда воздушный шар только что появился на свет: «Пока это еще младенец, но он вырастет!» И он действительно вырос...

- Нет, почтенный председатель, нет! Он не вырос!.. Он просто растолстел, а это не одно и то же!

То была прямая атака на проекты Уэлдонского ученого общества, которое одобрило, утвердило и субсидировало сооружение аэростата-исполина. Поэтому в зале тотчас же послышались угрожающие возгласы:

- Долой наглеца!

- Вышвырнуть его с трибуны!..

- Докажем ему, что он тяжелее воздуха!

И все в том же духе.

Однако эти угрозы пока что не переходили в действия. И Робур, сохранявший невозмутимость, успел крикнуть:

- Не воздушным шарам, а летательным машинам принадлежит будущее, господа поклонники аэростатов! Птица летает, а она - не баллон, а механизм!..

- Да! Она летает, - воскликнул пылкий Бэт Т. Файн, - но летает она вопреки всем законам механики!

- Вот как? - проговорил Робур, пожимая плечами.

Затем он продолжал:

- После того как были изучены особенности полета всевозможных птиц и насекомых, победила следующая простая и мудрая мысль: надо лишь подражать природе, ибо она никогда не ошибается. Между альбатросом, который делает не больше десяти взмахов крыльями в минуту, и пеликаном, делающим семьдесят взмахов…

- Семьдесят один! - выкрикнул чей-то язвительный голос.

- И пчелой, которая машет крылышками сто девяносто два раза в секунду...

- Сто девяносто три!.. - насмешливо поправили из зала.

- И обыкновенной мухой, которая делает триста тридцать взмахов...

- Триста тридцать с половиной!

- И москитом, который делает их миллионы...

- Нет!.. Миллиарды!

Однако Робур, которого то и дело прорывали, и не думал прерывать своего доказательства.

- Среди этого различного числа взмахов... - продолжал он.

- Есть и большие промахи! - подхватил чей-то голос.

- ...и надо искать практически применимое решение. В тот день, когда господин де Люзи обнаружил, что жук-рогач, вес которого не превышает двух граммов, способен поднять груз в четыреста граммов, то есть в двести раз больше собственного веса, проблема авиации была решена. Помимо того, было доказано, что относительная площадь крыльев уменьшается с увеличением размеров и веса их обладателя. С того времени было изобретено и построено больше шестидесяти летательных аппаратов...

- Которым ни разу не удавалось взлететь! - воскликнул секретарь Фил Эванс.

- Которые уже летали и будут летать, - невозмутимо ответил Робур. - Эти аппараты именуют по-разному: стреофоры, геликоптеры, орнитоптеры; возможно, в будущем их назовут средствами авиации от латинского слова «avis»[10], подобно тому как ныне корабли называют средствами навигации от латинского слова «navis»[11], но так или иначе, именно благодаря их появлению, человек станет властелином воздушных просторов.

- А винт! - перебил Фил Эванс. - Насколько мне известно, у птицы нет винта!..

- Нет есть! - отвечал Робур. - Как доказал господин Пено, летящая птица в действительности не что иное, как винт, и полет ее - тот же полет геликоптера. Вот почему двигатель будущего - винт...

Не раз уже, расходясь после бурных споров со своих заседаний, члены Уэлдонского ученого общества наполняли криками Уолнет-стрит и соседние с нею улицы. Не раз уже обитатели ближних кварталов справедливо жаловались на эти шумные отголоски дискуссий, нарушавшие покой и тишину их жилищ. Не раз уже полисменам приходилось вмешиваться, чтобы обеспечить безопасность прохожих» по большей части весьма равнодушных к проблеме воздухоплавания. Но никогда до этого вечера не наблюдалось подобной суматохи, никогда еще жалобы не были столь обоснованными, а вмешательство полисменов - столь своевременным.

И все же поведение членов Уэлдонского ученого общества было в какой-то мере извинительно. Подумать только! Этим одержимым сторонникам воздушных шаров еще более одержимый сторонник летательных машин наговорил кучу пренеприятных вещей. И где? В их собственном лагере! А затем, когда с ним собирались поступить, как он того заслуживал, наглец скрылся!

Все это требовало отмщения. Как могли люди, в чьих жилах текла американская кровь, оставить подобное оскорбление ненаказанным? Назвать потомков Америго потомками Кабота! Такое утверждение показалось тем более возмутительным, что с точки зрения истории оно было вполне обосновано.

Поэтому члены клуба рассыпались по Уолнет-стрит, а затем мелкими группами углубились в соседние улицы и постепенно обшарили весь квартал. Они подымали жителей с постели и насильно осматривали их дома, обещая возместить убытки, нанесенные этим вторжением в частную жизнь обывателей, неприкосновенность которой так свято чтут англосаксонские народы. Но весь этот шум и суета ни к чему не привели. Робура нигде не нашли, не обнаружили никаких его следов. Если бы даже он скрылся на воздушном шаре Уэлдонского ученого общества, - и тогда он не был бы более недосягаем. Битый час продолжались поиски; в конце концов членам клуба пришлось прекратить их и разойтись; но предварительно они поклялись продолжать свои розыски на всей территории обеих частей Америки, составляющих Новый Свет.

К одиннадцати часам вечера тишина в квартале мало-помалу восстановилась. Филадельфия могла, наконец, вновь погрузиться в благодетельный сон, - завидная привилегия городов, которым посчастливилось не стать промышленными центрами. Члены ученого общества думали теперь лишь о том, чтобы скорей возвратиться домой. Мы упомянем только наиболее значительных из них. Уильям Т. Форбс направился в сторону своей огромной тряпично-сахарной фабрики, где мисс Долл и мисс Мэт давно уже приготовили ему вечерний чай с патокой его собственного производства. Трак Милнор также заторопился на свою фабрику, паровой насос которой пыхтел день и ночь в самом далеком предместье города. Казначей Джем Сип, публично изобличенный в том, что его кишки на целый фут длиннее, чем положено человеческому организму, возвратился домой, где в столовой его ожидал вегетарианский ужин.

И лишь двое самых выдающихся сторонников воздушных шаров, казалось, и ж помышляли о возвращении восвояси, Воспользовавшись удобным случаем, они беседовали с еще большей язвительностью, чем обычно. Это были непримиримые дядюшка Прудент и Фил Эванс, председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества.

У дверей клуба слуга Фриколлин ожидал своего господина, дядюшку Прудента.

Он двинулся за ним следом, нисколько не интересуясь предметом разговора, который грозил довести обоих коллег до рукопашной.

Итак, они «беседовали». Говоря по правде, лишь желание смягчить истинный характер того, что происходило между председателем и секретарем клуба, подсказало нам это слово. На самом же деле оба самозабвенно и яростно спорили, что объяснялось их давним соперничеством.

- Нет, милостивый государь, нет! - повторял Фил Эванс. - Если бы я имел честь состоять председателем Уэлдонского ученого общества, подобного скандала никогда, слышите, никогда бы не произошло!

- А как бы вы поступили, если бы удостоились этой чести? - поинтересовался дядюшка Прудент.

- Я заставил бы замолчать этого беззастенчивого наглеца еще прежде, чем он успел раскрыть рот!

- Я полагаю, что заставить человека замолчать можно лишь после того, как он заговорит!

- В Америке, милостивый государь, это необязательно, «вовсе необязательно!

И непрерывно обмениваясь весьма едкими колкостями, оба наших героя углублялись в улицы, которые уводили их все дальше от дома; они оставляли за собой квартал за кварталом, так что на обратном пути им предстояло проделать немалый крюк.

Фриколлин покорно следовал за ними; но его весьма тревожило, что дядюшка Прудент шел совершенно пустынными в тот поздний час местами. Фриколлину не по душе были такого рода прогулки, особенно в полночь. В самом деле, темнота все сгущалась, а едва народившийся месяц только начал свой ежемесячный обход.

Поэтому Фриколлин то и дело озирался по сторонам, стараясь разглядеть, не следуют ли за «ими какие-нибудь подозрительные люди. И тут, как на грех, он заметил пять или шесть здоровенных молодцов, которые, казалось, не выпускали их из виду.

Негр невольно нагнал своего господина; но он ни за что на свете не посмел бы прервать разговора, несколько отрывочных фраз из которого достигли его ушей.

Словом, случай пожелал, чтобы председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества, сами того не подозревая, направились в Фэрмонт-парк. В пылу спора они перешли через Скулкилл-ривер по знаменитому металлическому мосту, на котором им повстречались лишь несколько запоздалых прохожих; в конце концов они достигли огромного загородного парка, где обширные луга чередовались с живописными рощами, превращающими его в красивейшее место в мире.

Тут страх с еще большей силой овладел Фриколлином, ибо он заметил, как пять или шесть теней проскользнули вслед за ним по мосту через Скулкилл-ривер. Зрачки его так расширились, что поглотили почти всю радужную оболочку. А сам Фриколлин весь съежился, собрался в комок, словно тело его обладало такой же способностью сжиматься, как у моллюсков и некоторых членистоногих.

Дело в том, что слуга Фриколлин отличался редкой трусостью.

Это был чистокровный негр из Южной Каролины, с огромной головой на тщедушном теле. Ему недавно исполнился двадцать один год, так что он никогда не был рабом, даже по рождению. Но это мало на нем отразилось. Ломака, сластена, изрядный лентяй, Фриколлин в довершение всего был еще отчаянным трусом. Он находился в услужении у дядюшки Прудента всего три года, а его уже раз сто едва не выставили за дверь; если этого не сделали до сих пор, то единственно из боязни, как бы его преемник не оказался еще хуже. Надо помнить, что, живя в доме человека, всегда готового принять участие в самом дерзком предприятии, Фриколлин каждую минуту рисковал попасть в такое положение, когда его мужество могло подвергнуться самому суровому испытанию. Зато служба у дядюшки Прудента имела немало преимуществ: Фриколлина не слишком бранили за чревоугодие и еще меньше - за нерадивость. Ах, слуга Фриколлин, если бы ты мог провидеть грядущее!

И зачем только он не остался в Бостоне, в услужении у некоего семейства Снеффель, которое отказалось от задуманного путешествия по Швейцарии лишь из опасения возможных обвалов? Такое место подходило Фриколлину гораздо больше, чем дом дядюшки Прудента, где прочно укоренилось безрассудство.

Но как бы то ни было, он оказался в этом доме, и господин в конце концов привык к недостаткам своего слуги. К тому же Фриколлин имел одно немаловажное достоинство: хотя, как сказано, он был чистокровный негр, речь его не походила на неправильный говор его сородичей; и этого нельзя было не ценить, ибо нет ничего неприятнее ужасного негритянского жаргона с бесконечным употреблением притяжательных местоимений и глаголов в неопределенной форме.

Итак, достоверно установлено, что слуга Фриколлин был трус; о таких людях принято говорить: «Робок, как молодая луна».

Мы считаем уместным выступить против такого сравнения, весьма обидного для белокурой Фебеи, кроткой Селены, непорочной сестры лучезарного Аполлона. В самом деле, по какому праву обвиняют в робости планету, которая, с тех пор как возник наш мир, всегда смотрела земле прямо в лицо и ни разу не повернулась к ней тылом?

Тем временем дело приближалось к полуночи, и узкий серп «оклеветанной бледноликой красавицы» мало-помалу исчезал на западе, скрываясь за высокими кронами деревьев. Лучи ее, пробиваясь сквозь ветви, рисовали кружевные узоры на земле. И от этого парк казался не таким мрачным.

Свет луны позволил Фриколлину оглядеться вокруг.

- Бррр! - произнес он. - Они попрежнему здесь, эти мошенники! Право, они приближаются!

Он не мог больше сдерживаться и, догнав своего господина, воскликнул:

- Мистер дядюшка!

Так Фриколлин называл председателя Уэлдонского ученого общества, и это соответствовало желанию самого дядюшки Прудента.

В эту минуту спор двух соперников находился в самом разгаре. И так как они при этом на все лады честили друг друга, то и Фриколлину крепко досталось.

Между тем дядюшка Прудент и Фил Эванс, обмениваясь «любезностями» и испепеляя друг друга взглядами, сами того не замечая, все больше углублялись в пустынные луга Фэрмонт-парка и удалялись от Скулкилл-ривер и от моста, по которому им предстояло вернуться в город.

Все трое вошли под сень высоких деревьев, вершины которых купались в угасающем сиянии луны. У границ этой рощи начинался просторный луг овальной формы, великолепно приспособленный для конных состязаний. Никакие неровности почвы не мешали здесь стремительному бегу лошадей, никакие заросли не закрывали от глаз зрителей трека, протяженностью в несколько миль.

Нет сомнения, что если бы дядюшка Прудент и Фил Эванс не были так погружены в свои споры, если бы они внимательнее смотрели вокруг, они увидели бы, что поляна приобрела необычный вид. Казалось, за один день здесь выросло мукомольное заведение с ветряными мельницами, крылья которых, в ту пору неподвижные, поблескивали в полутьме.

Однако ни председатель, ни секретарь Уэлдонского ученого общества не заметили этого странного преображения пейзажа Фэрмонт-парка. Фриколлин также ничего не увидел. Ему казалось, что тени приближались, все теснее сжимая круг, точно собирались совершить злодеяние. Его охватил леденящий ужас, руки и ноги у него онемели, волосы встали дыбом, - словом, Фриколлин был смертельно испуган.

Тем не менее, хотя колени его подгибались, у него достало сил крикнуть в последний раз.

- Мистер дядюшка! Мистер дядюшка!

- Эй, да что, наконец, с тобой приключилось? - отозвался дядюшка Прудент.

Пожалуй, и председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества были бы не прочь дать выход своему гневу, на славу отколотив несчастного слугу. Но сделать этого они не успели; что же касается Фриколлина, то он не успел даже и рта раскрыть.

Громкий свист разорвал тишину леса. И тотчас же в глубине поляны вспыхнула электрическая звезда. То был, без сомнения, условный знак, и означал он, что настало время привести в исполнение какой-то злодейский умысел.

В мгновение ока шесть человек одним прыжком перемахнули через лужайку и по двое накинулись на дядюшку Прудента, Фила Эванса и несчастного Фриколлина, - что было уже; вовсе ни к чему, ибо перепуганный негр все равно не мог защищаться.

Хотя председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества и были захвачены врасплох, они все же пытались оказать сопротивление. Но у них не хватило для этого ни времени, ни сил. В несколько секунд их повалили на землю и крепко связали, а затем с кляпом во рту и повязкой на глазах - немых и незрячих - быстро унесли через поляну. Им оставалось лишь думать, что они столкнулись с той породой мало щепетильных людей, которые без зазрения совести грабят запоздалых прохожих в лесной глуши. И, однако, это было совсем не так. Их даже не обыскали, хотя дядюшка Прудент, по обыкновению, имел при себе несколько тысячедолларовых бумажек.

Не прошло и минуты после этого нападения, во время которого злоумышленники не обменялись ни единым словом, как дядюшка Прудент, Фил Эванс и Фриколлин почувствовали, что их осторожно опускают, однако не на траву, а на какой-то помост, заскрипевший под их тяжестью. Все трое оказались рядом. Затем до них донесся звук захлопнувшейся двери, а скрежет ключа в затворе дал им понять, что они - пленники.

Вслед за тем послышался какой-то странный шум, какой-то вибрирующий звук «фрррр», казалось, терявшийся в безбрежном пространстве. И вскоре только этот звук и нарушал безмятежный покой ночи.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ослепшие, немые, недвижимые, с повязкой на глазах, кляпом во рту и путами на руках и ногах! Можно ли представить себе положение более ужасное, чем то, в какое попали дядюшка Прудент, Фил Эванс и слуга Фриколлин? В довершение всего они даже не знали, ни кто виновник совершенного над ними насилия, ни куда их бросили, словно тюки с багажом, ни где они находятся, ни какая судьба их ожидает! Все это могло привести в бешенство и самых терпеливых животных из породы овец, а ведь читатель знает, что члены Уэлдонского ученого общества отнюдь не отличались овечьей кротостью. Зная неистовый темперамент дядюшки Прудента, можно без труда представить себе, в каком он был состоянии!

Во всяком случае, и председателю и секретарю клуба было совершенно ясно, что им не так-то легко будет принять участие в завтрашнем вечернем заседании сторонников воздушных шаров.

Что касается Фриколлина, То с завязанными глазами и закрытым ртом он был не в состоянии думать о чем бы то ни было. Он лежал ни жив ни мертв от ужаса.

Прошел час, а положение узников нисколько не изменилось. Никто не пришел их проведать, никто и не подумал возвратить им свободу движений и речи. Все это время они только шумно пыхтели и что-то мычали сквозь кляпы, да судорожно трепыхались, точно карпы, вытащенные из своего родного пруда. Легко догадаться, что в этом проявлялись их немой гнев и сдавленная, или, лучше сказать, «стянутая веревками», ярость. Затем, после долгих бесплодных усилий, они некоторое время лежали неподвижно. Они ничего не видели и пытались хотя бы уловить какой-нибудь звук, способный объяснить им ужасное положение, в котором они очутились. Но напрасно! Им не удавалось разобрать ничего, кроме непрерывного и необъяснимого звука «фрррр», от которого дрожало все вокруг.

Но вот что в конце концов произошло: действуя с отменным хладнокровием, Фил Эванс сумел постепенно ослабить веревку, которая стягивала его запястья. Потом он мало-помалу распутал узел, и руки его обрели привычную свободу.

Сделав несколько сильных движений, он восстановил нарушенное путами кровообращение. Мгновение спустя Фил Эванс уже сорвал повязку, закрывавшую ему глаза, вытащил изо рта кляп и перерезал веревки на ногах острым лезвием своего «bowie-knife»[12]. Американец, в кармане которого не оказалось бы складного ножа, потерял бы право называться американцем!

Впрочем, если Фил Эванс вернул себе возможность двигаться и говорить, -то это все, чего он добился. Глаза его, по крайней мере в ту минуту, не могли сослужить ему никакой службы. Вокруг было совершенно темно, лишь сквозь узкое оконце, проделанное в стене на высоте шести или семи футов, просачивался слабый свет.

Отбросив старые счеты, Фил Эванс без малейшего колебания поспешил на помощь своему сопернику. Несколько взмахов ножа - и путы, стягивавшие руки и ноги председателя клуба воздухоплавателей, были перерезаны. Дядюшка Прудент, задыхаясь от бешенства, стремительно вскочил на ноги; сорвав повязку и вытащив кляп, он хрипло проговорил:

- Спасибо!

- Нет!.. Не надо никакой благодарности! - ответил Фил Эванс.

- Фил Эванс!

- Дядюшка Прудент!

- Отныне здесь нет больше ни председателя, ни секретаря Уэлдонского ученого общества, нет больше противников!

- Вы правы. Здесь - только два человека, которые должны отомстить третьему, чье поведение заслуживает самой суровой кары. И этот человек...

- Робур!..

- Робур!

В этом бывшие соперники полностью сошлись. На этот раз можно было не опасаться никаких раздоров.

- А не пора ли развязать и вашего слугу? - заметил Фил Эванс, показывая на Фриколлина, пыхтевшего, как тюлень.

- Пока еще нет. Он изведет нас своими жалобами, а нам сейчас надо не оплакивать свою судьбу, а заняться более серьезным делом.

- Каким, дядюшка Прудент?

- Собственным спасением, если только это возможно.

- И даже, если это невозможно.

- Вы правы, Фил Эванс, даже если это невозможно.

И председатель и его коллега были совершенно уверены в том, что их похищение - дело рук таинственного Робура. Действительно, обычные «добропорядочные» воры, отняв часы, драгоценности, бумажники, кошельки, бросили бы ограбленных в воды Скулкилл-ривер, попросту вонзив им нож в горло, вместо того чтобы запирать их... Куда? Вопрос, надо сказать, немаловажный! И его следовало разрешить прежде, чем приступать к подготовке побега, если, конечно, рассчитывать на успех.

- Я полагаю, Фил Эванс, - продолжал дядюшка Прудент, - что было бы куда лучше, если бы, выйдя после заседания, мы, вместо того чтобы обмениваться любезностями, к которым теперь незачем возвращаться, внимательнее смотрели по сторонам. Если бы мы не вышли за пределы города, с нами бы ничего дурного не случилось. Этот Робур, очевидно, догадывался о том, что может произойти в клубе; он предвидел гнев, который должно было вызвать его наглое поведение, и спрятал у дверей нескольких головорезов, чтобы они, если понадобится, пришли ему на помощь. Как только мы свернули с Уолнет-стрит, эти подлые наемники выследили нас, пошли за нами и, когда мы неосторожно углубились в аллеи Фэрмонт-парка, живо с нами управились!

- Согласен, - отвечал Фил Эванс. -Да, мы допустили серьезный промах, не возвратившись прямо домой.

- Человек всегда неправ, когда ведет себя неразумно, - заключил дядюшка Прудент.

В это мгновение тяжкий вздох донесся из темноты.

- Это что еще такое? - спросил Фил Эванс.

- Пустяки!.. Это бредит Фриколлин.

И дядюшка Прудент спокойно продолжал:

- На то, чтобы схватить нас возле поляны и засунуть в эту дыру, негодяям понадобилось не больше двух минут. Стало быть, они не могли утащить нас за пределы Фэрмонт-парка...

- Конечно, иначе мы бы почувствовали, как нас несут.

- Согласен, - отозвался дядюшка Прудент. - Значит, мы, без сомнения, находимся в какой-нибудь крытой повозке, быть может, в одном из тех длинных фургонов, которые нередко встречаются в прериях или служат жильем для бродячих скоморохов...

- Очевидно! Ведь если бы нас перенесли, скажем, на судно, стоящее на якоре у берега Скулкилл-ривер, мы бы «разу об этом догадались по слабому покачиванию его корпуса на волнах.

- Согласен, совершенно согласен, - повторил дядюшка Прудент, - и полагаю, что раз мы все еще на поляне, то именно теперь нам и надо бежать... Что касается этого Робура, уж мы его позднее разыщем...

- И заставим дорогой ценой заплатить за посягательство на свободу двух граждан Соединенных Штатов Америки!

- Именно дорогой... весьма дорогой ценой!

- Однако что он за человек?.. Откуда взялся?.. И кто он - англичанин, немец или француз?..

- Просто-напросто негодяй, и этого с меня вполне достаточно, - ответил дядюшка Прудент. - А теперь за дело!

И оба, вытянув руки вперед и растопырив пальцы, начали тщательно исследовать стены помещения, стараясь обнаружить какую-нибудь трещину или щель. Ничего! Затем они ощупали дверь. Она была герметически закрыта, и нечего было даже надеяться выломать замок. Оставалось одно - проделать дыру и таким способом бежать. Однако справятся ли их ножи со стеною, не затупятся и не сломаются ли лезвия во время этой работы?

- Но отчего происходит эта непрерывная вибрация? - опросил Фил Эванс, крайне удивленный непрекращающимся звуком «фрррр».

- Ветер, надо полагать, - отвечал дядюшка Прудент.

- Ветер?.. Но мне помнится, что до полуночи стояла на диво тихая погода...

- И все же это безусловно ветер. А если нет, то что ж это, по-вашему, такое?

Вытащив самое острое лезвие своего ножа, Фил Эванс попытался воткнуть его в стену возле двери. Возможно, достаточно будет проделать всего одно отверстие, чтобы просунуть руку и открыть дверь с наружной стороны, - если она заперта только на задвижку или ключ торчит в замке.

Несколько минут прошло в упорном труде, после чего все лезвия складного ножа оказались в зазубринах, с обломанными концами, словом:, превратились в маленькие пилы со множеством зубчиков.

- Не берет, Фил Эванс?

- Нет!

- Неужели здесь стены из железа?

- Не думаю, дядюшка Прудент. Когда по ним стучишь, они не издают металлического звука.

- Тогда, быть может, это железное дерево?

- Нет! Ни железо, ни дерево.

- Из чего же они в таком случае?

- Невозможно определить, но это такой материал, что его и сталь не берет.

Дядюшка Прудент выругался и яростно топнул ногой о зазвеневший пол; руки его в это время судорожно искали горло воображаемого Робура.

- Спокойствие, дядюшка Прудент, - обратился к нему Фил Эванс, - спокойствие! Попытайтесь-ка теперь вы!

Дядюшка Прудент попытался, но ничего не мог поделать со стеною, ибо самые острые лезвия его ножа не оставляли даже царапин на ее поверхности, словно она была из хрусталя.

До сих пор узники могли еще надеяться на спасение, если бы им удалось открыть дверь; но теперь надо было оставить всякую мысль о побеге.

Пока же приходилось безропотно покоряться обстоятельствам, - а это отнюдь не в характере американцев, - и положиться на волю случая, что особенно не по душе этим в высшей степени деятельным людям.

Нетрудно поэтому себе представить, какие ругательства, обвинения и угрозы посыпались по адресу Робура; впрочем, он был, повидимому, не из тех людей, которых это могло бы взволновать, судя по тому немногому, что нам известно о его характере, и по тому, как он вел себя в Уэлдонском ученом обществе.

Между тем Фриколлин все сильнее проявлял признаки беспокойства. То ли его мучили спазмы в желудке, то ли судороги в конечностях, но он извивался самым отчаянным образом. Дядюшка Прудент счел нужным положить конец этим гимнастическим упражнениям, перерезав веревки, стягивавшие тело негра.

Но ему довольно скоро пришлось в этом раскаяться, ибо с уст Фриколлина тотчас же полились нескончаемые жалобы, вызванные ужасными приступами страха, к которым примешивались и муки голода. У негра были в равной мере «поражены» и мозг и желудок, и весьма затруднительно определить, какому из этих двух внутренних органов был он больше обязан страданиями, которые испытывал.

- Фриколлин! - воскликнул дядюшка Прудент.

- Мистер дядюшка!.. Мистер дядюшка!.. - пробормотал негр, прервав на минуту свои жалобные вопли.

- Вполне возможно, что нам угрожает голодная смерть в этой темнице. Но мы решили сопротивляться до тех пор, пока не исчерпаем все доступные нам средства для получения пищи, которая могла бы продлить наше существование...

- Вы собираетесь меня съесть?! - завопил Фриколлин.

- Так всегда поступают с неграми в подобных обстоятельствах!.. Молчи же, Фриколлин, чтобы о тебе забыли.

- Не то мы сделаем из тебя фри-кас-се! - прибавил Фил Эванс.

Испуганный Фриколлин и вправду поверил, что его намерены употребить для продления жизни двух особ, очевидно, более ценных, нежели он сам. И он был вынужден сдерживать себя и стенать in petto[13].

Однако время шло, а попытки открыть дверь или прорезать стену попрежнему ни к чему не приводили. Из чего эта стена, понять было невозможно. То не был ни металл, ни дерево, ни камень. Кстати, и пол помещения был, очевидно, из того же материала. Когда по нему топали ногой, он издавал своеобразный звук, который дядюшка Прудент затруднялся отнести к разряду знакомых ему звуков. Еще одна особенность: казалось, что снизу, под полом, была пустота, словно он покоился не прямо на земле. Да! Необъяснимый звук «фрррр» как будто скользил по его внешней поверхности. Во всем этом было мало утешительного.

- Дядюшка Прудент! - воскликнул Фил Эванс.

- Фил Эванс? - отозвался дядюшка Прудент.

- Допускаете ли вы, что наша темница переместилась?

- Никоим образом!

- Между тем, когда нас заперли сюда, я ясно ощущал свежий аромат травы и смолистый запах деревьев парка. Теперь же я тщетно пытаюсь уловить эти запахи, мне кажется, они бесследно исчезли...

- Да, в самом деле.

- Но чем вы это объясняете?

- Объясним это чем угодно, Фил Эванс, но только не тем, что наша темница переместилась. Я повторяю вам: если бы мы находились в движущейся повозке или на плывущем судне, мы бы это сразу же почувствовали.

В эту минуту Фриколлин испустил долгий стон, который можно было бы счесть его предсмертным вздохом, если бы вслед за ним де послышались другие.

- Мне почему-то кажется, что этот Робур скоро прикажет привести нас к нему, - продолжал Фил Эванс.

- Я весьма на это рассчитываю, - вскричал дядюшка Прудент, - и я скажу ему...

- Что?

- Что, начав действовать, как наглец, он кончил, как негодяй!

Тут Фил Эванс увидел, что наступает утро. Сквозь узкое оконце, прорезанное в верхней части стены, расположенной против двери, начал просачиваться неясный свет. Следовательно, должно было уже быть около четырех часов утра, ибо в июне, на широте Филадельфии, первые солнечные лучи озаряют горизонт именно 8 это время.

Между тем, когда дядюшка Прудент заставил прозвонить свои часы с репетицией, - великолепный механизм, выпущенный часовым заводом его коллеги, - звон маленького колокольчика показал, что было всего лишь три четверти третьего, хотя часы ни разу не останавливались.

- Странно! - проговорил Фил Эванс. - Без четверти три бывает еще темно.

- Не иначе, как мои часы отстали... - заметил дядюшка Прудент.

- Как, часы, изготовленные «Уолтон Уотч кампании?! - вскричал Фил Эванс.

Но так или иначе, а это был рассвет. Мало-помалу из глубокой тьмы, царившей в помещении, белым пятном проступило маленькое оконце. Тем не менее, если заря взошла раньше, чем положено на сороковой параллели, на которой стоит Филадельфия, то она разгоралась не так быстро, как это бывает в низких широтах.

Это новое необъяснимое явление вызвало новое удивленное замечание дядюшки Прудента.

- Хорошо бы добраться до окошка, - заметил Фил Эванс, - и попробовать определить, где мы находимся.

- Что ж, попытаемся!

И, обратившись к Фриколлину, дядюшка Прудент воскликнул:

- А ну-ка, Фри, вставай!

Негр поднялся.

- Обопрись-ка спиной об эту стену, а вы, Фил Эванс, взберитесь на плечи этого молодца, я же буду следить за тем, чтобы он вас не уронил.

- Отлично! - ответил Фил Эванс.

Мгновение спустя, став коленями на плечи Фриколлина, Фил Эванс мог уже заглянуть в окно.

В него было вставлено не выпуклое стекло, какие бывают в иллюминаторах корабля, а простое оконное стекло. Хотя и не особенно толстое, оно все же мешало Филу Эвансу рассмотреть местность, ибо поле зрения его и так уже было сильно ограничено размерами оконца.

- Что вы мешкаете? Разбейте стекло! - закричал дядюшка Прудент. - Вам будет виднее.

Фил Эванс изо всех сил ударил рукояткой своего ножа по стеклу, которое издало серебряный звон, но не разбилось.

Второй, еще более сильный удар, - и тот же результат!

- Ах, вот оно что! - вскричал Фил Эванс. - Небьющееся стекло!

И действительно, стекло это было, видимо, закалено по способу изобретателя Сименса, так как, несмотря на энергичные удары, оставалось целым и невредимым.

Однако снаружи теперь уже было достаточно светло, и взору открывалось окружающее пространство, по крайней мере в пределах поля зрения, очерченного рамой окна.

- Что вам видно? - спросил дядюшка Прудент.

- Ничего!

- Как? Вы не видите леса?

- Нет!

- Даже вершин деревьев?

- Их тоже не видать!

- Значит, мы больше не находимся посреди поляны?

- Не вижу ни поляны, ни парка!

- Различаете ли вы по крайней мере крыши домов или верхушки монументов? - воскликнул дядюшка Прудент, разочарование и ярость которого все усиливались.

- Ни крыш, ни монументов.

- Как! Ни мачты с флагом, ни церковной колокольни, ни фабричной трубы?

- Ничего, кроме воздушного пространства.

В это мгновение дверь отворилась. На пороге показался какой-то человек.

То был Робур.

- Достопочтенные сторонники воздушных шаров, - громко произнес он, - отныне вы свободны и можете передвигаться в любом направлении.

- Свободны?! - вскричал дядюшка Прудент.

- О да... В пределах «Альбатроса»!

«Когда, наконец, человек перестанет ползать по поверхности земли и поселится в лазурной тишине небес?»

На этот вопрос Камиля Фламмариона нетрудно ответить: это произойдет в эпоху, когда развитие механики даст возможность решить проблему авиации. И как уже предсказывали несколько лет назад некоторые ученые, все более широкое применение электричества должно постепенно привести к разрешению этой проблемы.

Задолго до 1783 года, когда братья Монгольфье сконструировали свой воздушный шар, названный по их имени «монгольфьером», а физик Шарль построил свой первый аэростат, некоторые дерзкие умы уже грезили о завоевании воздушных просторов с помощью механизмов. Следовательно, первые изобретатели и не помышляли об «аппаратах легче воздуха», ибо при тогдашнем уровне развития физики подобная мысль не могла даже возникнуть. Они рассчитывали осуществить воздушное сообщение с помощью «аппаратов тяжелее воздуха» - летательных машин, построенных наподобие птиц.

Именно по этому пути и пошел безумец Икар, сын Дедала, но, едва он приблизился к солнцу, его крылья, скрепленные воском, рассыпались в воздухе.

Однако, оставляя в стороне древнюю мифологию и не останавливаясь на Архитасе Тарентском, можно утверждать, что в трудах Данте из Перуджи, Леонардо да Винчи и Гвидотти уже отстаивается идея создания механизмов, способных перемещаться в воздушном пространстве. Прошло еще два с половиной столетия, и число изобретений в этой области начало заметно возрастать. В 1742 году маркиз де Баквилль изготовляет систему крыльев, испытывает ее над Сеной и при падении ломает себе руку. В 1768 году Поктон предлагает свой проект летательного аппарата, снабженного двумя винтами - подъемным и гребным. В 1781 году архитектор принца Баденского Меервейн создает летательную машину, построенную по принципу орнитоптера; он оспаривает возможность управления недавно изобретенными воздушными шарами. В 1784 году Лонуа и Бьенвеню строят геликоптер, приводимый в движение пружинами. В 1808 году австриец Якоб Деген делает попытку подняться в воздух. В 1810 году выходит в свет брошюра Деньо, из Нанта, в которой разработаны принципы «аппаратов тяжелее воздуха». Затем, с 1811 по 1840 год появляются исследования и изобретения Берблингера, Вигаля, Сарти, Дюбоше, Каньяра де Латура. В 1842 году англичанин Генсон разрабатывает систему наклонных плоскостей и винтов, которые приводятся в движение паровым двигателем; в 1845 году Коссю сооружает летательный аппарат с подъемными винтами; в 1847 году Камиль Вер предлагает свой план геликоптера с крыльями из перьев; в 1852 году Летюр изобретает управляемый парашют, во время испытания которого разбивается насмерть; в том же году Мишель Лу разрабатывает конструкцию скользящей плоскости, снабженной четырьмя вращающимися винтами; в 1853 году Белегик выдвигает идею аэроплана, приводимого в движение тяговыми винтами. Воссен-Шардан предлагает проект управляемого воздушного змея, а Жорж Коле - различные конструкции летательных машин с газовыми двигателями. С 1854 по 1863 год появляются новые имена: Джозеф Плайн, взявший патент на несколько воздушных аппаратов, Бреан, Карлингфорд, Ле Бри, дю Тампль, Брайт, применивший подъемные винты, вращавшиеся навстречу друг другу, Смайти Панафье, Кронье и другие. Наконец, в 1863 году благодаря усилиям Надара в Париже создается «Общество аппаратов тяжелее воздуха». Оно оказывает содействие изобретателям, испытывающим различные летательные машины; на некоторые из них уже получены патенты. Таковы: геликоптер с паровым двигателем де Понтон д’Амекура; летательный аппарат де Лаланделя, сочетающий в себе винты, наклонные плоскости и парашюты; аэроскаф де Луврие; механическая птица д’Этерно; летательная машина Груфа, крылья которой приводятся в движение рычагами. Словом, лед тронулся! С той поры изобретатели изобретают, а ученые производят расчеты, цель которых - сделать воздушное сообщение практически осуществимым. Буркар, Ле Бри, Кауфман, Смит, Стрингфеллоу, Прижан, Данжар, Помес и де ла Поз, Муа, Пено, Жобер, Гро де Вильнев, Ашенбах, Гарапон, Дюшен, Дандюрану Паризель, Дьеэд, Мелкисф, Форланини, Бриэрей, Татен, Дандрие, Эдиссон - одни, применяя систему крыльев или винтов, другие - систему наклонных плоскостей, - изобретают, создают, изготовляют и совершенствуют свои летательные машины. И эти машины взлетят в воздух в тот день, когда будет изобретен достаточно мощный и чрезвычайно легкий двигатель.

Пусть нам простят этот несколько затянувшийся перечень. Но разве не следовало показать все стадии развития идеи авиации, вплоть до той поры, когда появился Робур-Завоеватель? Разве мог бы инженер создать столь совершенный летательный аппарат, если бы он не опирался на открытия и опыты своих предшественников? Разумеется, нет! И если он испытывал лишь презрение к тем, кто все еще упорствовал в попытках создать управляемые аэростаты, то питал глубокое уважение ко всем приверженцам «аппаратов тяжелее воздуха» - англичанам, американцам, итальянцам, австрийцам, французам. Их труды, особенно технические идеи французов, развитые Робуром, помогли ему спроектировать, а затем и построить его воздушный корабль «Альбатрос», который смело рассосал небесные просторы.

- Ведь голубь летает! - сказал один из наиболее упорных сторонников авиации.

- Когда-нибудь человек будет попирать воздух, как ныне он попирает землю! - подхватил другой пылкий приверженец летательных аппаратов.

- На смену локомотивам придут воздушные поезда! - воскликнул самый шумный из них, который трубил во всех газетах о достижениях авиации, желая пробудить от спячки Старый и Новый Свет.

И действительно, опытом и расчетами было с полной очевидностью доказано, что воздушная среда - весьма прочная опора. Парашют диаметром в один метр может не только замедлить падение человека в воздухе, но и превратить его в плавный спуск. Вот что было установлено.

Было установлено также, что при значительной скорости передвижения в пространстве сила тяжести изменяется приблизительно обратно пропорционально квадрату этой скорости, и движущееся тело становится как бы невесомым.

И наконец было установлено, что несущая поверхность крыльев летающего животного, необходимая, чтобы поддерживать его в воздухе, возрастает значительно медленнее, чем вес, несмотря на то, что движение крыльев при этом замедляется.

Значит, и летательный аппарат должен быть создан сообразно этим законам природы, другими словами, «этот совершенный механизм для передвижения в воздухе», как выразился доктор Марэ из Французской Академии наук, должен походить на птицу.

В конечном счете все аппараты, при помощи которых рассчитывают разрешить проблему авиации, могут быть сведены к трем типам:

1. Геликоптеры, или спиралеферы, представляющие собой систему винтов, установленных на вертикальных осях.

2. Орнитоптеры - машины, чей полет воспроизводит естественный полет птиц.

3. Аэропланы, которые по сути дела, подобно воздушному змею, представляют собой систему наклонных плоскостей; их тянут за собою или толкают вперед горизонтально расположенные винты.

Каждая из этих систем имела и все еще имеет пылких приверженцев, твердо решивших не сдавать своих позиций.

Однако Робур по многим соображениям отбросил две последних системы.

В том, что орнитоптер, то есть механическая птица, имеет целый ряд достоинств, нет никаких сомнений. Труды и опыты г-на Рено, относящиеся к 1884 году, подтвердили это. Но, как ему уже было в свое время указано, не следует рабски подражать природе. Паровозы не были скопированы с зайцев, а пароходы - с рыб. Первым придали колеса, а ведь колеса не ноги, вторым - винты, но и винты - не плавники! Между тем это отнюдь не нанесло ущерба их скорости. Напротив. Впрочем, нам почти ничего не известно о том, что происходит с точки зрения механики во время полета птиц, которые совершают весьма сложные движения. Полагает же доктор Марэ, что, когда птица поднимает, крыло, ее правильные перья раздвигаются, чтобы дать проход воздуху. А ведь такое движение крайне трудно воссоздать в машине.

С другой стороны, не вызывает сомнений, что аэропланам суждено достичь определенных и немаловажных результатов. Их винты, лопасти которых вращаются под углом к потоку воздуха, способны придать машине быстрое движение вверх: опыты, проделанные над моделями, доказали, что грузоподъемность аэроплана, то есть вес, который он может поднять сверх собственного веса, возрастает пропорционально квадрату скорости. В этом заключается значительное преимущество аэропланов, благодаря чему они даже превосходят аэростаты, подверженные влиянию воздушных течений.

Робур полагал, что чем проще устройство воздушного корабля, тем он будет лучше. Именно винты - те самые «святые винты», над которыми потешались члены Уэлдонского ученого общества, - верой и правдой служили его летательной машине. Одни удерживали ее в воздухе, другие - толкали вперед, обеспечивая одновременно и небывалую скорость и безопасность.

В самом деле, при помощи винта с малым шагом, но значительной поверхностью лопастей, по словам г-на Виктора Татена, теоретически вполне возможно, «решая задачу в общем виде, поднять неограниченный груз с минимальной затратой сил».

Если орнитоптер, который воспроизводит в своем полете взмахи крыльев птицы, поднимается ввысь по вертикали, то лопасти винтов геликоптера рассекают воздух под углом, как будто он поднимается но наклонной плоскости. Можно сказать, что у геликоптера вместо крыльев-лопастей - крылья-винты. Как известно, винт движется только в направлении своей оси. Если ось установлена вертикально, винт перемещается в вертикальной плоскости. Если она установлена горизонтально, он перемещается в горизонтальной плоскости.

Летательный аппарат инженера Робура мог передвигаться и в горизонтальной и в вертикальной плоскостях.

Вот точное описание его «Альбатроса», в котором можно выделить три главные составные части: корпус; подъемные аппараты и аппараты тяги; машинное отделение.

Корпус. - В закругленном, прочно сбитом корпусе установлены аппараты, вырабатывающие механическую энергию, и размещены различные склады - для орудий, инструментов и приборов, а также главная кладовая для провизии всех видов; в нем помещаются и бортовые цистерны для воды. Сверху находится платформа длиною в тридцать и шириною в четыре метра, с настилом, как у палубы настоящего корабля, нос которого оканчивается волнорезом. По краям палубы - небольшие стойки, соединенные решетками из железной проволоки и деревянными перилами. На палубе возвышаются три рубки, отделения которых предназначены либо для экипажа, либо для размещения машин. В центральной рубке установлена машина, приводящая в действие все подъемные аппараты, в носовой рубке - вращающая передний гребной винт, в кормовой - вращающая задний гребной винт; все эти машины действуют независимо друг от друга. На носу, в передней рубке, расположены буфетная, кухня и помещение экипажа. На корме, в задней рубке, находятся несколько кают, среди них каюта инженера и столовая; а над всем этим высится застекленная будка: в ней рулевой при помощи мощного штурвала направляет ход воздушного корабля. Свет в рубки проникает сквозь иллюминаторы,, в которые вставлены особым способом; закаленные стекла, раз в десять прочнее обыкновенных. Под корпусом воздушного корабля расположена система гибких пружин, цель которых - смягчать толчок в момент приземления, хотя посадка летательного аппарата происходит очень плавно, ибо все его движения послушны воле инженера.

Подъемные аппараты и аппараты тяги. - Над платформой вертикально установлены тридцать семь осей, из «их по пятнадцати - вдоль бортов, с каждой стороны, и семь более высоких - посредине. Можно подумать, что это корабль о тридцати семи мачтах! Только мачты эти вместо парусов несут каждая по два горизонтально укрепленных винта небольшого диаметра и шага, которым можно придать необычайную быстроту вращения. Винты вращаются независимо один от другого, помимо этого, все они, попарно, вращаются в противоположном направлении. Подобное устройство необходимо, чтобы летательный аппарат не начал вращаться вокруг собственной оси. Таким образом, опираясь на вертикальный столб воздуха, подъемные винты создают подъемную силу, одновременно уравновешивая воздушный корабль и в горизонтальной плоскости. Итак, летательная машина инженера Робур а оборудована семьюдесятью четырьмя подъемными винтами, причем три лопасти каждого из них -соединены по краям металлическим ободом, который служит маховым колесом и тем самым облегчает работу двигателя. На носу и на корме «Альбатроса» на горизонтальных осях укреплены два четырехлопастных гребных винта с большим шагом; эти винты могут вращаться в противоположных направлениях, двигая летательный аппарат вперед или назад в горизонтальной плоскости. Их диаметр больше, чем диаметр подъемных винтов, и они также могут вращаться с необыкновенной быстротой.

Словом, создавая свой «Альбатрос», инженер Робур усовершенствовал системы летательных аппаратов, которые признали лучшими гг. Коссю, де Лаландель и де Понтон д’Амекур. Но он имел полное право считать себя пионером в выборе и использовании источника энергии для двигателей своего воздушного корабля.

Машинное отделение. - Не в водяном паре или парах других жидкостей, не в сжатом воздухе или «ном упругом газе, не во взрывчатых смесях, способных производить механическую работу, нашел Робур источник энергии, необходимой для того, чтобы удерживать в воздухе и приводить в движение свой летательный аппарат. Он обратился к электричеству - той силе, которой суждено в один прекрасный день сделаться душою промышленности. Впрочем, инженер не стал применять никакой машины, вырабатывающей электрический ток, но ограничился лишь батареями и аккумуляторами. Однако какие элементы входили в состав этих батарей, какие кислоты приводили их в действие? Это Робур хранил в тайне, так же как и устройство аккумуляторов. Какова была природа их положительных и отрицательных полюсов? Этого никто не знал. Изобретатель опасался - и не без основания - даже взять патент на это изобретение. Так или иначе, а успех был несомненный: батареи обладали необычайной мощностью, кислоты - почти не испарялись и не замерзали, аккумуляторы значительно превосходили своими достоинствами аккумуляторы Фор-Селлон-Фолькмара, наконец сила тока измерялась неслыханным дотоле количеством ампер. Поэтому «Альбатрос» располагал почти неограниченным запасом электрической энергии, и она приводила в действие всю систему его винтов, которые сообщали летательной машине Робура подъемную и поступательную силу, с лихвой покрывавшую все ее потребности при любых обстоятельствах.

Итак, повторяем - идея применить электричество как источник энергии для воздушных сообщений принадлежит исключительно инженеру Робуру. Но способ его получения он хранил в полной тайне. И если председателю и секретарю Уэлдонского ученого общества не удастся проникнуть в нее, то вполне возможно, что тайна эта будет потеряна для человечества.

Само собой понятно, что летательный аппарат обладал достаточной устойчивостью, и это объяснялось правильным выбором центра тяжести. Можно было не опасаться, что он в полете вдруг угрожающе накренится или, чего доброго, опрокинется.

Остается выяснить, какой материал употребил инженер Робур для своего воздушного корабля; кстати, название «корабль» вполне подходит «Альбатросу». Что ж это был за материал - столь прочный, что острый нож Фила Эванса не мог его даже поцарапать, а дядюшке Пруденту не удалось разгадать его природу? Всего-навсего бумага!

Уже много лет изготовление такого рода бумаги приняло широкие размеры. Неклееная бумага, листы которой пропитаны декстрином и крахмалом, а затем пропущены через гидравлический пресс, образует материал твердый, как сталь. Изготовленные из нее блоки, рельсы, колеса для вагонов - прочнее, чем изделия из металла, но зато куда легче. Именно эту прочность в соединении с легкостью и решил использовать Робур при создании своей летательной машины. Корпус, палуба, рубки, каюты - все было изготовлено из соломенной бумаги, превратившейся под прессом чуть ли не в металл; бумага эта приобрела еще одно свойство - невоспламеняемость, - особенно важное для воздушного корабля, движущегося на большой высоте. Различные составные части подъемных аппаратов и аппаратов тяги - оси и лопасти винтов - были изготовлены из желатинированной фибры, одновременно прочной и гибкой. Материал этот, способный принимать любую форму, не растворяющийся в большинстве газов и жидкостей, в частности в кислотах и спиртах, не говоря уже о его изоляционных качествах, был просто незаменим в машинном отделении «Альбатроса».

Инженер Робур, боцман Том Тэрнер, механик с двумя подручными, два рулевых и повар - всего восемь человек - составляли экипаж «Альбатроса»; они без труда справлялись с вождением воздушного корабля во время полета. Охотничье и военное оружие, приспособления для рыбной ловли, электрические фонари, наблюдательные приборы, буссоли и секстаны, чтобы определять путь, термометр для измерения температуры, различные барометры - одни для определения достигнутой высоты, другие для того, чтобы отмечать перемены в атмосферном давлении, штормгласс для предсказания бури, небольшая библиотека, портативная типография, артиллерийское орудие, установленное на вращающемся лафете в центре платформы, заряжавшееся с казенной части и выбрасывавшее ядра калибром в шестьдесят миллиметров, запас пороха и пуль, динамитные шашки, кухня, обогреваемая током от аккумуляторов, солидный запас мясных и овощных консервов, уложенных в камбузе рядом с несколькими бочонками брэнди, виски и джина, - словом, все, что нужно, чтобы в продолжение нескольких месяцев не приземляться, входило в состав оборудования и припасов воздушного корабля, не говоря уже о знаменитой трубе!

Помимо этого, на борту «Альбатроса» была легкая, не тонущая в воде резиновая лодка, которая могла выдержать вес восьми человек на поверхности реки, озера или спокойной морской глади.

Однако позаботился ли по крайней мере Робур о парашютах на случай неожиданной катастрофы? Нет! Он не допускал и мысли о возможности катастрофы. Оси винтов вращались независимо друг от друга, и остановка одних не мешала движению других. А для того, чтобы «Альбатрос» мог держаться в своей родной стихии - воздухе, - было достаточно, чтобы работала лишь половина его винтов.

- Благодаря моему «Альбатросу», - заявил вскоре Робур-Завоеватель своим новым гостям, - гостям поневоле, - я отныне властелин седьмой части света, большей, чем Австралия, Океания, Азия, Америка и Европа вместе взятые - моей воздушной Икарии, которую когда-нибудь заселят тысячи икарийцев!

Председатель Уэлдонского ученого общества был ошеломлен, его коллега поражен. Но и тот и другой старались ничем не выдать своего вполне понятного изумления.

Зато слуга Фриколлин, узнав, что он находится на борту летательной машины, уносящей его в пространство, пришел в ужас и даже не думал этого скрывать.

Между тем подъемные винты быстро вращались над головой пассажиров. И хотя скорость их вращения была весьма значительна, ее можно было бы утроить, если бы «Альбатросу» захотелось подняться в более высокие слои атмосферы.

Что касается двух гребных винтов, делавших небольшое число оборотов, то они придавали летательному аппарату скорость всего лишь в двадцать километров в час.

Перегнувшись через борт, пассажиры «Альбатроса» могли различить внизу длинную и извилистую ленту воды, змеившуюся, словно простой ручей, по холмистой равнине между небольшими озерами, сверкавшими под косыми лучами солнца. На самом деле то была река и к тому же одна из самых крупных в этой местности. На левом ее берегу вырисовывалась горная цепь, которая тянулась вдаль насколько хватал взгляд.

- Не соблаговолите ли вы, наконец, сообщить нам, где мы находимся? - спросил дядюшка Прудент дрожащим от ярости голосом.

- В этом нет надобности, - отвечал Робур.

- Тогда вы, быть может, скажете, куда мы направляемся? - вмешался Фил Эванс.

- В пространство.

- И это продолжится...

- Столько, -сколько будет нужно.

- Уж не идет ли речь о кругосветном путешествии? - с иронией спросил Фил Эванс.

- Даже больше, - ответил Робур.

- А если это путешествие нас не устраивает?.. - начал дядюшка Прудент.

- Надо, чтобы оно вас устраивало!

Вот какой характер приобретали отношения между хозяином «Альбатроса» и его гостями, чтобы не сказать узниками. Но Робур, как видно, хотел прежде всего дать своим противникам время оправиться, полюбоваться чудесным летательным аппаратом, уносившим их в воздушные просторы, и, конечно, поздравить его изобретателя. Потому он и делал вид, что просто-напросто прогуливается по палубе. Члены Уэлдонского ученого общества могли тем временем по своему выбору либо изучать расположение машин, либо осматривать каюты и остальные помещения воздушного корабля, или же посвятить все свое внимание пейзажу, который отчетливо вырисовывался внизу.

- Дядюшка Прудент, - заговорил Фил Эванс, - если я не ошибаюсь, мы пролетаем сейчас над центральной частью канадской территории. Река, что течет на северо-запад, - это река Святого Лаврентия. А город, который мы оставили позади, - Квебек.

То был на самом деле старинный город Шамплена; его железные крыши блестели на солнце, точно рефлекторы. Следовательно, «Альбатрос» достиг сорок шестого градуса северной широты, чем и объяснялось столь раннее наступление утра и необычная продолжительность зари.

- Да, - повторил Фил Эванс, - этот город, с крепостью на холме, раскинувшийся под нами амфитеатром, - несомненно Квебек, Гибралтар Северной Америки. Вот его соборы - английский и французский! А вот и таможня, над куполом которой реет британский флаг!

Фил Эванс не кончил еще говорить, а столица Канады начала уже исчезать из виду. Воздушный корабль входил в зону легких облаков, которые мало-помалу затягивали землю.

В это время, увидев, что председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества перенесли свое внимание на наружное устройство «Альбатроса», Робур приблизился к ним и спросил:

- Ну как, господа, вы все еще сомневаетесь в том, что аппараты тяжелее воздуха пригодны для воздушного сообщения?

Было трудно не признать очевидности. Тем не менее дядюшка Прудент и Фил Эванс ничего не ответили.

- Вы молчите? - продолжал инженер. - Как видно, голод мешает вам говорить!.. Но если я и позволил себе вовлечь вас в это долгое путешествие по воздуху, поверьте, я вовсе не собираюсь кормить вас этим мало питательным веществом. Вас ожидает первый завтрак.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс чувствовали, что голод уже настойчиво дает о себе знать; поэтому они решили отбросить всякие церемонии. Ведь завтрак в конце концов ни к чему не обязывает! И когда они вернутся на землю, то сохранят за собой полную свободу действий по отношению к Робуру.

Их тут же проводили в заднюю рубку, где помещалась маленькая столовая. Здесь, в сторонке, был уже накрыт для них отдельный стол, за которым им предстояло обедать во время путешествия. На завтрак были поданы различного рода консервы, а также галеты, приготовленные наполовину из муки, наполовину из мясного порошка и приправленные небольшим количеством свиного сала; из этих галет, разведенных в кипятке, получается превосходный бульон; затем последовали ломтики жареной ветчины и - в качестве напитка - чай.

Фриколлин тоже не был забыт. В передней рубке его ожидал наваристый бульон, приготовленный из тех же галет. Должно быть, он сильно проголодался, если ему все же удалось позавтракать, хотя зубы его стучали от страха, а челюсти отказывались служить.

- А вдруг эта штука разобьется?!. А вдруг эта штука разобьется!.. - повторял злосчастный негр.

Он пребывал в состоянии томительного страха. Подумать только! Ведь если он свалится с высоты полутора тысяч метров, то превратится в лепешку!

Через час дядюшка Прудент и Фил Эванс вновь показались на палубе. Робура нигде не было видно. Лишь рулевой стоял в своей застекленной будке на корме и, устремив взгляд на буссоль, невозмутимо следовал курсу, заданному инженером.

Что до остальных членов экипажа, то они, видимо, еще сидели за завтраком. Только помощник механика, приставленный наблюдать за машинами, переходил от рубки к рубке.

Если скорость воздушного корабля и была значительна, наши герои почти не замечали ее, хотя «Альбатрос» уже вышел из облаков и внизу, в полутора тысячах метров, показалась земля.

- В это невозможно поверить! - воскликнул Фил Эванс.

- Ну и не будем верить, - ответил дядюшка Прудент.

Они перешли на нос воздушного корабля и теперь пристально всматривались в открывавшийся на западе горизонт.

- А вот и другой город! - заметил Фил Эванс.

- Знаком ли он вам?

- Да! Мне думается, это - Монреаль.

- Монреаль?.. Но мы ведь пролетели над Квебеком всего каких-нибудь два часа назад!

- Это доказывает, что летательная машина движется со скоростью по крайней мере двадцати пяти лье в час.

В самом деле, такова и была скорость воздушного корабля, и если пассажиры не испытывали при этом никаких неприятных ощущений, то потому, что движение «Альбатроса» совпадало тогда с направлением ветра. В безветренную погоду такая скорость сильно мешала бы людям, ибо она немногим уступает скорости экспресса. При полете против ветра ее было бы невозможно выносить.

Фил Эванс не ошибся. Внизу под «Альбатросом» показался Монреаль, который нетрудно было распознать по Виктория-Бридж - трубчатому мосту, переброшенному через реку Святого Лаврентия, подобно тому, как железнодорожный мост в Венеции переброшен через лагуну. Затем взору открылись широкие улицы, огромные магазины, здания банков, напоминавшие дворцы, кафедральный собор, недавно воздвигнутый по образцу собора св. Петра в Риме, и, наконец, венчающая городской ансамбль гора Мон-Рояль, на которой разбит чудесный парк.

По счастью, Фил Эванс уже бывал прежде в важнейших городах Канады. Поэтому он мог узнать некоторые из них, не прибегая к помощи Робура. Миновав Монреаль, они около половины второго пролетели над Оттавой, расположенной возле водопадов, которые сверху походили на гигантский бурлящий котел, переливавшийся через край. Поистине грандиозное зрелище!

- А вот и дворец, где помещается парламент!

С этими словами Фил Эванс указал на здание, напоминавшее нюрнбергскую игрушку. Этот стоявший на холме дворец своей многоцветной раскраской походил на здание парламента в Лондоне, подобно тому, как собор в Монреале походил на собор св. Петра в Риме. Так или иначе, внизу раскинулась Оттава.

Но вот город начал уменьшаться и вскоре превратился в светлое пятно на горизонте.

Было около двух часов дня, когда Робур вновь показался на палубе. Его сопровождал боцман Том Тэрнер. Инженер сказал ему несколько слов, а тот передал их двум своим помощникам, которые несли вахту на носу и на корме воздушного корабля. По первому знаку рулевой изменил курс «Альбатроса» на два градуса к юго-западу. В то же мгновение дядюшка Прудент и Фил Эванс заметили, что гребные винты воздушного корабля стали вращаться с большей скоростью.

Впрочем, и эта скорость могла быть увеличена еще вдвое и тогда превзошла бы максимальную быстроту передвижения, достигнутую до, тех пор на земле.

Судите сами! Миноносцы делают по двадцать два узла, то есть по сорок километров в час; поезда на английских и французских железных дорогах - по сто километров; механические сани на замерзших реках Соединенных Штатов - по сто пятнадцать; паровоз с зубчатой передачей, построенный в мастерских Патерсона, показал на линии озера Эри скорость в сто тридцать километров, а локомотив на участке между Торнтоном и Джерси - сто тридцать семь километров.

Между тем «Альбатрос» при максимальном числе оборотов своих гребных винтов мог делать до двухсот километров в час, то есть около пятидесяти метров в секунду.

А ведь это - скорость урагана, с корнем выворачивающего деревья, или шквала, который пронесся над Кагором 21 сентября 1881 года, делая по сто девяносто четыре километра в час. Это средняя скорость полета почтового голубя, которую превосходит лишь быстрота полета обыкновенной ласточки (67 метров в секунду) и каменного стрижа (89 метров в секунду).

Словом, как об этом уже говорил Робур, «Альбатрос», используя всю силу своих винтов, мог бы совершить кругосветное путешествие за двести часов, то есть всего лишь за восемь дней!

Заметим кстати, что протяженность железнодорожных путей на земном шаре составляла в то время четыреста пятьдесят тысяч километров, другими словами железнодорожные рельсы могли бы одиннадцать раз опоясать землю по экватору. Впрочем, это очень мало интересовало Робура! Разве не принадлежало его летательной машине все воздушное пространство, служившее для нее надежной опорой?

Надо ли добавлять, что загадочное тело, появление которого до такой степени взбудоражило жителей обоих полушарий, было воздушным кораблем инженера Робура? Труба, оглашавшая громкими звуками небесные просторы, принадлежала боцману Тому Тэрнеру. А флаг, укрепленный на всех самых высоких зданиях Европы, Азии и Америки, был флагом Робура-Завоевателя и его «Альбатроса».

Если до тех пор инженер принимал некоторые меры предосторожности, чтобы остаться неузнанным, если он путешествовал преимущественно ночью, лишь порою зажигая свои электрические фонари, а в течение дня скрывался за облаками, то теперь он, казалось, не хотел дольше сохранять в тайне свою победу. Не для того ли прибыл он в Филадельфию и явился в зал заседаний Уэлдонского ученого общества, чтобы сообщить миру о своем удивительном открытии, чтобы убедить ipso facto[14] даже самых недоверчивых противников?

Читателям известно, как он был принят, и они увидят в дальнейшем, каким испытаниям собирался Робур подвергнуть председателя и секретаря вышеупомянутого ученого общества.

Между тем инженер приблизился к обоим коллегам, которые изо всех сил старались скрыть, какое удивление вызвало в них все, что им, вопреки желанию, довелось увидеть и пережить. Очевидно, под черепами обоих англосаксов жило такое упрямство, которое очень трудно было победить.

Со своей стороны, Робур и вида не подавал, что он это замечает, и, словно продолжая прерванный больше двух часов назад разговор, сказал:

- Господа, вы, конечно, задаете себе вопрос, может ли мой летательный аппарат, великолепно приспособленный для воздушных сообщений, развить большую скорость? Он был бы недостоин называться покорителем воздушных стихий, если бы не мог стремительно поглощать пространство! Я хотел, чтобы воздушная среда стала для меня надежной опорой, и она стала ею. Я понял, что для победы над ветром надо попросту стать сильнее его, и вот я сильнее ветра! Я не нуждаюсь ни в парусах, чтобы нестись вперед, ни в веслах или колесах, чтобы ускорять свое движение, ни в рельсах, чтобы мчаться еще быстрее. Воздух - вот все, что мне нужно! Воздух окружает меня, как вода окружает подводную лодку, и мои гребные винты врезаются в него, как винты парохода врезаются в волны. Вот каким образом я разрешил проблему авиации. Вот чего никогда не достичь ни воздушному шару, ни другому аппарату легче воздуха.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс хранили полное молчание. Но это нисколько не обескуражило инженера. Он лишь легонько усмехнулся и продолжал:

- Вы, вероятно, спрашиваете себя, может ли «Альбатрос» перемещаться не только в горизонтальном, но и в вертикальном направлении, словом, может ли он соперничать с воздушным шаром даже тогда, когда речь идет о достижении верхних слоев атмосферы? Так вот, я бы вам не советовал состязаться на своем аэростате «Вперед» с моим «Альбатросом».

Коллеги лишь пожали плечами. Именно тут они, пожалуй, и ожидали поражения инженера.

Робур подал знак. Тотчас же гребные винты воздушного корабля остановились. Затем, пролетев в силу инерции еще около мили, «Альбатрос» неподвижно застыл в воздухе.

По второму знаку Робура подъемные винты стали вращаться с такой быстротой, которую можно сравнить лишь со скоростью вращения звуковых сирен во время акустических опытов. Производимый этими винтами звук «фрррр» поднялся приблизительно на октаву по звуковой шкале, однако сила его уменьшилась вследствие того, что винты вращались теперь в разреженном воздухе. Летательный аппарат взмыл прямо ввысь, точно жаворонок, который оглашает своим пронзительным криком окружающие просторы.

- Господин!.. Господин!.. - твердил Фриколлин. - Только бы эта штука не разбилась!

Робур лишь презрительно улыбнулся в ответ. За несколько минут «Альбатрос» достиг высоты в две тысячи семьсот метров, что расширяло поле зрения его пассажиров до семидесяти миль, а затем он поднялся до четырех тысяч метров, на что указал барометр, упавший до 480 миллиметров.

Совершив этот опыт, «Альбатрос» снова снизился. В верхних слоях атмосферы давление падает, что приводит к уменьшению кислорода в воздухе, а вследствие этого и в крови. Вот в чем кроется причина несчастных случаев, происходивших с некоторыми воздухоплавателями. Робур не хотел без нужды подвергать своих людей такой опасности.

Поэтому «Альбатрос» вновь опустился на высоту, лететь на которой ему было всего удобнее, и гребные винты еще быстрее помчали его на юго-запад.

- Теперь, господа, вы, надеюсь, получили ответ на вопрос, который себе задавали? - проговорил инженер.

Затем, опершись на перила здесь же, в носовой части воздушного корабля, он погрузился в раздумье.

Когда Робур поднял голову, он увидел возле себя председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества.

- Инженер Робур, - начал дядюшка Прудент, который тщетно пытался овладеть собой, - напрасно вы полагаете, что нас занимают вопросы, которые вы сами задаете! Но мы и в самом деле хотим задать вам вопрос, на который, надеемся, вы соблаговолите ответить.

- Спрашивайте.

- По какому праву вы напали на нас в Фэрмонт-парке, в Филадельфии? По какому праву вы заперли нас в этой темнице? По какому праву вы увозите нас, вопреки нашему желанию, на борту своей летательной машины?

- А по какому праву, господа любители воздушных шаров, - перебил Робур, - по какому праву вы меня оскорбили, освистали и угрожали мне в своем клубе с такой яростью, что я удивляюсь, как ушел оттуда живым?

- Спрашивать - не значит отвечать, - вмешался Фил Эванс, - и я тоже требую ответа: по какому праву?..

- Вам угодно знать?..

- Да, пожалуйста.

- По праву более сильного!

- Какой цинизм!

- И все же это именно так!

- А как долго, гражданин инженер, - спросил дядюшка Прудент, который в конце концов вышел из себя, - как долго намерены вы пользоваться этим правом?

- Как можете вы, господа, - с иронией спросил Робур, - задавать мне подобный вопрос, когда вам достаточно опустить взор, чтобы насладиться зрелищем, равного которому нет на свете?

В ту минуту «Альбатрос» словно гляделся в необозримую зеркальную гладь озера Онтарио. Он только что пролетел над страною, так поэтично воспетой Купером, и парил теперь над южным берегом этого обширного водоема, направляясь к прославленной реке, которая несет в него воды озера Эри, разбивая их о свои пороги.

На мгновение величавый гул, напоминавший раскаты грома, донесся до воздушного корабля. Казалось, влажный туман внезапно поднялся в воздух, - так заметно посвежело вокруг.

Прямо под «Альбатросом» с порогов полукружьем низвергались огромные потоки воды. Казалось, струи расплавленного хрусталя, преломляя солнечные лучи, переливаются тысячью радуг. Величественная картина!

Переброшенный перед водопадами мостик, точно нить, соединял один берег с другим. Тремя милями ниже виднелся висячий мост, по которому медленно двигался поезд, переправляясь с канадского берега на американский.

- Ниагарские водопады!

Эти слова невольно вырвались у Фила Эванса, между тем как дядюшка Прудент делал над собой величайшие усилия, чтобы не восхищаться всеми этими чудесами.

Еще минута - и «Альбатрос» уже оставил позади реку, которая отделяет Соединенные Штаты от канадской территории, и устремил свой полет над обширными пространствами Северной Америки.

В одной из кают кормовой рубки дядюшку Прудента и Фила Эванса ожидали две великолепные кушетки, несколько перемен белья и платья, плащи и пледы. Даже на трансатлантическом пароходе они не пользовались бы большими удобствами. И если наши воздухоплаватели спали дурно, то лишь потому, что им мешали забыться вполне понятные тревоги. В какое опасное приключение были они вовлечены? Какие еще испытания ожидали их по воле Робура и против их собственной воли (да простит нам читатель невольный каламбур!)? Чем закончится вся эта авантюра и чего, собственно, добивается инженер? Вот что занимало их мысли в ту бессонную ночь.

Слуга Фриколлин был помещен в носовой части «Альбатроса», в каюте рядом с той, которую занимал повар воздушного корабля. Это соседство было ему по душе: Фриколлин любил общество великих мира сего! В конце концов он заснул, но сон его был полон кошмаров - ужасных полетов в пространстве и головокружительных падений с высоты.

А между тем что могло быть покойнее этого плавного движения в атмосфере, особенно ночью, когда прекратилось всякое дуновение ветерка. Окружающую тишину нарушал лишь шум вращающихся винтов. Порою с земли доносился свисток одинокого паровоза, бежавшего по рельсам, да голоса домашних животных. Какой удивительный инстинкт! Эти земные твари чувствовали приближение летательной машины и в испуге жалобно кричали при ее появлении.

На следующий день, 14 июня, в пять часов утра дядюшка Прудент и Фил Эванс уже прогуливались по настилу, служившему палубой воздушного корабля. За ночь ничего не изменилось: на носу попрежнему стоял вахтенный, на корме - рулевой.

Однако зачем нужен был вахтенный? Разве им угрожала опасность столкновения с другим летательным аппаратом? Разумеется, нет. У Робура еще не было подражателей. Что же касается встречи с каким-нибудь воздушным шаром, то она была так мало вероятна, что ею смело можно было пренебречь. Во всяком случае, «Альбатросу» не приходилось опасаться такого столкновения. Зато оно весьма печально окончилось бы для воздушного шара: припомните басню о чугунном котле и глиняном горшке!

Но могло ли все-таки произойти какое-либо столкновение? Да! Воздушный корабль, как и всякое другое судно, мог потерпеть крушение, если бы путь ему преградила гора, которую не удалось бы обогнуть или преодолеть. Горы были рифами воздушного океана, и «Альбатросу» следовало избегать их, подобно тому, как корабль избегает рифов на море.

Правда, как и положено капитану, инженер заранее наметил для своего корабля кратчайший путь, пролегавший над самыми высокими хребтами. Итак, «Альбатросу» предстояло лететь над горным краем, и благоразумие требовало, чтобы экипаж был начеку на случай, если воздушный корабль слегка отклонится от заданного курса.

Рассматривая местность, расстилавшуюся под ними, дядюшка Прудент и Фил Эванс увидели огромное озеро, к южному берегу которого приближался «Альбатрос». Они поняли, что за ночь воздушный корабль пролетел над озером Эри из конца в конец. А так как он мчался прямо на запад, то замеченное ими озеро могло быть только озером Мичиган.

- Нет никакого сомнения! - вскричал Фил Эванс. - Это скопление крыш на горизонте - Чикаго!

Он был прав: перед ними действительно был «Владыка Запада», город, где пересекаются семнадцать железнодорожных линий, - громадное вместилище, куда стекаются товары из Индианы, Огайо, Висконсина, Миссури - штатов, образующих западную часть Американской Федерации.

Вооружившись великолепным морским биноклем, который он отыскал в своей каюте, дядюшка Прудент легко различал главные городские строения. Фил Эванс называл ему церкви, общественные здания, многочисленные «элеваторы», или механизированные склады, и, наконец, указал на огромную гостиницу Шерман, похожую на гигантскую игральную кость; очками ей служили сотни окон, блестевших на фасадах этого здания.

- Если мы над Чикаго, - заметил дядюшка Прудент, - это доказывает, что нас занесло на запад значительно дальше, чем требуется для быстрого возвращения домой.

И в самом деле, «Альбатрос» все больше удалялся по прямой линии от столицы Пенсильвании.

Однако, если бы дядюшка Прудент вздумал убеждать Робура повернуть обратно на восток, - он все равно не мог бы этого сделать: то ли инженер был занят каким-либо делом, то ли еще спал, но в то утро он не спешил выходить из каюты. И обоим воздухоплавателям пришлось отправиться завтракать так и не повидавшись с ним.

Со вчерашнего дня скорость воздушного корабля не изменилась. Он летел на запад по ветру, и поэтому его быстрое перемещение не беспокоило пассажиров, а так как температура воздуха падает всего на один градус на каждые сто семьдесят метров высоты, то на палубе было не особенно холодно. В ожидании инженера дядюшка Прудент и Фил Эванс неторопливо беседовали, прогуливаясь, можно сказать, под сенью винтов, которые вращались так стремительно, что их сверкавшие лопасти сливались в полупрозрачный диск.

За каких-нибудь два с половиной часа «Альбатрос» пролетел вдоль всей северной границы штата Иллинойс. Он пронесся над берегами «Отца вод» - Миссисипи, причем плывшие по реке двухпалубные пароходы казались сверху простыми челноками. Затем «Альбатрос» промчался над штатом Айова, и в одиннадцать часов утра под ним промелькнул город Айова-Сити.

Извилистые гряды холмов, так называемых «bluffs», пересекают эту территорию с юга на северо-запад. Высота их незначительна, и воздушному кораблю не пришлось подниматься ни на один фут. Впрочем, холмы эти вскоре начали понижаться и сменились просторными равнинами Айовы; всю западную половину этого штата, а также часть штата Небраска, занимают бесконечные прерии, которые простираются вплоть до подножья Скалистых гор. Внизу со всех сторон бежали многочисленные речки - притоки и притоки притоков Миссури. На их берегах виднелись города и селения, но они попадались все реже и реже» ибо «Альбатрос» быстро приближался к районам Дальнего Запада.

Ничего примечательного в тот день не произошло. Дядюшка Прудент и Фил Эванс были полностью предоставлены самим себе. Едва ли они заметили растянувшегося в носовой части палубы Фриколлина, который закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Однако негр не страдал от головокружения, как можно было предположить. Находясь на борту воздушного корабля, человек не имеет ориентиров и потому не испытывает головокружения, которое охватывает его на кровле высокого здания. Бездна не влечет к себе, когда смотришь вниз из гондолы аэростата или с палубы воздушного корабля, вернее, под ногами воздухоплавателя открывается не бездна, а безбрежный горизонт, который, словно поднимаясь вместе с ним, окружает его со всех сторон.

В два часа «Альбатрос» пролетал над Омахой. Находящийся у границы штата Небраска, город Омаха-Сити - подлинное сердце Тихоокеанской железной дороги, гигантского рельсового пути, длиной в полторы тысячи лье, соединяющего Нью-Йорк и Сан-Франциско. На мгновение внизу тускло блеснули желтоватые воды Миссури, а затем показались деревянные и кирпичные постройки города, расположенного в центре этого богатейшего бассейна, словно пряжка на железном поясе, который стягивает талию Северной Америки. Нет сомнения, что, пока пассажиры воздушного корабля внимательно рассматривали город, жители Омахи в свою очередь обратили внимание на странный летательный аппарат. И все же их удивление при виде парящего в небе «Альбатроса» вряд ли могло сравниться с удивлением председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества, когда они впервые обнаружили, что находятся на борту воздушного корабля.

Так или иначе, но появление «Альбатроса» должно было вскоре сделаться достоянием газет Соединенных Штатов и послужить объяснением загадочному явлению, которое столько времени занимало и тревожило весь мир.

Час спустя Омаха уже скрылась из виду. И вскоре не осталось сомнений, что воздушный корабль взял курс на север, оставляя в стороне русло Платт-ривер, по долине которой Тихоокеанская железная дорога следует через прерии. Это никак не могло прийтись по вкусу дядюшке Пруденту и Филу Эвансу.

- Неужели он собирается всерьез осуществить свой нелепый план и увезти нас на другую сторону земного шара? - спросил один из них.

- И к тому же против нашей воли? - подхватил другой. - Ну, Робур, берегись же! Я не такой человек, чтобы позволить делать с собой, что кому вздумается!..

- И я тоже! - подхватил Фил Эванс. - Но, поверьте, дядюшка Прудент, вам надо умерить свой пыл...

- Умерить пыл!..

- И сдержать гнев до поры до времени...

Часов в пять вечера, миновав Черные горы, поросшие елями и кедрами, «Альбатрос» летел над территорией, которую метко назвали Дикими Землями штата Небраска. Взору открылось беспорядочное нагромождение холмов цвета охры - обломков гор, которые словно рухнули на землю и при падении раскололись на множество кусков. Издали эти глыбы принимали самые причудливые очертания. То тут, то там посреди этого гигантского каменного кегельбана, казалось, поднимались руины средневековых городов с замками, фортами и башнями и развалины крепостей с бойницами и сторожевыми будками. На самом же деле Дикие Земли - всего лишь грандиозное кладбище, где белеют мириады костей допотопных толстокожих и панцырных животных и, говорят, даже ископаемых людей, занесенные в эти места какой-то неведомой геологической катастрофой в глубокой древности.

К ночи весь бассейн Платт-ривер остался позади. Теперь вплоть до самого горизонта, сильно раздвинувшегося благодаря высоте, на которой летел «Альбатрос», простиралась гладкая равнина.

Этой ночью пронзительные свистки паровозов и низкие гудки пароходов уже не нарушали покоя звездного небосклона. Порою до ушей пассажиров воздушного корабля, летевшего в то время на значительно меньшей высоте, доносилось протяжное мычание: это ревели стада бизонов, бродившие по прерии в поисках водопоя и пастбищ. А когда они замолкали, слышался хруст травы под их копытами, напоминавший глухой рокот волн; и на этом фоне отчетливо выделялся непрерывный, вибрирующий звук винтов «Альбатроса».

Время от времени внизу раздавался вой волка или лисицы, крик дикой кошки да завывание койота, этого canis latrans[15], чье латинское название вполне оправдывается его звонким лаем.

Ночной воздух был напоен острым запахом мяты, шалфея и полыни, перемешанным с сильным ароматом хвойных деревьев.

Наконец, чтобы перечислить все звуки, доносившиеся с земли, надо упомянуть и о зловещем вое, который издавал уже не койот: то был крик краснокожего, и ни один житель прерий не спутал бы его с голосами хищников.

На следующее утро, 15 июня, часов в пять, Фил Эванс вышел на палубу из своей каюты, надеясь, что ему, наконец, посчастливится встретить Робура.

Желая узнать, почему инженер не показывался накануне, он обратился к боцману Тому Тэрнеру.

То был англичанин лет сорока пяти, могучего сложения, коренастый, широкоплечий, с непомерно крупной головой: такие некрасивые головы любил рисовать Гогарт, запечатлевший своей кистью эту характерную особенность представителей англосаксонской расы. Пусть читатель внимательно вглядится в четвертую гравюру, помещенную в «Harlots Progress», и он не только обнаружит там голову Тома Тэрнера на плечах у тюремщика, но и убедится, что лицо его отнюдь не производит приятного впечатления.

- Увидим ли мы сегодня инженера Робура? - спросил Фил Эванс.

- Не знаю, - ответил Том Тэрнер.

- Я не спрашиваю вас, отлучился, ли он...

- Возможно.

- Ни когда он возвратится...

- Как только закончит свои дела!

Сказав это, Том Тэрнер вошел в рубку.

Пришлось удовольствоваться этим ответом, в котором не было ничего утешительного, ибо, сверившись с буссолью, Фил Эванс установил, что «Альбатрос» продолжает двигаться на северо-запад.

Как непохож был пейзаж, возникший теперь перед глазами пассажиров воздушного корабля, на оставленную накануне бесплодную территорию Диких Земель!

Удалившись на тысячу километров от Омахи, «Альбатрос» летел над местностью, которую Фил Эванс не мог узнать по той причине, что никогда здесь не бывал. Немногочисленные форты, воздвигнутые для того, чтобы сдерживать индейцев, высились на холмах, расчерченных правильными геометрическими линиями палисадов, которыми были обнесены строения. Деревни редко попадались в этом малонаселенном крае, столь непохожем на золотоносные земли Колорадо, расположенные несколькими градусами южнее.

Вдалеке, пока еще очень смутно, начали вырисовываться очертания горной цепи; лучи встающего солнца окрашивали ее вершины в розовые тона.

Это были Скалистые горы.

В то утро дядюшка Прудент и Фил Эванс сразу же почувствовали резкий холод. Однако понижение температуры не объяснялось переменой погоды: солнце попрежнему заливало небо ослепительным светом.

- Как видно, «Альбатрос» поднялся в верхние слои атмосферы, - заметил Фил Эванс.

И в самом деле, барометр, висевший на наружной стене центральной рубки, упал до пятисот сорока миллиметров, что соответствовало примерно высоте в три тысячи метров. Необходимость вести воздушный корабль на такой значительной высоте была вызвана горным рельефом местности.

Впрочем, часом раньше он, вероятно, летел на высоте не меньше четырех тысяч метров, ибо оставил за собой горные вершины, покрытые вечными снегами.

Ничто не могло помочь дядюшке Пруденту и его спутнику определить, что это был за край. Ночью «Альбатрос», летевший с большой скоростью, мог отклониться к северу или к югу, и этого было достаточно, чтобы сбить их с толку.

И все же, обсудив различные, более или менее правдоподобные гипотезы, они остановились на следующей: лежавшая под ними местность, окруженная со всех сторон горами, была, должно быть, той областью, которую конгресс в марте 1872 года провозгласил Национальным парком Соединенных Штатов.

«Альбатрос» и в самом деле летел над этим единственным в своем роде краем. Он вполне заслуживал имени парка, но парка, где вместо холмов были горы, вместо прудов - озера, вместо ручьев - реки, вместо лабиринтов - горные цирки, а вместо фонтанов - гейзеры необыкновенной силы.

За несколько минут воздушный корабль пронесся над берегами Йеллоустон-ривер, оставив справа гору Стивенсона, и достиг границ большого озера, носящего название только что упомянутой реки. Как живописны были очертания этого природного водоема, песчаные берега которого, усеянные обсидианом и осколками хрусталя, сверкали, отражая солнечные лучи тысячами тончайших граней! Как причудливо были разбросаны островки, покрывавшие поверхность озера! Как ясно отражалось лазурное небо в этом огромном зеркале! К берегам озера Йеллоустон, одного из самых высокогорных на земном шаре, тысячами слетались обитатели пернатого царства - пеликаны, лебеди, чайки, гуси, казарки, гагары! Его обрывистые берега местами густо поросли зеленым руном деревьев - сосен и лиственниц. У подножья откосов виднелись бесчисленные трещины, над которыми клубился пар: он вырывался из недр земли, как из громадного котла, в котором подземное пламя всегда поддерживало воду в состоянии кипения.

Повару представлялся здесь редкий случай надолго запастись форелью - единственной рыбой, которая мириадами плодится в водах озера Йеллоустон. Но «Альбатрос» все время летел на такой высоте, что заняться рыбной ловлей так и не удалось, хотя добыча, вне всякого сомнения, была бы великолепной.

К тому же через три четверти часа воздушный корабль уже пересек озеро и приблизился к области, богатой гейзерами, не уступающими по красоте самым замечательным гейзерам Исландии. Перегнувшись через борт, дядюшка Прудент и Фил Эванс с восхищением наблюдали за струями горячей воды, которые взлетали вверх, словно стараясь обдать брызгами «Альбатрос».

Особенно хороши были несколько гейзеров: «Веер», чьи струи расходятся в воздухе сверкающими пластинками, «Укрепленный замок», который как будто обороняется ударами водяных столбов, «Старый друг» с его фонтаном, увенчанным радугой, и «Гигант», из недр которого бьет в небо мощный поток воды окружностью в двадцать и высотою в двести футов!

Это ни с чем не сравнимое, можно сказать, единственное в мире зрелище было, очевидно, хорошо знакомо Робуру, ибо он даже не показался на палубе. Неужели он повел «Альбатрос» над национальным заповедником только ради того, чтобы доставить удовольствие своим гостям? Во всяком случае, инженер не искал их благодарности. Не покинул он своей каюты и позднее, когда часов в семь утра воздушный корабль начал свой смелый перелет через Скалистые горы.

Известно, что этот горный массив тянется, точно гигантский спинной хребет, от крестца до затылка Северной Америки, продолжая собою Мексиканские Анды. Эту могучую горную гряду протяженностью в три с половиной тысячи километров венчает пик Джемс, высота которого достигает почти двенадцати тысяч футов.

Нет сомнения, что, учащая взмахи своих крыльев-винтов, «Альбатрос», подобно птице, взмывающей в поднебесье, мог бы пролететь над самыми высокими точками этой горной системы и одним прыжком достигнуть штатов Орегон и Юта. Однако в таком маневре не было необходимости, ибо существуют перевалы, которые позволяют преодолевать горный барьер, не взбираясь на его гребень. В Скалистых горах известно несколько «каньонов» - более или менее узких ущелий, пригодных для этой цели. Таков, например, Бриджерский перевал, по которому вьется Тихоокеанская железная дорога, выходящая затем на территорию мормонов; другие проходы лежат севернее или южнее.

Именно в один из таких каньонов и устремился «Альбатрос», умерив при этом свою скорость, чтобы не наткнуться на стенки ущелья. Искусный кормчий, твердая рука которого уверенно сжимала послушный руль, вел воздушный корабль, как ведут первоклассное судно на состязаниях Королевского яхтклуба. Это было поистине необыкновенное зрелище. И, несмотря на всю свою досаду, оба противника «аппаратов тяжелее воздуха» невольно восхищались совершенством воздушного корабля.

Меньше чем за два с половиной часа колоссальный горный хребет был преодолен, и «Альбатрос» вновь помчался с прежней скоростью - сто километров в час. Спустившись ниже, он летел теперь к юго-западу, готовясь пересечь наискось территорию штата Юта. Воздушный корабль уже снизился на несколько сот метров, когда внимание дядюшки Прудента и Фила Эванса привлекли какие-то свистки.

Их издавал поезд Тихоокеанской железной дороги, направлявшийся к городу Большого Соленого озера.

В это мгновение, послушный тайному приказу, «Альбатрос» снизился еще больше и полетел над мчавшимся на всех парах составом. Его тотчас же заметили. Несколько человек показались в дверцах вагонов. Затем многочисленные пассажиры высыпали на площадки, соединяющие вагоны в американских поездах. Некоторые даже не побоялись вскарабкаться на крыши, чтобы лучше разглядеть летательную машину. Воздух огласился криками «гип-гип, ура!»; но даже эти приветствия не заставили Робура показаться на палубе.

«Альбатрос» еще больше приблизился к земле, умерив скорость вращения подъемных винтов и замедлив свой полет, чтобы не опередить поезда, который ему ничего не стоило обогнать. Он летел над составом, точно гигантский жук, но мог в любую минуту превратиться в огромную хищную птицу. Воздушный корабль отклонялся то вправо, то влево, устремлялся вперед, возвращался назад, а над ним гордо реяло черное полотнище с золотым солнечным диском посредине. Начальник поезда развернул в ответ украшенный тридцатью семью звездами флаг Американской Федерации.

Напрасно узники пытались воспользоваться удобным случаем и сообщить о том, что с ними произошло. Напрасно председатель Уэлдонского ученого общества кричал во все горло:

- Я - дядюшка Прудент из Филадельфии!

А секретарь общества вторил ему:

- Я - Фил Эванс, его коллега!

Их голоса тонули в громких криках «ура», которыми пассажиры поезда приветствовали полет «Альбатроса».

Но вот три или четыре члена экипажа воздушного корабля показались на палубе. Один из них, по примеру моряков, обгоняющих другое судно, показал поезду конец каната, в насмешку предлагая взять его на буксир.

И «Альбатрос» понесся вперед со своей обычной скоростью; в каких-нибудь полчаса он оставил экспресс далеко позади, и вскоре последний дымок паровоза растаял на горизонте.

В час пополудни вдали показался огромный диск, который отбрасывал солнечные лучи, точно гигантский рефлектор.

- Это, должно быть, столица мормонов Солт-Лейк-Сити! - воскликнул дядюшка Прудент.

И в самом деле, под ними лежал город Большого Соленого озера, а сверкающий диск был круглым куполом храма, в котором с удобством располагались около десяти тысяч «святых» - мормонов. Подобно выпуклому зеркалу, купол отбрасывал солнечные лучи во всех направлениях.

Этот большой город, раскинувшийся у подножья Уосатчских гор, склоны которых до половины одеты кедрами и елями, стоит на берегу нового Иордана, несущего воды Юты в Большое Соленое озеро. С воздушного корабля он казался шашечной доской, на которую действительно походят многие американские города; но об этой шашечной доске можно было, пожалуй, сказать, что на ней «больше дамок, чем клеток», ибо, как известно, у мормонов процветает многоженство. Вокруг простирался хорошо обработанный, зеленеющий, богатый шерстью край, в котором стада овец насчитываются тысячами.

Но и самый город и окружающая местность промелькнули как тень, и «Альбатрос» стремительно понесся к юго-западу. Теперь быстрота его полета была весьма ощутима, ибо превышала скорость ветра.

Вскоре воздушный корабль уже летел над Невадой. Богатая серебром территория этого штата отделена от золотоносных земель Калифорнии только горами Сьерры.

- Бьюсь об заклад, - заявил Фил Эванс, - что мы еще до наступления ночи увидим огни Сан-Франциско!

- А что дальше?.. - спросил дядюшка Прудент.

В шесть часов вечера воздушный корабль пересек хребет Сьерры-Невады через ущелье Траки, по которому проходит полотно железной дороги. Оставалось преодолеть всего лишь триста километров, чтобы достичь если не Сан-Франциско, то уж во всяком случае столицы штата Калифорния - Сакраменто.

И такова была в то время скорость «Альбатроса», что не пробило еще и восьми часов, как на западе показался купол Капитолия, который вскоре исчез на противоположной стороне небосклона.

В эту минуту на палубе показался Робур. Коллеги направились к нему.

- Инженер Робур, - начал дядюшка Прудент, - мы уже достигли западных пределов Америки! Не пора ли положить предел и вашей шутке?..

- Я никогда не шучу, - возразил Робур.

Он подал знак. «Альбатрос» устремился вниз с такой скоростью, что пассажирам пришлось спешно укрыться в рубках.

Не успела дверь каюты захлопнуться, как дядюшка Прудент воскликнул:

- Еще секунда, и я бы его придушил!

- Нам надо бежать! - отозвался Фил Эванс.

- Да!.. Во что бы то ни стало!

Внезапно до них докатился протяжный гул.

Это был рокот морских валов, дробившихся о прибрежные скалы. Внизу лежал Тихий океан.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс окончательно решили бежать. Но почему они не отважились на открытую борьбу? Ведь смелое нападение могло бы сделать их господами положения на борту «Альбатроса» и позволило бы им вновь опуститься на землю в каком-нибудь пункте Соединенных Штатов. Нельзя, однако, забывать, что экипаж воздушного корабля состоял из восьми здоровенных мужчин, и надеяться одолеть их вдвоем - на Фриколлина рассчитывать не приходилось - было бы чистейшим безумием! Итак, поскольку силу применить было невозможно, оставалось действовать хитростью, как только «Альбатрос» возвратится на землю. Именно это Фил Эванс и старался втолковать своему вспыльчивому спутнику, ибо все время опасался, как бы тот необдуманным поступком не осложнил их и без того трудного положения.

Но, так или иначе, время действовать еще не пришло. Воздушный корабль с огромной скоростью несся над северной частью Тихого океана. На следующее утро, 16 июня, земля совсем скрылась из виду. И так как американское побережье, начиная с острова Ванкувер и вплоть до группы Алеутских островов (части Северной Америки, которую Россия уступила Соединенным Штатам в 1867 году), образует вытянутую на северо-запад дугу, то было вполне вероятно, что «Альбатрос» вновь пересечет западный выступ этого побережья, если только направление его полета до тех пор не изменится.

Какими долгими казались теперь ночи обоим коллегам! Вот почему по утрам они торопились покинуть свою каюту. Однако, когда они в то утро вышли на палубу, оказалось, что заря давно уже позолотила восточную часть небосклона. Приближалось июньское солнцестояние - самый длинный день в году для всего Северного полушария, и на шестидесятой параллели в эту пору ночь почти не спускается на землю.

По своему обыкновению, а быть может, и намеренно, инженер Робур не спешил в тот день выйти из рубки. Появившись, наконец, на палубе, он ограничился тем, что молча поклонился своим гостям, повстречав их на корме воздушного корабля.

Тем временем отважился покинуть каюту и Фриколлин. Он нерешительно подвигался вперед, как человек, ступающий по зыбкой почве. Глаза его покраснели от бессонницы, взор блуждал, ноги подкашивались. Прежде всего он торопливо посмотрел вверх и вздохнул с облегчением: подъемные винты вращались равномерно и безостановочно.

Вслед за тем негр неверной походкой подошел к перилам и, чтобы не потерять равновесия, вцепился в них обеими руками. По всей видимости, ему тоже хотелось взглянуть на страну, над которой «Альбатрос» парил на высоте не более двухсот метров.

Фриколлин, должно быть, сильно осмелел, коль скоро решился подвергнуть такому риску свою особу. И, надо полагать, он весьма гордился собственной отвагой.

Сначала негр откинулся всем телом подальше от перил; затем потряс поручни, чтобы убедиться в их прочности; затем выпрямился; затем наклонился вперед и слегка перегнулся за борт. Нечего и говорить, что все эти гимнастические упражнения он проделывал зажмурившись. Наконец он открыл глаза.

Какой вопль вырвался из его груди! Как стремительно отпрянул он от перил! И как глубоко втянул при этом голову в плечи!

Далеко внизу Фриколлин увидел безбрежный океан. Не будь волосы негра такими курчавыми, они, наверно, встали бы дыбом.

- Море!.. Море!.. - завопил он и грохнулся бы на палубу, если бы подоспевший повар не подхватил его.

Повар «Альбатроса» Франсуа Тапаж был француз, быть может гасконец. Если же он и не был гасконцем, то, должно быть, в детстве вдыхал воздух Гаронны. Каким образом Франсуа Тапаж оказался на службе у инженера? Какой случайности был он обязан тем, что стал членом экипажа воздушного корабля? Об этом ничего неизвестно. Так или иначе, этот весельчак болтал по-английски, как прирожденный янки.

- Эй, держись, держись! - воскликнул он, угощая негра сильным пинком в поясницу.

- Мистер Тапаж!.. - только и мог пролепетать бедняга, бросая отчаянные взгляды на винты.

- Что тебе, Фриколлин?

- Эта штука еще никогда не разбивалась?

- Нет! Но рано или поздно разобьется.

- Почему?.. Почему?..

- Потому что все приедается, все разбивается, все кончается, как говорят в наших краях.

- Но ведь под нами море!..

- Ну, коли падать, так уж лучше в море.

- Но тогда мы потонем!..

- Лучше уж потонуть, чем разлететься в дре-без-ги! - отвечал Франсуа Тапаж, скандируя каждый слог.

Минуту спустя Фриколлин, извиваясь, как ящерица, проскользнул в свою каюту.

Весь этот день, 16 июня, воздушный корабль летел со средней скоростью. Держась лишь в сотне футов от воды, он плавно скользил над залитой солнцем поверхностью словно дремавшего океана.

Дядюшка Прудент и его спутник оставались в каюте, не желая встречаться с Робуром, который, покуривая трубку, прогуливался по палубе то в одиночестве, то в обществе своего боцмана Тома Тэрнера. Подъемные винты вращались почти в два раза медленнее обычного, но и этого было достаточно, чтобы удерживать летательный аппарат в нижних слоях атмосферы.

Поэтому, если бы в той части Тихого океана водилось много рыбы, экипаж «Альбатроса» охотно занялся бы рыбной ловлей, которая не только нарушила бы однообразие путешествия, но и внесла разнообразие в ежедневный рацион. Однако на поверхности океана время от времени показывались лишь киты с желтым брюхом, достигающие двадцати пяти метров в длину. Это наиболее грозные представители породы китообразных, встречающиеся в северных морях. Китобои и те остерегаются нападать на них - так велика сила этих морских исполинов.

Однако, применив обычный гарпун или снаряд Флетчера, называемый также «бомба-дротик», которых имелось немало на борту воздушного корабля, можно было, не подвергаясь серьезной опасности, заняться охотой на кита.

Но кому нужно такое бесполезное убийство? И все же, видимо желая дать членам Уэлдонского ученого общества наглядное представление о великолепных качествах «Альбатроса», Робур разрешил начать охоту на одно из этих громадных животных.

Заслышав возглас: «Кит! Кит!», дядюшка Прудент и Фил Эванс выбежали из каюты. Не показалось ли какое-нибудь китобойное судно?.. Они так жаждали вырваться из своей летающей тюрьмы, что, появись на море корабль, готовы были кинуться в воду в надежде, что их подберет посланная за ними шлюпка.

Экипаж «Альбатроса» в полном составе уже построился на палубе. Все ждали.

- Ну что ж, приступим, мистер Робур? - спросил боцман Тэрнер.

- Хорошо, Том, - ответил инженер.

Механик и оба его помощника уже находились на своих постах в машинном отделении; по первому знаку Робура они готовы были повернуть воздушный корабль в любом направлении. Тем временем «Альбатрос» еще снизился и замер футах в пятидесяти над поверхностью океана.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс отметили про себя, что на морской глади не видно никаких признаков корабля и никакой земли, куда они могли бы добраться вплавь, если даже допустить, что Робур не стал бы их преследовать.

Несколько фонтанов пара и воды, выпущенных через дыхала китов, выдали присутствие животных, всплывших подышать на поверхность моря.

Том Тэрнер и его помощник стали на носу «Альбатроса». Рядом уже лежал наготове снаряд, состоявший из бомбы с дротиком; этими снарядами, изготовляемыми в Калифорнии, стреляют из аркебузы. Они представляют собою металлический цилиндр, заканчивающийся небольшой бомбой, также цилиндрической формы, с гарпуном на конце.

Робур тоже расположился в носовой части. С того места, где обычно стоял вахтенный, он правой рукой подавал команду механикам, а левой - рулевому. Это позволяло инженеру управлять движением воздушного корабля в обеих плоскостях - горизонтальной и вертикальной - и во всех направлениях. Просто удивительно, с какой быстротой, с какой точностью летательный аппарат подчинялся его воле. Могло показаться, что «Альбатрос» - живое существо, душою которого является Робур.

- Кит!.. Кит!.. - вновь послышался возглас Тома Тэрнера.

В самом деле - в четырех кабельтовых от «Альбатроса» - на поверхности моря показалась спина кита.

Воздушный корабль понесся вперед, в погоню за гигантским животным, и остановился футах в шестидесяти от него.

Том Тэрнер приложил к плечу аркебузу, покоившуюся на специальной сошке, укрепленной в носовой части «Альбатроса». Раздался выстрел, и снаряд на длинном канате, прочно привязанном к палубе, вонзился в кита. Наполненная взрывчатым веществом бомба разлетелась на куски, а заключенный в ней небольшой гарпун с двумя зубцами глубоко впился в тело животного.

- Внимание! - крикнул Том Тэрнер.

Как ни дурно были настроены дядюшка Прудент и Фил Эванс, они все же невольно заинтересовались этой охотой.

Тяжело раненный кит с такой силой ударил хвостом по поверхности моря, что вода фонтаном взметнулась вверх и обдала брызгами воздушный корабль. Затем он нырнул глубоко в воду, таща за собой канат, который быстро и ловко разматывал Том Тэрнер. Бухта каната была уложена в кадку с водой, чтобы не дать ему воспламениться от трения. Вскоре кит вновь показался на поверхности океана и с невероятной быстротой устремился к северу.

«Альбатрос», оказавшись таким образом на буксире, понесся вслед за китом, стараясь держаться с ним на одной линии. Гребные винты были остановлены, и животному до поры до времени не мешали делать, что оно хочет. Том Тэрнер готов был немедленно обрубить канат, если бы кит вновь нырнул в море, что было опасно для воздушного корабля.

За полчаса исполинское животное протащило «Альбатрос» на целых шесть миль, но чувствовалось, что кит начинает слабеть.

Тогда по знаку Робура помощники механика дали задний ход, и гребные винты стали оказывать сопротивление киту, который был вынужден мало-помалу приблизиться к «Альбатросу».

Теперь воздушный корабль парил всего лишь в двадцати пяти футах над животным. Кит все еще неистово бил хвостом по воде. Переворачиваясь со спины на брюхо, он поднимал огромную волну.

Вдруг кит принял почти вертикальное положение и так стремительно стал уходить под воду, что Том Тэрнер с трудом поспевал разматывать канат.

В одно мгновение воздушный корабль оказался над самой поверхностью океана. Там, где исчезло животное, возник настоящий водоворот. Мощный вал морской воды обрушился на носовую часть «Альбатроса», как бывает, когда корабль движется против ветра и волн.

По счастью, Том Тэрнер ударом топора тут же перерубил канат. Освободившись от буксира, «Альбатрос», подъемные винты которого работали в полную силу, взмыл метров на двести вверх.

Надо заметить, что все это время Робур с редким хладнокровием управлял летательным аппаратом.

Через несколько минут кит вновь показался на поверхности - на этот раз уже мертвый. Морские птицы, слетевшись со всех сторон, набросились на его труп, испуская крики, способные оглушить даже парламент.

«Альбатрос», которому его добыча была ни к чему, продолжал свой полет на запад.

На следующий день, 17 июня, часов в шесть утра, на горизонте появились очертания какой-то земли. Перед воздушным кораблем лежали полуостров Аляска и растянутая цепь скалистых Алеутских островов.

«Альбатрос» быстро оставил за собой этот сухопутный барьер, который кишмя кишит моржами; здесь их бьют алеуты для Русско-Американской компании. Что за великолепный промысел - охота на этих животных с рыжей шерстью, достигающих шести-семи футов в длину, при весе от трехсот до пятисот фунтов! Нескончаемые ряды моржей, словно приведенное в боевую готовность многотысячное войско, тянулись вдоль всего побережья.

При появлении «Альбатроса» животные даже не пошевелились. Этого нельзя сказать о нырках и черноголовых гагарах, которые оглашали хриплыми криками водные просторы и испуганно скрывались под водою, точно им угрожало какое-то ужасное воздушное чудовище.

Путь в две тысячи километров над Беринговым морем, от первых Алеутских островов до крайнего мыса Камчатки, был преодолен за двадцать четыре часа. Все это время обстоятельства не позволяли дядюшке Пруденту и Филу Эвансу привести в исполнение свой план побега. На этих пустынных берегах Восточной Азии, как и на просторах Охотского моря, любая попытка бегства была обречена на неудачу. «Альбатрос», го всей видимости, направлялся к побережью Японии или Китая. Хотя, пожалуй, было бы не слишком благоразумно доверяться гостеприимству китайцев или японцев, узники все же решили бежать, если только воздушный корабль сделает остановку в одной из этих стран.

Но остановится ли он? Ведь «Альбатрос» не похож ни на птицу, которая в конце концов устает от продолжительного полета, ни на воздушный шар, который из-за недостатка газа вынужден возвращаться на землю, - у него есть все необходимое еще на много недель, а его прочным машинам и винтам не угрожают ни поломки, ни повреждения.

Восемнадцатого июня воздушный корабль совершил прыжок над полуостровом Камчатка; внизу промелькнули Ключевская сопка и едва различимые строения Петропавловска. Затем последовал второй прыжок над Охотским морем, приблизительно на широте Курильских островов, которые образуют естественную плотину, пересеченную сотнями небольших каналов. Девятнадцатого утром «Альбатрос» достиг пролива Лаперуза, расположенного между северной частью Японии и островом Сахалин; затем он пересек узкий рукав, в который впадает великая сибирская река Амур.

В тот день землю окутал необычайно густой туман, и, спасаясь от него, воздушный корабль устремился в верхние слои атмосферы. Он поднялся над этими клубами испарений не для того, чтобы сохранить безопасность полета: на такой высоте «Альбатросу» нечего было опасаться никаких препятствий - ни высоких сооружений, на которые он рисковал бы налететь, ни гор, о которые он мог бы разбиться. К тому же внизу тянулись лишь невысокие холмы. Однако водяные пары были весьма неприятны: от них все отсырело бы на борту.

Воздушный корабль без всякого труда преодолел плотный слой тумана, толщиною от трехсот до четырехсот метров, только его подъемные винты завертелись быстрее, и вскоре «Альбатрос» вновь оказался в залитых солнечными лучами небесных просторах.

В таких условиях дядюшке Пруденту и Филу Эвансу нелегко было бы осуществить свой план побега, если бы им даже и удалось покинуть борт воздушного корабля.

В тот день Робур, проходя мимо них, на мгновение остановился и с самым безразличным видом заговорил:

- Господа, паровое или парусное судно, попавшее в полосу тумана, из которого оно не может выйти, всегда испытывает серьезные трудности. Оно движется вслепую, все время оглашая воздух свистками и гудками. Ему приходится уменьшать ход, но, несмотря на все меры предосторожности, судну каждый миг угрожает опасность столкновения. «Альбатросу» неведомы эти тревоги. Что ему туманы, если он без труда может покинуть их зону? Пространство, безмерное пространство всецело принадлежит ему!

Высказав это, инженер безмятежно продолжал свою прогулку, даже не дожидаясь ответа, на который он, видимо, и не рассчитывал; клубы дыма, поднимавшиеся из его трубки, медленно таяли в небесной лазури.

- Дядюшка Прудент, - негромко заметил Фил Эванс, - похоже, что этому удивительному «Альбатросу» все нипочем!

- Ну, это мы еще увидим! - отвечал председатель Уэлдонского ученого общества.

Туман с упорством, достойным лучшего применения, преследовал воздушный корабль целых три дня - 19, 20 и 21 июня. «Альбатросу» пришлось подняться еще выше, чтобы не налететь на японский вулкан Фудзияму. А когда пелена тумана, наконец, рассеялась, внизу показался огромный город с дворцами, виллами, охотничьими домиками, садами и парками. Даже не видя этого города, его легко было узнать по лаю несметного множества собак, крику хищных птиц и, главное, по трупному запаху, которым тела казненных отравляли воздух.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс находились на палубе в ту минуту, когда инженер по этому ориентиру намечал курс «Альбатроса» на случай, если бы пришлось продолжать путь в тумане.

- Господа, - заявил он, - у меня нет никаких причин скрывать от вас, что мы находимся над столицей Японии - Иеддо.

Дядюшка Прудент ничего не ответил. В присутствии инженера он буквально задыхался от негодования, словно ему не хватало воздуха.

- Вид на Иеддо, - продолжал Робур, - поистине очень любопытен.

- Как бы он ни был любопытен... - возразил Фил Эванс.

- Он не идет ни в какое сравнение с видом на Пекин? - подхватил инженер. - Я того же мнения, и вы довольно скоро получите возможность судить об этом сами.

Ну, можно ли быть учтивее?!

«Альбатрос», который до тех пор летел на юго-восток, переменил теперь свое направление на четыре румба и стал прокладывать себе новый путь прямо на запад.

За ночь туман растаял. Но утром появились признаки близкого тайфуна: барометр быстро падал, водяные пары исчезли, зато образовались огромные тучи эллипсовидной формы, словно приклеенные к медной тверди небес; на противоположной стороне потемневшего горизонта отчетливо выступили длинные полосы темнокрасного цвета, лишь на севере виднелся большой совсем чистый участок неба; море лежало недвижно и тихо, но воды его приняли на закате мрачный темнобагровый оттенок.

По счастью, тайфун разразился немного южнее, и это привело к тому, что сгустившиеся за последние дни туманы рассеялись.

За какой-нибудь час «Альбатрос» пересек двухсоткилометровую ширь Корейского пролива, а затем и острый выступ одноименного полуострова. И в то время как тайфун бесновался у юго-восточного побережья Китая, воздушный корабль парил над водами Желтого моря, а 22 и 23 июня - над заливом Петше-Ли; двадцать четвертого он пролетел над долиной Байхэ и достиг наконец столицы Небесной империи.

Перегнувшись через перила палубы, дядюшка Прудент и Фил Эванс, как и предсказывал инженер, могли ясно разглядеть этот огромный город, разделенный стеною на две части - маньчжурскую и китайскую, все его двенадцать предместий, сходящиеся к центру просторные бульвары, храмы, желтые и зеленые крыши которых купались в то утро в лучах восходящего солнца, и парки, окружающие дворцы мандаринов; в маньчжурской части Пекина, на площади в шестьсот шестьдесят восемь гектаров, раскинулся Желтый город с его пагодами, императорскими садами, искусственными озерами и угольной горою, господствующей над столицей; наконец в центре Желтого города - словно один квадрат китайской головоломки, втиснутый в другой, - высился Красный город, иными словами, императорский дворец, поражавший воображение причудами своей неправдоподобной архитектуры.

В это мгновение воздух под «Альбатросом» наполнился какими-то необъяснимыми звуками: казалось, вокруг поют эоловы арфы. В небе парила добрая сотня воздушных змеев различной формы, сделанных из пальмовых листьев или листьев пандануса; в их верхней части были укреплены легкие деревянные луки с натянутыми на них тонкими пластинками из бамбука. Под дуновением ветра они пели на все лады, напоминая своими меланхолическими звуками переливы гармоники. Казалось, вдыхая воздух, вы с кислородом вдыхаете музыку!

Робуру пришла в голову причуда приблизиться к этому небесному оркестру, и «Альбатрос» медленно окунулся в звуковые волны, которые воздушные змеи посылали в пространство.

Появление воздушного корабля произвело необыкновенное впечатление на собравшихся внизу многочисленных обитателей Пекина. Оглушительные звуки там-тама и других ужасных инструментов китайского оркестра, тысячи ружейных залпов, сотни выстрелов из мортир - все было пущено в ход, чтобы отогнать воздушный корабль. Если китайские астрономы и догадались в тот день, что летательная машина была именно тем движущимся телом, появление которого породило в мире столько споров, то миллионы жителей Небесной империи - от простого лодочника до самого чванливого мандарина - сочли ее апокалиптическим чудовищем, неизвестно как появившимся в подвластных Будде небесах.

Экипаж неприступного «Альбатроса» не обращал никакого внимания на эти враждебные действия. Тем временем веревки, за которые воздушные змеи были привязаны к кольям, вбитым в императорских садах, либо обрезали, либо поскорей притянули к земле. Некоторые летающие игрушки с громким пением быстро спустились вниз, другие стремительно упали, точно сраженные свинцом птицы, чья песня обрывается вместе с последним дыханием.

И тогда над столицей разнеслись грозные звуки трубы Тома Тэрнера, покрывая последние ноты воздушного концерта.

Однако это не прекратило стрельбы. Когда один из снарядов разорвался в нескольких десятках футов от «Альбатроса», воздушный корабль взмыл в недосягаемые слои атмосферы.

Как прошли следующие дни? За все это время пленникам ни разу не представился подходящий случай, которым они могли бы воспользоваться. В каком направлении двигался «Альбатрос»? Неизменно на юго-запад, что говорило о намерении Робура приблизиться к Индостану. Между тем рельеф местности все время повышался, и воздушному кораблю приходилось непрерывно набирать высоту. Часов через десять после того, как он оставил за собой Пекин, взорам дядюшки Прудента и Фила Эванса предстала проходящая вблизи провинции Шэньси Великая стена. Затем, обойдя горы Лунь, «Альбатрос» пересек долину реки Хуанхэ и перелетел границу Китайской империи в районе Тибета.

Тибет - высокое нагорье, почти полностью лишенное растительности; здесь чередуются снежные вершины, высохшие овраги, питаемые ледниками потоки, низины с блестящими на солнце соляными пластами, обрамленные зелеными лесами озера. И надо всем этим вечно дует ветер, ледяной ветер.

Барометр, упавший до 450 миллиметров, указывал теперь на высоту свыше четырех тысяч метров над уровнем моря. На этой высоте температура, хотя дело происходило в самые жаркие для Северного полушария месяцы, не поднималась выше нуля. Такое похолодание при быстром полете «Альбатроса» делало пребывание на палубе почти невозможным. Поэтому, хотя к услугам обоих коллег и были теплые пледы, они предпочли удалиться в каюту.

Вполне понятно, что подъемным винтам «Альбатроса» приходилось работать с максимальной скоростью, чтобы удерживать его в сильно разреженной атмосфере. Но они работали великолепно, и их вибрирующие лопасти как будто укачивали пассажиров воздушного корабля.

В тот день жители Гартока, центра провинции Гари-Корсум в Западном Тибете, видели, как над ними пролетел «Альбатрос», который с земли казался не больше обыкновенного почтового голубя.

Двадцать седьмого июня дядюшка Прудент и Фил Эванс заметили рассекавший небо гигантский горный барьер, над которым господствовало несколько высоких пиков, затерянных среди снегов. Оба они стояли прислонившись к передней рубке, - так легче было переносить быстрое движение воздушного корабля, - и смотрели на колоссальные громады, казалось, бежавшие навстречу «Альбатросу».

- Это, очевидно, Гималаи, - заметил Фил Эванс, - Робур, по всей вероятности, не рискнет перелететь в Индию и направит свой корабль вдоль их отрогов.

- Тем хуже! - ответил дядюшка Прудент. - На огромной территории Индии мы, пожалуй, могли бы...

- Если только он не вздумает обойти эту горную систему с востока - над Бирмой - или с запада - над Непалом.

- Так или иначе, бьюсь об заклад, что он не отважится пересечь Гималаи!

- Вы в этом уверены?! - отозвался чей-то голос.

На следующий день, 28 июня, «Альбатрос» уже находился над провинцией Занг, расположенной перед самым горным массивом. По другую сторону Гималаев лежало княжество Непал.

Если приближаться к Индии с севера, путь к ней преграждают три параллельных горных хребта. Два северных хребта, между которыми скользил в то время «Альбатрос», как корабль между огромными подводными рифами, представляют собою первые ступени этого гигантского барьера, возвышающегося в Центральной Азии. Сначала тянется горная цепь Куэнь-Лунь, а за нею - Каракорум; они окаймляют долину, идущую вдоль Гималаев почти параллельно линии вершин, которые образуют водораздел между бассейнами Инда, на западе, и Брамапутры, на востоке.

Что за величественная горная система! Она насчитывает более двухсот уже измеренных вершин, из которых семнадцать поднимаются выше, чем на двадцать пять тысяч футов над уровнем моря. Перед «Альбатросом» вздымалась гора Эверест высотой в восемь тысяч восемьсот сорок метров. Направо виднелась гора Даулагири, достигающая восьми тысяч двухсот метров, налево - гора Кинчинджунга, возносящаяся на восемь тысяч пятьсот девяносто два метра; после недавних измерений высоты Эвереста обе эти каменные громады уже не считаются больше самыми высокими на земле.

Очевидно, Робур не собирался лететь над этими вершинами; он несомненно знал, что в Гималаях существуют различные перевалы, и среди них - на высоте шести тысяч восьмисот метров - перевал Иби-Гамен, который братья Шлагинтвейт пересекли в 1856 году; и инженер решительно устремился туда.

Наступило несколько тревожных, можно сказать, даже тягостных часов. Правда, воздух был не настолько разрежен, чтобы пополнять его кислородом с помощью специальных аппаратов, но холод был весьма ощутим.

Робур все время находился на носу «Альбатроса» и уверенно вел воздушный корабль вперед; его мужественное лицо было скрыто под капюшоном плаща. Том Тэрнер стоял у руля. Механик внимательно наблюдал за работой батарей: к счастью, наполнявшая их кислота не страшилась мороза. Винты, вращавшиеся с головокружительной быстротой, издавали пронзительный свист, который все усиливался несмотря на уменьшение плотности воздуха. Барометр упал до 290 миллиметров, что указывало на высоту в семь тысяч метров.

Какое великолепное хаотическое нагромождение гор окружало воздушный корабль! Всюду - белоснежные вершины. Нигде не видно озер: вместо них ледники, спускающиеся на десять тысяч футов. Никакой травы, одни лишь редкие явнобрачные растения, доходящие до последней границы растительной жизни. Никаких сосен и кедров, которыми так богаты нижние склоны хребтов, покрытые густыми лесами. Ни гигантских папоротников, ни бесконечных лиан, оплетающих стволы деревьев в непроходимых джунглях. Никаких животных - ни диких лошадей, ни яков, ни тибетских быков: лишь изредка мелькнет заблудившаяся в горах серна. Никаких птиц, если не считать нескольких ворон, которые отваживаются залетать в самые верхние слои атмосферы.

Наконец перевал был преодолен, и «Альбатрос» стал постепенно снижаться. Вскоре он миновал полосу лесов, и теперь под ним, насколько хватал взор, расстилалась бесконечная гладь полей.

В эту минуту Робур приблизился к своим гостям и самым любезным тоном произнес:

- Индия, господа!

Инженер Робур не имел ни малейшего желания вести свой летательный аппарат над чудесными долинами Индостана. Пересечь Гималаи, чтобы показать, каким великолепным средством воздушного сообщения он обладает, убедить даже тех, кто не хотел поддаваться убеждениям, - вот, собственно, все, чего он добивался. Однако значит ли это, что «Альбатрос» был совершенством, если даже допустить, что в нашем мире можно достигнуть совершенства? Предоставим судить об этом самому читателю.

Во всяком случае, если в глубине души дядюшка Прудент и его коллега и восхищались замечательным аппаратом для воздушных сообщений, то они и виду не подавали. Прежде всего они искали случая бежать. Их даже не занимали изумительные картины природы, проносившиеся перед глазами, когда «Альбатрос» пролетал над живописными рубежами Пенджаба.

У подножья Гималаев растянулась делая полоса болотистых мест, над которыми поднимаются вредоносные испарения - область Тераи, где распространена особая местная форма лихорадки. Но это нисколько не тревожило экипаж воздушного корабля, ибо не могло нанести ущерб здоровью людей. «Альбатрос» не спеша направлялся к выступу, который образует Индия на границе с Туркестаном и Китаем. Ранним утром 29 июня перед пассажирами воздушного корабля появилась неповторимая в своей прелести долина Кашмира.

Да, поистине неповторимо это длинное ущелье, образуемое Большими и Малыми Гималаями! Изборожденное сотнями небольших отрогов, которые, отходя от гигантского горного массива и постепенно снижаясь, тянутся вплоть до бассейна Гидаспа[16], оно орошается водами этой прихотливо бегущей реки, на берегах которой столкнулись армии Пора и Александра в те времена, когда Греция и Индия сошлись в жестокой схватке в самом сердце Азии. Она все так же течет и в наши дни, эта река Гидасп, тогда как два города, основанные великим Македонцем в память об одержанной им победе, бесследно исчезли, так что невозможно даже обнаружить место, где они некогда красовались.

В то утро «Альбатрос» пролетал над Сринагаром, более известным под именем Кашмира. Дядюшка Прудент и его спутник увидели прекрасный город, раскинувшийся по обоим берегам реки: натянутые, точно струны, деревянные мосты, охотничьи домики с резными балконами, аллеи, обсаженные стройными тополями, обложенные дерном крыши, похожие на небольшие пригорки, многочисленные каналы, по которым сновали лодки, напоминавшие сверху ореховые скорлупки, с перевозчиками не больше муравьев, дворцы, храмы, беседки, мечети, бунгало, построенные в городских предместьях, - весь этот пестрый ансамбль, повторенный своим отражением в воде; немного поодаль виднелась крепость Гари-Парвата, воздвигнутая на вершине холма, подобно самому грозному из парижских укреплений, воздвигнутому на вершине Мон-Валерьен.

- Будь мы в Европе, - заметил Фил Эванс, - этот город можно было бы принять за Венецию.

- Будь мы в Европе, - подхватил дядюшка Прудент, - мы быстро сумели бы отыскать путь в Америку!

«Альбатрос» не стал задерживаться над озером, через которое протекают воды Гидаспа, и продолжал свой полет над речной долиной.

Около получаса он оставался неподвижным в каких-нибудь десяти метрах над поверхностью реки. С помощью резинового рукава, опущенного с палубы, Том Тэрнер и его люди занялись пополнением запаса воды, которую накачивал насос, приводившийся в действие током от аккумуляторов.

Наблюдая за этой работой, дядюшка Прудент и Фил Эванс быстро переглянулись. Одна и та же мысль блеснула у них в голове. Всего несколько метров отделяло их от поверхности Гидаспа. До берега было недалеко, а оба были превосходными пловцами. Стоило им только нырнуть поглубже и поплыть под водою, - и они оказались бы на свободе! Робуру не удалось бы вновь захватить их; ведь для того, чтобы гребные винты «Альбатроса» могли вращаться, он должен был лететь не ниже, чем в двух метрах над поверхностью воды.

Все это с быстротой молнии пронеслось в их мозгу. Все шансы «за и против» были мгновенно взвешены, и пленники разом бросились к борту «Альбатроса», но несколько пар рук крепко схватили их за плечи.

Оказывается, за ними следили. Бежать было невозможно.

Однако на сей раз узники не захотели уступить без борьбы. Они попытались оттолкнуть тех, кто их удерживал. Но члены экипажа «Альбатроса» были дюжими молодцами!

- Господа, - спокойно заявил инженер, - те, кто имеет удовольствие путешествовать в обществе человека, которого вы сами так удачно назвали Робуром-Завоевателем, не покидают его великолепный воздушный корабль таким образом... на английский манер! Я сказал бы даже, что его вообще не покидают!

Фил Эванс поспешил увести с палубы своего коллегу, иначе тот решился бы, пожалуй, на какой-нибудь безрассудный поступок. Возвратившись в каюту, оба поклялись бежать во что бы то ни стало, даже с опасностью для жизни.

«Альбатрос» теперь вновь летел на запад. В тот день, двигаясь со средней скоростью, он миновал территорию Кабулистана, столица которого мгновенно промелькнула под ним, и пересек границу королевства Герат, расположенного на расстоянии тысячи ста километров от Кашмира.

Эти области до сих пор служат предметом ожесточенного соперничества, ибо через них Россия может проложить себе путь к британским владениям в Индии; с палубы воздушного корабля можно было различить внизу скопление людей, колонны, обозы - словом, все, что образует людской состав и материальную часть армии на марше. С земли доносились пушечные выстрелы и ружейная пальба. Однако инженер никогда не вмешивался в чужие дела, кроме тех случаев, когда он считал это вопросом чести или гуманности. И «Альбатрос» пролетел мимо. Если Герат, как принято выражаться, действительно ключ к Центральной Азии, то Робуру было совершенно безразлично, в чей карман - британский или московский - он попадет. Дела земные больше не занимали отважного человека, который превратил в свое владение воздушное пространство.

Впрочем, земля вскоре скрылась под настоящим песчаным ураганом, как это нередко случается в тех местах. Ветер - здешние жители называют его «теббад» - разносит вокруг микробы лихорадки, поднимая их с земли вместе с невесомыми частицами песка. И множество караванов погибает в этих смертоносных вихрях.

Чтобы спастись от песчаной пыли, угрожавшей повредить его зубчатые передачи, воздушный корабль поднялся в более безопасную зону, на высоту в две тысячи метров.

Таким образом граница Персии и ее обширные долины оказались скрытыми от пассажиров «Альбатроса». Скорость его движения была тогда очень невелика, хотя ему не приходилось опасаться никаких препятствий. В самом деле, если на карте здесь и отмечено несколько гор, то они достигают лишь небольшой высоты. Однако по мере приближения к столице Персии следовало остерегаться горы Демавенд, чья покрытая вечными снегами вершина вздымается почти на шесть тысяч шестьсот метров, а затем и всей горной цепи Эльбурс, у подножья которой раскинулся Тегеран.

На рассвете 2 июля из песчаного самума выступили очертания Демавенда.

«Альбатрос» направил свой путь к городу, скрытому в тучах тончайшей пыли.

Часам к десяти утра уже можно было различить широкие рвы, опоясывающие городские укрепления, и расположенный в центре дворец шаха, со стенами, покрытыми плитами фаянса, и водоемами, как будто высеченными в огромных глыбах бирюзы ослепительно голубого цвета.

Но вот Тегеран растаял вдали, точно мимолетное видение. С этого пункта «Альбатрос» изменил свой курс и теперь двигался почти прямо на север. Через несколько часов он уже находился над небольшим городком, построенным у северного угла русско-персидской границы, на берегу большого водного бассейна, берегов которого не было видно ни на севере, ни на востоке.

Это был порт Ашур-аде, самый южный пограничный русский город. А водный бассейн оказался морем - Каспийским морем.

Здесь уже не наблюдалось песчаных вихрей. Пассажиры «Альбатроса» увидели под собой группу построек европейского типа, расположенных вдоль мыса, с возвышавшейся над ними колокольней.

Воздушный корабль снизился над Каспийским морем, воды которого лежат на триста футов ниже уровня океана. Весь вечер он летел над побережьем - некогда туркестанским, а в то время уже русским, - которое тянется к Балханскому заливу, а на следующий день, 3 июля, вновь парил в сотне метров над Каспийским морем.

Никакой суши на горизонте - ни со стороны Азии, ни со стороны Европы. На поверхности моря - лишь несколько наполненных ветром белых парусов. То были туземные суда, которые легко узнать по их очертаниям: кесебеи - двухмачтовые бриги, каюки - старинные пиратские одномачтовые суда, теймилы - простые сторожевые или рыбачьи лодки. До «Альбатроса» то и дело долетали клубы дыма, извергаемые трубами пароходов, которые Россия содержит в Ашур-аде для полицейской службы в тамошних водах.

В то утро Том Тэрнер в разговоре с поваром Франсуа Тапажем сказал.

- Да, мы пробудем около двух суток над Каспийским морем.

- Отлично, - отозвался повар. - Значит, сможем поудить рыбу?..

- Совершенно верно!

Уж если на перелет над Каспийским морем, которое занимает шестьсот двадцать пять километров в длину и двести километров в ширину, было решено затратить свыше сорока часов, понятно, что «Альбатрос» должен был лететь с весьма умеренной скоростью, а в часы рыбной ловли и вовсе стоять на месте.

Слова Тома Тэрнера услышал Фил Эванс, который находился на носу воздушного корабля.

Уже несколько минут Фриколлин упорно надоедал ему нескончаемыми жалобами, умоляя уговорить дядюшку Прудента, чтобы тот распорядился «спустить своего слугу на землю».

Пропустив мимо ушей эту нелепую просьбу, Фил Эванс возвратился на корму, к своему коллеге. Там. приняв все меры предосторожности, чтобы их не подслушали, он передал ему разговор боцмана и повара.

- Фил Эванс, - сказал в ответ дядюшка Прудент, - я полагаю, у вас не осталось никаких иллюзий относительно намерений этого негодяя на наш счет?

- Никаких, - подтвердил Фил Эванс. - Он возвратит нам свободу, когда ему заблагорассудится, если вообще когда-нибудь возвратит!

- В таком случае надо пойти на все, только бы покинуть «Альбатрос»!

- Откровенно говоря, превосходный летательный аппарат!

- Возможно! - нехотя отозвался дядюшка Прудент. - Но аппарат этот принадлежит проходимцу, который держит нас в плену без всякого на то права. Этот «Альбатрос» таит в себе и для нас и для наших сторонников постоянную опасность. И если нам не удастся его разрушить...

- Подумаем сначала о собственном спасении!.. - заметил Фил Эванс. - А там видно будет!

- Ладно! - отвечал дядюшка Прудент. - И воспользуемся первым же подходящим случаем. Надо полагать, Робур, перелетев Каспийское море, захочет затем пересечь Европу; поэтому он направится либо на север - в Россию, либо на запад - в южно-европейские страны. Так вот! В каком бы пункте мы ни опустились на землю, вплоть до самого Атлантического океана, везде нам обеспечено спасение. Значит, мы все время должны быть наготове.

- Однако, - как же мы сможем бежать?

- Слушайте внимательно. Случается, что ночью «Альбатрос» парит всего лишь в нескольких сотнях футов над землей. А так как на борту есть несколько канатов такой длины, то, при некоторой отваге, с их помощью можно спуститься...

- Вы правы, - отозвался Фил Эванс, - и как только представится случай, я не колеблясь...

- Я тоже, - подхватил дядюшка Прудент. - Заметьте еще, что ночью на палубе бодрствует лишь рулевой, стоящий на корме. Один из этих канатов лежит в носовой части «Альбатроса», и, надо надеяться, мы сумеем размотать его так осторожно, что никто не увидит и не услышит...

- Прекрасно, - сказал Фил Эванс. - Я с удовлетворением замечаю, дядюшка Прудент, что вы стали куда хладнокровнее. Это особенно важно сейчас, когда нам предстоит действовать. Однако ведь мы теперь над Каспийским морем; под нами снуют многочисленные суда; «Альбатрос» вскоре снизится и не двинется с места до тех пор, пока не закончится рыбная ловля... Почему бы нам не воспользоваться этим?..

- Э! Да ведь за нами следят даже тогда, когда мы об этом и не подозреваем, - с досадой отвечал дядюшка Прудент. - Вы и сами могли в том убедиться, когда мы пытались спрыгнуть в воды Гидаспа.

- А кто знает, не следят ли за нами и по ночам? - возразил Фил Эванс.

- И, однако, пора со всем этим покончить! - вспылил дядюшка Прудент. - Да! Пора покончить и с самим «Альбатросом» и с его владельцем!

Читатель видит, что в порыве гнева узники - особенно дядюшка Прудент - способны были на самый отчаянный поступок, который, быть может, поставил бы под угрозу даже их собственную жизнь.

Чувство полной беспомощности, насмешливое презрение, которое выказывал им Робур, его резкие ответы - все это обостряло обстановку, становившуюся день ото дня все более напряженной.

В то утро новое происшествие привело к весьма прискорбному столкновению между Робуром и обоими коллегами, причем Фриколлин, сам того не подозревая, оказался его виновником.

При виде расстилавшегося внизу безбрежного моря трусишка до смерти перепугался. Словно ребенок, негр принялся вопить и протестовать, ломать руки и гримасничать.

- Я хочу домой!.. Я хочу домой!.. - причитал он. - Ведь я не птица! Я не создан, чтобы летать! Я хочу, чтобы меня высадили на землю... сейчас же!..

Нечего и говорить, что дядюшка Прудент даже не думал успокаивать Фриколлина; скорее наоборот. И в конце концов эти вопли вывели Робура из терпения.

Том Тэрнер и его люди уже собирались приступить к рыбной ловле, и, чтобы избавиться от Фриколлина, инженер распорядился запереть его в рубку. Но и там негр продолжал бесноваться, колотить в дверь и кричать во все горло.

Был полдень. «Альбатрос» держался всего в пяти или шести метрах от поверхности, воды. Несколько суденышек, испуганных его появлением, пустились наутек. И вскоре эта часть Каспийского моря совершенно опустела.

Читатель, конечно, понимает, что в таких условиях, когда узникам достаточно было нырнуть в воду, чтобы спастись бегством, за ними должны были следить - и действительно следили - особенно тщательно. Пусть бы им даже удалось спрыгнуть с палубы, - их тотчас же вновь захватили бы с помощью резиновой лодки, имевшейся на борту «Альбатроса». Так что им пришлось смириться и ждать. Фил Эванс решил присутствовать при рыбной ловле, в то время как дядюшка Прудент, все еще пребывавший в состоянии бешенства, удалился в свою каюту.

Как известно, Каспийское море образовалось вследствие вулканического сжатия почвы. В этот огромный водоем впадает несколько больших рек: Волга, Урал, Кура, Кума, Эмба и другие. Если бы не испарения, которые избавляют от излишней воды эту огромную впадину площадью в семнадцать тысяч квадратных лье при средней глубине от шестидесяти до четырехсот футов, - Каспийское море затопило бы свои низкие и болотистые берега на севере и востоке. Хотя эта гигантская лохань и не сообщается ни с Черным, ни с Аральским морями, уровень воды в которых значительно выше, в ней тем не менее водится очень много рыбы - разумеется, такой, которая легко переносит воду Каспийского моря, чей горький привкус объясняется примесью нефти, выбрасываемой источниками, расположенными в его южной части.

Предвкушая разнообразие, которое рыба внесет в ежедневный рацион, экипаж «Альбатроса» с явным удовольствием готовился к предстоящей ловле.

- Внимание! - закричал Том Тэрнер, вонзив гарпун в огромную рыбу, чем-то напоминавшую акулу.

То была великолепная белуга длиною в семь футов, принадлежавшая к семейству осетровых, икру которой, смешанную с солью, уксусом и белым вином, употребляют в пищу. Быть может, осетры, выловленные в реках, и вкуснее морских, но и эта добыча боцмана встретила радушный прием на борту «Альбатроса».

Надо сказать, что особенно богатый улов принесли сети: в них попало множество карпов, лещей, лососей и щук, которые водятся в морской воде, а главное, несметное количество стерляди средних размеров. Такую стерлядь доставляют живьем из Астрахани в Москву и Петербург для стола богатых гурманов. Пойманная в тот день стерлядь сразу попадала из своей родной стихии в кухонные котлы «Альбатроса», без дополнительных затрат на перевозку.

Члены экипажа весело тянули сеть, которую воздушный корабль перед тем тащил по морю на протяжении нескольких миль. Гасконец Франсуа Тапаж[17] буквально вопил от удовольствия, оправдывая тем самым свою фамилию. За какой-нибудь час все садки воздушного корабля были наполнены рыбой, и «Альбатрос» вновь устремился на север.

Все это время Фриколлин не переставая кричал и колотил в стенки своей каюты, словом, продолжал невыносимо шуметь.

- Этот чертов негр, видно, никогда не уймется! - воскликнул окончательно вышедший из себя Робур.

- Мне думается, сударь, у него есть все основания жаловаться! - заметил Фил Эванс.

- Да, так же как у меня есть все основания избавить свой слух от терзаний! - возразил Робур.

- Инженер Робур!.. - вмешался появившийся на палубе дядюшка Прудент.

- Председатель Уэлдонского ученого общества?!

Враги приблизились друг к другу. Их взоры скрестились.

Помедлив, Робур пожал плечами и приказал:

- На канат его!

Том Тэрнер понял инженера. Фриколлина вытащили из каюты.

Как он кричал, когда боцман и один из членов экипажа схватили его и втиснули в корзину, которую прочно привязали к концу каната!

То был как раз один из тех канатов, каким дядюшка Прудент, как уже знает читатель, хотел воспользоваться в своих целях.

Сначала Фриколлин подумал, что его собираются повесить... На самом же деле его собирались всего лишь подвесить!

Канат быстро размотали футов на сто в длину, и негр повис в пустоте.

Теперь он мог вопить сколько его душе угодно. Но от испуга у него перехватило дыхание, и несчастный совсем онемел.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс хотели воспротивиться этой экзекуции, но их оттолкнули.

- Это низость!.. Это подлость!.. - выкрикивал дядюшка Прудент вне себя от гнева.

- Вы полагаете? - отвечал Робур.

- Вы злоупотребляете силой, и я буду протестовать против этого не только словесно!

- Протестуйте, пожалуйста!

- Я отомщу, инженер Робур!

- Мстите себе на здоровье, председатель Уэлдонского ученого общества!

- Я отомщу и вам и вашим людям!

Члены экипажа «Альбатроса» приблизились с явно враждебными намерениями, Робур сделал им знак удалиться.

- Да!.. Я отомщу и вам и вашим людям!.. - повторял дядюшка Прудент, которого Фил Эванс безуспешно старался успокоить.

- Когда вам будет угодно! - ответил инженер.

- И всеми доступными мне средствами!

- Довольно! - крикнул Робур угрожающим тоном. - Ведь на борту есть и другие канаты, и господину недолго последовать за слугой!

Дядюшка Прудент умолк, но не из страха, а потому, что у него начался такой приступ удушья, что Фил Эванс поспешил увести его в каюту.

Между тем за последний час погода неожиданно переменилась. На небе появились признаки, в характере которых ошибиться было невозможно: приближалась гроза. Насыщенность атмосферы электричеством была необычайно велика, и около половины третьего Робур стал свидетелем явления, которого он еще никогда не наблюдал.

На севере, откуда надвигалась гроза, клубились какие-то светящиеся завитки тумана; это несомненно происходило от того, что грозовые тучи были в разной степени заряжены электричеством.

Отражение этих пылающих полос рождало на поверхности моря мириады движущихся бликов, которые становились тем ярче, чем сильнее темнело небо.

«Альбатрос» должен был вскоре встретиться с грозой, ибо они двигались навстречу друг другу.

А что же Фриколлин? Фриколлин все еще находился на буксире; буксир тут, пожалуй, самое подходящее слово, ибо воздушный корабль несся вперед со скоростью ста километров в час, и висевшая на канате корзина отставала от него и тянулась позади.

Пусть читатель сам судит об испуге, охватившем Фриколлина, когда молнии начали прорезать тучи вокруг него, а раскаты грома, казалось, грозили обрушить небосвод.

Все члены экипажа готовились встретить грозу во всеоружии: надо было либо подняться над грозовой зоной, либо уйти от нее, устремившись в нижние слои атмосферы.

«Альбатрос» летел на своей обычной высоте - около тысячи метров, - когда раздался громовой удар неслыханной силы. Внезапно налетел шквал. И в то же мгновение полыхающие огнем тучи двинулись на воздушный корабль.

Фил Эванс счел нужным вновь вступиться за Фриколлина и потребовать, чтобы его вернули на борт.

Но Робур уже сам распорядился вытащить негра на палубу, и несколько человек дружно тянули канат. Вдруг, по какой-то необъяснимой причине, скорость вращения подъемных винтов «Альбатроса» заметно уменьшилась.

Инженер одним прыжком очутился возле центральной рубки.

- Полный ход!.. Быстрей!.. - закричал он механику. - Надо немедленно подняться над грозой!

- Невозможно, мистер Робур!

- Что произошло?

- Ток прерывается!.. Батареи работают с перебоями!..

И действительно, «Альбатрос» быстро снижался.

Подобно тому как это бывает во время грозы с током, бегущим по телеграфным проводам, прохождение тока в аккумуляторах воздушного корабля нарушилось. Но то, что является лишь досадной помехой, когда речь идет о депешах, таило грозную опасность для «Альбатроса»: он мог рухнуть в море, ибо управлять им становилось почти невозможно.

- Пусть снижается! - закричал Робур. - Так мы скорее выйдем из полосы, насыщенной электричеством! Держитесь, друзья, и сохраняйте присутствие духа!

Инженер занял свое место на носу корабля. Весь экипаж также стоял на своих постах и приготовился выполнять распоряжения командира.

Хотя «Альбатрос» снизился уже на несколько сот футов, он все еще не вышел из грозовых туч, и вокруг него сверкали молнии, перекрещиваясь, точно бенгальские огни. Можно было опасаться, что одна из них испепелит воздушный корабль. Винты его вращались все медленнее, и быстрый спуск грозил превратиться в головокружительное падение.

Всем было ясно, что не пройдет и минуты, как «Альбатрос» погрузится в море. А если он окажется в воде, ему уже никакими силами не вырваться из морской пучины!

Внезапно над воздушным кораблем появилось наэлектризованное облако. «Альбатрос» находился теперь всего лишь в шестидесяти футах над гребнями волн. Еще две-три секунды - и они затопят палубу!..

Но тут Робур, улучив момент, кинулся к центральной рубке, ухватился за пусковые рычаги и включил ток от батарей, которые больше не нейтрализовались напряжением электрического поля окружающей атмосферы... В одно мгновение ток возвратил винтам их обычную скорость, и «Альбатрос» остановился над самой поверхностью моря. И вот уже гребные винты уносили воздушный корабль подальше от грозы, которую он вскоре оставил позади.

Незачем говорить, что Фриколлину пришлось принять вынужденную ванну, продолжавшуюся, правда, всего несколько секунд. Однако, когда его вытащили на борт, он был такой мокрый, как будто побывал на дне морском. Разумеется, бедняга больше не кричал.

На следующий день, 4 июля, «Альбатрос» пересек северную границу Каспийского моря.

Если когда-нибудь дядюшке Пруденту и Филу Эвансу надо было отказаться от всякой надежды на побег, то именно в последовавшие за описанными событиями пятьдесят часов. Боялся ли Робур, что во время перелета над Европой охранять узников будет особенно трудно? Пожалуй. К тому же ему было известно, что они пойдут на все, лишь бы бежать.

Между тем любая попытка покинуть борт воздушного корабля была в тех условиях равносильна самоубийству. Когда человек соскакивает с поезда, идущего со скоростью ста километров в час, он рискует жизнью, но когда он прыгает с экспресса, несущегося со скоростью двухсот километров, - он идет на верную смерть.

А ведь именно с этой максимальной для него скоростью и летел тогда «Альбатрос». Она превосходила быстроту полета ласточки, равную ста восьмидесяти километрам в час.

Надо заметить, что почти все время дули северо-восточные ветры, благоприятные для воздушного корабля, который двигался в том же направлении - то есть, как правило, на запад. Но мало-помалу ветры эти начали стихать, и вскоре пребывание на палубе сделалось почти невозможным: от быстроты полета захватывало дыхание. Однажды обоих пассажиров чуть не снесло за борт, но, к счастью, давлением воздуха их притиснуло к рубке.

Хорошо, что рулевой заметил это из своей стеклянной будки и предупредил электрическим звонком своих товарищей, находившихся в рубке на носу.

Тотчас же четыре человека ползком пробрались на корму.

Пусть те, кто плавал в бурю на корабле, идущем против ветра, припомнят свои ощущения, и они поймут, какой страшной силы может достигнуть встречный поток воздуха. Только теперь давление воздуха создавалось не ветром, а неимоверной скоростью самого «Альбатроса».

В конце концов пришлось замедлить ход воздушного корабля, чтобы позволить дядюшке Пруденту и Филу Эвансу добраться до каюты. Как и говорил инженер во время полета, в рубках «Альбатроса» сохранялась вполне пригодная для дыхания атмосфера.

Какой же прочностью должен был обладать летательный аппарат, выдерживавший такую скорость! Это походило на чудо. Гребные винты, помещавшиеся на носу и корме «Альбатроса», вращались с такой быстротой, что казались неподвижными. А между тем они с невероятной силой врезались в воздух.

Последним городом, замеченным в этих краях с борта воздушного корабля, была Астрахань, расположенная в самой северной части Каспийского моря.

Звезда пустыни - как назвал Астрахань, вероятно, какой-нибудь русский поэт - из светила первой величины ныне превратилась в светило пятой или даже шестой величины. Теперь Астрахань - всего лишь заурядный губернский город, расположенный в низовьях Волги неподалеку от ее устья, достигающего двух километров в ширину. Под воздушным кораблем промелькнули старинные стены, увенчанные ныне уже бесполезными зубцами, древние башни, возвышающиеся в центре города, мечети, соседствующие с церквами, построенными в современном стиле, и, наконец, собор с пятью позолоченными и усеянными синими звездами куполами, казалось, высеченными прямо в небе.

Начиная с этого места полет «Альбатроса» превратился в какую-то головокружительную скачку в небесном пространстве; можно было подумать, что в него впряжены легендарные гиппогрифы, преодолевавшие одним взмахом крыльев целое лье.

Часов в десять утра 4 июля воздушный корабль повернул на северо-запад и полетел над долиной Волги. Донские и уральские степи бежали по обеим сторонам реки. Взгляд пассажиров скользил по этим безбрежным просторам, едва успевая заметить разбросанные здесь и там города и селенья. Наконец с наступлением вечера показалась Москва, и «Альбатрос» пролетел над нею, даже не отдав салюта флагу, реявшему над Кремлем. За десять часов он преодолел две тысячи километров, отделяющие Астрахань от древней столицы России.

Путь от Москвы до Петербурга занял всего несколько часов, и «Альбатрос», точности которого мог бы позавидовать экспресс, достиг Петербурга и берегов Невы к двум часам утра. Белая ночь, царившая на этой высокой широте, которую так ненадолго покидает июньское солнце, позволила путешественникам окинуть беглым взглядом архитектурный ансамбль огромной русской столицы.

Затем позади остались Финский залив, архипелаг Або, Балтийское море, Швеция, которую «Альбатрос» пересек на широте Стокгольма, и Норвегия, над которой он пролетел на широте Христиании[18]. Он «проглотил» эти две тысячи километров всего лишь за десять часов! Право, можно было подумать, что никаким силам человеческим не остановить отныне бег «Альбатроса»: казалось, равнодействующая силы тяги воздушного корабля и силы земного притяжения заставляет его двигаться по неизменной траектории вокруг земного шара.

И все же он остановился - как раз над знаменитым водопадом Рьюканфо, в Норвегии. На западе, точно гигантский пограничный барьер, который ему не дано было преодолеть, высилась громада Густы, вершина которой господствует над чудесной областью Телемарк.

Отсюда «Альбатрос», не уменьшая скорости, направился прямо на юг.

А что делал во время этого необычайного перелета Фриколлин? Он молча забрался в свою каюту и все время - от завтрака до обеда и от обеда до ужина - спал без просыпу.

Франсуа Тапаж, который разделял с ним трапезы, частенько потешался над страхами Фриколлина.

- Э-э, мой мальчик! - приговаривал он. - Ты, значит, больше не кричишь?!. Чего ты стесняешься?.. Подумаешь, великое дело - повисел бы еще часок-другой на канате!.. Только и всего!.. Зато при нашей теперешней скорости какая это была бы прекрасная воздушная ванна от ревматизма!

- Мне кажется, что эта штука вот-вот разлетится на куски! - причитал Фриколлин.

- Все может быть, мой храбрый Фри! Однако мы мчимся с такой быстротой, что даже не сможем упасть!.. И это, право, утешительно!

- Вы так думаете?

- Слово гасконца!

Франсуа Тапаж, конечно, преувеличивал. Но благодаря быстроте полета воздушного корабля вращение его подъемных винтов в самом деле несколько замедлилось, и «Альбатрос» скользил по воздуху, точно ракета Конгрива.

- И это еще долго будет продолжаться? - не раз спрашивал Фриколлин.

- Долго?.. О нет! - отзывался повар. - Всю нашу жизнь, не дольше!

- Ох! - горестно вздыхал негр и принимался стонать.

- Берегись, Фри, берегись! - восклицал тогда Франсуа Тапаж. - Не то, как говорят в наших краях, тебя живо отправят на качели.

И Фриколлин, уплетая за обе щеки вкусную еду, проглатывал с нею и свои вздохи.

Между тем дядюшка Прудент и Фил Эванс, не принадлежавшие к числу людей, склонных предаваться бессмысленным жалобам, пришли к определенному решению. Очевидно, всякая попытка бежать была пока что обречена на неудачу. Однако если пленники и не могли возвратиться на землю, то разве нельзя хотя бы поставить в известность обитателей земного шара о том, что с ними произошло после их исчезновения, кто их похитил и что представлял собою воздушный корабль, на борту которого они находились. Быть может, тогда единомышленники отважатся на дерзкою попытку вырвать пленников из рук Робура?

Но каким образом, великий боже, подать о себе весть? Письмом?.. А как его отправить? Моряки, терпящие бедствие, закупоривают в бутылку документ, указав в нем место кораблекрушения, и бросают бутылку в море. Не поступить ли так же?

Но в данном случае морем служила земная атмосфера. Плавать в ней бутылка не может. Хорошо еще, если ока свалится прямо на какого-нибудь прохожего - и при этом не проломит ему череп, - в противном случае ее могут вообще никогда не найти.

Но так или иначе, а иного средства узникам не оставалось, и они уже решили было принести в жертву одну из имевшихся на борту бутылок, как вдруг дядюшку Прудента осенила новая мысль. Читатель помнит, что он нюхал табак, и этот небольшой порок вполне простителен, особенно если речь идет об американце, который мог бы делать вещи и похуже. И вот, как всякий человек, нюхающий табак, дядюшка Прудент не расставался с табакеркой; эта алюминиевая коробочка в то время была пуста. Если выбросить табакерку за борт, ее, возможно, найдет какой-нибудь достопочтенный обыватель; он, конечно, подберет ее и отнесет в полицейский участок, где и ознакомятся с документом, сообщающим о положении, в котором оказались обе жертвы Робура-Завоевателя.

Сказано - сделано. Записка была короткой, но в ней было изложено все самое существенное и указывался адрес Уэлдонского ученого общества с просьбой переслать записку по назначению.

Затем дядюшка Прудент вложил письмо в табакерку, которую он обернул плотной шерстяной тряпкой и крепко перевязал, чтобы она не раскрылась в воздухе и не разбилась при падении на землю. Теперь оставалось только дождаться удобного случая.

Надо сказать, что во время этого стремительного перелета над Европой всякая попытка выйти из рубки и проползти по палубе - да к тому же еще незаметно - была связана с опасностью вывалиться за борт. К тому же нельзя было допустить, чтобы табакерка упала в море, залив, озеро или какую-нибудь реку: попади она в воду, она навсегда была бы потеряна.

Однако все же оставалась надежда, что узникам удастся войти таким образом в сношения с обитаемым миром.

В дневные часы осуществить этот план было особенно трудно. Куда разумнее дождаться наступления ночи и воспользоваться либо уменьшением скорости, либо остановкой «Альбатроса» для того, чтобы выйти из рубки. Быть может, тогда удастся благополучно добраться до борта и незаметно уронить драгоценную табакерку над каким-нибудь городом.

Впрочем, если бы обстоятельства и благоприятствовали пленникам, им все равно не удалось бы привести свой план в исполнение - по крайней мере в тот день.

В самом деле, оставив за собой территорию Норвегии на широте Густы, «Альбатрос» взял курс на юг. Он летел над Европой вдоль нулевого меридиана, на котором расположен Париж. Следуя в этом направлении, он пересек Северное море, вызвав вполне понятное замешательство на борту множества кораблей, совершающих плаванье между берегами Англии, Голландии, Франции и Бельгии. Если бы брошенная вниз табакерка не угодила прямо на палубу одного из этих судов, она, без всякого сомнения, пошла бы ко дну.

Вот почему нашим коллегам пришлось дожидаться более подходящего момента. Впрочем, как увидит читатель, вскоре им должен был представиться великолепный случай.

В десять часов вечера «Альбатрос» приблизился к берегам Франции примерно над Дюнкерком. Ночь была довольно темная. На мгновенье электрический луч с маяка Гри-Нэ, расположенного на одном берегу пролива Па-де-Кале, скрестился с огнями дуврского маяка, расположенного по другую сторону этого пролива. Затем «Альбатрос» полетел над Францией, все время держась на высоте около тысячи метров.

Скорость его нисколько не уменьшилась. Он проносился, словно снаряд, над городами, городками и селениями, столь многочисленными в этих богатых провинциях Северной Франции. То были расположенные на одном меридиане с Парижем Дюнкерк, затем Дуллан, Амьен, Крей, Сен-Дени. Ничто не могло заставить воздушный корабль отклониться от прямой линии. И к полуночи он оказался над «Городом света», который вполне заслужил право на это название, ибо он залит светом даже тогда, когда его обитатели спят или по крайней мере должны спать!

По какой необъяснимой причуде решил инженер сделать остановку над самым центром Парижа? Трудно сказать. Но как бы то ни было, «Альбатрос» снизился и парил теперь всего лишь в нескольких сотнях футов над городом. Робур вышел из своей каюты, и вслед за ним весь экипаж воздушного корабля высыпал на палубу подышать воздухом ночного Парижа.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс твердо решили не пропустить представившегося им великолепного случая. Выйдя из своей рубки, они отошли подальше от остальных и теперь выжидали подходящей минуты, стараясь не привлекать к себе внимания.

«Альбатрос», напоминавший гигантского жука, плавно скользил над великим городом. Он пролетел над линией бульваров, ярко освещенных в эти ночные часы фонарями Эдиссона. До палубы долетал шум экипажей, еще разъезжавших по улицам, и грохот поездов, спешивших в Париж по многочисленным железнодорожным путям. Затем воздушный корабль медленно поплыл на уровне самых высоких сооружений города, словно собираясь коснуться купола Пантеона или креста Дома инвалидов. Миновав оба шпиля Трокадеро, он приблизился к металлической башне на Марсовом поле, чей мощный рефлектор заливал всю столицу электрическим светом.

Эта воздушная прогулка, походившая на блуждания лунатика, продолжалась около часа. Казалось, «Альбатрос» отдыхает перед тем, как снова пуститься в далекий путь.

Очевидно, инженер Робур хотел дать парижанам возможность насладиться зрелищем небесного явления, которого астрономы не предвидели, да и не могли предвидеть. На «Альбатросе» зажглись фонари, и два ярких электрических луча заскользили по площади, скверам, садам, дворцам и по крышам шестидесяти тысяч домов Парижа, отбрасывая огромные пучки света от одного края горизонта до другого.

На этот раз «Альбатрос», без сомнения, был ясно виден с земли, и парижане не только разглядели, но и услышали его, ибо Том Тэрнер, приложив к губам свою трубу, огласил небо над городом звучной руладой. В это мгновение дядюшка Прудент, перегнувшись через перила, разжал ладонь, и табакерка полетела вниз...

Почти тотчас же «Альбатрос» стремительно взмыл в поднебесье.

И тогда над Парижем раздались громкие клики «ура». Это толпы изумленных людей, собравшихся на бульварах, восторженно приветствовали необычайную летательную машину.

Внезапно фонари воздушного корабля погасли, тьма и тишина вновь воцарились вокруг, и он продолжал свой полет со скоростью двухсот километров в час.

Вот и все, что удалось увидеть дядюшке Пруденту и Филу Эвансу из достопримечательностей французской столицы.

К четырем часам утра «Альбатрос» уже оставил за собой большую часть территории Франции. Затем, чтобы не тратить времени на преодоление Пиренеев или Альп, он пролетел над просторами Прованса вплоть до самого мыса Антиб. В девять часов утра жители Рима, собравшиеся на террасе собора св. Петра, застыли от изумления при виде воздушного корабля, пролетавшего над Вечным городом. Двумя часами позднее он уже мчался над Неаполитанским заливом, на мгновение погрузившись в дымные клубы Везувия. После этого «Альбатрос» пересек по кривой Средиземное море и в час пополудни был замечен часовыми вблизи Ла-Гулетт на побережье Туниса.

Вслед за Америкой - Азия! Вслед за Азией - Европа! Чудесный летательный аппарат инженера Робура преодолел за двадцать три дня более тридцати тысяч километров!

И теперь он углублялся в воздушные просторы над уже изученными и еще не изученными областями Африки!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На этом этапе кругосветного путешествия воздушного корабля вполне уместно поставить следующие вопросы:

Кто же все-таки этот Робур, о котором читатель до сих пор ничего не знает, кроме его имени? Проводит ли он всю свою жизнь в воздухе? Неужели его воздушный корабль никогда не отдыхает? Нет ли у него убежища в каком-нибудь недоступном месте, где «Альбатрос», если уж он не нуждается в отдыхе, то по крайней мере пополняет свои запасы? Было бы весьма удивительно, если бы дело обстояло иначе. Ведь даже у самых могучих птиц есть свой приют, свое гнездо.

И что, в частности, собирается инженер делать со своими беспокойными узниками? Думает ли он без конца держать их в плену и обречь на вечные скитания в воздухе? Или же, промчав злополучных воздухоплавателей еще и над просторами Африки, Южной Америки, Австралии, Индийского, Атлантического и Тихого океанов, чтобы заставить их против воли признать достоинства «Альбатроса», он намерен возвратить им свободу, сказав при этом: «А теперь, господа, надеюсь, вы будете проявлять меньше недоверия к аппаратам тяжелее воздуха!»

Ответить на все эти вопросы пока невозможно. Это - тайна будущего. Быть может, в один прекрасный день она разъяснится!

Во всяком случае, крылатый Робур, очевидно, не собирался искать свое «гнездо» у северных границ Африки. Он, видимо, решил провести конец дня над регентством Тунис - между мысом Бон и мысом Карфаген, - направляя «Альбатрос» то быстрее, то медленнее, по своему капризу. Затем он устремился в глубь материка и пролетел над восхитительной долиной реки Меджерд, придерживаясь течения ее желтоватых вод, затерянных между зарослями кактусов и олеандров. Его появление спугнуло сотни попугаев, которые, усевшись на телеграфных проводах, казалось, ожидали приближения депеш, чтобы подхватить их и унести на крыльях!

С наступлением ночи «Альбатрос» уже парил над границами области крумиров, и если там оставался в живых хотя бы один крумир, то при виде этого гигантского орла он, вероятно, пал ниц, призывая Аллаха.

На следующее утро перед воздушным кораблем предстали Бон и изящные очертания его холмистых окрестностей; затем внизу промелькнул Филиппвиль, напоминающий Алжир в миниатюре, с новыми дугообразными набережными и великолепными виноградниками, зеленым ковром покрывшими всю область, которая кажется перенесенной сюда из Бургундии или окрестностей Бордо.

Эта пятисоткилометровая прогулка над Большой и Малой Кабилией окончилась в полдень над Касбой в Алжире. Какая неповторимая картина предстала пассажирам воздушного корабля! Открытый рейд между мысом Матифу и Пескадской косой, побережье, украшенное дворцами, мечетями и виллами, причудливые долины, укутанные в виноградники, точно в плащи, и, наконец, синее Средиземное море, воды которого рассекали океанские пароходы, казавшиеся с высоты маленькими катерами! Так продолжалось вплоть до Орана, и обитатели этого живописного города, гулявшие в тот поздний час в садах городской цитадели, могли наблюдать, как огни «Альбатроса» мелькали среди первых вечерних звезд.

Весь день дядюшка Прудент и Фил Эванс недоумевали, по какому капризу инженер Робур направил их летающую тюрьму над территорией Алжира, которая служит продолжением Франции по другую сторону моря, прозванного французским озером; но часа через два после захода солнца они с полным основанием сочли, что этот необъяснимый каприз удовлетворен. Одним поворотом руля кормчий устремил полет «Альбатроса» на юго-восток, и наутро, преодолев гористую часть области Телль, воздушный корабль приветствовал восход дневного светила над песками Сахары.

Вот каков был маршрут на следующий день, 8 июля. Начался он с небольшого городка Жеривиль, построенного, как и Лагаут, на самой границе пустыни, чтобы облегчить последующее завоевание Кабилии. Затем «Альбатрос» пролетел через ущелье Стиллен, что было нелегко из-за довольно сильного ветра. После этого он начал полет над пустыней, то медленно паря над зеленеющими оазисами, которые местные жители называют «ксарами», то стремительно проносясь над песками, со скоростью, превышавшей быстроту полета орлов-ягнятников. Не раз приходилось даже открывать огонь по этим грозным птицам, которые стаями по двенадцать - пятнадцать штук бесстрашно набрасывались на воздушный корабль к великому ужасу Фриколлина.

Но если орлы-ягнятники могли отвечать на выстрелы лишь ужасными криками да ударами клювов и когтистых лап, то не менее дикие туземцы встречали воздушный корабль ружейными залпами, особенно когда он проносился над горою Сель, зеленовато-фиолетовый скелет которой проступал из-под ее белого одеяния. Теперь «Альбатрос» парил над великой Сахарой. Здесь все еще виднелись остатки биваков Абд-эль-Кадира. Местность эта попрежнему опасна для путешественника-европейца, особенно на землях союза племен Бени-Мзаль.

«Альбатросу» пришлось на время подняться в верхние слои атмосферы, чтобы спастись от бешеного самума, который перекатывал волны красноватого песка на поверхности земли, подобно тому, как сильный прилив вздымает волны на поверхности океана. Вскоре показались унылые, покрытые темной лавой плоскогорья Шебка, которые тянутся до свежей и зеленой долины Айн-Массен. Трудно представить себе разнообразный ансамбль этих мест, которые с высоты видны были во всей своей живописности. Холмы, поросшие деревьями и кустарниками, сменялись длинными волнообразными грядами сероватого цвета, блестящие изломы которых напоминали огромные складки арабского бурнуса. Вдали то и дело мелькали реки, шумными потоками сбегавшие по склонам, пальмовые рощи, маленькие хижины, группами лепившиеся на пригорках вокруг мечетей; в их числе находится и мечеть Метлити, где пребывает глава местного духовенства - великий марабут Сиди-шейх.

Еще до наступления ночи воздушный корабль пролетел несколько сот километров над довольно ровной, пересеченной большими дюнами местностью. Если бы «Альбатрос» вздумал сделать здесь остановку, он мог бы спуститься в низину оазиса Уаргла, укрывшегося в тени огромной пальмовой рощи. Вскоре показался город с тремя четко отделенными друг от друга кварталами, древним дворцом султана - своего рода укрепленной Касбой, многочисленными домами, построенными из кирпичей, труд обжечь которые солнце взяло на себя, и артезианскими колодцами, вырытыми в недрах долины; воздушный корабль мог бы возобновить здесь свой запас воды, но благодаря необычайной скорости полета даже теперь, в самом сердце африканских пустынь, баки «Альбатроса» все еще были наполнены водой, взятой из Гидаспа, в долине Кашмира.

Был ли замечен воздушный корабль арабами, мозамбитами и неграми, между которыми поделены земли оазиса Уаргла? Несомненно, ибо они приветствовали его сотнями ружейных выстрелов; однако пули упали обратно на землю, не коснувшись воздушного корабля.

Затем спустилась ночь, та безмолвная ночь пустыни, тайны которой так поэтично воспел Фелисьен Давид.

Вскоре «Альбатрос» вновь повернул на юго-запад и пересек дороги Эль-Голеа; одной из них в 1859 году прошел неустрашимый француз Дюверье.

Царила глубокая тьма. С воздушного корабля нельзя было различить сооружений строившейся по проекту Дюпонше Транссахарской железной дороги: этой длинной стальной ленте предстояло соединить Алжир и Тимбукту через Лагуат и Гардаю, а позднее- достичь берегов Гвинейского залива.

«Альбатрос» вступил к тому времени в область, лежащую между экватором и тропиком Рака. В тысяче километров от северной границы Сахары он пересек путь, где майор Ленг нашел в 1846 году свою гибель; затем воздушный корабль миновал караванную тропу из Марокко в Судан, и над той частью пустыни, где бесчинствуют туареги, пассажиры «Альбатроса» услышали то, что часто называют «пением песков», - нежный и жалобный ропот, который как будто доносится из-под земли.

За все это время случилось лишь одно происшествие: целая туча саранчи поднялась в небо и обрушилась на палубу воздушного корабля такой тяжестью, что ему угрожала опасность «затонуть». Этот ненужный балласт поторопились сбросить, но несколько сот насекомых попали на кухню к Франсуа Тапажу. И он приготовил из них такое лакомое блюдо, что Фриколлин на время позабыл все свои страхи.

- Они не хуже креветок! - приговаривал он, облизываясь.

«Альбатрос» находился тогда на расстоянии тысячи восьмисот километров от оазиса Уаргла, - почти над северной границей обширного королевства Судан.

К двум часам пополудни в излучине большой реки показался город. Река эта была Нигер. Город - Тимбукту.

До той поры в этой африканской Мекке довелось побывать лишь нескольким путешественникам -жителям Старого Света, таким, как Батута, Казан, Эмбер, Мунго Парк, Адамс, Ленг, Кайе, Барт, Ленц; но в тот день благодаря превратностям этого необычайного путешествия два американца получили возможность рассказывать по возвращении в Америку об этом городе de visu, de auditu и даже de olfactu[19], если только им предстояло когда-нибудь возвратиться домой.

De visu - ибо их взгляд мог обозреть все уголки этого города, образующего треугольник площадью в пять-шесть километров; de auditu - ибо дело происходило в базарный день и на улицах стоял невероятный шум; de olfactu - ибо их обоняние сильно раздражали запахи, поднимавшиеся с площади Юбу-Камо, где поблизости от дворца древних королей Co-Маи помещается мясной рынок.

Инженер счел нужным осведомить председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества, что на их долю выпала счастливейшая возможность лицезреть владыку Судана - город Тимбукту, который в ту пору находился во власти туарегов из Таганета.

- Тимбукту, господа! - провозгласил он тем же тоном, каким двенадцать дней назад возвестил: «Индия, господа!»

Затем Робур продолжал:

- Тимбукту находится на восемнадцатом градусе северной широты и пятом градусе пятьдесят шестой минуте западной долготы по Парижскому меридиану; город этот расположен на высоте двухсот сорока пяти метров над уровнем моря. Это важный центр с двенадцатью - тринадцатью тысячами жителей, некогда знаменитый развитием науки и искусства. Быть может, вы захотите остановиться здесь на несколько дней?

Подобное предложение инженер мог сделать лишь в насмешку.

- Однако, - продолжал он, - для чужеземцев было бы небезопасно очутиться среди негров, берберов, фулланов и арабов, захвативших этот город, особенно если иметь в виду, что наше прибытие на воздушном корабле может им весьма не понравиться.

- Сударь, - отвечал Фил Эванс в том же тоне, - ради удовольствия расстаться с вами мы охотно подвергнем себя опасности столкнуться с дурным приемом со стороны здешних туземцев. Если уж выбирать себе тюрьму, - то лучше Тимбукту, чем «Альбатрос»!

- О вкусах не спорят, - возразил инженер. - Во всяком случае, я не отважусь на столь рискованное приключение, ибо отвечаю за безопасность своих гостей, которые оказывают мне честь, путешествуя в моем обществе...

- Я вижу, инженер Робур, - вмешался дядюшка Прудент, задыхаясь от негодования, - вам мало быть нашим тюремщиком. К покушению на нашу свободу вы прибавляете еще и оскорбления!

- О, всего лишь иронию!

- Неужели у вас на борту нет оружия?

- Конечно есть, целый арсенал.

- Двух револьверов хватило бы, сударь, если бы один из них был в моих руках, а другой - в ваших.

- Дуэль! - вскричал Робур. - Дуэль, которая может привести к гибели одного из нас!

- Которая непременно к этому приведет!

- О нет, господин председатель Уэлдонского ученого общества! Мне куда приятнее видеть вас живым!

- Чтоб быть уверенным в том, что вы и сами уцелеете! Да, это весьма похвальное благоразумие!

- Похвальное или нет, - об этом разрешите судить мне. Вы же вольны смотреть на вещи, как угодно, и жаловаться, кому угодно, если только вам это удастся.

- Уже удалось, инженер Робур!

- Вот как?

- Разве так трудно было бросить вниз документ, когда мы пролетали над густо населенными странами Европы...

- И вы посмели? - вскричал Робур, охваченный неодолимым порывом гнева.

- А что, если посмели?

- Если вы это сделали... вас следует...

- Что, господин инженер?

- ...Отправить за борт вслед за вашим документом!

- Так выбрасывайте нас! - воскликнул дядюшка Прудент. - Мы это сделали!

Робур двинулся к своим узникам. По первому его знаку подбежали Том Тэрнер и несколько членов экипажа. Инженера охватило яростное желание привести свою угрозу в исполнение, и из боязни поддаться гневу он стремительно удалился к себе в каюту.

- Отлично! - проговорил Фил Эванс.

- Я не остановлюсь перед тем, на что он не отважился, - заявил дядюшка Прудент. - И когда придет мой черед действовать, я его сокрушу!

Тем временем жители Тимбукту толпами собирались посреди площадей, на улицах, на террасах построенных амфитеатром домов. В богатых кварталах Санкор и Сарахам, как и среди жалких конических хижин квартала Рагиди, священнослужители с высоты минаретов встречали воздушное чудовище самыми свирепыми проклятиями. Но эти проклятия были много безобиднее ружейных выстрелов.

По всему Нигеру, вплоть до порта Кабара, расположенного в излучине реки, экипажи туземных флотилий пришли в движение. Вздумай «Альбатрос» спуститься на землю, его несомненно разнесли бы на куски.

На протяжении нескольких километров стаи крикливых цапель, ибисов и лесных куропаток сопровождали «Альбатрос», состязаясь с ним в скорости; однако быстроходный воздушный корабль вскоре оставил их позади.

С наступлением вечера воздух наполнился трубными звуками: внизу, по местности, которая отличается воистину чудесным плодородием, проходили многочисленные стада слонов и буйволов.

За сутки вся область, заключенная между нулевым меридианом и вторым градусом, в изгибе реки Нигер, пронеслась перед глазами пассажиров «Альбатроса».

Если бы какой-нибудь географ располагал подобным летательным аппаратом, с какой легкостью мог бы он провести топографическую съемку местности, получить данные о ее высоте над уровнем моря, точно определить путь рек и их притоков, отметить местоположение городов и деревень. Тогда не осталось бы больше неизученных мест на картах Центральной Африки, ни расплывчатых белых пятен, ни пунктирных линий, ни всех этих туманных обозначений, приводящих в отчаяние картографов.

Одиннадцатого утром «Альбатрос» пересек горы Северной Гвинеи, зажатой между Суданом и заливом, носящим ее имя. На горизонте смутно вырисовывались горы Конг, расположенные в королевстве Дагомея.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс отметили, что «Альбатрос», оставив позади Тимбукту, все время двигался с севера на юг. Из этого они заключили, что, преодолев расстояние, равное шести географическим градусам, воздушный корабль должен достичь линии экватора, если только направление его полета не изменится. Неужели «Альбатрос» намеревался вновь покинуть пространство над материками и устремиться в воздушные сферы, лежащие на этот раз уже не над Беринговым, Каспийским, Северным или Средиземным морем, а над Атлантическим океаном?

В таком предположении не было ничего утешительного для обоих коллег, ибо тогда их шансы на побег свелись бы к нулю.

Между тем «Альбатрос» летел не спеша, словно раздумывая, стоит ли ему расставаться с африканской землей. Не собирался ли инженер повернуть назад? Нет! Но его внимание неспроста привлекала страна, над которой в то время парил воздушный корабль.

Читатель знает, так же как это знал Робур, что королевство Дагомея - одно из наиболее могущественных на западном побережье Африки. Достаточно сильное, чтобы вести борьбу со своим соседом, королевством Асшантис, оно тем не менее потеряло часть своей территории и теперь насчитывает всего лишь сто двадцать лье в длину и шестьдесят - в ширину; однако, с тех пор как Дагомея присоединила к себе прежде независимые области Ардра и Уида, население ее составляет от семисот до восьмисот тысяч человек.

Хотя королевство это и невелико, оно заставляет часто говорить о себе. Дагомея снискала себе мрачную известность невероятными жестокостями, которыми отмечает свои ежегодные празднества, человеческими жертвоприношениями, ужасными гекатомбами, происходящими в честь умершего властелина и его преемника. Считается даже признаком хорошего тона, когда король Дагомеи, принимая у себя какую-нибудь высокопоставленную особу или иноземного посла, делает гостю сюрприз, преподнося ему в дар дюжину голов, отрубленных в честь его прибытия, - причем отрубает эти головы сам дагомейский министр юстиции, так называемый «минган», который как нельзя лучше справляется с обязанностями палача.

Когда «Альбатрос» пролетал над границей Дагомеи, властелин страны Бахаду как раз скончался, и население готовилось принять участие в торжественной коронации его преемника. Вот почему во всей стране царило большое оживление, которое и не укрылось от Робура.

Бесконечные процессии дагомейских крестьян тянулись из деревень к столице королевства Абомей. Они двигались по хорошим дорогам, проложенным среди обширных равнин, заросших гигантскими травами, шли бескрайними полями маниоки, пробирались сквозь заросли мимоз, великолепные апельсиновые рощи и леса из обыкновенных и кокосовых пальм и манговых деревьев. В яркозеленой листве резвились тысячи разноцветных попугаев, которые, казалось, купались в волнах аромата, поднимавшегося ©верх к «Альбатросу».

Робур стоял в раздумье, опершись о перила, и лишь изредка обменивался несколькими словами с Томом Тэрнером.

До сих пор «Альбатрос» не мог похвалиться тем, что привлек к себе внимание двигавшихся человеческих толп, по большей части скрытых под непроницаемыми купами деревьев, Это происходило, очевидно, потому, что он летел на значительной высоте, за легкими облаками.

К одиннадцати часам утра на равнине показалась столица, опоясанная стенами и защищенная рвом, достигающим двенадцати миль в окружности; ее широкие, прямые улицы выходят на обширную площадь, северную часть которой занимает королевский дворец. Над всем ансамблем дворцовых сооружений возвышается площадка, расположенная неподалеку от места, где совершают жертвоприношения. В дни празднеств с этой террасы толпе бросают узников в корзинах из ивовых прутьев, и трудно вообразить, с какой яростью она терзает этих несчастных.

В одном из крыльев дворца владыки Дагомеи живут четыре тысячи женщин-воительниц; они составляют один из храбрейших отрядов королевского войска.

Есть ли амазонки на реке того же названия - еще не доказано; но в Дагомее они бесспорно есть. Одни носят голубые рубахи, опоясанные голубым или красным шарфом, белые шаровары с голубыми полосами и белую шапочку, к поясу у них привязана пороховница; другие, занимающиеся охотой на слонов, вооружены тяжелым карабином и кинжалом с коротким клинком, на голове у них красуются рога антилопы, скрепленные железным обручем; третьи, входящие в состав артиллерийских отрядов, одеты в голубые с красным туники и вооружены короткими ружьями с чугунным раструбом для картечи; и, наконец, - отряд юных девушек в голубых туниках и белых шароварах- подлинные весталки, целомудренные, как Диана, и, как она, владеющие луком и стрелами.

Если прибавить к амазонкам пять или шесть тысяч мужчин в белых штанах и хлопчато-бумажных рубахах, перехваченных в талии широким матерчатым кушаком, то можно считать смотр дагомейской армии законченным.

Абомея в тот день была совершенно пустынна. Король, его свита, мужское и женское войско, жители города - все покинули пределы столицы и заполнили расположенную в нескольких милях от нее просторную долину, окаймленную густыми лесами.

Именно здесь, в этой долине, должна была состояться коронация нового короля. Именно здесь должны были казнить во славу нового властелина тысячи пленников, захваченных во время недавних набегов.

Было около двух часов, когда «Альбатрос», достигнув долины, стал снижаться в дымке легких облаков, скрывавших его до поры до времени от взоров дагомейцев.

Сюда стеклось не меньше шестидесяти тысяч человек со всех концов королевства- из области Уида, из Керапая, из Ардра, из Томбори, из самых далеких деревень.

Новый король - здоровенный детина двадцати пяти лет, по имени Бу-Нади, - находился на небольшом холме, осененном группой густолиственных деревьев. Вокруг теснился его новый двор, мужское войско, амазонки и весь дагомейский народ

У подножья полсотни музыкантов играли на своих варварских инструментах - слоновых бивнях, издающих хриплый звук, барабанах, обтянутых шкурой лани, выдолбленных тыквах, гитарах, колокольчиках, по которым ударяют железными пластинками, и флейтах из бамбука, пронзительный свист которых покрывал шум остальных инструментов. Каждое мгновение раздавались залпы из ружей и мушкетонов, стреляли пушки, лафеты которых подскакивали с такой силой, что грозили раздавить орудийную прислугу, состоявшую из амазонок, - словом, вокруг царила ужасная суматоха, а дикие крики вполне могли бы заглушить раскаты грома.

В стороне, под охраной солдат, сбились в кучу пленники, которым предстояло сопровождать усопшего короля в лучший мир, ибо со смертью он не должен был утратить ни одной из привилегий, подобающих его сану. На похоронах короля Гхозо, отца Бахаду, любящий сын отправил вслед за умершим отцом три тысячи человек. Бу-Нади не мог сделать меньше для своего предшественника. Разве не нужны многочисленные гонцы, чтобы собрать не только духов, но и всех обитателей небес, которым предстоит составить кортеж обожествленного монарха.

Целый час продолжались речи, причитания, восхваления, чередовавшиеся с плясками, в которых принимали участие не только признанные танцовщицы, но также и амазонки, вносившие в танец своеобразную воинственную грацию.

Время гекатомбы приближалось. Робур, которому были известны кровавые обычаи жителей Дагомеи, не терял из виду пленников - всех этих мужчин, женщин и детей, приведенных на убой.

Минган стоял у подножья холма. Он размахивал своей саблей палача с коротким клинком и металлической птицей на эфесе, вес которого придает большую верность удару.

На сей раз он был не один. Где ему было управиться самому с таким грандиозным избиением! Вокруг него теснилось до сотни палачей, набивших руку в искусстве рубить головы одним ударом.

Между тем «Альбатрос» мало-помалу приближался, уменьшая скорость своих гребных и подъемных винтов. И вот, описав кривую, он вынырнул из-за скрывавших его облаков и показался над равниной не больше чем в ста метрах от земли.

И тогда произошло нечто неожиданное: свирепые туземцы приняли воздушный корабль за неземное существо, сошедшее с небес для того, чтобы воздать последние почести королю Бахаду.

Его появление вызвало неописуемый восторг. Страстные призывы, громогласные просьбы, всеобщие молитвы вознеслись к этому сверхъестественному гиппогрифу, который, без сомнения, явился лишь затем, чтобы взять тело усопшего владыки и вознести его в высшие сферы дагомейских небес.

И тут от удара сабли мингана на землю скатилась первая голова. Вслед за тем и остальных пленников, разделенных на сотни, подвели к отвратительным палачам.

Вдруг с «Альбатроса» послышался ружейный выстрел. Министр юстиции ничком упал на землю.

- Меткий выстрел, Том! - воскликнул Робур.

- Пустяки... я бил прямо в кучу! - отозвался боцман.

Остальные члены экипажа с ружьями в руках ожидали лишь приказа инженера, чтобы открыть стрельбу.

Настроение толпы круто переменилось. Люди поняли: это крылатое чудище - вовсе не добрый дух, а дух, враждебный славному народу Дагомеи. Поэтому, как только минган упал на землю, отовсюду послышались крики о мщении. И над равниной тотчас же поднялась ружейная пальба.

Эти угрозы не испугали «Альбатроса», который отважно снизился до высоты не более ста пятидесяти футов над землей. Дядюшка Прудент и Фил Эванс, каковы бы ни были их чувства к Робуру, могли лишь присоединиться к подобному акту гуманности.

- Верно! Освободим пленников! - вскричали они.

- Я это и намерен сделать, - отвечал инженер.

По примеру членов экипажа коллеги вооружились магазинными ружьями, и все, кто находился на «Альбатросе», открыли дружный огонь, причем ни одна пуля не пропала даром, находя себе мишень в толпе, стоявшей внизу. Даже стоявшая на борту «Альбатроса» маленькая пушка, жерло которой опустили как можно более отвесно, послала наудачу несколько зарядов картечи, и они посеяли смятение в толпе.

Воспользовавшись тем, что охранявшие их воины отвечали выстрелами на огонь, открытый с воздушного корабля, пленники, так и не понявшие, что за помощь пришла к ним с небес, разорвали стягивавшие их путы. Передний винт «Альбатроса» был пробит, несколько других пуль угодили в корпус воздушного корабля. Фриколлина, укрывавшегося в глубине каюты, едва не задела пуля, пробившая стену рубки.

- Ах, так им, видно, еще мало! - воскликнул Том Тэрнер.

И, спустившись в пороховой склад, он возвратился с дюжиной динамитных патронов, которые роздал своим товарищам. По знаку Робура эти патроны были брошены на холм и, ударившись о землю, взорвались, точно небольшие гранаты.

Какое замешательство поднялось внизу! Король, его двор, армия, народ - все были охвачены ужасом, вполне понятным после такого нападения. Все кинулись под защиту деревьев, а пленники тем временем пустились наутек, и никто даже не думал их преследовать.

Празднество в честь нового короля Дагомеи было окончательно испорчено. А дядюшке Пруденту и Филу Эвансу довелось убедиться, какой мощью обладает летательный аппарат и какую службу он может сослужить человечеству.

Затем «Альбатрос» спокойно поднялся в средние слои атмосферы; он пересек область Уида и уже вскоре потерял из виду пустынный скалистый берег, который постоянный прибой - следствие юго-западных ветров - делает почти неприступным.

Теперь воздушный корабль парил над Атлантическим океаном.

Да, под ними раскинулся Атлантический океан! Опасения обоих коллег оправдались. Впрочем, Робур, казалось, не испытывал и тени беспокойства, пускаясь в путешествие над этим громадным океаном. Это нимало не тревожило ни его самого, ни членов экипажа «Альбатроса», которые, должно быть, привыкли к подобным перелетам. Все они спокойно разошлись по своим местам. Никакие кошмары не нарушали их сна.

Куда направляется «Альбатрос»? Неужели воздушный корабль, как говорил инженер, действительно совершит «больше, чем кругосветное путешествие»? Но так или иначе, должно же и оно где-нибудь закончиться? Ведь невозможно допустить, что Робур всю свою жизнь проводит в небе, на борту воздушного корабля, и никогда не спускается на землю! Как мог бы он тогда пополнять запасы провизии и боевого снаряжения, не говоря уже о различных технических материалах, необходимых для бесперебойной работы двигателей? Несомненно, в каком-нибудь никому не известном и трудно доступном уголке земного шара должно существовать какое-то пристанище, какое-то место для передышки, где «Альбатрос» мог бы получать все, в чем он испытывает нужду. Инженер Робур был способен прервать всякие отношения с обитателями земли, но прервать всякую связь с земной поверхностью даже он не был способен!

Но если дело обстояло так, где же находилось это пристанище? Что заставило инженера выбрать именно его? Ожидала ли там возвращения Робура маленькая колония, которую он возглавлял? Мог ли он набрать там новый экипаж? И как получилось, что судьбы его спутников - выходцев из различных стран - оказались связанными с его собственной судьбой? И откуда он взял средства, чтобы построить такой дорогостоящий аппарат, конструкцию которого держал в секрете? Правда, содержание экипажа воздушного корабля не могло быть особенно разорительным: на борту «Альбатроса» все жили дружно, одной семьей, как живут люди, довольные своей судьбою и не скрывающие этого. Однако кто же был в конце концов этот Робур? Откуда он взялся? Каково его прошлое? Словом, тут вставали тысячи необъяснимых загадок, а единственный человек, который мог их разрешить, конечно, никогда не станет этого делать!

Вполне понятно, что такое нагромождение неразрешимых проблем выводило из себя обоих воздухоплавателей. Сознавать, что летят неведомо куда, не находить никакого выхода из этого опасного приключения, не представлять себе даже, окончится ли оно вообще когда-нибудь, быть обреченными на вечные скитания в воздухе, - разве всего этого было недостаточно, чтобы толкнуть председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества на какой-нибудь безрассудный поступок?..

А пока что, начиная с вечера 14 июля, воздушный корабль летел над просторами Атлантического океана. Наутро солнце поднялось над дугообразной линией, где небо, казалось, сливается с водой. На безбрежной поверхности океана не видно было ни клочка земли. Африка скрылась на северной стороне горизонта.

Когда Фриколлин отважился покинуть свою каюту и увидел под собою бескрайнее море, ужас охватил его с новой силой. Правильнее было бы сказать, увидел не «под собою», а «вокруг себя», ибо человеку, находящемуся в верхних слоях атмосферы, кажется, будто бездна обступает его со всех сторон, а горизонт, поднимаясь до уровня его глаз, отходит все дальше и дальше и представляется недостижимым.

Фриколлин, без сомнения, не отдавал себе отчета в физических причинах этого явления, но зато очень ясно его ощущал. Этого было достаточно, чтобы породить в нем «ужас перед бездной», от которого не могут избавиться даже некоторые смелые люди. Тем не менее негр благоразумно не стал жаловаться вслух. С закрытыми глазами, он ощупью добрался до своей каюты, решив, как можно дольше из нее не выходить.

Заметим кстати, что на долю Атлантического океана приходится больше четвертой части всей площади морской поверхности земного шара, которая составляет триста семьдесят четыре миллиона пятьдесят семь тысяч девятьсот двенадцать квадратных километров. Между тем ничто не говорило о том, что инженер торопится вперед. Он даже не отдал распоряжения увеличить быстроту полета «Альбатроса». Впрочем, воздушный корабль не мог бы в то время развить такую скорость, с какой он несся над Европой, - то есть до двухсот километров в час. В тех широтах, где господствуют преимущественно юго-западные воздушные течения, ветер дул навстречу «Альбатросу», и хотя не достигал большой силы, однако мешал полету воздушного корабля.

Самые последние труды метеорологов, опирающиеся на многочисленные наблюдения, позволили установить, что в этой лежащей между тропиками области пассаты постоянно дуют либо по направлению к Сахаре, либо по направлению к Мексиканскому заливу. Эти периодические воздушные течения движутся здесь или с запада - к Африке, или с востока - к Новому Свету; это верно по крайней мере для жаркого времени года.

Итак, борясь со встречным ветром, Робур не использовал всей мощи гребных винтов «Альбатроса». Он вел воздушный корабль с умеренной скоростью, которая, впрочем, превышала скорость трансатлантических пароходов.

Тринадцатого июля инженер объявил всему экипажу, что «Альбатрос» пересек экватор.

Вот каким образом дядюшка Прудент и Фил Эванс узнали, что они покинули Северное и вступили в Южное полушарие. Перелет через экватор не повлек за собой ни одной из тех шутливых проделок и торжественных церемоний, которыми отмечают на борту некоторых военных и торговых кораблей переход из одного полушария в другое.

Один лишь Франсуа Тапаж не мог отказать себе в удовольствии вылить пинту воды за шиворот Фриколлину; но так как после этого «крещения» негр получил несколько стаканов джина, то он заявил, что готов сколько угодно раз пересекать экватор, но только не на спине механической птицы, ибо она не внушает ему никакого доверия.

Пятнадцатого июля утром «Альбатрос» находился между островами Вознесения и Святой Елены, но ближе ко второму острову, чьи гористые берега виднелись на горизонте в продолжение нескольких часов.

Нет сомнения, что если бы в эпоху, когда Наполеон находился во власти англичан, уже существовал летательный аппарат вроде воздушного корабля инженера Робура, то, вопреки всем оскорбительным мерам предосторожности, принятым Гудзоном Лоу, его прославленный узник мог бы, чего доброго, ускользнуть от него по воздуху!

Шестнадцатого и семнадцатого июля с наступлением вечера пассажиры «Альбатроса» наблюдали любопытное явление. В более высоких широтах его можно было бы принять за северное сияние. В действительности же это явление правильнее назвать сумеречным свечением: лучи заходящего солнца переливались различными оттенками, а некоторые из них горели ослепительным зеленым светом.

Не было ли это следствием того, что земля встретила на своем пути облако космической пыли, которое и отражало угасавший свет дня? Именно так и объясняют сумеречное свечение некоторые наблюдатели» Однако, если бы эти ученые находились на борту воздушного корабля, они отказались бы от такого предположения.

После тщательного изучения было установлено, что при сумеречном свечении в воздухе находятся в подвешенном состоянии мельчайшие кристаллы пироксена, микроскопические стекловидные шарики, легчайшие частицы магнитного железа, - словом, вещества, подобные тем, какие извергают некоторые огнедышащие горы. Поэтому не оставалось сомнения, что какой-то действующий вулкан выбросил в пространство это облако и составлявшие его мельчайшие кристаллические частицы были причиной наблюдавшегося явления; воздушные течения удерживали это облако над Атлантическим океаном.

В те же дни путешественники наблюдали и другие любопытные явления в атмосфере. Не раз тучи, покрывавшие небо, придавали ему какой-то необычайный, серый оттенок; когда воздушный корабль поднимался над этой завесой испарений, можно было видеть, что ее поверхность покрыта блестящими завитками яркобелого цвета, усеянными отвердевшими крупинками. В таких широтах подобное явление можно объяснить лишь образованием чего-то, напоминающего град.

В ночь с 17-го на 18-е показалась лунная радуга зеленовато-желтого цвета; это редкое явление было связано с тем, что воздушный корабль находился между полной луной и сеткой мелкого дождя, который испарялся, не достигая поверхности моря.

Следовало заключить из этого, что предстоит перемена погоды? Пожалуй. Как бы то ни было, но в этой экваториальной области юго-западный ветер, упорно дувший с того времени, как «Альбатрос» покинул берега Африки, начал постепенно стихать. В тропическом поясе стояла невероятная жара, и поэтому Робур в поисках прохлады направился в верхние слои атмосферы. Кроме того, стоило подумать и о том, чтобы укрыться от палящих солнечных лучей, выносить которые становилось невозможно.

Судя по изменившемуся направлению воздушных течений, можно было предвидеть, что за пределами экватора путешественники окажутся в иных климатических условиях. Как известно, июль месяц в Южном полушарии соответствует январю в Северном, то есть приходится на самый разгар зимы. И если бы «Альбатрос» продолжал движение на юг, ему вскоре пришлось бы испытать это на себе.

Впрочем, море уже «дышало холодом», как выражаются моряки. 18 июля, когда тропик Козерога остался позади, с «Альбатроса» было замечено новое грозное явление, которое привело бы в трепет экипаж любого корабля.

Как будто догоняя друг друга, по поверхности океана с быстротой не менее шестидесяти миль в час мчались какие-то светящиеся валы. Соблюдая расстояние футов в восемьдесят, они бороздили море длинными полосами света. Спустилась ночь, и их яркий отблеск достиг «Альбатроса». На этот раз его действительно можно было принять за светящийся болид. Робуру впервые пришлось парить над морем огня, но огня холодного, от которого не было нужды убегать, поднимаясь в верхние слои атмосферы.

Причину этого явления следовало, повидимому, искать в электричестве, ибо его нельзя было объяснить ни присутствием огромного косяка рыбы, мечущей икру, ни гигантским скоплением микроскопических животных, которые вызывают свечение поверхности моря.

Это позволяло предполагать, что электрическое напряжение в атмосфере было весьма значительно.

На следующий день, 19 июля, море так разбушевалось, что грозило гибелью всякому кораблю. Однако «Альбатрос», подобно могучей птице, чье имя он носил, как будто смеялся над ветрами и волнами. Когда ему надоедало носиться над поверхностью моря, подобно буревестнику, он мог, словно орел, взмыть в поднебесье в поисках солнца и тишины.

К этому времени воздушный корабль пересек сорок седьмой градус южной широты. Теперь продолжительность дня не превышала семи-восьми часов. По мере приближения к антарктическим областям дни должны были стать еще короче.

В час пополудни «Альбатрос», в поисках более благоприятных воздушных течений, заметно снизился. Теперь он летел всего в какой-нибудь сотне футов над поверхностью океана.

Стояла безветренная погода. Все небо обложили грозные темные тучи, сверху бугристые, а снизу заканчивавшиеся четкой горизонтальной линией. Из этих туч спускались длинные языки, почти касавшиеся воды, которая бурлила под ними, образуя водовороты и причудливые фонтаны.

Внезапно вода под «Альбатросом» взметнулась вверх, приняв форму гигантской бутыли.

В то же мгновение воздушный корабль был втянут в орбиту исполинского смерча, за которым следовало еще десятка два смерчей чернильного цвета. По счастью, подъемные винты «Альбатроса» вращались в противоположном со смерчем направлении, - иначе работа винтов прекратилась бы, и воздушный корабль рухнул бы в море; но все же он начал с головокружительной быстротой вертеться вокруг своей оси.

Опасность была чрезвычайно велика, и ее, повидимому, нельзя было отвратить, ибо «Альбатрос» не мог вырваться из смерча, всасывающая сила которого затягивала его, несмотря на бешеное вращение гребных винтов. Людям, отброшенным под действием центробежной силы на нос и на корму воздушного корабля, пришлось уцепиться за перила, чтобы их не снесло с палубы.

- Спокойствие! - скомандовал Робур.

Спокойствие было действительно необходимо, так же как и присутствие духа.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс, незадолго перед тем вышедшие на палубу, отлетели на корму и едва не свалились за борт.

Не переставая вращаться вокруг собственной оси, «Альбатрос» в то же время перемещался вместе со смерчами, крутившимися в воздухе с быстротой, которой могли позавидовать винты воздушного корабля. Едва он вырывался из одного смерча, как тут же попадал в орбиту другого; каждую минуту ему грозила опасность расколоться или даже разлететься на куски.

- К орудию!.. - крикнул инженер.

Этот приказ был отдан Тому Тэрнеру. Боцман припал к небольшой пушке, установленной посреди палубы, где меньше всего ощущалось действие центробежной силы. Он понял план Робура, в мгновение ока открыл казенную часть орудия и вложил в нее снаряд, который вынул из зарядного ящика, прикрепленного к лафету. Послышался выстрел, и смерчи внезапно обрушились вместе с облачным потолком, который они, казалось, поддерживали.

Сотрясения воздуха было достаточно, чтобы покончить с грозным явлением природы; громадная туча разрешилась ливнем и избороздила горизонт вертикальными струями, как будто между небом и поверхностью океана натянули огромную сеть дождя.

Освобожденный «Альбатрос» поспешил подняться на несколько сот метров.

- Нет ли повреждений? - осведомился инженер.

- Нет, - ответил Том Тэрнер, - но, право, эту опасную игру в волчок не стоит повторять!

В самом деле, несколько минут «Альбатрос» находился на краю гибели. Если бы не его необычайная прочность, он был бы уничтожен в вихре смерчей.

В продолжение этого полета над Атлантическим океаном время тянулось очень медленно, особенно когда никакие приключения не нарушали однообразия. Дни все уменьшались, а холод делался все чувствительнее. Дядюшка Прудент и Фил Эванс почти не видели Робура. Инженер большую часть времени проводил у себя в каюте, намечая путь «Альбатроса», нанося на карту его маршрут, определяя при каждой возможности местоположение воздушного корабля, записывая показания барометров, термометров и хронометров и, наконец, внося в бортовой журнал все, что происходило в пути.

Что касается обоих коллег, то, хорошенько закутавшись, они стояли на носу «Альбатроса», упрямо стараясь обнаружить какую-нибудь землю на юге.

Со своей стороны, Фриколлин, по особому поручению дядюшки Прудента, пытался выведать у повара хоть что-нибудь об инженере. Но можно ли было верить тому, что болтал этот гасконец Франсуа Тапаж? Послушать его, так Робур некогда был и министром Аргентинской республики, и главой адмиралтейства, и президентом Соединенных Штатов, ушедшим в отставку, и испанским генералом, уволенным в запас, и, наконец, вице-королем Индии, но пожелал подняться в еще более высокие сферы. То выходило, что Робур обладает миллионным состоянием, награбленным при помощи летательной машины, и привлечен к суду за свои преступления; то оказывалось, что он разорился, сооружая свой летательный аппарат, и ему скоро придется совершать публичные полеты, чтобы вернуть свои денежки. Что же касается того, намерен ли инженер когда-либо остановиться, - то, разумеется, нет! Впрочем, он думает отправиться на Луну, и если тамошние места придутся ему по вкусу, тогда уж он обоснуется на этой планете.

- Признайся, Фри... дружище!.. Тебе ведь не терпится побывать на Луне и посмотреть, что там делается?

- Я не полечу!.. Я отказываюсь!.. - отвечал простофиля, который верил всем этим россказням.

- Почему же, Фри? Почему? Мы тебя женим там на какой-нибудь лунной красотке!.. И ты станешь родоначальником негров на Луне!

Когда Фриколлин пересказывал всю эту болтовню дядюшке Пруденту, тот всякий раз убеждался, что ему не добиться сколько-нибудь достоверных сведений о Робуре, и думал лишь о том, как отомстить инженеру.

- Фил, - обратился он однажды к своему коллеге, - теперь вы убедились, что мы не можем рассчитывать на побег?

- Не можем, дядюшка Прудент.

- Отлично. Но ведь каждый человек волен распоряжаться собою и пожертвовать в случае нужды своей жизнью...

- Если уж без такой жертвы не обойтись, то сделаем это поскорее! - вскричал Фил Эванс, которому изменило обычное хладнокровие. - Да! Пора с этим покончить! Куда летит «Альбатрос»?.. Теперь он уже почти пересек Атлантический океан, и если направление его полета не изменится, он вскоре достигнет побережья Патагонии, а затем и берегов Огненной Земли... Ну, а дальше что?.. Полетит ли он над Тихим океаном или направится к Южному полюсу?.. С этим Робу ром надо быть ко всему готовым!.. А уж тогда мы пропали!.. Так что речь идет о законной самозащите, и если нам суждено погибнуть...

- То перед смертью, - подхватил дядюшка Прудент, - мы должны отомстить и уничтожить летательный аппарат со всеми, кто на нем находится!

Бессильный гнев и долго сдерживаемая ярость толкнули злосчастных воздухоплавателей на это страшное решение. Да! Если потребуется, они пожертвуют своей жизнью, лишь бы уничтожить изобретателя вместе с секретом его изобретения! Пусть чудесный воздушный корабль, бесспорное превосходство которого в воздухе им скрепя сердце пришлось признать, просуществует всего несколько месяцев со дня своего появления на свет!

Эта мысль так прочно засела в их голове, что они день и ночь только и думали, как бы привести ее в исполнение. Каким способом? Хорошо бы похитить один из динамитных патронов, имевшихся на борту, и с его помощью разнести в щепы летательный аппарат. Но для этого надо было проникнуть в склад, где хранились боевые припасы.

По счастью, Фриколлин и не подозревал об этом проекте. При одной мысли, что «Альбатросу» грозит опасность взорваться в воздухе, слуга был способен донести на своего господина.

Двадцать третьего июля на юго-западе, близ мыса Дев, у входа в Магелланов пролив, снова показалась земля. За пределами пятьдесят четвертой параллели в эту пору года ночь продолжается уже около восемнадцати часов и температура падает в среднем до шести градусов ниже нуля.

Вместо того чтобы углубляться дальше к югу, «Альбатрос» сначала полетел вдоль извилистых берегов пролива, словно направляясь к Тихому океану. Миновав бухту Ломас и оставив гору Грегори на севере и горную гряду Брекнок на западе, он пролетел над небольшим чилийским селением Пунта-Аренас, в то время когда в местной церкви звонили во все колокола; через несколько часов с «Альбатроса» были замечены старинные сооружения Порт-Фамин.

Говорят, что патагонцы, чьи костры виднелись на земле, отличаются высоким ростом; однако пассажиры воздушного корабля не могли об этом судить, ибо с высоты люди казались им карликами.

Какое изумительное зрелище открылось им в эти часы короткого зимнего дня в Южном полушарии! Крутые горы, покрытые вечными снегами вершины, густые леса, спускающиеся уступами по горным склонам, внутренние моря, бухты среди полуостровов и островов архипелага, который образуют земли Кларенса, Доусона и Дезолейшн, каналы и проливы, многочисленные мысы и скалы - все это хаотическое нагромождение было уже сковано льдами в единое целое, - от мыса Форвард, где оканчивается американский материк, до мыса Горн, где кончается Новый Свет!

Когда «Альбатрос» прибыл в Порт-Фамин, узникам сигало ясно, что Робур собирается продолжать свой полет к югу. Проскользнув между горой Тарн, на полуострове Брунсвик, и горой Грэвса, воздушный корабль направился к горе Сармьенто, гигантская вершина которой, укутанная льдами, господствует над Магеллановым проливом, поднимаясь на две тысячи метров над уровнем моря.

Внизу лежала страна печереев, или фуэгийцев, - туземцев, населяющих Огненную Землю.

Какой прекрасной и плодородной показалась бы эта земля, особенно в южной своей части, полгода назад, в самый разгар лета, когда день длится здесь целых пятнадцать - шестнадцать часов! Тогда повсюду взор ласкали бы зеленые долины и пастбища, способные прокормить тысячи животных; девственные леса, состоящие из гигантских деревьев - берез, буков, ясеней, кипарисов, древовидных папоротников; широкие равнины, по которым проносятся стада гуанако, вигоней и страусов, наконец целые армады пингвинов и всяких пернатых. Когда на «Альбатросе» зажглись электрические фонари, целые стаи кайр, уток, гусей и других птиц устремились к его бортам. Их было столько, что хватило бы пополнить дичью сотню таких кладовых, как у Франсуа Тапажа.

Это нашествие птиц принесло немало хлопот повару, который умел мастерски приготовлять их, уничтожая неприятный привкус жира. Прибавилось хлопот и у Фриколлина, который охотно ощипывал десяток за десятком этих лакомых представителей мира пернатых.

В тот день, около трех часов пополудни, перед самым заходом солнца, впереди показалось огромное озеро, окаймленное густыми лесами. В ту пору оно полностью замерзло, и несколько туземцев быстро скользили на длинных лыжах по его ледяной поверхности.

Едва завидев воздушный корабль, насмерть перепуганные фуэгийцы пустились наутек, а когда у них уже не было сил бежать, они спрятались, зарывшись в снег, словно животные.

Двигаясь к югу, «Альбатрос» пролетел над каналом Бигл, оставив позади остров Наварино, чье греческое имя ласкает ухо на фоне неблагозвучных названий этих далеких мест, и миновал остров Уолластон, расположенный в самой южной части Тихого океана. Наконец, преодолев семь тысяч пятьсот километров от берегов Дагомеи, он пролетел над последними островками Магелланова архипелага и самой южной точкой Нового Света - страшным мысом Горн, острый выступ которого вечно гложет прибой.

Наступило 24 июля. А ведь этому дню в Южном полушарии соответствует 24 января в Северном» Больше того, только что пройденный пятьдесят шестой градус южной широты соответствует на севере параллели, которая в Европе проходит через Шотландию на уровне Эдинбурга.

Поэтому термометр постоянно показывал среднюю температуру ниже нуля. Так что путешественникам приходилось занимать немного искусственного тепла у аппаратов, предназначенных для обогревания рубок воздушного корабля.

Следует упомянуть, что хотя продолжительность дня должна была постепенно возрастать после зимнего равноденствия, которое в Южном полушарии приходится на 21 июня, на самом деле день заметно уменьшался, ибо «Альбатрос» неуклонно приближался к полярным областям.

По этой причине южная часть Тихого океана, граничащая с Полярным кругом, освещалась очень ненадолго. Итак, днем - весьма мало света, а ночью - к тому же и весьма чувствительный холод. Чтобы сносить его, приходилось одеваться на манер эскимосов или фуэгийцев. И так как на борту «Альбатроса» теплых вещей было достаточно, то дядюшка Прудент и Фил Эванс, хорошенько укутавшись, могли подолгу оставаться на палубе, тщательно обдумывая свой план мести и ожидая лишь удобного случая, чтобы привести его в исполнение. Робура они видели мало; надо сказать, что после обмена обоюдными угрозами во время полета над Тимбукту инженер и его пленники вовсе не разговаривали.

Что касается Фриколлина, то он ни разу не выходил из кухни, где помогал Франсуа Тапажу приготовлять пищу, за что повар оказывал ему самое радушное гостеприимство. Эту выгодную должность негр охотно принял с разрешения своего господина. К тому же, оставаясь взаперти, Фриколлин не видел того, что происходит снаружи, и мог считать себя защищенным от опасности. Не походил ли он на страуса не только физически, из-за своего удивительного желудка, но и нравственно, из-за своей редкой бестолковости?

В какой же пункт земного шара держал теперь путь «Альбатрос»? Можно ли было предположить, что в самый разгар зимы он отважится проникнуть в область над южными морями или над землями, лежащими у самого полюса? Даже если допустить, что химические элементы батарей были бы достаточно морозостойкими, следовало помнить, что уже одно пребывание в ледяной атмосфере грозило гибелью всему экипажу, страшной гибелью от холода! Если бы Робур вздумал пересечь полюс в жаркое время года - еще куда ни шло! Но решиться на такой перелет в самый разгар антарктической зимы, во мгле вечной ночи, мог только безумец!

Так рассуждали председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества, оказавшиеся против воли над тем материком Нового Света, который хоть и называется Америкой, но отнюдь не той, где расположены Соединенные Штаты!

В самом деле! До чего еще дойдет этот невыносимый Робур? И не наступило ли время покончить с путешествием, разрушив его летательный аппарат?

В тот день, 24 июня, инженер то и дело беседовал с боцманом. Не раз Том Тэрнер и Робур записывали показания барометра - и, видимо, не для определения достигнутой высоты, а чтобы получить данные, относящиеся к погоде. Без сомнения, в атмосфере происходили какие-то изменения, которые следовало принять во внимание.

Дядюшке Пруденту показалось даже, что Робур составляет опись всех оставшихся на борту запасов - как тех, что служат для питания тяговых и подъемных механизмов воздушного корабля, так и тех» что служат для питания человеческих организмов, о бесперебойной работе которых также следовало позаботиться.

Все это, возможно, говорило о том, что инженер готовится в обратный путь.

- В обратный путь? - заметил Фил Эванс. - Интересно, куда?

- Туда, где этот Робур может пополнить свои запасы, - отвечал дядюшка Прудент.

- Должно быть, на какой-нибудь остров, затерянный в Тихом океане, где существует колония таких же проходимцев, как их вожак.

- И я того же мнения, Фил Эванс. Я полагаю, что Робур в самом деле помышляет о том, чтобы двинуться на запад, а при той скорости, какой обладает его воздушный корабль, он быстро достигнет цели.

- Но если он туда доберется... нам не удастся привести в исполнение свой план...

- Он туда не доберется, Фил Эванс!

Очевидно, коллеги отчасти проникли в замыслы инженера. К вечеру этого дня уже не оставалось сомнений, что «Альбатрос», достигнув границ антарктических вод, намеревался, наконец, повернуть назад. Как только льды сковывают все эти воды, вплоть до мыса Горн, все южные области Тихого океана покрываются ледяными полями и айсбергами. Ледовый пояс образует мощный барьер, который не могут преодолеть ни самые прочные корабли, ни самые отважные мореплаватели.

Разумеется, ускорив взмахи своих крыльев-винтов, «Альбатрос» мог бы перелететь сначала ледяные горы, во множестве скопившиеся на поверхности океана, а затем и горы сухопутные, возвышающиеся на материке вблизи полюса, если только самая южная точка земного шара действительно лежит на материке. Но разве мог он отважиться продолжать свой полет в ледяной атмосфере, которая в период полярной ночи охлаждается до шестидесяти градусов ниже нуля? Конечно, нет!

Поэтому, углубившись километров на сто к югу, «Альбатрос» вскоре повернул к западу, взяв курс на один из неизвестных островов, расположенных в Тихом океане.

Внизу простиралась бескрайняя гладь океана, омывающего американский и азиатский материки. В это время его воды приняли ту своеобразную окраску, благодаря которой их называют «молочным морем». Немощные лучи полярного солнца не могли преодолеть полумрак, и вся поверхность этой части Тихого океана казалась молочно-белой. Ее можно было принять за огромное снежное поле, ибо с высоты водная гладь казалась совершенно невозмутимой. Вероятно, именно так выглядит эта часть океана, когда мороз сковывает его воды, превращая их в безграничное ледяное поле.

Как известно, это необычайное явление вызывают мириады светящихся телец, фосфоресцирующих микроорганизмов. Но удивительнее всего, что такое скопление мельчайших живых существ, излучающих опаловый свет, наблюдалось за пределами Индийского океана.

Внезапно барометр, который в утренние часы держался довольно высоко, резко упал. В атмосфере появились признаки, которые заставили бы насторожиться обыкновенный корабль, но воздушный корабль мог ими пренебречь. Очевидно, какая-то страшная буря не так давно возмутила воды Тихого океана.

В час пополудни Том Тэрнер, подойдя к инженеру, сказал:

- Мистер Робур, взгляните на эту черную точку на горизонте! Вон... там... прямо к северу от нас. Не утес ли это?

- Нет, Том, в той стороне не может быть земли.

- Тогда это, должно быть, корабль или по крайней мере шлюпка.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс, стоявшие на носу «Альбатроса», напряженно всматривались в точку, указанную Томом Тэрнером.

Робур приказал принести свой морской бинокль и принялся внимательно наблюдать за движущимся предметом.

- Это какая-то шлюпка, - объявил он, - и я уверен, что в ней люди.

- Потерпевшие кораблекрушение? - воскликнул Том.

- Да, потерпевшие кораблекрушение люди, которым пришлось оставить свое судно, - продолжал Робур, - несчастные, потерявшие представление о том, где находится земля, быть может, погибающие от голода и жажды! Ну, что ж! Никто не посмеет сказать, что «Альбатрос» не пришел им на помощь!

Механику и двум его помощникам был отдан короткий приказ, и воздушный корабль начал медленно опускаться. Метрах в ста от поверхности моря «Альбатрос» остановился и, ускорив вращение гребных винтов, быстро понесся к северу.

На волнах беспомощно покачивалась шлюпка. Ее парус бессильно повис на мачте. Из-за отсутствия ветра она лишилась управления, а на борту ее, повидимому, ни у кого не было сил справиться с веслом.

В глубине шлюпки лежали пять человек: они либо спали, либо не могли пошевелиться от истощения, если вообще были живы.

Подлетев ближе, «Альбатрос» начал постепенно снижаться.

На корме лодки можно было разобрать название судна, с которого она была спущена: то был французский корабль «Жаннетта» из Нанта, очевидно покинутый своим экипажем.

- Э-эй! - закричал Том Тэрнер.

Его должны были услышать, ибо шлюпка находилась в каких-нибудь восьмидесяти футах под «Альбатросом».

Никакого ответа.

- Стреляйте! - приказал Робур.

Команда была выполнена, и громкий звук выстрела прокатился над поверхностью воды.

И тогда с «Альбатроса» увидели, как один из потерпевших бедствие с трудом поднялся: глаза его блуждали, а изможденное лицо напоминало лицо скелета.

При виде «Альбатроса» он вздрогнул от испуга.

- Не бойтесь, - крикнул Робур по-французски. - Мы пришли к вам на помощь!.. Кто вы?

- Матросы с «Жаннетты», трехмачтового судна, на котором я был помощником капитана, - ответил человек. - Вот уже пятнадцать дней... мы оставили его... когда оно пошло ко дну!.. У нас нет ни воды, ни пищи!..

Четверо других потерпевших кораблекрушение медленно приподнимались. Измученные, исхудавшие, дошедшие до последней степени истощения, они простирали руки к воздушному кораблю.

- Внимание! - закричал Робур.

С «Альбатроса» на веревке было спущено в шлюпку ведро с пресной водой. Несчастные накинулись на воду с такой жадностью, что на них было больно смотреть.

- Хлеба!.. хлеба!.. - кричали они.

Немедленно была спущена и корзина с провизией: в ней были консервы, бутылка брэнди и несколько литров кофе. Помощник капитана с большим трудом удерживал изголодавшихся людей, набросившихся на еду.

Затем из шлюпки донеслось:

- Где мы?

- В пятидесяти милях от берегов Чили и от архипелага Чонос, - ответил Робур.

- Благодарю. Но без ветра нам...

- Мы возьмем вас на буксир!

- Кто вы такие?..

- Люди, которые рады оказать вам помощь, - кратко ответил Робур.

Помощник капитана понял, что должен уважать инкогнито своих спасителей.

Но можно ли было надеяться, что летательная машина окажется достаточно сильной, чтобы взять шлюпку на буксир?.

Разумеется! И, привязанная к концу каната длиною в сто футов, шлюпка быстро понеслась на восток, увлекаемая мощным летательным аппаратом.

К десяти часам вечера появилась земля: с «Альбатроса» заметили береговые огни. Для потерпевших кораблекрушение моряков «Жаннетты» эта помощь с неба пришла как раз во-время, и они имели все основания считать свое спасение чудом!

Как только шлюпка оказалась вблизи проливов между островами Чонос, Робур крикнул, чтобы матросы отвязали конец каната, что они и сделали, благословляя своих спасителей; затем «Альбатрос» вновь направился в сторону открытого моря.

Положительно, он был великолепен, этот воздушный корабль, способный прийти на помощь потерпевшим кораблекрушение морякам, затерянным среди океана! Какой воздушный шар, даже самой совершенной конструкции, был бы способен сослужить подобную службу! Дядюшке Пруденту и Филу Эвансу пришлось с этим согласиться, несмотря на то, что они пребывали в таком расположении духа, когда люди готовы спорить даже против очевидности.

А волнение на море все не успокаивалось. Тревожные признаки нарастали. Барометр упал еще на несколько делений. Порывистый ветер то яростно свистел между подъемными винтами «Альбатроса», то на минуту совсем затихал. При таких условиях парусному судну пришлось бы уже взять два рифа в марселях и один риф в фоке. Все указывало на то, что направление ветра вот-вот переменится и он задует с северо-запада. Стекло штормгласса затуманилось, и это также внушало тревогу.

К часу ночи ветер достиг бешеной силы. Однако, хотя воздушный корабль шел теперь против ветра, он еще мог благодаря своим мощным гребным винтам преодолевать его и продвигаться вперед со скоростью четырех-пяти лье в час. Но большего от него нельзя было требовать.

Очевидно, надвигался грозный циклон - явление в тех широтах весьма редкое. Как бы его ни называли - ураганом в Атлантическом океане, тайфуном в Китайских морях, самумом в Сахаре, торнадо на западном побережье, - это всегда и всюду свирепый и весьма опасный вихрь! Да, опасный для всякого судна, попавшего в орбиту этой крутящейся бури, вращательное движение которой усиливается от окружности к центру; лишь в самой середине этого воздушного Мальмстрема остается относительно спокойная зона.

Робур это знал. Он знал также, что самым благоразумным было бежать от циклона, вырваться из сферы его действия, поднявшись в верхние слои атмосферы. До сих пор ему это всегда удавалось. Но теперь нельзя было терять ни одного часа, пожалуй, даже ни одной минуты!

В самом деле, неистовство ветра возрастало с каждой секундой. Обезглавленные вихрем волны мчались, разбрызгивая белую пену по поверхности океана. Циклон, перемещаясь с невероятной скоростью, неудержимо двигался к полярным областям.

- Вверх! - скомандовал Робур.

- Вверх! - повторил Том Тэрнер.

Подъемные винты воздушного корабля заработали с максимальной быстротою, и он устремился под острым углом вверх, точно двигался по наклонной плоскости, установленной в юго-западном направлении.

В это мгновение барометр вновь опустился: ртутный столбик резко упал - сначала на восемь, затем на двенадцать миллиметров. Внезапно восходящее движение «Альбатроса» приостановилось.

Чем объяснялась эта остановка? Повидимому, она произошла вследствие того, что мощный воздушный поток стремился сверху вниз, и под его давлением «Альбатрос» не мог найти себе надежной опоры в атмосфере.

Когда пароход поднимается вверх по течению реки, работа винта тем менее успешна, чем быстрее текущая вода уходит из-под его лопастей. При этом судно так сильно относит назад, что его попятное движение может порою стать равным поступательному. То же происходило и с «Альбатросом».

Однако Робур не прекратил борьбы. Все семьдесят четыре винта «Альбатроса», работая ровно и согласованно, вращались с предельной скоростью. Но неумолимо увлекаемый циклоном, летательный аппарат не мог вырваться из его грозных объятий. Пользуясь каждой минутой затишья, «Альбатрос» пытался подняться вверх, но под тяжестью циклона снова и снова падал вниз, подобно тонущему кораблю. Казалось, он судорожно барахтается в волнах воздушного океана, затерянный в ночной мгле, которую его фонари побеждали только на очень небольшом пространстве.

Было очевидно, что, если ярость циклона еще возрастет, «Альбатрос», потеряв управление, превратится в хрупкую соломинку, в жалкую игрушку вихря, способного с корнем вырывать деревья, сносить кровли и разрушать стены зданий.

Робур и Том Тэрнер могли теперь объясняться лишь жестами. Дядюшка Прудент и Фил Эванс, вцепившись в перила, спрашивали себя, не сыграет ли разбушевавшаяся стихия им на руку, не уничтожит ли она сама воздушный корабль и его изобретателя, а вместе с ним и секрет изобретения!

Так как «Альбатросу» не удавалось подняться в верхние слои атмосферы и вырваться из цепких лап циклона, ему, повидимому, оставалось только одно: попытаться достичь относительно спокойной зоны в центре циклона, где он мог бы свободнее маневрировать. Но чтобы достичь этой зоны, надо было преодолеть центробежную силу вращающегося вихря, который удерживал воздушный корабль в своей орбите. Достанет ли на это у «Альбатроса» мощности?

Внезапно тучи на небе разорвались, и сгустившиеся водяные пары хлынули вниз потоками дождя.

Было два часа ночи. Барометр, падавший резкими скачками - по двенадцать миллиметров сразу, - в эту минуту опустился до семисот девяти миллиметров; правда, такое понижение объяснялось отчасти тем, что воздушный корабль находился в то время на значительной высоте над уровнем моря.

Описанный циклон был явлением тем более редким, что возник он за пределами тех областей, в которых, как правило, наблюдаются подобные вихри: области эти расположены между тридцатым градусом северной и двадцать шестым градусом южной широты. Быть может, именно поэтому крутящаяся буря внезапно превратилась в обыкновенный ураган, движущийся по прямой. Но зато в какой ураган! С ним можно было бы сравнить разве только неистовый шквал, налетевший 22 марта 1882 года на штат Коннектикут, скорость которого достигала ста шестнадцати метров в секунду, то есть свыше ста лье в час.

Стало быть, «Альбатросу» оставалось лишь мчаться по ветру, подобно судну, убегающему от бури, или, вернее, не противиться воздушному течению, вырваться из которого он был не в силах. Но, послушно двигаясь по навязанному ему пути, воздушный корабль несся к югу, приближаясь к полярным областям, которых Робур стремился избежать; теперь он не волен был избирать себе направление и вынужден был лететь туда, куда увлекал его ураган.

Том Тэрнер стал у руля. Требовалось все его умение, чтобы «Альбатрос» не опрокинулся.

На рассвете, если можно так назвать неясный проблеск света, окрасивший горизонт, «Альбатрос» оставил за собой пятнадцать градусов широты, считая от мыса Горн, иначе говоря, он пролетел больше четырехсот лье и проник в пределы Южного полярного круга.

Здесь в июле месяце ночь продолжается девятнадцать с половиной часов. Солнечный диск, не дающий ни тепла, ни света, едва появившись на горизонте, почти тотчас же скрывается вновь. На самом полюсе вечная ночь длится сто семьдесят девять дней. Все указывало на то, что «Альбатросу» вскоре предстояло погрузиться во мрак этой ночи, словно в пучину.

Если бы в тот день можно было произвести обсервацию, то она показала бы, что воздушный корабль достиг 66°40' южной широты. Всего тысяча четыреста миль отделяли его в то время от Южного полюса.

«Альбатрос» неотвратимо приближался к этой недоступной точке земного шара, и скорость полета, можно сказать, «скрадывала» его тяжесть, несмотря на то, что сила притяжения над полюсом несколько увеличивается, ибо Земля здесь приплюснута. Казалось, воздушный корабль мог теперь вполне обойтись без своих подъемных винтов. А вскоре ураган достиг такой силы, что Робур счел нужным довести и число оборотов гребных винтов до минимума; таким способом инженер рассчитывал избежать серьезных поломок и в то же время сохранить управление «Альбатросом», предельно уменьшив собственную скорость воздушного корабля.

В обстановке грозной опасности инженер хладнокровно отдавал распоряжения, а экипаж выполнял их с такой готовностью, словно в груди начальника и его подчиненных билось одно сердце.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс ни на мгновение не покидали палубы. Впрочем, на ней можно было оставаться, не испытывая никаких неудобств. Сопротивление воздуха было настолько незначительно, что почти не ощущалось. Воздушный корабль напоминал теперь аэростат, который движется вместе с несущей его воздушной средой.

Область Южного полюса, по приблизительным подсчетам, занимает площадь в четыре миллиона пятьсот тысяч квадратных километров. Материк ли это? Или архипелаг? Или же древнее море, льды которого не тают даже в летнее время? Этого никто не знает. Твердо известно лишь одно: на Южном полюсе гораздо холоднее, чем на Северном, и это объясняется положением Земли на ее орбите в период антарктической зимы.

Ничто в тот день не указывало, что буря слабеет. «Альбатрос» должен был вступить в область, лежащую у самого Южного полюса, вблизи семьдесят пятого меридиана. Вдоль какого меридиана он ее покинет и удастся ли ему вообще выбраться отсюда?

Мы уже говорили, что, по мере того как воздушный корабль продвигался на юг, продолжительность дня все сокращалась. Вскоре ему предстояло погрузиться во тьму вечной ночи, которую озаряют лишь свет луны да бледные лучи южного полярного сияния. Но месяц тогда едва народился, и спутники Робура рисковали ничего не увидеть в этих областях Антарктики, тайны которых до сих пор еще ускользают от взоров пытливого человечества.

Весьма вероятно, что «Альбатрос» пролетел над несколькими уже известными пунктами, лежащими близ Южного полярного круга; он двигался западнее Земли Грейама, открытой Биско в 1832 году, и Земли Луи-Филиппа, открытой в 1838 году Дюмон д’Юрвилем; обе эти территории - самые удаленные пункты, когда-либо достигнутые человеком на этом еще не изученном континенте.

Между тем на борту «Альбатроса» люди не слишком страдали от холода, ибо температура держалась значительно выше, чем можно было опасаться. Казалось, ураган, словно своего рода воздушный Гольфстрим, нес с собою изрядный запас тепла.

Какая жалость, что вся эта область оставалась погруженной во мрак! Однако, если бы луна даже освещала окружающее пространство, возможность наблюдений была бы весьма ограничена. Дело в том, что зимой вся поверхность вокруг Южного полюса скована ледяным панцырем и занесена необозримым снежным покровом. В эту пору незаметно даже так называемого «мерцания» льдов, белесый свет которого мог бы слегка окрасить темный горизонт. Как различить в таких условиях очертания суши, как определить площадь морей и расположение островов? Как произвести гидрографическую съемку местности? Как составить орографическое описание территории, когда холмы и горы невозможно отличить от айсбергов и ледовых заторов?

Около полуночи тьму озарило южное полярное сияние. Окруженное серебристой бахромою, оно походило на гигантский раскрытый веер, занимавший половину небосвода. Во все стороны от него расходились яркие электрические лучи; некоторые из них, постепенно угасая, достигали зенита, где сверкали четыре звезды, образующие созвездие Южного Креста. То было поистине величественное зрелище! Свет южного полярного сияния позволял охватить взглядом общий вид местности, укрытой бесконечной снежной пеленою.

Нечего и говорить, что над этими районами, расположенными у самого магнитного полюса, стрелка буссоли постоянно колебалась и не могла точно указывать направление, которому следовал воздушный корабль. И вот наступил момент, когда, наблюдая за ее склонениями, Робур пришел к выводу, что воздушный корабль находится над южным магнитным полюсом, лежащим приблизительно на семьдесят восьмом градусе южной широты.

А позднее, около часа ночи, вычислив угол, который стрелка буссоли образует с вертикальной плоскостью, инженер воскликнул:

- Под нами Южный полюс!

Внизу показалась огромная белоснежная шапка, но она ревниво скрывала от взоров то, что находилось под ее ледяным покровом.

Вскоре южное полярное сияние погасло, и математическая точка, где сходятся все земные меридианы, осталась такой же неизученной, какой она была и до тех пор.

Надо сказать, что если дядюшка Прудент и Фил Эванс намеревались похоронить в каком-нибудь пустынном месте воздушный корабль вместе с теми, кого он уносил на борту, то случай был самый благоприятный. И если они этого не сделали, то, без сомнения, лишь потому, что еще не раздобыли взрывчатого вещества.

Между тем ураган продолжал дуть с такой силой, что, если бы на пути «Альбатроса» встретилась какая-нибудь гора, он разбился бы подобно кораблю, наскочившему на прибрежные скалы.

И в самом деле, управлять движением воздушного корабля было тогда невозможно ни в горизонтальной, ни в вертикальной плоскости.

А ведь на землях Антарктиды, как известно, возвышается несколько горных вершин. Вот почему каждую минуту можно было ожидать столкновения и гибели летательного аппарата.

Такой катастрофы приходилось опасаться тем более, что после нулевого меридиана ветер повернул на восток. И тогда в сотне километров от воздушного корабля показались две светящиеся точки.

Это были два вулкана, входящие в мощную систему гор Росса, - Эребус и Террор.

Неужели «Альбатросу» предстояло сгореть в их пламени, словно гигантской бабочке?

Путешественникам пришлось пережить тревожный час. Один из вулканов, Эребус, казалось, готов был спалить воздушный корабль, который не мог вырваться из русла урагана. Столбы пламени росли буквально на глазах. Завеса огня преграждала путь. Огромное зарево полыхало вокруг. Ярко освещенные лица людей, стоявших на борту «Альбатроса», казались зловещими. Недвижимо, без звука, без жеста, все ждали ужасной минуты, когда их поглотит эта огнедышащая печь.

Однако ураган, уносивший «Альбатрос», сам спас его от страшной катастрофы. Языки пламени Эребуса, опавшие от сильного порыва ветра, дали дорогу воздушному кораблю, и под брызгами расплавленной лавы, которые, по счастью, отбрасывала центробежная сила подъемных винтов, «Альбатрос» пролетел над самым кратером действующего вулкана.

Часом позже два колоссальные факела, озаряющие крайние пределы мира во время долгой полярной ночи, уже скрылись за горизонтом.

В два часа «Альбатрос» прошел над островом Баллени, расположенным у границ побережья Декуверт; но разглядеть этот остров было невозможно, ибо льды прочно спаяли его с антарктическим материком.

Начиная с Южного полярного круга, который «Альбатрос» вновь перелетел вдоль сто семьдесят пятого меридиана, ураган мчал воздушный корабль над ледовыми заторами и айсбергами, которые ежеминутно угрожали ему гибелью. Отныне «Альбатрос» больше не подчинялся своему рулевому, он находился в руках божьих... А бог хороший кормчий.

Воздушный корабль двигался теперь на север вдоль Парижского меридиана, который образует угол в сто пять градусов с тем меридианом, которому он следовал впервые, пересекая Южный полярный круг.

Наконец за пределами шестидесятой параллели появились признаки, свидетельствовавшие, что ураган слабеет. Скорость его заметно уменьшилась, «Альбатрос» мало-помалу вновь приобретал свободу передвижения, Затем - и это было истинным облегчением - он опять вернулся в освещенные области земного шара, и часов в восемь утра над горизонтом взошло солнце.

Робур и его люди, в свое время ускользнувшие от циклона возле мыса Горн, теперь спаслись и от урагана. Они вновь оказались над Тихим океаном, пролетев семь тысяч километров над полярными землями всего лишь за девятнадцать часов, то есть со скоростью свыше одного лье в минуту; такая быстрота в два раза превосходила ту, которую «Альбатрос» мог развить при помощи своих гребных винтов в обычной обстановке.

Вследствие колебаний стрелки буссоли, вызванных близостью магнитного полюса, Робур не знал, где он находится. Надо было дождаться появления солнца, чтобы произвести обсервацию. К несчастью, небо в тот день было сплошь затянуто тучами и солнце вовсе не показывалось.

Инженер был тем более раздосадован невозможностью определить местонахождение воздушного корабля, что во время бури оба гребных винта были повреждены.

Сильно раздраженный этой поломкой, Робур вынужден был пока что примириться с весьма умеренной скоростью «Альбатроса», который делал в то время не более шести лье в час. Вдобавок ко всему следовало считаться с опасностью новых поломок. Если бы оба гребных винта вышли из строя, положение «воздушного корабля, летевшего над безбрежными просторами Тихого океана, стало бы весьма затруднительным. Поэтому инженер спрашивал себя, не должен ли он немедленно приступить к исправлению винтов, чтобы сделать дальнейшее путешествие более надежным.

На следующий день, 27 июля, часов в семь утра, на севере показалась какая-то земля. Вскоре выяснилось, что это остров. Но какой именно? Ведь таких островов на Тихом океане насчитывают тысячи! Как бы то ни было, Робур решил сделать здесь остановку, не опускаясь, однако, на землю. По его мнению, одного дня должно было хватить для исправления поломок, и вечером воздушный корабль сможет продолжать свой путь.

Ветер совсем прекратился, и это благоприятствовало планам инженера: можно было рассчитывать, что «Альбатрос» останется неподвижным в небе и не будет унесен неведомо куда.

С воздушного корабля спустили канат длиною в сто пятьдесят футов, с якорем на конце. Когда «Альбатрос» приблизился к острову, якорь скользнул по рифам, а затем прочно засел меж двух утесов. Затем под действием подъемных винтов канат натянулся, и «Альбатрос» застыл в воздухе, подобно судну, ставшему на якорь.

Впервые после того, как воздушный корабль покинул Филадельфию, он вновь коснулся земли.

Еще до того, как «Альбатрос» опустился, можно было определить, что остров, показавшийся внизу, - невелик. Но на какой параллели он находится? Вблизи какого меридиана лежит? Входит ли он в состав Океании, расположен ли на Тихом или Индийском океане? Это могло выясниться лишь после того, как Робур произведет обсервацию. Хотя и нельзя было всецело полагаться на показания компаса, инженер считал наиболее вероятным, что воздушный корабль находится над Тихим океаном. Оставалось ждать появления солнца, чтобы определить точное местоположение «Альбатроса».

С высоты ста пятидесяти футов остров, протяженность береговой линии которого составляла примерно пятнадцать миль, напоминал трехконечную морскую звезду.

У юго-восточной его оконечности виднелся еще один небольшой островок, выступавший среди россыпи мелких скал. У побережья не было никаких следов прилива, что говорило в пользу предположения Робура о местонахождении острова, ибо в Тихом океане почти не бывает приливов и отливов.

В северо-западной части острова возвышалась конусообразная гора высотой примерно в тысячу двести футов.

Не видно было никаких туземцев, но, быть может, они жили в противоположной части острова. Или же, завидев воздушный корабль, они в страхе поспешили спастись бегством?

«Альбатрос» подошел к острову с юго-восточной стороны. Неподалеку в маленькую бухту впадала бежавшая между скалами небольшая речка. За нею виднелись извилистые долины, поросшие деревьями различных пород и изобиловавшие дичью - куропатками и дрофами. Так что, если остров и не был обитаем, то во всяком случае на нем можно было жить. Без сомнения, Робур мог бы опуститься на остров, и если он этого не сделал, то, очевидно, потому, что сильно пересеченная местность затруднила бы посадку воздушного корабля.

Торопясь продолжить полет, инженер приказал немедленно приступить к ремонтным работам, надеясь закончить их за один день. Подъемные винты, безотказно действовавшие во время урагана, который, как мы уже говорили, в большой мере облегчал их работу, находились в превосходном состоянии. Сейчас вращалась только половина винтов, и этого было достаточно, чтобы канат, удерживавший воздушный корабль над островом, оставался натянутым, как струна. Но оба гребных винта были повреждены и даже серьезнее, чем полагал Робур. Необходимо было выпрямить погнувшиеся лопасти и привести в порядок зубчатую передачу, сообщавшую им вращательное движение.

Экипаж под руководством самого Робура и Тома Тэрнера занялся сначала передним винтом. Следовало прежде всего исправить этот винт - на тот случай, если бы «Альбатросу» пришлось продолжать путь до завершения ремонтных работ. Лететь можно было смело и с одним передним винтом.

Между тем дядюшка Прудент и его коллега, которые перед тем прогуливались по палубе, устроились на корме.

Что касается Фриколлина, то он почти совсем успокоился. Судите сами, какая перемена! Находиться всего лишь в ста пятидесяти футах от земли!

Работы продолжались безостановочно до той минуты, когда солнце взошло над горизонтом, что позволило сначала определить часовой угол, а затем, когда дневное светило достигло своего зенита, вычислить истинный «полдень места.

В результате обсервации, произведенной с величайшей точностью, были получены следующие данные:

Долгота - 176°17' к востоку от Парижского меридиана.

Широта - 43°37' к югу от экватора.

В этом месте на карте нанесены остров Чатам и островок Вифф, входящие в группу, известную под названием островов Броутона. Группа эта расположена в пятнадцати градусах к востоку от Тауай-Поману, самого южного острова Новой Зеландии, находящегося в южной части Тихого океана.

- Мы приблизительно там, где я и предполагал, - заметил Робур Тому Тэрнеру.

- Стало быть, мы сейчас...

- В сорока шести градусах к югу от острова Икс, другими словами, на расстоянии двух тысяч восьмисот миль от него.

- Еще одна причина, чтобы быстрее починить гребные винты, - отвечал боцман. - По пути мы можем столкнуться со встречными ветрами, и так как наши запасы уже на исходе, нам надо как можно скорее добраться до острова Икс.

- Верно, Том, и я рассчитываю снова пуститься в путь этой же ночью; в крайнем случае мы полетим с одним передним винтом, а другой исправим в дороге.

- Мистер Робур, - осведомился Том Тэрнер, - а как же оба джентльмена и их слуга?..

- Том Тэрнер, - отвечал инженер, - разве плохо для них, если они станут колонистами острова Икс?

Но что же это был за таинственный остров? Затерянный в бесконечных просторах Тихого океана, где-то между экватором и тропиком Рака, остров Икс вполне оправдывал данное ему Робуром алгебраическое обозначение. Он возвышался над волнами обширного Маркизского моря вдали от всех океанских пароходных линий. Именно здесь и основал Робур свою маленькую колонию, именно сюда прилетал отдыхать «Альбатрос», когда уставал от полетов, именно тут он пополнял запасы всего, в чем нуждался для своих постоянных путешествий. Затратив большие средства, Робур соорудил на острове Икс специальную верфь, где и построил свой воздушный корабль. Здесь он всегда мог его починить и даже переделать. На складах острова хранились материалы, боевые припасы и провизия, которые обеспечивали существование пятидесяти человек, составлявших все его население.

Когда несколько дней назад «Альбатрос» огибал мыс Горн, Робур намеревался вернуться на остров Икс, пролетев наискось над Тихим океаном. Но сначала его вовлек в свой круговорот циклон, а затем ураган помчал его над Антарктидой. Но в конце концов воздушный корабль нашел свое прежнее направление, и если бы не поломка гребных винтов, то непредвиденная задержка не имела бы для него серьезного значения.

Итак, воздушный корабль должен был вскоре возвратиться на остров Икс. Но, как сказал боцман Том Тэрнер, ему предстоял еще немалый путь. В дороге могли встретиться неблагоприятные ветры, и «Альбатросу» потребовалась бы вся мощь его машин, чтобы прибыть к месту назначения в намеченный срок. При удовлетворительной погоде и средней скорости этот перелет должен был занять всего три-четыре дня.

Вот почему Робур и принял решение сделать остановку у острова Чатам. Здесь он мог в наиболее благоприятных условиях починить по крайней мере передний гребной винт. Бросив якорь, он больше не опасался встречного ветра, который грозил бы отнести воздушный корабль к югу, в то время как ему надо было лететь на север. К наступлению ночи ремонт винта должен быть закончен, и тогда, искусно маневрируя, можно будет высвободить из грунта якорь. Но, если он уж слишком крепко застрял между скалами, придется обрубить канат и затем продолжать путь к экватору.

Читатель согласится, что это был самый простой и самый правильный образ действий, и инженер во-время взялся за дело.

Команда «Альбатроса», понимая, что нельзя терять ни минуты, горячо принялась за работу. В то время как люди трудились на носу воздушного корабля, дядюшка Прудент и Фил Эванс вели между собой разговор, который имел исключительно важные последствия.

- Фил Эванс, - проговорил дядюшка Прудент, - готовы ли вы попрежнему, как и я, принести в жертву свою жизнь?

- Да, готов!

- Я снова спрашиваю вас: согласны ли вы, что нам нечего ждать добра от этого Робура?

- Согласен.

- Так вот, Фил Эванс, я окончательно принял решение. «Альбатрос», очевидно, двинется в путь сегодня же вечером, и мы должны еще до наступления утра привести свой план в исполнение. Мы обломаем крылья птице инженера Робура! Этой ночью «Альбатрос» взорвется в воздухе!

- Да, взорвем его! - подтвердил Фил Эванс.

На этот раз коллеги пришли к полному согласию и с одинаковым хладнокровием готовы были встретить ожидавшую их ужасную гибель.

- Есть ли у вас все необходимое?.. - спросил Фил Эванс.

- Да!.. Прошлой ночью, когда Робур и его люди были поглощены спасением воздушного корабля, мне удалось незаметно проскользнуть в пороховой склад и вынести оттуда динамитный патрон!

- Давайте же действовать, дядюшка Прудент...

- Нет, дождемся вечера! С наступлением ночи мы возвратимся в каюту, и вы посторожите, чтобы меня не захватили врасплох!

Часов в шесть вечера узники, как обычно, пообедали. Двумя часами позже они удалились к себе в каюту, сделав вид, что собираются пораньше лечь спать, чтобы отдохнуть после бессонной ночи.

Ни Робур, ни его товарищи и не подозревали, какая опасность грозит «Альбатросу».

Вот как собирался действовать дядюшка Прудент.

Как уже известно с его слов, ему удалось проникнуть в пороховой склад, расположенный в одном из помещений под палубой воздушного корабля. Там он захватил некоторое количество пороха и динамитный патрон, вроде тех, что инженер применял в Дагомее. Возвратившись в свою каюту, он тщательно припрятал этот патрон, с помощью которого задумал взорвать ночью «Альбатрос», когда тот снова двинется в путь.

Фил Эванс внимательно осмотрел взрывчатый снаряд, похищенный его спутником.

То был цилиндр, металлическая оболочка которого содержала около килограмма взрывчатого вещества; такого количества было вполне достаточно, чтобы серьезно повредить летательный аппарат и вывести из строя его винты. Если бы корпус воздушного корабля и не был полностью разрушен силой взрыва, то стремительное падение «Альбатроса» неизбежно привело бы его к гибели. Казалось, что могло быть проще? Надо только положить патрон в угол каюты с таким расчетом, чтобы он, взорвавшись, разнес на куски палубу и повредил самый корпус воздушного корабля.

Однако, чтобы произвести взрыв, следовало сначала взорвать заряженный гремучей смесью капсюль, который находился в патроне. То была самая тонкая часть операции, ибо капсюль надо было поджечь в определенный, точно рассчитанный час.

Дядюшка Прудент все предусмотрел: как только передний гребной винт будет починен, воздушный корабль снова начнет свой полет на север; после этого Робур и его люди, без сомнения, перейдут на корму, чтобы исправить задний винт. И тогда присутствие всего экипажа возле каюты может помешать выполнению замысла узников. Поэтому дядюшка Прудент решил произвести взрыв в нужный момент с помощью фитиля.

Он сказал Филу Эвансу:

- Вместе с динамитным патроном я захватил и немного пороху, чтобы изготовить фитиль, который будет гореть определенное время. Этот фитиль, опущенный в гремучую смесь капсюля, я подожгу ровно в полночь с тем, чтобы взрыв произошел между тремя и четырьмя часами утра.

- Великолепно придумано! - ответил Фил Эванс.

Вот до чего дошли председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества! Они самым хладнокровным образом обсуждали ужасный план уничтожения воздушного корабля, хотя эта катастрофа должна была привести и к их собственной гибели. Но в сердцах пленников кипела такая ненависть к Робуру и его товарищам, что они готовы были заплатить жизнью, лишь бы уничтожить и «Альбатрос» и всю его команду. Пусть этот план был безрассудным, даже отвратительным! Но они пришли к нему из-за того унизительного существования, которое вели последние пять недель, когда их все время душили бессильный гнев и не находившая себе выхода ярость!

- А как же Фриколлин? - спохватился Фил Эванс. - Имеем ли мы право распоряжаться его жизнью?

- Но мы ведь приносим в жертву и свою собственную! - ответил дядюшка Прудент.

Вряд ли Фриколлин нашел бы этот довод достаточно убедительным!

Дядюшка Прудент немедленно приступил к делу, в то время как Фил Эванс стоял на страже у входа в рубку.

Впрочем, члены экипажа все время находились на носу «Альбатроса», и узникам нечего было опасаться, что их застигнут врасплох.

Дядюшка Прудент прежде всего растер немного пороха, превратив его в тончайший порошок. Слегка смочив его, он всыпал порошок в узкий парусиновый мешочек, напоминавший по форме фитиль. Затем он поджег его и убедился, что за десять минут сгорает пять сантиметров фитиля, иначе говоря метр фитиля - за три с половиной часа. После этого он потушил фитиль, плотно обмотал его веревкой и прикрепил полученный таким образом шнур к капсюлю динамитного патрона.

Он закончил работу к десяти часам вечера, и никто ничего не заметил.

В это время Фил Эванс вошел в каюту к своему коллеге.

Весь день экипаж был занят починкой переднего винта. При этом пришлось вытащить винт на палубу, чтобы исправить погнувшиеся лопасти.

Что касается батарей и аккумуляторов, то ни один из источников энергии на «Альбатросе» не пострадал во время урагана. Они могли бесперебойно питать током двигатели воздушного корабля еще четыре-пять дней.

Уже наступила ночь, когда Робур и его люди приостановили работу. Передний гребной винт еще не был водружен на место. Чтобы пустить его в ход, требовалось не меньше трех часов. Поэтому, переговорив с Томом Тэрнером, инженер решил дать короткий отдых экипажу, изнемогавшему от усталости. Работу решили закончить рано утром, тем более что фонари давали недостаточно света и при дневном освещении было куда легче завершить самую тонкую часть дела - сборку винта.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс и не подозревали об этом. Из разговора Робура с Томом Тэрнером коллеги заключили, что передний гребной винт будет исправлен до наступления ночи и «Альбатрос» тут же продолжит свой путь на север. Они думали, что воздушный корабль уже пришел в движение, в то время как он все еще прочно держался на якоре; вследствие этого события приняли совсем иной оборот, чем они предполагали.

Была пасмурная безлунная ночь. Сплошные тучи делали мрак еще непрогляднее. Поднимался легкий бриз. Несколько раз с юго-запада налетал порывистый ветер, но он был не в силах увлечь за собой воздушный корабль, который неподвижно висел над островом, укрепленный на вертикально натянутом канате с якорем на конце.

Дядюшка Прудент и его коллега, сидя у себя в каюте, изредка перебрасывались словами и внимательно прислушивались к вибрирующему звуку подъемных винтов, который покрывал все остальные звуки на борту «Альбатроса». Они ожидали наступления минуты, когда можно будет действовать.

Время близилось к полуночи.

- Пора! - воскликнул дядюшка Прудент.

В каюте под кушеткой был устроен выдвижной ящик. В него дядюшка Прудент и положил динамитный патрон, снабженный фитилем. Здесь фитиль мог незаметно тлеть, и никто бы не услышал ни потрескивания, ни запаха. Дядюшка Прудент поджег конец шнура, задвинул ящик и воскликнул:

- А теперь - на корму, и вооружимся терпением!

Оба вышли на палубу и с изумлением увидели, что у руля никого нет.

Фил Эванс наклонился над перилами.

- «Альбатрос» все еще на прежнем месте! - прошептал он. - Повидимому, они не закончили починку!.. И не смогли двинуться в путь!

Дядюшка Прудент жестом выразил досаду.

- Придется погасить фитиль, - проговорил он.

- Нет!.. Надо попытаться спастись, - возразил Фил Эванс.

- Спастись?

- Да!.. По канату; ведь сейчас ночь!.. Спуститься на сто пятьдесят футов ничего не стоит!

- Вы правы, Фил Эванс, и было бы глупо не воспользоваться этой неожиданной возможностью!

Но прежде они возвратились в каюту и захватили с собой все, что могли унести, на случай более или менее продолжительного пребывания на острове Чатам; затем, заперев дверь, бесшумно двинулись к носовой части палубы.

Они собирались разбудить Фриколлина и заставить его бежать вместе с ними.

Царила глубокая тьма. Облака на юго-западе начали редеть. Воздушный корабль слегка покачивался на якоре, и державший его канат немного отклонился от вертикальной линии. Стало быть, спускаться будет нелегко! Но разве могло это остановить людей, которые только что не колеблясь поставили свою жизнь на карту!

Дядюшка Прудент и Фил Эванс осторожно пробирались по палубе, прячась за рубками и прислушиваясь к малейшему шуму. Но все было тихо. В иллюминаторах не видно было света. На борту воздушного корабля стояла такая тишина, какая бывает только ночью, когда все погружено в сон.

Пленники уже приближались к каюте Фриколлина, как вдруг Фил Эванс остановился.

- Вахтенный! - прошептал он.

В самом деле, какой-то человек растянулся перед рубкой. Повидимому, он только дремал. Если бы он поднял тревогу, попытка к бегству сорвалась бы.

Вокруг валялись веревки, куски парусины и пакля, которыми пользовались при исправлении винта.

Мгновение спустя вахтенный был привязан к перилам палубы. Голова его была закутана парусиной, в рот вставлен кляп. Он не мог ни крикнуть, ни пошевелиться.

Все это было сделано почти бесшумно.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс прислушались. В рубках было тихо. Люди на борту спали.

Беглецы - теперь их уже можно так назвать - приблизились к каюте, занимаемой Фриколлином. Из рубки доносился громкий храп Франсуа Тапажа, достойный его фамилии; это их успокоило.

К величайшему удивлению дядюшки Прудента, ему не пришлось даже открывать дверь в каюту Фриколлина: она была распахнута настежь. Заглянув в нее, он повернулся к своему спутнику и тихонько воскликнул:

- Никого!

- Никого?.. Но где же он? - прошептал Фил Эванс.

Крадучись, они пробрались на нос, думая, что негр спит, забившись в какое-нибудь укромное местечко...

Фриколлина не было и там.

- Неужели мошенник опередил нас?!. - возмутился дядюшка Прудент.

- Как бы то ни было, - ответил Фил Эванс, - дольше мешкать нельзя! Вперед!

Ни секунды не колеблясь, беглецы один за другим взялись обеими руками за канат, обхватили его ногами и, осторожно соскользнув вниз, благополучно достигли земли.

С какой радостью ощутили они под ногами твердую почву, о которой так тосковали! Какое счастье ступать по земле, не чувствуя себя больше игрушкой воздушной стихии!

Они уже приготовились двинуться в глубь острова, следуя вверх по течению реки, как вдруг перед ними возникла какая-то тень.

Это был Фриколлин.

Да! Слуге пришла в голову та же мысль, что и его господину, и у Фриколлина хватило дерзости опередить дядюшку Прудента, даже не сказав ему об этом.

Однако теперь было не до препирательств. Дядюшка Прудент уже собирался заняться поисками пристанища в отдаленной части острова, когда Фил Эванс остановил его.

- Выслушайте меня, дядюшка Прудент, - заговорил он. - Мы, наконец, вырвались из рук Робура. Теперь он вместе со всем экипажем «Альбатроса» обречен на страшную смерть. Он ее заслужил, согласен! Но если он поклянется честью, что не станет пытаться вновь захватить нас...

- Честь подобного человека...

Дядюшка Прудент не успел договорить. На борту «Альбатроса» возникло какое-то движение.

Повидимому, началась тревога, и побег должен был вот-вот обнаружиться.

- Ко мне!.. Ко мне!.. - послышался чей-то крик.

То был вахтенный, которому удалось вытолкнуть кляп изо рта. На палубе заметались люди. И почти тотчас же лучи электрических фонарей осветили широкую полосу земли.

- Вот они!.. Вот они!.. - закричал Том Тэрнер.

Беглецов заметили.

В то же мгновение, по приказу Робура, движение подъемных винтов замедлилось, люди на «Альбатросе» начали быстро вытягивать канат, и воздушный корабль стал опускаться к земле.

И тут отчетливо прозвучал голос Фила Эванса:

- Инженер Робур, клянетесь ли вы честью оставить нас в покое на этом острове?..

- Никогда!.. - вскричал Робур.

И вслед за этим раздался ружейный выстрел. Пуля скользнула по плечу Фила Эванса.

- Негодяи! - завопил дядюшка Прудент.

И, сжимая в руке нож, он кинулся к скалам, между которыми засел якорь. Воздушный корабль был всего лишь в пятидесяти футах от земли...

В мгновение ока канат был перерезан, и заметно посвежевший ветер, налетев сбоку на «Альбатрос», подхватил его и понес над океаном в северо-восточном направлении.

Было двадцать минут первого ночи. Еще пять-шесть ружейных выстрелов раздались с воздушного корабля. Дядюшка Прудент и Фриколлин, поддерживая Фила Эванса, бросились под защиту скал. Пули их не задели. Пока им больше нечего было опасаться.

Удаляясь от острова Чатам, «Альбатрос» одновременно набирал высоту и вскоре оказался в девятистах метрах над уровнем моря. Ему пришлось увеличить быстроту вращения подъемных винтов, чтобы не упасть в воду.

Едва вахтенный, освободившись от кляпа, испустил первый крик, Робур и Том Тэрнер бросились к нему, сорвали парусину, которой была обмотана его голова, и перерезали стягивавшие его путы. Затем боцман кинулся в каюту дядюшки Прудента и Фила Эванса: она была пуста!

Франсуа Тапаж, со своей стороны, обшарил каюту Фриколлина; в ней также никого не было!

Убедившись, что узники ускользнули, Робур пришел в страшную ярость. Ведь бегство дядюшки Прудента и Фила Эванса означало, что теперь все узнают секрет его изобретения и тайну его личности. Инженера не особенно тревожил документ, сброшенный пленниками во время полета над Европой: можно было надеяться, что он затеряется при падении!.. Но сейчас!..

Немного успокоившись, Робур воскликнул:

- Они удрали, ну что ж! Все равно им не удрать с острова Чатам раньше, чем через несколько дней, а к тому времени я возвращусь!.. Я разыщу их!.. И захвачу вновь!.. А тогда...

В самом деле, беглецы еще далеко не были в безопасности. Робур, исправив повреждения, не замедлит вернуться на остров Чатам, покинуть который им удастся не так-то скоро. Не пройдет и дня, как дни снова окажутся в руках инженера.

Не пройдет и дня! Но ведь не пройдет и двух часов, как «Альбатрос» будет уничтожен! Разве спрятанный в его корпусе динамитный патрон не должен, подобно адской машине, взорвать его в воздухе?

Тем временем ветер крепчал, и воздушный корабль относило все дальше на северо-восток. Несмотря на то, что скорость полета была весьма умеренна, «Альбатрос» должен был к утру потерять остров Чатам из виду.

Воздушный корабль мог бы бороться с ветром лишь в том случае, если оба его гребных винта, или хотя бы один, передний, работали бесперебойно.

- Том, - приказал инженер, -дай полный свет в фонари!

- Слушаюсь, мистер Робур.

- И все за дело!

- Есть, все за дело! - повторил боцман.

Теперь не могло быть и речи о том, чтобы отложить работу на утро. Никто не жаловался на усталость! Среди экипажа «Альбатроса» не было ни одного человека, который не разделял бы негодования своего командира! Люди были готовы на все, лишь бы вновь захватить беглецов. Как только передний винт будет водружен на место, воздушный корабль опять возвратится к острову Чатам, опять бросит там якорь, и тогда начнется охота за пленниками. Лишь после этого команда приступит к исправлению заднего винта, а затем летательный аппарат в полной безопасности отправится над просторами Тихого океана в обратный путь к острову Икс.

Но пока было очень важно, чтобы «Альбатрос» не отнесло слишком далеко от острова. Однако, к досаде команды, бриз все усиливался, и воздушный корабль уже не мог не только двигаться против ветра, но даже оставаться на месте. Лишившись на время своих гребных винтов, он был теперь так же беспомощен, как неуправляемый воздушный шар. Беглецы, стоявшие на побережье, поняли, что «Альбатрос» исчезнет из виду раньше, чем взрыв разнесет его на части.

Создавшееся положение сильно тревожило Робура, ибо оно грозило сорвать ему план мести. Не слишком ли замедлится возвращение на остров Чатам? Поэтому, не прекращая ремонтных работ, Робур решил спуститься в нижние слои атмосферы, надеясь, что скорость воздушных течений там меньше. Быть может, в этой зоне «Альбатросу» удастся удержаться на месте, пока он вновь не обретет прежнюю силу, чтобы справиться с напором ветра.

Воздушный корабль начал снижаться. Море в то время было пустынно. Иначе экипаж любого судна, оказавшегося поблизости, при виде маневров залитого электрическим светом «Альбатроса» был бы объят суеверным страхом!

«Альбатрос» остановился всего в нескольких сотнях футов над поверхностью океана. К своему сожалению, Робур убедился, что в нижних слоях атмосферы ветер дул еще сильнее, и воздушный корабль относило с еще большей скоростью. Ему угрожала опасность оказаться далеко на северо-востоке, что задержало бы его возвращение на остров Чатам.

В конце концов, после различных маневров, Робуру стало ясно, что выгоднее всего оставаться в верхних слоях атмосферы, где ветер дул слабее. Поэтому «Альбатрос» вновь поднялся на высоту примерно в три тысячи метров. Правда, и здесь ему не удавалось держаться на месте, но все же его движение замедлилось. Таким образом, инженер мог рассчитывать, что, оставаясь на этой высоте, он до рассвета не потеряет из виду острова, координаты которого он к тому же определил самым тщательным образом.

Робура совершенно не занимало, какой прием встретят беглецы у туземцев в том случае, если остров обитаем. Его мало тревожило и то, что туземцы могут оказать поддержку его узникам: при помощи оружия, имевшегося на борту «Альбатроса», их нетрудно будет испугать и обратить в бегство. Словом, инженер ни на минуту не сомневался в том, что беглецы будут пойманы и снова окажутся в его власти...

- Ну, а с острова Икс не убегают, - проговорил он вслух.

К часу ночи передний гребной винт был исправлен. Следовало только установить его на место, для чего требовалось не меньше часа. Затем «Альбатрос» возьмет курс на юго-запад, и люди смогут приступить к починке заднего винта.

А между тем в опустевшей каюте попрежнему тлел фитиль! Он уже почти наполовину сгорел, и искра неотвратимо приближалась к динамитному патрону!

Без сомнения, если бы люди не были так поглощены работой, кто-нибудь из членов экипажа услышал бы слабое потрескивание, которое доносилось из глубины каюты. Быть может, кто-нибудь ощутил бы запах горящего пороха. Он поднял бы тревогу и предупредил инженера или Тома Тэрнера. Стали бы доискиваться причины и обнаружили бы, что в ящике под кушеткой спрятан взрывной снаряд... И тогда еще можно было бы спасти чудесный «Альбатрос» и тех, кто находился на его борту!

Но все столпились в носовой части палубы, другими словами, метрах в двадцати от каюты беглецов. Ничто не могло отвлечь их от дета, целиком поглощавшего их внимание, ничто не требовало их присутствия на корме.

Робур также был на носу «Альбатроса». Искусный механик, он сам руководил установкой винта. Он торопил работавших, но внимательно следил за каждой мелочью, за тем, чтобы все было сделано самым тщательным образом! Инженер хотел добиться, чтобы летательный аппарат вновь безотказно подчинялся ему. Ведь если он не захватит беглецов, они в конце концов возвратятся на родину. Начнутся розыски - и остров Икс будет, вероятно, обнаружен. А тогда - конец тому существованию, которое создал себе экипаж «Альбатроса», - существованию завидному, недоступному простым смертным!..

Том Тэрнер подошел к инженеру. Часы показывали четверть второго.

- Мистер Робур, - сказал он, - сдается мне, что ветер немного стихает, и теперь он дует прямо на запад.

- А что говорит барометр? - спросил Робур, окидывая взглядом небо.

- Стоит почти на одной точке, - ответил боцман, - однако тучи под «Альбатросом» сгустились.

- Верно, Том, и я думаю, что над поверхностью моря льет дождь. Но ведь мы - над полосой дождя, и это нас не должно тревожить! Он не помешает нам закончить работу.

- Если там »и идет дождь, - продолжал Том Тэрнер, - то, наверно, мелкий, судя по форме туч. И, возможно, внизу ветер скоро совсем стихнет.

- Я тоже так думаю, Том! И все же предпочитаю пока не спускаться. Сначала исправим все повреждения, - это самое важное, а тогда полетим куда угодно.

В начале третьего основная часть работы была закончена. Передний винт был водружен на место, питавшие его батареи приведены в действие. Лопасти винта завертелись, и «Альбатрос», повернув на юго-запад, со средней скоростью полетел к острову Чатам.

- Том, - заметил Робур, - примерно два с половиной часа нас относило на северо-восток. Ветер не переменился, в чем я убедился, сверившись с компасом. И я полагаю, что мы доберемся до острова Чатам не больше чем за час.

- И я так думаю, мистер Робур, - ответил боцман, - мы делаем сейчас около двенадцати метров в секунду. Между тремя и четырьмя часами утра «Альбатрос» снова будет над этим островом.

- Вот и прекрасно! -ответил инженер. - Для нас лучше прилететь туда ночью и совершить посадку незаметно. Беглецы будут думать, что мы еще далеко на севере, и не примут мер предосторожности. Когда «Альбатрос» опустится к самой земле, мы постараемся спрятать его за высокими прибрежными скалами. Затем, если даже придется пробыть несколько дней на острове...

- Мы пробудем сколько понадобится, мистер Робур, и если надо будет сражаться против целого туземного войска...

- Мы будем сражаться, Том, мы будем сражаться во славу нашего «Альбатроса»!

И повернувшись к людям, ожидавшим новых распоряжений, инженер воскликнул:

- Друзья мои, еще не время отдыхать! Придется поработать до рассвета.

Все с готовностью согласились.

Теперь предстояло устранить поломки заднего гребного винта, так же как это было сделано с передним. И здесь причина повреждений была та же: неистовые удары урагана во время перелета над Антарктидой.

Чтобы легче было снять задний винт и вытащить его на палубу, пришлось на несколько минут приостановить полет «Альбатроса» и даже придать ему попятное движение. По приказу Робура помощник механика заставил передний винт вращаться в обратном направлении. Воздушному кораблю дали «задний ход», если здесь уместно употребить выражение из морского лексикона.

Все уже собрались перейти на корму, как вдруг Том Тэрнер почувствовал какой-то странный запах.

То был запах газов, скопившихся в ящике от горевшего фитиля, и доносился он из каюты беглецов»

- Это еще что? - воскликнул боцман.

- Что такое? - спросил Робур.

- Слышите запах?.. Несет пороховой гарью.

- В самом деле, Том!

- И запах этот идет из задней рубки!

- Да... Из этой самой каюты...

- Неужели эти негодяи подожгли?..

- Хорошо, если только подожгли!.. - перебил Робур. - Выбей дверь, Том, выбей дверь!

Но едва боцман двинулся на корму, как ужасный взрыв потряс до основания воздушный корабль. Рубки разлетелись на куски. Фонари погасли, ибо подача электрического тока сразу прекратилась, и воцарилась полная тьма. Большая часть подъемных винтов, погнутых или сломанных, вышла из строя, однако несколько винтов в носовой части палубы еще продолжали вращаться.

Внезапно корпус воздушного корабля раскололся позади носовой рубки, в которой помещались аккумуляторы, приводившие в действие передний гребной винт; и в ту же секунду вся задняя часть «Альбатроса» обрушилась в пространство. Почти тотчас же остановились последние подъемные винты, и воздушный корабль стремительно понесся в пучину.

Восемь членов экипажа «Альбатроса» полетели вниз с высоты трех тысяч метров, уцепившись, подобно тонущим морякам, за обломок своего корабля!

Падение еще ускорялось потому, что передний гребной винт был сейчас направлен вертикально вниз и продолжал вращаться!

В эту страшную минуту Робур проявил исключительно е хладнокровие: он добрался до полуразрушенной рубки, ухватился за рычаг, приводивший в движение винт, и изменил направление его вращения, так что из поступательного оно превратилось в тормозящее.

Теперь падение воздушною корабля немного замедлилось. «Альбатрос» уже не летел вниз с той непрерывно возрастающей скоростью, с какой падают на землю тела под влиянием силы тяжести. И хотя неминуемая гибель попрежнему угрожала спасшимся от взрыва людям, так как они летели прямо в море, они по крайней мере избавились от опасности задохнуться, а ведь при прежней быстроте падения воздух становился непригодным для дыхания.

Через восемьдесят секунд после взрыва волны океана поглотили все, что еще оставалось от «Альбатроса».

Несколькими неделями ранее, 13 июня, на следующий день после заседания Уэлдонского ученого общества, на котором происходили столь бурные споры, во всех слоях населения Филадельфии - и цветного и белого - царило неописуемое волнение.

Уже с самого утра все только и говорили о неожиданном скандале, который разыгрался накануне. Какой-то наглец, называвший себя инженером, человек неизвестною происхождения и неведомой национальности, с совершенно неправдоподобным именем Робур - Робур-Завоеватель, - явился без приглашения в зал заседаний, оскорбил всех сторонников воздушных шаров, опозорил воздухоплавателей и восхвалял чудесные свойства «аппаратов тяжелее воздуха»; его поведение вызвало страшную суматоху, крики и угрозы, а он в свою очередь угрожал присутствующим. В конце концов, покинув трибуну под треск револьверных выстрелов, он бесследно исчез, и с тех пор, несмотря на все поиски, о нем больше ничего не слыхали.

Понятно, что все это давало обильную пищу языкам и подогревало воображение не только в Филадельфии, но и во всех остальных тридцати шести штатах Американской Федерации. И, говоря по правде, Старый Свет не отставал в этом отношении от Нового.

Но трудно передать, насколько возросло волнение, когда вечером 13 июня обнаружилось, что ни председатель, ни секретарь Уэлдонского ученого общества не вернулись домой. А ведь это были люди с положением, почтенные и благоразумные. Накануне они покинули зал заседаний с намерением спокойно возвратиться восвояси, ибо оба были холостяками и дома их не ожидало ничье нахмуренное лицо. Уж не уехали ли они куда-нибудь ненароком? Нет, во всяком случае из их слов никак нельзя было вывести подобное заключение. Напротив, они условились, что на следующий день снова займут свои места за столом президиума: один - в качестве председателя, другой - в качестве секретаря на заседании клуба, где должно было обсуждаться происшествие, случившееся накануне.

Бесследно исчезли не только эти видные жители штата Пенсильвания, но вместе с ними исчез и слуга Фриколлин. Он точно в воду канул, как и его хозяин. Нет! Никогда еще ни один негр, после Туссена-Лувертюра, Сулука и Дессалина, не заставлял столько говорить о себе. Ему предстояло вскоре занять достойное место как среди своих коллег, находившихся в услужении в лучших домах Филадельфии, так и среди тех чудаков, которым достаточно совершить какой-нибудь нелепый поступок, чтобы снискать себе известность в этой чудесной стране - Америке.

На следующий день - ничего нового. Ни коллеги, ни Фриколлин не объявились. Серьезная тревога. Всеобщее волнение. Толпы, осаждающие здания почты и телеграфа, жаждут известий...

Попрежнему ничего нового.

И, однако, после заседания Уэлдонского ученого общества многие видели, как пропавшие вышли на улицу, громко разговаривая, как к ним присоединился поджидавший их Фриколлин и как все трое двинулись затем по Уолнет-стрит, направляясь к Фэрмонт-парку.

Джем Сип, вегетарианец, даже пожал правую руку председателя, сказав при этом: «До завтра!»

А Уильям Т. Форбс, делавший патоку из тряпья, обменялся сердечным рукопожатием с Филом Эвансом, который дважды повторил: «До свиданья!.. До свиданья!..»

Мисс Долл и мисс Мэт Форбс, связанные с дядюшкой Прудентом узами чистейшей дружбы, не могли прийти в себя после его исчезновения и, стремясь узнать что-нибудь новое, тараторили еще больше обычного.

Так прошли три, четыре, пять, шесть дней, затем неделя... две недели... Никто не возвратился, и не было ни малейшего указания, которое могло бы навести на след исчезнувших.

Тем не менее произвели самые тщательные розыски во всем квартале... Ничего!.. Осмотрели все улицы, ведущие к порту... Ничего! Обшарили весь парк, густые рощи, заросли кустарника... Ничего! Попрежнему ничего!

Правда, заметили, что трава на просторной поляне недавно примята и при этом самым подозрительным образом, ибо нельзя было понять, кто ее примял! На опушке леса, окаймляющего поляну, обнаружили следы борьбы. Повидимому, дядюшка Прудент, Фил Эванс и Фриколлин стали жертвами шайки злоумышленников, набросившихся на них поздней ночью посреди безлюдного парка.

Это было вполне возможно. Вот почему полиция приступила к розыскам с соблюдением всех формальностей и со всей приличествующей случаю медлительностью. Обыскали всю Скулкилл-ривер, обшарили ее дно, скосили густую траву, росшую по берегам этой реки. И если это не дало никаких результатов, то все же нельзя сказать, что вовсе не принесло пользы, ибо на берегах Скулкилл-ривер давно уже пора было скосить траву. Воспользовавшись розысками, заодно произвели и покос. Практичные люди «отцы» города Филадельфии!

Затем прибегли к помощи газет. Объявления, рекламации, чуть ли не рекламы были разосланы во все демократические и республиканские органы печати Соединенных Штатов, без различия направления. «Дейли Нигро» - газета негритянского населения - поместила портрет Фриколлина, переснятый с его последней фотографии. Были обещаны награды и премии всякому, кто доставит какие-нибудь известия о пропавших, и даже тому, кто отыщет хоть малейшее указание, по которому можно будет напасть на их следы.

«Пять тысяч долларов! Пять тысяч долларов!.. Всякому, кто сообщит...»

Но все это ни к чему не привело. Пять тысяч долларов так и остались лежать в кассе Уэлдонского ученого общества.

«Пропали без вести! Пропали без вести! Дядюшка Прудент и Фил Эванс из Филадельфии пропали без вести!!..»

Нечего и говорить, что необъяснимое исчезновение председателя и секретаря поставило клуб воздухоплавателей в весьма затруднительное положение. И прежде всего общее собрание его членов постановило временно прекратить работу по созданию воздушного шара «Вперед», которая уже подходила к концу. Да и как было решиться достроить аэростат без главных застрельщиков этого предприятия, тех, кто посвятил ему часть своей жизни - свое время и деньги? Как было решиться довести без них это дело до конца? Итак, приходилось ждать.

И вот как раз в это время вновь начались толки о загадочном явлении, которое так возбуждало умы несколько недель назад.

В самом деле, таинственный предмет снова не раз наблюдали, вернее, лишь мельком видели в верхних слоях атмосферы. Разумеется, никому и в голову не приходило искать связь между загадочным появлением таинственного тела и не менее загадочным исчезновением двух членов Уэлдонского ученого общества. Действительно, нужно было обладать незаурядной фантазией, чтобы как-то сблизить эти события.

Но так или иначе, астероид, болид или, если угодно, воздушное чудище вновь появилось и при таких обстоятельствах, которые позволили лучше определить его размеры и форму. В первый раз его видели на следующий день после исчезновения обоих воздухоплавателей в Канаде, над территорией, лежащей между Оттавой и Квебеком; затем во второй раз - над равнинами Дальнего Запада, где оно состязалось в скорости с поездом великой Тихоокеанской железной дороги.

С этого дня сомнениям, царившим в мире ученых, пришел конец. Итак, загадочное тело не было создано природой, это - летательный аппарат, воплотивший на практике принципы теории «аппаратов тяжелее воздуха». И если создатель и владелец воздушного корабля все еще хранил в тайне свое имя, то он, очевидно, уже не держал в секрете свою машину, раз он решился пролететь так низко над землями Дальнего Запада. Однако источники энергии, которая приводила в действие летательный аппарат, и устройство его механизмов оставались загадкой. Во всяком случае, одно было совершенно очевидно: воздушный корабль мог передвигаться с необыкновенной быстротой. В самом деле, несколько дней спустя его уже видели над Небесной империей, затем над северной частью Индостана и, наконец, над безбрежными степями России.

Кто же был этот дерзкий механик, создавший такой мощный летательный аппарат, что для него не существовало больше ни государственных границ, ни океанских пределов, и превративший земную атмосферу в собственное владение? Неужели тот самый Робур, который резко и смело высказал свои взгляды на заседании Уэлдонского ученого общества, явившись туда, чтобы не оставить камня на камне от теорий сторонников управляемых воздушных шаров?

Быть может, нескольким проницательным людям и приходило в голову такое предположение. Однако, как ни странно, никто и мысли не допускал, что вышеназванный Робур был хоть в какой-нибудь степени причастен к исчезновению председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества.

Словом, все это так и оставалось бы тайной, если бы 6 июля в одиннадцать часов тридцать семь минут утра по нью-йоркскому телеграфу из Франции в Америку не прибыла немая депеша.

О чем же она извещала? В ней был передан текст документа, обнаруженного в табакерке, подобранной на парижской мостовой; документ этот сообщал о судьбе двух людей, по которым Американская Федерация собиралась уже надеть траур.

Итак, виновником похищения был Робур, инженер, прибывший в Филадельфию со специальной целью - раздавить в зародыше теорию сторонников воздушных шаров! Значит, это он был капитаном воздушного корабля «Альбатрос»! Значит, это он в отместку увез дядюшку Прудента и Фила Эванса, а заодно с ними и Фриколлина! Этих людей следовало, очевидно, считать навеки погибшими, разве только друзьям удалось бы возвратить их на землю с помощью какого-нибудь героического средства, например, построив другой воздушный аппарат, способный вступить в поединок с мощной летательной машиной Робура!

Какое смятение! Какое замешательство! Депеша из Парижа была адресована президиуму Уэлдонского ученого общества. Членов клуба воздухоплавателей тотчас же с ней ознакомили. Десять минут спустя вся Филадельфия узнала эту новость благодаря телефону, а затем, меньше чем через час, о ней уже знала вся Америка, ибо известие с быстротой электрического тока разнеслось по бесчисленным телеграфным проводам Нового Света. Сообщению не хотели верить, а между тем оно было совершенно достоверно. Должно быть, это выдумка какого-нибудь шутника дурного тона, говорили одни; «утка» самого низкого пошиба, утверждали другие. Как могло произойти подобное похищение в Филадельфии, да к тому же еще при таких таинственных обстоятельствах? Как удалось «Альбатросу» совершить посадку в Фэрмонт-парке? Почему никто не заметил, как он пролетел над штатом Пенсильвания?

Спору нет, это были веские доводы. Скептики имели все основания сомневаться. Но неделю спустя они их утратили. 13 июля французский пакетбот «Нормандия», бросивший якорь в водах Гудзона, доставил на борту знаменитую табакерку. Из Нью-Йорка ее спешно отправили в Филадельфию поездом.

Да! То была собственная табакерка председателя Уэлдонского ученого общества. Джему Сипу следовало в тот день поесть более плотно, ибо он едва не лишился чувств, когда ее увидел. Сколько раз он на правах друга брал из нее понюшку табака! Мисс Долл и мисс Мэт также признали эту табакерку, на которую они так часто взирали, в тайне надеясь рано или поздно погрузить в нее свои худые пальцы, пальцы старых дев! Затем табакерку осмотрели их отец Уильям Т. Форбс, Трак Милнор, Бэт Т. Файн и многие другие члены Уэлдонского ученого общества. Сколько раз они видели, как она раскрывалась и захлопывалась в руках их высокочтимого председателя! И, наконец, подлинность ее засвидетельствовали все бесчисленные друзья дядюшки Прудента в славном городе Филадельфии[20], само название которого означает, - и этого нельзя забывать, - что его обитатели любят друг друга, как братья.

Стало быть, отныне не оставалось и тени сомнений. Не только сама табакерка председателя, но и почерк, которым был написан документ, никому больше не позволяли недоверчиво покачивать головой. И тогда послышались громкие стенания; люди в отчаянии воздевали руки к небесам. Подумать только, дядюшка Прудент и его коллега увезены на летательном аппарате, и нет средства их спасти!

Компания Ниагарских водопадов, одним из крупнейших акционеров которой состоял дядюшка Прудент, чуть было не прекратила своей деятельности и не остановила водопады. «Уолтон Уотч компани» уже подумывала о закрытии часового завода, так как лишилась своего управляющего, Фила Эванса.

Да! Страна погрузилась в траур, можно без преувеличения сказать - во всеобщий траур, ибо за исключением нескольких горячих голов, которые встречаются даже и в Соединенных Штатах, никто больше не надеялся вновь увидеть двух достопочтенных сограждан.

Между тем, после того как «Альбатрос» пролетел над Парижем, о нем больше ничего не слыхали. Несколько часов спустя его видели над Римом - вот и все! В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, с какой скоростью воздушный корабль пролетел над Европой, с севера на юг, и над Средиземным морем, с запада на восток. Поэтому на всем протяжении пути его не удалось увидеть ни в одну подзорную трубу. Напрасно все обсерватории заставляли людей проводить дни и ночи у наблюдательных приборов - летательная машина Робура-Завоевателя умчалась либо так далеко, либо так высоко, - быть может в Икарию, как он сам выражался, - что все потеряли надежду отыскать ее след.

Надо добавить, что, хотя над африканским побережьем воздушный корабль и летел с умеренной скоростью, никто не догадался разыскивать ею в алжирском небе, ведь о документе тогда еще никому не было известно. Разумеется, «Альбатрос» был замечен над Тимбукту; но обсерватория этого прославленного города, - если в нем таковая имеется, - еще не успела сообщить в Европу о результатах своих наблюдений. Что же касается короля Дагомеи, то он скорее предпочел бы отрубить головы двадцати тысячам своих подданных, в том числе и министрам, нежели признать, что потерпел поражение в схватке с летательным аппаратом. Тут дело шло о его самолюбии!

Затем начался перелет через Атлантический океан, во время которого Робур достиг сперва Огненной Земли, а потом и мыса Горн. И наконец - территория Антарктиды и обширная область Южного полюса, над которыми «Альбатрос» пронесся вопреки воле инженера. Ну, а уж из этих полярных земель ждать каких-либо известий не приходилось.

Миновал июль, а ни один человек не мог похвалиться, что он хоть раз своими глазами видел воздушный корабль.

Прошел и август, а мир попрежнему пребывал в полной неизвестности относительно судьбы узников Робура. И многие спрашивали себя, не стал ли инженер по примеру Икара, самого древнего из упоминаемых в истории завоевателей воздуха, жертвой собственного безрассудства.

В таком же бесплодном ожидании прошли и двадцать семь дней сентября.

Как известно, люди ко всему привыкают. Человеческой натуре свойственно относиться все спокойнее и спокойнее к прошедшим горестям. Постепенно наступает забвение, ибо оно необходимо. Но на сей раз к чести человечества надо сказать, что оно не поддалось этой слабости. Нет! Оно не утратило интереса к судьбе двух белых и одного негра, вознесенных на небо, подобно Илье-пророку, с той только разницей, что библия не обещала им возвращения на землю.

Сочувствие к без вести пропавшим проявлялось в Филадельфии сильнее, чем в любом другом уголке мира. К тому же немалую роль здесь играли опасения личного свойства. Желая наказать своих противников, Робур вырвал дядюшку Прудента и Фила Эванса из родной страны. Нечего и говорить, он жестоко отомстил за себя, хотя и действовал противозаконно. Но полагал ли он себя теперь удовлетворенным? Не обрушится ли его мщение и на коллег председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества? И кто мог считать себя в безопасности от покушений всесильного владыки воздушных просторов?

Вдруг 28 сентября неожиданная весть облетела весь город: дядюшка Прудент и Фил Эванс вновь появились после полудня в доме председателя Уэлдонского ученого общества.

И самым невероятным было то, что известие подтвердилось, хотя люди благоразумные ни за что не хотели этому поверить.

Однако и им пришлось сдаться перед очевидностью. То были собственной персоной пропавшие без вести воздухоплаватели, а отнюдь не их тени... Вернулся также и Фриколлин.

Члены клуба, затем их друзья и, наконец, просто толпы обывателей направились к дому дядюшки Прудента. Обоих коллег радостно приветствовали, все наперебой обнимали их под крики «гип-гип, ура!»

Среди собравшихся находились Джем Сип, которому пришлось прервать свой завтрак, не доев жаркое из вареного латука, а также Уильям Т. Форбс со своими дочерьми - мисс Долл и мисс Мэт. И если бы дядюшка Прудент был мормоном, он мог бы в тот день взять себе в жены их обеих; но он не был таковым и отнюдь не собирался им стать. Здесь были, конечно, и Трак Милнор и Бэт Т. Файн - словом, все члены клуба. Многие и теперь еще с удивлением спрашивают себя, каким образом дядюшка Прудент и Фил Эванс остались в живых, совершив триумфальное шествие через весь город и тысячу раз переходя из объятий в объятия.

В тот же вечер в Уэлдонском ученом обществе должно было состояться очередное заседание. Все были уверены, что дядюшка Прудент и Фил Эванс займут свои места за столом президиума. И так как они еще ничего не поведали о своих приключениях, - быть может, им просто не дали этой возможности, - то все рассчитывали, что вечером они расскажут о своем необычайном путешествии со всеми подробностями.

До сих пор, по тем или иным соображениям, оба хранили молчание. Хранил полное молчание и слуга Фриколлин, которого его сородичи от восторга едва не разорвали на части.

Вот о чем не успели или не пожелали рассказать председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества.

Нет нужды возвращаться к событиям, которые, как помнит читатель, произошли в ночь с 27 на 28 июля: к смелому побегу дядюшки Прудента и Фила Эванса, к тому непередаваемому чувству, какое они испытали, ступив ногой на скалистое побережье острова Чатам, к ранению Фила Эванса, к тому, как был перерезан канат и поврежденный «Альбатрос», подхваченный юго-западным ветром, умчался в просторы над океаном. Его зажженные электрические фонари позволяли еще некоторое время следить за тем, как он набирал высоту, но вскоре и эти огни исчезли из виду.

Беглецам больше нечего было опасаться. Как мог Робур возвратиться на остров, когда гребные винты воздушного корабля не работали и их нельзя было исправить раньше чем через три-четыре часа.

А к этому времени «Альбатрос», разрушенный взрывом, превратится в груду обломков, плавающих по волнам, а те, кто находится на его борту, станут трупами и найдут себе могилу на дне океана.

Никому не предотвратить ужасной мести!

Узники считали, что они действуют в порядке законной самозащиты, и не испытывали ни малейшего угрызения совести.

Пуля, посланная с «Альбатроса», лишь слегка оцарапала плечо Фила Эванса. И все трое поспешили в глубь острова, надеясь встретить каких-либо туземцев.

Их надежда оправдалась. На западном побережье они нашли человек пятьдесят местных жителей, промышлявших рыбной ловлей. Туземцы видели, как воздушный корабль снизился над их островом, и приняли беглецов за сверхъестественные существа: перед ними преклонялись, им почти что поклонялись, и поместили их в самой благоустроенной хижине. Фриколлину представился неповторимый случай сойти за бога чернокожих.

Как и предвидели дядюшка Прудент и Фил Эванс, воздушный корабль не возвратился. Из этого они заключили, что катастрофа, должно быть, произошла в верхних слоях атмосферы. И, очевидно, никто больше не услышит ни об инженере Робуре, ни об удивительной машине, на которой он путешествовал со своими спутниками.

Теперь беглецам оставалось дожидаться оказии, чтобы вернуться в Америку. Надо сказать, что корабли редко заходят на остров Чатам. Так прошел весь август, и они уже спрашивали себя, не променяли ли одну неволю на другую; правда, Фриколлину пребывание на острове Чатам было куда больше по душе, чем жизнь в воздушной тюрьме.

Наконец, 3 сентября какой-то корабль подошел к острову, чтобы пополнить запасы пресной воды. Читатель, вероятно, не забыл, что у дядюшки Прудента в тот вечер, когда его похитили, было при себе несколько тысячедолларовых бумажек. Большего и не требовалось, чтобы добраться до Америки. Поблагодарив туземцев, которые на прощание выразили им свои самые почтительные чувства, дядюшка Прудент, Фил Эванс и Фриколлин взошли на борт судна, взявшего курс на Окленд. В пути они никому ни словом не обмолвились о своих приключениях; два дня спустя путешественники уже прибыли в столицу Новой Зеландии.

Здесь их принял в качестве пассажиров один из пакетботов Тихоокеанской линии, и 20 сентября, после вполне благополучного плавания, трое беглецов с «Альбатроса» уже высадились в Сан-Франциско. На пакетботе они также никому не сказали, ни кто они, ни куда едут; но так как пассажиры щедро оплатили свой проезд, то ни один американский капитан не стал бы их ни о чем расспрашивать.

В Сан-Франциско дядюшка Прудент, его коллега и слуга Фриколлин сели в первый же поезд Тихоокеанской железной дороги. 27 сентября они уже прибыли в Филадельфию.

Вот краткий рассказ о том, что произошло после того, как беглецы покинули борт «Альбатроса», а затем и остров Чатам. Вот как случилось, что в тот вечер, 27 сентября, председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества могли снова занять свои места за столом президиума на заседании, открывшемся при огромном стечении публики.

Никогда еще дядюшка Прудент и Фил Эванс не были так спокойны. При взгляде на них никому бы и в голову не пришло, какие необыкновенные события разыгрались после достопамятного заседания 12 июня! Казалось, они решительно вычеркнули из своей жизни последние три с половиной месяца!

После первых громовых криков «ура», которые оба выслушали без малейшего волнения, дядюшка Прудент надел цилиндр и взял слово.

- Достопочтенные сограждане, - произнес он, - объявляю заседание открытым.

Неистовые рукоплескания и, надо сказать, вполне уместные! Правда, в том, что это заседание открылось, не было ничего особенного, но то, что председательствовал на нем дядюшка Прудент, а секретарем был Фил Эванс, казалось просто невероятным.

Председатель переждал, пока не затихли восторженные крики и бурные рукоплескания. Затем он продолжал:

- На последнем заседании, господа, возникла весьма бурная дискуссия (Слушайте! Слушайте!) между теми, кто требовал установить гребной винт на носу гондолы нашего воздушного шара «Вперед», и теми, кто считал, что место его на корме! (Удивленные восклицания.) Ныне мы нашли способ примирить противников. Вот этот способ: надо установить два винта, один - на носу, другой - на корме гондолы! (Всеобщее молчание и полная растерянность в зале.)

И это было все.

Да, все! О похищении председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества - ни слова! Ни слова ни об «Альбатросе», ни об инженере Робуре! Ни слова о воздушном путешествии! Ни слова о том, как узникам удалось бежать! Наконец ни слова о том, что сталось с воздушным кораблем: продолжает ли он летать в воздушном пространстве и не следует ли членам клуба опасаться новых нападений!

Всякий поймет, что присутствовавшим на заседании воздухоплавателям до смерти хотелось порасспросить дядюшку Прудента и Фила Эванса; но оба были так чопорны и замкнуты, что пришлось считаться с их поведением. Когда они соблаговолят высказаться, они выскажутся, и все почтут за честь их выслушать.

Кроме того, быть может, в этом загадочном деле есть какая-то тайна, раскрыть которую еще не время.

Но вот дядюшка Прудент вновь взял слово и в полной тишине, никогда дотоле не наблюдавшейся на заседаниях Уэлдонского ученого общества, заявил:

- Господа, теперь остается лишь закончить сооружение аэростата «Вперед», которому предназначено покорить воздушную стихию. Объявляю заседание закрытым!

Двадцать девятого апреля следующего года, через семь месяцев после неожиданного возвращения дядюшки Прудента и Фила Эванса, всю Филадельфию охватило волнение. На этот раз политика была ни при чем. В тот день не было ни выборов, ни митингов. Всех занимало событие иного рода: воздушный шар «Вперед», законченный стараниями Уэлдонского ученого общества, готовился, наконец, отправиться в свою родную стихию.

Воздухоплавателями были прославленный Гарри У. Тиндер, чье имя уже упоминалось в начале нашего повествования, и его помощник.

Пассажирами - председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества. Разве не заслужили они подобной чести? Разве не принадлежало им право самолично участвовать в испытании, имевшем целью посрамить летательные аппараты тяжелее воздуха?

И теперь, по прошествии семи месяцев, они все еще ни словом не обмолвились о своем приключении Даже Фриколлин, как ни трудно ему было хранить молчание, ничего не рассказал ни об инженере Робуре, ни о его чудесной летательной машине. Воинствующие сторонники воздушных шаров, дядюшка Прудент и Фил Эванс, по понятным причинам избегали всяких разговоров о воздушном корабле и вообще о летательных аппаратах. До тех пор, пока воздушный шар «Вперед» не занял первого места среди аппаратов для воздушных сообщений, они и слышать не хотели ни о каких изобретениях, принадлежащих сторонникам авиации. Они все еще верили, и им хотелось верить вечно, что истинным средством передвижения в воздухе остается воздушный шар и что ему одному принадлежит грядущее.

К тому же человек, которому они так жестоко отомстили, - в чем нимало не раскаивались, - наверняка погиб, и никто из экипажа воздушного корабля не мог, конечно, пережить его». Секрет устройства «Альбатроса» был отныне погребен в глубинах Тихого океана.

Правда, оставалось еще предположение, что у инженера Робура было тайное пристанище, уединенный остров, затерянный в просторах безбрежного океана. Воздухоплаватели помнили об этом и собирались впоследствии предпринять розыски этого острова.

Итак, предстояло, наконец, великое испытание, которое Уэлдонское ученое общество готовило так долго и с таким старанием. Аэростат «Вперед» был самым совершенным образцом всего, что было достигнуто до сих пор в области воздухоплавания, подобно тому как «Непреклонный» и «Грозный» являлись высшим достижением в области мореплавания.

Он обладал всеми качествами, которыми должен обладать воздушный шар. Его размеры разрешали ему подниматься до самых верхних слоев атмосферы, доступных для аэростата; непроницаемость его оболочки позволяла ему находиться неограниченное время в воздухе, а прочность ее - не опасаться любого расширения газа, так же как и самого сильного дождя и ветра; благодаря большому газоизмещению аэростат без труда поднимал в воздух систему электрических двигателей, которая сообщала его гребным винтам еще невиданную скорость вращения. Воздушный шар Уэлдонского ученого общества имел удлиненную форму, что» облегчало его полет в горизонтальном направлении. Его гондола, напоминавшая ту, какую подвесили к своему воздушному шару капитаны Кребс и Ренар, была оснащена всем необходимым воздухоплавателю оборудованием: в ней имелись физические приборы, канаты, якоря, гайдропы и прочее, не говоря уж об источниках электрической энергии - батареях и аккумуляторах. На носу гондолы был установлен гребной винт; второй винт был укреплен, как и руль, на корме. Однако двигатели аэростата значительно уступали в мощности двигателям «Альбатроса».

После того как оболочку воздушного шара наполнили газом, он был доставлен на поляну в Фэрмонт-парке, на то самое место, куда когда-то на несколько часов опустился воздушный корабль.

Нечего и говорить, что подъемная сила аэростата «Вперед» создавалась с помощью легчайшего из газов. Один кубический метр светильного газа обладает способностью поднимать в воздух около семисот граммов, что создает лишь незначительную подъемную силу в воздушной среде. А каждый кубический метр водорода может поднять груз в тысячу сто граммов. Чистый водород, полученный в специальных аппаратах, по способу знаменитого Анри Жиффара, и наполнял гигантский воздушный шар. Газоизмещение аэростата составляло сорок тысяч кубических метров, и его подъемная сила равнялась сорока тысячам, помноженным на тысячу сто, то есть сорока четырем тысячам килограммов.

В то утро, 29 апреля, все приготовления к полету были закончены. К одиннадцати часам огромный воздушный шар уже покачивался в нескольких футах от земли, готовый подняться ввысь.

Стояла великолепная погода, словно специально предназначенная для предстоявшего важного испытания. Правда, ветру не мешало бы, пожалуй, быть посвежее, так как это сделало бы опыт более убедительным. В самом деле, ведь никто не сомневался, что воздушным шаром можно управлять в тихую погоду; но совсем иное дело, когда в атмосфере происходит сильное движение воздуха, и именно в таких условиях надлежало бы производить испытания.

Но ветра не было и в помине, и ничто не указывало на то, что он может подняться. В тот день Северная Америка в виде исключения явно не собиралась послать в Европу ни одной из тех знатных бурь, которых у нее так много в запасе. Трудно было выбрать более подходящую погоду для успешного проведения опыта.

Надо ли говорить, что огромная толпа заполнила Фэрмонт-парк, что бесчисленные поезда доставляли в столицу Пенсильвании любопытных из соседних штатов, что промышленная и деловая жизнь в городе на время замерла? И все без исключения - хозяева, служащие, рабочие, мужчины и женщины, старики и дети, депутаты конгресса, представители армии, правительственные чиновники, репортеры, местные жители, и белые и цветные, - все теснились на просторной поляне. Надо ли описывать бурные чувства этой толпы, ее внезапные порывы, когда по людскому морю, казалось, пробегали волны? Надо ли упоминать, какие оглушительные крики «гип-гип-гип!» послышались со всех сторон, подобно взрывам фейерверка, когда дядюшка Прудент и Фил Эванс появились в гондоле, подвешенной к аэростату, убранному в национальные цвета Америки? Надо ли, наконец, говорить, что большая часть зрителей явилась сюда не столько для того, чтобы взглянуть на исполинский аэростат, сколько для того, чтобы поглазеть на двух необыкновенных людей, из-за которых Старый Свет преисполнился зависти к Новому?

Но почему речь идет о двух героях дня, а не о трех? Где же Фриколлин? Фриколлин решил, что с него вполне достаточно славы, которую он снискал себе полетом на «Альбатросе», и отклонил честь сопровождать своего господина. Вот почему он лишился своей доли в тех неистовых приветствиях, которыми были встречены председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества.

Само собой разумеется, что все члены прославленного клуба воздухоплавателей в полном составе присутствовали на торжестве: они заняли отведенные им места в центре поляны, огражденные канатами и полицейскими кордонами. Здесь находились Трак Милнор, Бэт Т. Файн и Уильям Т. Форбс под руку со своими дочерьми - мисс Долл и мисс Мэт. Все они явились засвидетельствовать, что нет такой силы, которая могла бы разъединить сторонников «аппаратов легче воздуха»!

В одиннадцать часов двадцать минут пушечный выстрел возвестил, что последние приготовления окончены.

Аэростат ожидал теперь лишь сигнала к отправлению. В одиннадцать часов двадцать пять минут послышался второй пушечный выстрел.

Гигантский воздушный шар, удерживаемый канатами, поднялся метров на пятнадцать над поляной. Его гондола покачивалась над замершей от волнения толпой. И тогда дядюшка Прудент и Фил Эванс, стоявшие в передней части гондолы, приложили левую руку к груди - в знак того, что они душою вместе со всеми собравшимися. Затем они простерли правую руку к небесам - в знак того, что самый крупный из дотоле существовавших воздушных шаров готов, наконец, овладеть воздушным пространством.

И в ту же минуту сто тысяч человек приложили свою левую руку к груди, а правую - простерли вверх.

Третий пушечный выстрел прозвучал ровно в одиннадцать часов тридцать минут.

- Отдать концы! - крикнул дядюшка Прудент, употребляя традиционную морскую формулу.

И аэростат «Вперед» величественно поднялся ввысь, как принято выражаться при описании полетов воздушных шаров.

Это и вправду было величественное зрелище! Казалось, огромный корабль плавно сошел со стапеля судостроительной верфи. И в самом деле, разве аэростат не устремился в просторы воздушного океана?

Воздушный шар поднимался вверх строго по вертикали, что свидетельствовало о полном отсутствии ветра, и остановился на высоте двухсот пятидесяти метров.

Здесь начались различные маневры, которые «Вперед» проделывал в горизонтальной плоскости. Сначала, движимый своими гребными винтами, он поплыл навстречу солнцу со скоростью десяти метров в секунду. Это обычный ход спокойно плывущего по морю кита. Сравнение аэростата с гигантом полярных морей напрашивалось само собой, ибо своей формой он напоминал это огромное млекопитающее.

Новый взрыв восторженных возгласов донесся до слуха воздухоплавателей.

Затем, подчиняясь воле рулевого, аэростат стал послушно кружиться и проделывать различные криволинейные и прямолинейные движения. Он двигался в ограниченном пространстве, уходил вперед, возвращался назад, и все это с такой легкостью, что, казалось, мог бы убедить даже самых ярых противников теории управляемых воздушных шаров, если бы такие присутствовали на поляне!.. Впрочем, если бы они там присутствовали, их, наверно, разорвали бы на куски.

И почему только не было ветра при этом неповторимом испытании? Право, это было весьма досадно. Ведь тогда все увидели бы, что аэростат может без труда проделывать любые маневры: либо двигаясь под углом к ветру, как парусное судно, идущее в бейдевинд, либо преодолевая встречные воздушные течения, подобно пароходу, побеждающему сильную волну.

Тем временем воздушный шар поднялся еще на несколько сот метров.

Толпа разгадала маневр. Дядюшка Прудент и его спутники надеялись найти какое-нибудь воздушное течение в верхних слоях атмосферы, чтобы продолжить испытание. Надо сказать, что в воздушном шаре была целая система внутренних баллонетов, которые играют ту же роль, что плавательные пузыри у рыб; накачивая в них насосами нужное количество воздуха, можно заставить аэростат перемещаться в вертикальной плоскости. Таким образом, не выбрасывая балласта при подъеме и не выпуская газа при спуске, воздухоплаватель мог по своей воле заставить воздушный шар подниматься или опускаться в воздухе. На случай быстрого спуска аэростат имел особый клапан, расположенный в верхней части оболочки. Словом, воздушный шар Уэлдонского ученого общества был построен на основе уже известных систем, но доведенных до высшей степени совершенства.

Итак, «Вперед» поднимался по вертикали. Огромный шар уменьшался прямо на глазах, как бывает при оптическом обмане. И это любопытное зрелище вознаграждало зрителей, шейные позвонки которых уже сильно ломило от того, что они неотрывно смотрели вверх. Громадный кит постепенно превратился в дельфина, а тот в свою очередь - в обыкновенного пескаря.

Поднимаясь все выше, аэростат достиг четырех тысяч метров. Но в прозрачном небе не было ни облачка, ни дымки, и его ясно видели с земли.

При этом аэростат все время оставался над поляной, как будто его удерживали невидимые нити. Если бы атмосферу накрыли огромным стеклянным колпаком, и тогда воздух не был бы более неподвижен: ни в верхних, ни в нижних слоях его не ощущалось ни малейшего дуновения. Не встречая никаких препятствий, воздушный шар быстро поднимался ввысь; из-за дальности расстояния он казался таким маленьким, будто на него смотрели в перевернутый бинокль.

Вдруг в толпе послышался крик, подхваченный десятками тысяч людей. Все указывали на одну и ту же точку в северо-западной части горизонта.

Там, в лазурной вышине, показалось движущееся тело; оно все увеличивалось. Что это такое? Птица, рассекающая крыльями верхние слои атмосферы? Или болид, летящий наискось в воздушном пространстве? Так или иначе, движущийся предмет приближался с невероятной быстротой и должен был вскоре пролететь над поляной.

Одно и то же подозрение с быстротой электрического тока пронеслось в голове каждого, находившегося на земле.

Но, как видно, и воздушный шар заметил это загадочное тело. Он несомненно почувствовал, что ему угрожает опасность, ибо его скорость возросла, и он стал удаляться на восток.

Да! Стоявшие внизу все поняли! Слово, вырвавшееся у одного из членов Уэлдонского ученого общества, было немедленно подхвачено стотысячной толпой:

- «Альбатрос»!.. «Альбатрос»!

Это и в самом деле был «Альбатрос»! Робур вновь показался в небесной вышине! Подобно гигантской хищной птице, он готовился накинуться на аэростат!

Но ведь девять месяцев назад разрушенный взрывом воздушный корабль, с поврежденными винтами и переломившейся пополам палубой, рухнул в море. Если бы не удивительное хладнокровие инженера, сумевшего изменить направление, в котором вращался передний гребной винт, и превратить его тем самым в подъемный, экипаж «Альбатроса» задохнулся бы во время стремительного падения. Но если Робуру и его товарищам удалось избежать гибели от удушья, то как спаслись они от смерти в волнах Тихого океана?

Дело в том, что обломки палубы, перегородки рубок, лопасти гребных винтов - все, что сохранилось от «Альбатроса», составило внушительную груду пловучих материалов. Когда раненая птица падает в воду, крылья еще некоторое время поддерживают ее на волнах. Точно так же Робур и его люди сначала плыли на этих обломках, а затем перебрались в уцелевшую после гибели «Альбатроса» резиновую лодку, которую они нашли на поверхности океана.

Провидение - для тех, кто верит в божественное вмешательство в дела человеческие, или случай - для тех, кто по недостатку веры не признает провидения, пришли на помощь потерпевшим бедствие.

Через несколько часов после восхода солнца их заметили с какого-то корабля. Подошедшая к ним шлюпка взяла на борт не только Робура и его спутников, но и плававшие по морю обломки «Альбатроса». Не вдаваясь в подробности, инженер сообщил, что его судно потерпело кораблекрушение; и таким образом его инкогнито было сохранено.

Корабль, подобравший пострадавших, оказался трехмачтовым английским судном «Two Friends»[21]. Оно следовало из Ливерпуля в Мельбурн, куда и прибыло через несколько дней.

Итак, Робур и его товарищи оказались в Австралии; однако отсюда было еще весьма далеко до острова Икс, на который они торопились попасть как можно скорее.

Среди обломков кормовой рубки Робуру удалось разыскать внушительную сумму денег, что позволило ему удовлетворить все неотложные нужды своих спутников, не прибегая к посторонней помощи. Вскоре после прибытия в Мельбурн он купил небольшую шхуну водоизмещением в сто тонн; и для инженера, отлично знавшего морское дело, не составило большого труда добраться до острова Икс.

С тех пор Робуром неотступно владела лишь одна мысль - отомстить! Но отомстить можно было только построив второй «Альбатрос» - задача вполне выполнимая для того, кто создал первый! Было использовано все, что могло пригодиться из уцелевших частей разрушенного воздушного корабля, - гребные винты, различные детали двигателей, которые вместе с остальными обломками были погружены на шхуну. Машинное отделение оборудовали новыми батареями и аккумуляторами. Словом, меньше чем за восемь месяцев все было закончено, и новый «Альбатрос», точная копия того, который был уничтожен взрывом, столь же мощный и быстроходный, уже готов был взмыть в поднебесье.

Само собой разумеется, что экипаж его остался прежним, и экипаж этот был полон ненависти ко всему Уэлдонскому ученому обществу вообще и к дядюшке Пруденту и Филу Эвансу в частности.

«Альбатрос» покинул остров Икс в первых числах апреля. Робур не желал, чтобы воздушный корабль был замечен в каком бы то ни было уголке земли. Поэтому «Альбатрос» почти все время летел над облаками. Достигнув Северной Америки, воздушный корабль совершил посадку в пустынной части Дальнего Запада. Здесь инженер, соблюдая самое строгое инкогнито, с величайшим удовольствием узнал, что Уэлдонское ученое общество намеревается вскоре приступить к испытанию своего аэростата «Вперед»; аэростат этот, взяв в свою гондолу дядюшку Прудента и Фила Эванса, должен подняться в небо над Филадельфией 29 апреля.

Какой великолепный случай привести в исполнение план мести, который вынашивали в душе Робур и его товарищи! Это будет грозное возмездие, и аэростату не избежать его! Это будет публичное мщение, и оно покажет всем полное превосходство воздушного корабля над воздушными шарами и другими аппаратами легче воздуха.

Вот как случилось, что в тот день «Альбатрос», точно ястреб, камнем падающий с небесной высоты на землю, показался над Фэрмонт-парком.

Да! Это был «Альбатрос», и его без труда узнали даже те, кто его никогда не видел!

«Вперед» попрежнему пытался спастись бегством. Но вскоре воздухоплаватели поняли, что им ни за что не уйти от погони, если они будут лететь в горизонтальном направлении. Вот почему они решили вести аэростат в вертикальной -плоскости; но устремились они не к земле, ибо воздушный корабль мог легко преградить им путь, а в верхние слои атмосферы, где надеялись оказаться вне досягаемости. Это был весьма смелый, но единственно возможный для них маневр.

Однако «Альбатрос» начал подниматься за ними. Значительно уступая в размерах аэростату, он был похож на рыбу-меч, преследующую кита, чтобы проткнуть его своим грозным оружием, или на миноносец, настигающий бронированный корабль, чтобы взорвать его.

На земле с тревогой следили за этой погоней! В несколько мгновений воздушный шар достиг высоты пяти тысяч метров. «Альбатрос» преследовал его по пятам. Он описывал вокруг аэростата круги, которые с каждым разом становились все уже. Он мог бы уничтожить аэростат одним ударом, проткнув его оболочку. И тогда дядюшка Прудент и его спутники нашли бы себе страшную гибель, разбившись при падении на землю!

Онемев от ужаса и едва переводя дыхание, многотысячная толпа находилась во власти того тягостного чувства, которое охватывает нас при виде человека, падающего с высоты, когда мучительно сжимается грудь и подкашиваются ноги.

В воздухе готов был начаться бой, страшный бой, когда в отличие от сражения на море не остается никаких шансов на спасение, - первый воздушный бой, но, разумеется, не последний, ибо прогресс заложен в самой природе нашего мира. Огромный аэростат летел под американским флагом; над «Альбатросом» реяло черное, украшенное звездами полотнище, с золотым солнцем посредине - флаг Робура-Завоевателя.

Воздушный шар попытался спастись от своего врага, поднявшись еще выше. Полностью освободившись от балласта, он совершил новый прыжок в тысячу метров. Теперь он казался лишь едва заметной точкой в пространстве. «Альбатрос», винты которого вращались с максимальной скоростью, неотступно следовал за ним и вовсе скрылся из виду.

Внезапно вопль ужаса разнесся над поляной.

Аэростат увеличивался буквально на глазах; вскоре показался и воздушный корабль, также спускавшийся к земле. Всем стало ясно, что аэростат падает. Газ, непомерно расширившись в верхних слоях атмосферы, прорвал оболочку, и наполовину опустошенный воздушный шар стремительно летел вниз.

«Альбатрос», умерив скорость своих подъемных винтов, снижался с такой же быстротой. И когда «Вперед» находился всего лишь в тысяче двухстах метрах от земли, «Альбатрос» подошел к самому борту его гондолы.

Неужели Робур решил прикончить своего врага?.. Нет!.. Он хотел оказать ему помощь, хотел спасти его экипаж!

И так искусен был этот маневр, что воздухоплаватель и его помощник смогли перескочить из гондолы аэростата на палубу воздушного корабля.

Уж не собирались ли дядюшка Прудент и Фил Эванс отвергнуть помощь Робура и отказаться от спасения? Они были вполне на это способны! Но команда «Альбатроса» набросилась на них и силой заставила перейти на палубу воздушного корабля.

Затем «Альбатрос» отлетел в сторону и неподвижно застыл в воздухе, в то время как воздушный шар, из оболочки которого вытек весь газ, упал на верхушки деревьев, осенявших поляну, и бессильно повис на ветвях, точно гигантский лоскут.

На земле все замерли от ужаса. В мертвом молчании не слышно было дыхания людей. Многие закрыли глаза, чтобы не видеть страшной развязки.

Итак, дядюшка Прудент и Фил Эванс опять стали пленниками инженера Робура. Не собирался ли он вновь умчать их в пространство, куда никто не сможет за ним последовать?

Это было вполне вероятно.

Между тем «Альбатрос» не только не поднялся ввысь, но все приближался к земле. Казалось, он хочет совершить посадку, и толпа раздалась, чтобы очистить ему место в центре поляны.

Волнение собравшихся достигло крайнего предела.

«Альбатрос» остановился в двух метрах от земли. И среди глубокого молчания послышался голос Робура.

- Граждане Соединенных Штатов, - начал он, - председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества снова находятся в моей власти. Задержав их у себя, я лишь воспользовался бы правом возмездия. Но, видя возбуждение, в которое их привели успехи «Альбатроса», я понял, что умы людей еще не подготовлены к тому важнейшему перевороту, который в один прекрасный день должно произвести завоевание воздуха. Дядюшка Прудент и Фил Эванс, вы свободны!

Председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества, а вместе с ними командир аэростата и его помощник спрыгнули на землю.

«Альбатрос» тотчас же поднялся метров на десять над толпой.

Затем Робур продолжал:

- Граждане Соединенных Штатов, мои опыты завершены, но отныне я полагаю, что ничего не следует делать раньше времени. Это относится и к прогрессу: успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов. Надо идти путем постепенного развития, а не путем бурных переворотов. Словом, всему - свой срок! Явись я сегодня, я пришел бы слишком рано, и мне не удалось бы примирить противоречивые и своекорыстные интересы людей. Народы еще не созрели для единения.

Поэтому я покидаю вас. Секрет своего изобретения я уношу с собой, но он не погибнет для человечества. Он будет принадлежать ему в тот день, когда люди станут достаточно образованными, чтобы извлечь пользу из моего открытия, и достаточно благоразумными, чтобы никогда не употреблять его во вред. Прощайте же, граждане Соединенных Штатов, прощайте!

И «Альбатрос», рассекая воздух всеми своими подъемными винтами, движимый вперед обоими гребными винтами, вращавшимися с наивысшей скоростью, скрылся на востоке под бурные крики, на сей раз выражавшие восхищение.

Дядюшка Прудент и Фил Эванс, полностью посрамленные, как и все Уэлдонское ученое общество в их лице, сделали то, что им только и оставалось: поспешили возвратиться к себе домой. А толпа, настроение которой внезапно переменилось, проводила их жестокими насмешками, впрочем вполне заслуженными!

Роман «Архипелаг в огне» вышел в свет отдельным изданием с иллюстрациями художника Леона Бенетта в августе 1884 года. В конце того же года роман был выпущен в русском переводе редакцией петербургской газеты «Эхо».

«Архипелаг в огне» - один из лучших исторических романов Жюля Верна. Сюжет этого произведения связан с драматическими событиями освободительной войны греческого народа против турецкого ига, происходившей в двадцатых годах XIX века.

Начиная с середины XIV века Турция по частям завоевывала континентальную Грецию (только некоторые горные районы Пелопоннеса, немногие приморские пункты и Ионические острова навсегда остались недоступными для турок).

Многовековое владычество «Блистательной Порты» привело в Греции к истощению производительных сил и к неизбежным последствиям этого - упадку земледелия и нищете народа. С каждым годом в стране усиливалась ненависть к поработителям и стремление освободиться от турецкого гнета. Чтобы ослабить это сопротивление и лишить побежденный народ единства интересов, Порта охотно привлекала к себе на службу богатых и образованных греков, так называемых фанариотов, и оказывала покровительство торговле греческих купцов и судовладельцев с европейскими странами. Благодаря этому в сравнительно удачных условиях оказался греческий торговый флот, насчитывавший к началу освободительной войны около шестисот судов.

Восстания, то и дело вспыхивавшие, начиная с XVIII века, в разных санджаках, жестоко подавлялись турецкой полицией и янычарами.

Наиболее распространенной формой сопротивления угнетателям было движение клефтов - народных мстителей, которые жили в городах вольными дружинами и своими дерзкими набегами приводили в трепет турецких наместников, феодалов и чиновников.

Из среды клефтов вышли такие прославленные герои освободительной борьбы, как знаменитый вождь греческого восстания Колокотронис. Подвиги бесстрашных клефтов запечатлены в греческих народных песнях.

Но среди клефтов встречались и морские разбойники и работорговцы. Пиратам Архипелага, которые славились своей удалью и жестокостью, были чужды национальные интересы и неведомы патриотические чувства: они порою открыто переходили на сторону турок, становясь злейшими врагами и предателями собственного народа. Вот почему Порта, сама терпевшая ущерб от морских разбойников, не принимала энергичных мер для ликвидации пиратских гнезд. Отсюда мы можем заключить, что образ Николая Старкоса, атамана пиратской шайки, действующего на страницах «Архипелага в огне», во многом соответствует исторической правде.

Сильный толчок патриотическим стремлениям греков дала французская революция и развязанная ею освободительная борьба во многих странах Европы. Организаторами освободительной борьбы в Греции выступили фанаристы.

Во втором десятилетии XIX века в Греции и за ее пределами возникла целая сеть тайных политических обществ, так называемых гетерий. Среди гетеристов, рассчитывавших на помощь той или иной иностранной державы, сразу же наметились разногласия. Внутренние распри осложнялись еще отсутствием единого организующего центра и личным соперничеством между руководителями освободительного движения.

Первым перешло к активным действиям тайное революционное общество «Фелике Гетерия», созданное в 1814 году в Одессе братьями Александром и Димитриосом Ипсиланти, офицерами русской армии, происходившими из княжеской фанариотской семьи. В марте 1821 года Александр Ипсиланти вторгся с отрядом гетеристов в Валахию и поднял восстание, которое хотя и кончилось неудачей, но послужило сигналом к массовому восстанию, охватившему вскоре почти всю Грецию. Особенно успешно военные действия развивались в южных провинциях, где Колокотронис, выиграв несколько сражений с турками, освободил большую часть Морей.

Война на суше и на море разгоралась с такой быстротой и велась повстанцами так успешно, что к 1822 году турки были выбиты почти из всей Греции. Но вскоре, оправившись от внезапного удара, турки обрушились на греков с жесточайшими репрессиями. Страшную резню они учинили сначала на Кипре и Крите, а затем, в апреле 1822 года, на острове Хиосе. Неслыханным опустошениям подверглись Беотия, Аттика и Западная Греция. После этого началась длительная осада Месолонгиона (Миссолонги).

В начале 1823 года повстанцами-клефтами, сплотившимися вокруг Колокотрониса, были снова заняты Навплия, Коринф и Афины. Греческое восстание вступило в свою высшую фазу. Оно вызвало к себе безраздельное сочувствие у передовых людей Европы - филэллинов, видевших в борьбе греков вдохновляющий пример, которому рано или поздно должны будут последовать и другие народы, еще не освободившиеся от гнета своих и чужеземных деспотов (ведь недаром наши декабристы и польские повстанцы 1830 года были все без исключения филэллинами). Плечом к плечу с греческими патриотами сражались добровольцы, приехавшие из разных стран. Большую пользу повстанцам принес трехтысячный отряд французских волонтеров во главе с полковником Шарлем Фавье, имя которого не раз упоминается в романе Жюля Верна. Смерть Байрона 19 апреля 1824 года в осажденном Месолонгионе вызвала новый прилив сочувствия греческому народу.

Греческое восстание породило во всех странах Европы так называемую филэллинистическую поэзию, лучшие образцы которой были созданы Байроном, Пушкиным и Гюго. Живыми впечатлениями от этих событий было навеяно и замечательное полотно французского живописца-романтика Эжена Делакруа «Резня на Хиосе».

Однако священный союз - «союз монархов против народов» - отнюдь не разделял этого всеобщего энтузиазма и не горел желанием помочь Греции и признать ее независимым государством. Между тем в лагере борющихся греков в 1823 году произошел раскол, приведший к образованию двух правительств: богатого судовладельца Кондуриотиса и крестьянского вождя Колокотрониса; оба правительства вступили в гражданскую войну, приведшую к поражению и аресту Колокотрониса.

Этим воспользовался турецкий султан Махмуд, призвав на помощь себе египетские войска, повел наступательные операции. Заняв центральную Грецию, египетский полководец Ибрагим дошел до Афин и осадил Акрополь 22 апреля 1826 года; после одиннадцатимесячной осады Месолонгиона турки ворвались в город и перерезали почти всех уцелевших жителей. Такими же зверствами завершилась и трагическая эпопея восьмимесячной осады Акрополя. Греция была обескровлена, поругана, разграблена. Невольничьи рынки были переполнены тысячами греков, продаваемых в рабство.

Только после этого великие державы, не заинтересованные в усилении Турции, решились, наконец, активно повлиять на ход событий. 20 октября 1827 года соединенная эскадра России, Англии и Франции вошла в Наваринскую бухту, где стоял на рейде турецко-египетский флот, и разгромила его.

Окончательную судьбу Греции решила русско-турецкая война 1828-1829 годов. По Адрианопольскому мирному договору, подписанному 14 сентября 1829 года, Греции предоставлялась независимость. Однако по настоянию Англии ей был навязан неограниченный монарх - сначала баварский принц Оттон (1832-1863), а потом после его свержения - один из родственников английского короля, датский принц Вильгельм Георг (1863-1913).

Действие в романе Жюля Верна происходит незадолго до окончательного освобождения Греции от власти турок и занимает один-единственный, да и то неполный год (с 18 октября 1827 до 7 сентября 1828 года).

Почти все внимание автора сосредоточено на изображении боевых действий греческого флота в водах Архипелага. Жюль Верн воссоздает достаточно убедительную правдоподобную картину полной превратностей и неожиданных приключений борьбы греческих патриотов и французских добровольцев из отряда полковника Фавье с морскими разбойниками Архипелага. Именно в 1827 и 1828 годах, когда Греция была уже в основном очищена от турецких войск, особенно активно проводились боевые операции против пиратов, еще продолжавших бесчинствовать в греческих морях.

Нисколько не противоречат историческому правдоподобию и образы центральных персонажей романа, вовлеченных в грозный водоворот событий, от исхода которых зависит не только их благополучие, но и сама жизнь. В основе сюжета – борьба не на жизнь, а на смерть, длительный и упорный поединок французского добровольца Анри д’Альбаре и грозного пирата Николая Старкоса, скрывающегося под именем Сакратифа.

Николай Старкос, изверг и предатель, проклятый даже своей матерью, не останавливается ни перед какими преступлениями и жестокостями ради того, чтобы овладеть ускользающими от него миллионами банкира Элизундо.

Анри д’Альбаре - один из тех филэллинов, которые доблестно сражались в рядах повстанческих войск и помогли греческому народу завоевать независимость.

Анри д’Альбаре поручено руководить операциями по очищению Архипелага от пиратов. У него есть все основания ненавидеть Николая Старкоса, похитителя его невесты. Не только сила личной ненависти движет действиями Анри д’Альбаре, но прежде всего чувство высокого нравственного долга, а самое главное - на его стороне историческая справедливость.

«Архипелаг в огне» был написан Жюлем Верном много лет спустя после незабываемых событий в Греции, но прекрасные образы героев греческого восстания продолжают жить на страницах этого романа, проникнутого горячим сочувствием к освободительным стремлениям угнетенных народов.

Е. Брандис

Роман «Робур-Завоеватель» вышел в свет с иллюстрациями художника Леона Бенетта в августе 1886 года и вскоре был переведен на многие языки. Дальнейшую судьбу изобретателя Робура писатель изобразил в романе «Властелин мира», вышедшем в 1904 году.

Замысел «Робура-Завоевателя», повидимому, восходит к началу шестидесятых годов и тесно связан с историей зарождения авиации во Франции и деятельностью инициаторов «Общества сторонников летательных аппаратов тяжелее воздуха» - Надара, Понтон д’Амекура и Лаланделя.

Многолетняя дружба Жюля Верна с Надаром началась в 1860 году и оставила в творчестве писателя заметный след. Надар помог ему «сконструировать» аэростат «Викторию» («Пять недель на воздушном шаре»), познакомил со своими друзьями и единомышленниками, страстными пропагандистами летательных «аппаратов тяжелее воздуха». Благодаря Надару Жюль Верн стал не только свидетелем, но и активным участником исторического спора между сторонниками двух систем воздушного передвижения - «аппаратов легче воздуха» и «аппаратов тяжелее воздуха». Неугомонный Надар под именем Мишеля Ардана (анаграмма от имени Надар) является одним из героев межпланетного перелета в романах «С Земли на Луну» и «Вокруг Луны».

Настоящее имя Надара - Феликс Турнашон (1820-1910).

Седьмого августа 1863 года Надар опубликовал в газете «Ла пресс» знаменитый «Манифест воздушного самодвижения», в котором были провозглашены основные идеи сторонников авиации.

«Аэростат родился поплавком и останется поплавком навсегда. Для того чтобы бороться с воздухом, надо быть тяжелее воздуха, или, иначе говоря, сильнее воздуха, дабы не потерпеть поражения. Человек должен стремиться к тому, чтобы найти для себя в воздухе опору, подобно птице, удельный вес которой больше удельного веса воздушной среды. Нужно покорить воздух, а не быть его игрушкой. Нужно найти в нем опору, а не служить опорой для него. Нужно отказаться от аэростатов и перейти к использованию законов динамического полета. Винт - святой винт! - должен вознести нас в небеса в ближайшем будущем. Тот самый винт бурава, который при вращении проникает в дерево, увлечет человека ввысь».

Осенью того же года Надар вместе с Понтон д’Амекуром и Лаланделем основал «Общество сторонников летательных аппаратов тяжелее воздуха». Жюль Верн, тогда уже автор известного романа «Пять недель на воздушном шаре», не только становится членом этого общества, но и значится в списке его учредителей в качестве «инспектора».

Первое собрание «Общества» состоялось в присутствии представителей печати и большого числа зрителей. После демонстрации моделей геликоптеров слово взял Надар. Он нарисовал заманчивые перспективы авиации и под гром аплодисментов объявил войну аэростатам. Собрание закончилось символическим актом: модель геликоптера врезалась в модель аэростата, подвешенного к люстре. «Победу» одержал геликоптер, воздушный шарик лопнул.

Как тут не вспомнить торжественное заседание Уэлдонского ученого общества и блестящую сцену состязания геликоптера «Альбатроса» с аэростатом «Go ahead» («Вперед») в «Робуре-Завоевателе»!

Жюль Верн разделял энтузиазм сторонников авиации. В конце 1863 года в журнале «Семейный альманах» («Musée des Families»), он напечатал очерк о последних опытах в области аэростатики и аэродинамики и моделях геликоптеров, которые демонстрировали перед членами только что учрежденного «Общества» Понтон д’Амекур и Лаландель.

Несмотря на то, что «Робур-Завоеватель» вышел в свет много лет спустя, он полон живых откликов на бурные споры 1863 года, года зарождения французской авиации.

Так что ж, может быть, в этом романе Жюль Верн повторяет зады, отстает от действительного развития техники? Нет, ни в те годы, ни значительно позже ни одному изобретателю не удалось построить не только полноразмерного вертолета, но даже успешно летающей модели. Поэтому и в восьмидесятых годах продолжались горячие споры сторонников обеих систем летательных аппаратов, и Надар продолжал с прежним задором отстаивать принцип «тяжелее воздуха».

Среди литературных документов того времени, оказавших самое непосредственное влияние на научную фантазию Жюля Верна, обращает на себя внимание любопытная книга Лаланделя «Авиация, или воздушная навигация без аэростатов» (1863), а также брошюра Понтон д’Амекура «Завоевание воздуха винтами. Набросок новой системы авиации» (1863).

На титульном листе книги Лаланделя имеется интересное изображение фантастического воздушного корабля будущего. С виду это скорее пароход, чем геликоптер. Из трубы валит дым. На палубе стоят «матросы». Но плывет этот корабль не по волнам океана, а по воздуху. На мачтах вместо реев и парусов навешаны елочкой воздушные винты с широкими лопастями, а на носу и на корме судна укреплены толкающие винты, служащие одновременно рулями.

Совершенно очевидно, что в описании конструкции «Альбатроса» Жюль Верн воспользовался именно этой схемой, внеся в нее, однако, существенные поправки: воздушный корабль «Альбатрос», изображенный по его указаниям художником Л. Бенеттом, приводится в действие не паром, а электричеством; горизонтальные и вертикальные винты напоминают уже настоящие пропеллеры.

Существенно влияние и второй книги. В романе почти дословно приведено объяснение устройства и принципов полета геликоптера, изложенное Понтон д’Амекуром в брошюре «Завоевание воздуха винтами».

В лучших романах Жюля Верна изобретатель и его изобретение составляют как бы одно целое. Робур без «Альбатроса» показался бы заурядным героем приключенческого романа, а «Альбатрос» без Робура - в лучшем случае - научно-фантастическим очерком авиации будущего. Изобретение одухотворяет образ изобретателя. Машина оживает под руками ее творца.

Робур создает свою машину не только ради чисто научного интереса. Он мечтает о «преобразовании политических нравов дряхлого мира», о создании «воздушной Икарии», которую со временем «населят миллионы икарийцев» - людей, не нашедших свободы и счастья на Земле. Эту утопическую мечту Робуру хотелось бы воплотить в жизнь при помощи тысяч таких воздушных кораблей, как его «Альбатрос».

Робур - образ символический. Он воплощает в себе, по замыслу автора, безграничную силу науки (имя героя происходит от латинского «robur» - сила).

Жюль Верн полагал, будто наука и техника сами по себе могут вызвать коренные социальные преобразования. Писатель поет гимны науке, как величайшей и чуть ли не единственной преобразующей силе, верит в ее безграничное могущество, в ее благотворное, облагораживающее влияние на человечество. И в то же время писатель остро, даже с некоторым трагизмом (особенно это чувствуется в поздних романах), сознает, что в современном ему обществе наука служит не только добру, но и злу, не только миру, но и войне.

Герой Жюля Верна - ученый-новатор и изобретатель - всегда окружен глухой стеной непонимания и враждебности. Гордый, одинокий отшельник, он совершает великое открытие или строит замечательную машину вдали от людей, от общества, с которым находится в вечном разладе. Капитан Немо, Робур и другие изобретатели держат свои открытия в секрете, используя их как оружие в борьбе с социальной несправедливостью или как средство, позволяющее им противопоставить себя буржуазному государству и бросить вызов дурным законам.

В прощальной речи, обращенной к гражданам Соединенных Штатов, Робур оправдывает свой индивидуализм и нежелание раскрыть тайну изобретения преждевременностью его появления.

Жюль Верн считал вместе со своими героями, что наука может и должна служить только прогрессу и справедливости Он видел в науке средство для мирного покорения земного шара человеком, главное средство грядущих социальных преобразований.

В России роман «Робур-Завоеватель» вышел в 1886 году одновременно в двух переводах под заглавиями «Воздушный корабль» и «Сила-победитель». Редакция журнала «Вокруг света», в котором начиная с 1885 года печатались почти все новые произведения Жюля Верна, предпослала первой публикации русского перевода «Робура-Завоевателя» такие слова: «Обращаем внимание читателей на новый роман знаменитого писателя Жюля Верна... С уверенностью можем сказать, что никогда из-под пера этого романиста не выходило что-нибудь более стройное, красивое, исполненное столь талантливо... Зная любовь публики к произведениям Жюля Верна, мы заручились возможностью дать нашим читателям новый роман ранее всех других журналов» («Вокруг света», 1886, №33).

В последующие годы роман много раз переиздавался.

Е. Брандис

Роман «Север против Юга» печатался в 1887 году на страницах «Журнала воспитания и развлечения» с иллюстрациями художника Леона Бенетта и в том же году вышел отдельным изданием. Первый русский перевод появился в 1888 году в ежемесячных приложениях к журналу «Вокруг света».

Соединенные Штаты Америки служат местом действия по крайней мере в десяти романах Жюля Верна. Это произведение посвящено событиям гражданской войны в США в шестидесятых годах XIX века.

Гражданская война назревала в США в течение десятилетий. Неизбежной ее сделали непримиримые противоречия между Южными рабовладельческими штатами и промышленными штатами Севера. Существование рабства непомерно сужало внутренний рынок и лишало капиталистические предприятия притока свободных рабочих рук. Плантаторы выгодно сбывали хлопок в Англии и в Англии же закупали большую часть необходимых промышленных товаров. Поэтому Южные штаты экономически были слабо связаны со своими северными соседями. Северяне, чтобы ослабить английскую конкуренцию, стремились ввести высокие таможенные тарифы, а плантаторы-хлопководы всячески этому противились. Отдельные конфликты между промышленной и торговой буржуазией Севера и плантаторами-рабовладельцами Юга перерастали в напряженную борьбу за контроль над президентской властью, над конгрессом и над страной в целом. Таковы были непримиримые противоречия двух экономических систем.

В 1850 году плантаторам удалось провести через конгресс жизненно-важный для них закон «о беглых рабах», согласно которому убежавший невольник признавался собственностью своего владельца не только на Юге, но и в Северных штатах. Рабство признавалось законным на всей территории США.

Однако необходимость отмены рабства вызывалась не только этими экономическими причинами. Рабовладельческую систему непрерывно подтачивали восстания негров, массовые побеги невольников с плантаций и пропагандистская деятельность, аболиционистов (от слова abolition - упразднение, отмена).

В тридцатые годы весь рабовладельческий Юг был охвачен пламенем восстаний. Особенно значительным было восстание Ната Тэрнера, которое, по словам одного американского историка, «потрясло рабовладельчество до самого его основания и бросило свою грозную тень над всеми рабовладельческими штатами».

Большую роль в освободительной борьбе играли аболиционисты. С тридцатых годов движение аболиционистов, очень неоднородное по составу и взглядам своих участников, приняло организованные формы. У него появились свои печатные органы, свои замечательные ораторы и публицисты, как белые, так и негры: Уильям Ллойд Гаррисон, Фредерик Дуглас, Уэнделл Филиппс, Генри Хайленд Гарнет и другие. Блестящим образцом аболиционистской пропаганды явилась всемирно известная книга Гарриэт Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852).

Аболиционисты вели свою борьбу, несмотря на постоянные преследования и жестокие расправы. Изредка встречались аболиционисты и среди самих рабовладельцев, причем были случаи, когда плантаторы, по собственному почину освобождавшие невольников, платились за это жизнью. Изображенный в романе Жюля Верна конфликт между плантатором-аболиционистом Джемсом Бербанком и местными рабовладельцами имел свою жизненную основу.

Значительным событием, всколыхнувшим общественное мнение не только в Америке, но и во всем мире, была попытка фермера-аболициониста Джона Брауна поднять в 1859 году восстание среди негров штата Виргиния. Восстание было потоплено в крови, а сам Джон Браун был предан суду и казнен.

В 1860 году пост президента США занял Авраам Линкольн, представитель республиканской партии, требовавший ограничения и последующей отмены рабства.

Стремясь к увековечению рабства и созданию своей рабовладельческой империи, одиннадцать южных штатов вышли из Федерации и образовали самостоятельное государство, так называемую Конфедерацию, во главе с президентом Джефферсоном Дэвисом, богатым плантатором-рабовладельцем.

Двенадцатого апреля 1861 года южане-мятежники обстреляли и захватили форт Самтер в Южной Каролине. В ответ на это Линкольн объявил блокаду Южных штатов и призвал в армию семьдесят пять тысяч добровольцев. Так началась гражданская война в США.

Южане имели хорошо оснащенную армию, которой командовал талантливый генерал Ли. Но главную надежду они возлагали на военную помощь Англии и Франции. Однако сила народного протеста в этих странах была так велика, что Пальмерстон и Наполеон III не осмелились вступить в войну и вынуждены были ограничиться только снабжением мятежных штатов вооружением и боеприпасами.

Первое время обстановка для северян сложилась неблагоприятно. В июле 1861 года южане выиграли большое сражение у Манассаса и чуть было не заняли Вашингтона. Только тогда Линкольн, дотоле занимавший выжидательную позицию, отдал приказ перейти от обороны к наступлению. В 1862 году три северные армии начали осуществлять план окружения Южных штатов. Первые две армии под командованием генерала Гранта и генерала Батлера успешно провели свои операции, но третья армия под командованием генерала Мак Клеллана потерпела поражение и свела на нет их победы.

Двадцать второго сентября 1862 года президент подписал знаменитую «Прокламацию об освобождении»: рабы плантаторов, принимавших участие в мятеже, объявлялись свободными, а это было равносильно законодательному акту об отмене рабства негров. Вскоре последовало и разрешение неграм вступать в армию северян. Негритянские части проявили в боевых действиях исключительную доблесть и героизм.

Линкольн расположил в свою пользу и фермеров, предоставив им право свободно заселять западные территории. Этим законом подрывались самые основы рабовладения, так как плантаторское хозяйство южан не могло развиваться без непрерывного продвижения на новые неистощенные земли.

Все эти мероприятия привели к перелому в ходе военных действий. Армии северян начали одерживать победу за победой. Наконец 3 апреля 1865 года армия генерала Гранта захватила Ричмонд, а через шесть дней генерал Ли сдался в плен с двадцативосьмитысячным войском. Этим завершилась гражданская война в США, приведшая к демократическим преобразованиям, из которых самым существенным было уничтожение рабства негров.

Последовавшая затем так называемая «реконструкция Юга» принесла бывшим рабам только относительную свободу. Негры, освобожденные без земли, становились арендаторами-издольщиками и попадали в экономическую кабалу к своим прежним хозяевам. В то же время в Южных штатах начали бесчинствовать погромные антинегритянские организации, вроде пресловутого ку-клукс-клана, свирепствовали суды Линча, процветала изуверская расистская идеология. «И даже после того как негры формально были освобождены от рабства в результате великой революции 1861-1865 годов, - пишет Уильям З. Фостер в своей книге «Негритянский народ в истории Америки», - их заставили остаться в условиях полурабского существования, которое сохраняется и до сих пор»[31].

В романе «Север против Юга» приключенческая фабула самым непосредственным образом связана с событиями гражданской войны. Действие развертывается в рабовладельческом штате Флорида.

В десятилетия, предшествовавшие гражданской войне, непроходимые лесные заросли и болота Эверглейдса (на юге Флориды) служили убежищем для нескольких тысяч беглых негров, упорно сопротивлявшихся в союзе с индейцами-семинолами натиску рабовладельцев и правительственные войск. Решительно отказываясь выдать сбежавших негров, индейцы во главе со своим неустрашимым вождем Оссеолой[32] неоднократно наносили с помощью негров поражение регулярным войскам Соединенных Штатов.

Желая показать обстановку, сложившуюся в Южных штатах в годы гражданской войны, Жюль Верн, повидимому, не случайно остановил свой выбор именно на Флориде, штате, во многих отношениях характерном для рабовладельческого Юга. Флорида привлекла писателя и своей богатой экзотической природой, красочные описания которой понадобились ему не только для создания географического фона, но и для того, чтобы мотивировать своеобразными условиями местности всевозможные загадочные происшествия, создающие в романе атмосферу тайн.

Романтическая фабула тесно переплетается с реальными эпизодами борьбы за освобождение негров. Ограничивая время действия всего лишь двумя месяцами (с 7 февраля по 7 апреля 1862 года), автор тем не менее дает последовательное и довольно полное изложение хода боевых операций с самого начала и до конца войны.

Правда, на территории самой Флориды не развертывалось крупных сражений. Но этот полуостров, омываемый с запада водами Мексиканского залива и с востока Атлантическим океаном, входил в зону блокады федерального флота. В этих водах нередко происходили морские бои, причем с той и другой стороны применялись последние по тому времени новинки военной техники - пловучие мины и бронированные суда. Жюль Верн описывает одно из таких сражений, случившееся в марте 1862 года: после того как бронированное судно южан «Виргиния» потопило несколько кораблей противника, неожиданно появился броненосец союзного флота «Монитор», неуклюжий, с низкими бортами, похожий на «ящик с сыром», и вывел грозную «Виргинию» из строя. Это примечательное морское сражение оказало существенное влияние на дальнейшее развитие военно-морских операций северян. Одна из таких операций - взятие десантом главного города Флориды Джэксонвилла - тесно связана с сюжетом романа. От ее благоприятного исхода зависит судьба и сама жизнь героев.

С первых же страниц Жюль Верн привлекает симпатии читателя к Джемсу Бербанку, освободившему негров, и заставляет ненавидеть его заклятого врага Тексара. Однако образ действий сторонников обеих партий автор мотивирует не столько объективными социальными причинами, сколько личными моральными побуждениями героев. Бербанк освобождает негров потому, что, будучи от природы человеком благородным и гуманным, не может мириться с существованием рабства, и, с другой стороны, противники Бербанка во главе с предводителем шайки уголовных преступников Тексаром поддерживают институт рабства прежде всего в силу своей моральной испорченности. И таким образом получается, что аболиционистами становились исключительно благородные люди, а невольничество поддерживали только отъявленные мерзавцы.

На самом деле, как мы знаем, дело обстояло гораздо сложнее. Но, несмотря на то, что такая односторонняя характеристика борющихся сил безусловно снижает социальную типичность героев (тем более что и образ плантатора-аболициониста не так уж характерен для рабовладельческого Юга), автор не словами, а всем ходом действия ниспровергает расистскую аргументацию рабовладельцев «о совершенной невозможности установления полного, разумного равенства между белыми и черными».

Жюль Верн показывает обреченность рабовладельческой системы образами таких стойких и мужественных борцов за свободу своего народа, как Зерма и Марс, изображением доблестной защиты самими неграми своих человеческих и гражданских прав.

Умело соединяя в своем произведении увлекательный романтический вымысел с подлинными историческими событиями, автор приковывает внимание читателя к одной из самых значительных страниц американской истории, и в этом большое достоинство романа «Север против Юга».

Е. Брандис