Джоан Уинд посмотрела на часы — Сирил опаздывал уже на тридцать минут.

— Где у вас телефон?

Бармен указал на узкий коридорчик, к которому вела лесенка из пяти ступенек. Джоан набрала номер, но в квартире Сирила Мортисса трубку не снимали; она вернулась обратно в бар и села на прежнее место у дальнего конца стойки. Прежде Сирил никогда не опаздывал, и Джоан ощу­щала легкое беспокойство. Последние дни он держался очень нервно, у него явно были- какие-то неприятности, в которые он не посвящал ее. Выпив еще один коктейль, Джоан подня­лась и направилась к выходу; она слишком долго сидела одна и расположившийся рядом мужчина начал посматривать на нее с чересчур откровенным интересом. Когда Джоан встала, он торопливо расплатился и направился следом. На выходе, открыв перед нею дверь, он хотел заговорить, но Джоан посмотрела на него долгим, холодно-высокомерным взглядом — он смешался и молча пропустил ее. Поправив воротник плаща, она вышла на улицу и увидела на повороте машину Сирила. Он затормозил, и, не выпуская руля, одной рукой распахнул дверцу; когда Джоан села, машина резко рванулась с места. Джоан посмотрела на его четкий профиль, тряхнула своими каштановыми волосами и решительно сказала:

— Я хочу знать, что с тобой происходит.

Мортисс не ответил, он гнал машину вперед, выжимая из старенького мотора все, на что тот был способен.

— Вряд ли лондонская полиция одобрит твою манеру езды, — заметила Джоан, однако ее спутник по-прежнему молчал.

Свернув на тихую, безлюдную улочку, Мортисс остановил машину и сказал с кривой усмешкой:

— Все кончено, Джоан. Я ввязался в рискованную игру и проиграл.

Маленькая твердая ладонь Джоан легла на его руку.

— Я давно чувствовала, что с тобой неладно. Ты все-таки связался с этой конторой авантюристов? — Мортисс отвел взгляд и нехотя кивнул. — Но ты же обещал мне?..

— Они посулили десять тысяч.

— А в результате ты не получил ничего и еще угодишь в тюрьму, — с горечью сказала Джоан. — Ты бы хоть обо мне подумал.

— Об этом-то я и думал, — упрямо сказал Мортисс. — Именно об этом.

— Сирил, ты просто сумасшедший! Не виновата же я в том, что отец оставил мне наследство! Я люблю тебя и знаю, что ты тоже меня любишь, меня, а не мои деньги. — Вместе с состоянием Джоан Уинд унаследовала решительный характер полковника Уинда и была не склонна к пустым разговорам и запоздалым упрекам. — Сколько надо денег, чтобы раз­вязаться с этими жуликами?

Мортисс покачал головой.

— Ты не в состоянии помочь мне, Джоан, я ведь знаю завещание твоего отца. Мне нужно восемь тысяч и не позже, чем через месяц.

— Восемь тысяч, — протянула Джоан, нахмурив тонкие брови. Она обдумала все способы получить деньги и, не найдя ни одного, кроме того, что упирался, как в глухую стену, в согласие Роджера Карлайла, с досадой воскликнула: — Ду­рацкое завещание!

Завещание полковника Уинда позволяло ей пользоваться только доходом с капитала, трогать его до двадцати пяти лет она имела право лишь с согласия Роджера Карлайла; в том случае, если бы Джоан вступила в не одобряемый сэром Карлайлом брак, она навсегда теряла право самостоятельно распоряжаться наследством. Полковник Уинд составил такое завещание из лучших побуждений, стремясь обеспечить своей единственной дочери твердый доход; он был низкого мнения о деловых способностях женщин (совершенно напрасно, если говорить о Джоан) и принял меры, чтобы оградить ее от ис­кателей легкой наживы,

— Роджер настроен против тебя.

— Откуда он обо мне знает?

— Разумеется, я сама сказала. Сказала, что собираюсь выйти за тебя замуж. Он навел справки и заявил, что ты... — Джоан замялась.    

Мортисс горько усмехнулся.

— Говори, что уж там.        

— Роджер считает тебя мошенником. Я переубеждала его, но он на редкость упрям. Тут ничего не поделаешь. Хотя подожди... одна возможность у нас есть. Для Роджера очень много значит личное впечатление. Он никогда не видел тебя, и, если ты ему понравишься, он может изменить свое мнение.

Мортисс передернул плечами.

— Что значит "понравишься"? Я же не девица, чтобы нра­виться ему.

— Не обижайся, — примирительным тоном сказала Джо­ан, — я просто неудачно выразилась. Постарайся произвести на него хорошее впечатление. Прошу тебя, Сирил, ради меня! Я хочу стать твоей женой, и хочу стать ею сейчас, а не когда ты выйдешь из тюрьмы. Мы должны добиться, чтобы Роджер разрешил мне взять деньги.

— Что он из себя представляет, этот Роджер? Он твой родственник?

— Нет. Мой отец и отец Роджера, Роберт Карлайл, были близкими друзьями. Роджер тоже нравился отцу, и он возложил на него обязанность опекать меня. Роджер относится к этому очень добросовестно, даже слишком, хотя ему и своих забот хватает. Его отец был старшим из сыновей сэра Уильяма Карлайла; младший, Артур, обладал очень неуравновешенным характером и причинил своим родным много неприят­ностей. Наконец, он против воли отца женился на женщине совершенно не из их круга, к тому же вдове с ребенком. Точнее, ребенок был не ее, а остался ей от первого мужа. Сэр Уильям заявил, что впредь не желает видеть своего младшего сына, и вскоре умер, оставив все состояние старшему. Роберт Карлайл хотел помочь брату, но они поссорились из-за того, что Роберт вроде бы высокомерно держался с его женой. Артур порвал всякие отношения со старшим братом и потом вторично отклонил попытку Роберта помириться с ним после смерти жены. Когда Роберт тоже умер и состояние Карлайлов перешло к его сыну Роджеру, он поехал к дяде, но тот, очевидно, встретил его не слишком любезно — больше они не встречались. А пятнадцать лет назад Артур Карлайл окончательно запутался в долгах и застрелился. К этому времени у него был восьмилетний сын Патрик. Получилось так, что он услышал выстрел и первым вбежал в комнату. Говорят, там было много крови и вообще... Тот выстрелил себе в рот из крупнокалиберного револьвера — представляешь, как это вы­глядело? Патрик потом полгода пролежал в больнице, а затем Роджер взял его к себе. Сейчас Патрику двадцать три, но Роджер до сих пор нянчится с ним. Роджер все еще не женат, хотя ему уже тридцать восемь. Если он все-таки женится, для Патрика это будет неприятный сюрприз. — Джоан язвительно усмехнулась, Патрик Карлайл не пользовался ее симпатия­ми. — При нынешнем положении вещей он — наследник Роджера, а тот очень богат. У самого Патрика нет ни пенса, однако он привык иметь в своем распоряжении большие деньги. Роджер практически ему ни в чем не отказывает.

— Будем считать, что общий курс истории семейства Карлайлов я прослушал. Что дальше? Под каким предлогом я встречусь с Роджером?

— Роджер с Патриком уехали куда-то в Альпы, я узнаю точный адрес, и ты просто-напросто остановишься в том же отеле. Роджер давно увлекается альпинизмом, а Патрик увя­зался за ним, хотя Роджер не хотел брать его с собой: у Патрика был сложный перелом ноги. С ними еще врач, который тогда лечил Патрика, кажется, его фамилия Бэрридж. С Патриком советую тебе не ссориться, даже если услышишь ка­кую-нибудь колкость. Учти: если поругаешься с Патриком, у тебя не будет никаких шансов понравиться Роджеру. Впрочем, несмотря на свои капризы, Патрик все же довольно хоро­шо воспитан и обычно не позволяет себе явных грубостей. Во всяком случае, с посторонними людьми, — уточнила Джоан. — Да, и последнее: Патрик не переносит разговоров обо всем, что связано с огнестрельным оружием и кровью. После само­убийства отца у него был шок, и он до сих пор болезненно воспринимает все, что хоть сколько-нибудь напоминает об этом. Однажды он принял участие в охоте, а потом у него был нервный припадок. Кажется, он лечится у психиатра. Так что будь осмотрителен, иначе Роджер сразу тебя невзлюбит. — Джоан переменила позу, устраиваясь поудобнее. — Теперь пе­рейдем к другим, — сказала она, откидывая упавшие на лоб волосы.

— Их еще много? — шутливо спросил Мортисс.

— Двое, — серьезно ответила Джоан. — С Роджером обычно ездит в горы Фрэнсис Гловер, это его единственный, кроме Патрика, родственник. Я с ним почти незнакома, видела мельком пару раз. Еще Луиза Олбени, сводная сестра Патрика, вполне возможно, что она окажется там. Спит и видит женить на себе Роджера. Луиза — очаровательное хрупкое белокурое создание с нежным голосом и железной хваткой. И в отличие от Патрика, Луиза всегда твердо знает, чего хочет. Если она сейчас опять увяжется за Роджером, будет полный сбор. Так сказать, семейный пикник.

— Она живет вместе с ними?

— Нет, Луизе кое-что досталось от ее отца, и она живет самостоятельно. Она и Патрик, мягко говоря, недолюбливают друг друга, однако она старается сохранять видимость родственных отношений, чтобы иметь предлог для визитов в дом Роджера.

— Милая семейка. Почему они не ладят?

— Патрик с Луизой? Дружбы между ними никогда не было, а окончательно они перегрызлись после того, как Патрик однажды просил у нее денег.

— Зачем? Ты же говорила, что Роджер не отказывает ему в деньгах.

— Обычно да, но это случилось сразу после истории со скачками, из-за которой Патрику едва не пришлось уйти из Оксфорда. Он оказался замешан в какие-то махинации; ши­рокой огласки удалось избежать, но Роджеру это обошлось очень дорого. Кстати, Луиза разболтала об этом всем знако­мым, за что Патрик на нее страшно разозлился. Вообще труд­но понять, зачем он в это ввязался. Вряд ли ради денег.

— Захотелось острых ощущений? Он любит азартные игры?

— Про Патрика нельзя с определенностью сказать, что он любит, а что нет.   

Мортисс вытащил из пачки сигарету, помял, но не заку­рил — Джоан не любила дыма.

— Твой план мне не нравится, — хмуро сказал он. — Вряд ли мы с Роджером подружимся.

— Тебе надо всего лишь произвести на него хорошее впе­чатление. Пожалуйста, постарайся, Сирил! Это наш единственный шанс, другого нет.

Шевельнувшись, Мортисс уронил лежавшую рядом на сиденье пачку сигарет; он наклонился и, шаря рукой внизу, так что Джоан был виден только его затылок, спросил:

— А что сказано в завещании на тот случай, если Роджер Карлайл вдруг умрет?

— Его права перейдут к адвокату Квентину.

Мортисс выпрямился, так и не подняв сигареты.

— Это лучше или хуже?

— Квентин не стал бы мне мешать распоряжаться деньга­ми по своему усмотрению.       

Мортирсс хмыкнул, включил мотор и медленно тронулся с места.

— Поужинаем у меня, — предложила Джоан. — Заодно по­кажу тебе фотографии Карлайлов.

Мортисс кивнул, затем спросил:

— Ты поедешь со мной?

— Да, но поселюсь в другом отеле, чтобы Роджер не увидел нас вместе раньше времени.

Машина плавно остановилась у подъезда, и Джоан откры­ла дверь квартиры.

— У тебя найдется что-нибудь выпить? — спросил Мортисс.

— Посмотри в буфете, а я пока поищу фотографии.

Мортисс открыл буфет, выбрал бутылку хереса и поста­вил две рюмки.

— Тебе налить?

— Нет. Я выпила два коктейля, пока сидела в баре.

— Извини, что заставил тебя ждать.

Джоан повернула голову и внимательно посмотрела на него через плечо, сдвинув темные брови. 

— Я передумала, налей мне тоже.

Мортисс наполнил и вторую рюмку, а Джоан тем временем достала пачку фотографий.      

— Вот, смотри. Тут в основном Роджер, но Патрик тоже где-то должен быть.

Перебрав несколько штук, Мортисс недовольно нахму­рился — на всех фотографиях Джоан была вместе с одним и тем же высоким темноволосым мужчиной.

— Где это вы снимались?

— Это Венеция. Осенью мы ездили на две недели в Ита­лию. Рим, Венеция, Милан.

— Зачем ты с ним поехала?

— Во-первых, не с ним, а с ними, мы ездили втроем: Роджер, Патрик и я. А во-вторых, почему бы и нет? С тобой я тогда была еще незнакома. Роджер пригласил меня, и я согласилась. Если ты вздумал ревновать, то совершенно нап­расно. — Джоан задорно рассмеялась. — Открою маленький секрет: я подозреваю, что Роджер предложил мне поехать, чтобы избавиться от Луизы. Луиза не выносит присутствия другой женщины.

— И как тебе эта поездка, понравилась? — В тоне Мортисса звучала откровенная неприязнь к Роджеру Карлайлу.

— Пока не появился ты, у меня были прекрасные отно­шения с Роджером, его опека меня не стесняла, и он всегда держался очень тактично.

— Выходит, во всем виноват я.

— Перестань, Сирил!

Мортисс молча рассматривал фотографии.

— Здесь все ты да он, — наконец сказал он, добравшись до последнего снимка.

— Патрик снимал. Он тогда увлекался фотографией и совсем замучил нас. Мы получали отдых, только когда он принимался снимать свою собаку.

— Пес красивый, — сказал Мортисс, разглядывая фотогра­фию огромного сенбернара.

— Патрик тут тоже где-то есть. Вместе с собакой, я сама снимала. Ты пропустил, сейчас найду.

Джоан потянулась к фотографиям.

— Сам найду, — пробурчал Мортисс, отстраняясь.

— Сирил, не будь таким мрачным, это просто смешно! Между мной и Роджером всегда были только дружеские от­ношения.

Мортисс отобрал две фотографии (одну — Патрика с со­бакой, вторую — Джоан с Роджером, где они были сняты крупным планом), остальные небрежно бросил на стол, потом с раздражением произнес:

— Бредовая затея.

Тонкие брови Джоан сошлись в одну линию.

— Ты придумал что-нибудь получше?

— Нет.      

— Тогда нечего и говорить. Когда будешь знакомиться с Роджером, назови фамилию своей матери.

— Зачем? Не такая уж у меня уникальная фамилия.

— А если Роджер, услышав "Сирил Мортисс", прямо спросит, не знаком ли ты со мной? Тебе нельзя будет отве­тить ни "да", ни "нет". Если скажешь "да", у него сразу воз­никнет против тебя предубеждение. "Нет" говорить тоже нельзя, так как потом выяснится, что ты соврал, а это ему не понравится.

— Хорошо, я буду Сирил Белл. Положим, я произведу на него хорошее впечатление как Сирил Белл, а дальше что?

— Дальше очень просто. Там я не буду показываться Роджеру на глаза, а когда вернемся в Англию, познакомлю тебя с ним так, будто не знаю о вашей встрече. Ты сделаешь вид, словно очень удивлен, и скажешь что-нибудь вроде: "Я и понятия не имел, что вы и есть тот самый сэр Карлайл, о котором говорила Джоан". А насчет своей фамилии, если он спросит, почему ты записался в отеле как Белл, скажешь, что это фамилия твоей матери и ты иногда пользуешься ею.

— Что ж, попробую... А ты оставайся здесь. Зачем тебе ехать?

— Нет, мне лучше тоже поехать. Поселюсь поблизости, и ты будешь звонить мне и сообщать, как дела. Может быть, я дам тебе какой-нибудь дельный совет, ведь я давно знакома с Роджером, знаю его привычки и на что он способен.

— Берешь командование в свои руки? Разрешите начать военные действия, генерал?

Джоан, улыбаясь, потянулась с кошачьей грацией.

— Достань портвейн, там должна быть начатая бутылка. Поднимем боевой дух армии.

Мортисс направился за вином. Когда он повернулся к Джоан спиной, улыбка с ее лица исчезла и оно приобрело выражение холодной решимости.

Выбор места принадлежал Роджеру. Маленький, но комфортабельный отель располагался в очень живописной местности. От города до отеля можно было добраться по канат­ной дороге, с которой открывался чудесный вид на пламе­неющие маками альпийские луга.

Через пять дней после их приезда в отеле появилась Луиза Олбени и с милой улыбкой сообщила, что в Лондоне невыносимо скучно и ей захотелось погулять по красивым местам. Патрик скорчил выразительную гримасу и пробор­мотал:

— Надеюсь, она будет проводить время в баре, а насчет прогулок просто так сболтнула.

Роджер был более сдержан, однако казалось, что приезд Луизы обрадовал его столь же мало, как и Патрика. Когда Гловер, заходивший в ее номер и видевший, как она распа­ковывала вещи, сказал, что Луиза привезла горные ботинки, Роджер и Патрик помрачнели одинаково.

Вечером мужчины собрались в ресторане; вскоре к ним присоединилась Луиза, одетая в элегантное вечернее платье. Из присутствующих женщин она, бесспорно, была самой красивой. Пышные белокурые волосы, волной падающие на точеные плечи и обнаженную спину, с боков были подняты вверх, открывая маленькие, изящной формы уши, и крупными локонами вились надо лбом. Немного вздернутый носик придавал лицу что-то очаровательно-ребяческое; она, несомненно, знала об этом и держалась с откровенной кокетливостью, но была достаточно умна, чтобы не переигрывать. Выглядела она лет на двадцать, хотя в действительности была старше двадцатитрехлетнего Патрика. Патрик обладал такой же белокурой шевелюрой; его густые, чуть вьющиеся волосы были чуть длиннее, чем принято для мужчин, а красивое про­долговатое лицо со светло-карими глазами носило отпечаток некоторой изнеженности. Семейное сходство с Роджером, темноглазым и темноволосым, просматривалось в одинаково правильных чертах лица — у Патрика более тонкого и нервного. При том же росте Роджер казался более массивным, а его манере держаться была присуща спокойная уверенность, отличавшая его от порывистого и неуравновешенного Патрика. Третий мужчина, Фрэнсис Гловер, лет тридцати пяти, с креп­кой, по-спортивному подтянутой фигурой, принадлежал к людям, которые редко играют первую скрипку, зато вполне способны быть как надежным другом, так и опасным врагом: глубоко посаженные цепкие серые глаза свидетельствовали об упорстве и решительности, соединенных с умом, возможно не слишком быстрым, но пытливым и основательным. Четвертым был доктор Джеральд Бэрридж.

Патрик ушел танцевать первым — он любил развлекаться. Луиза выразительно посматривала на Роджера, но тот делал вид, будто не замечает ее призывных взглядов.

— Что мы будем делать завтра? — поинтересовался Гловер.

— Я хочу показать Патрику пещеру, которая напротив сквозной, — ответил Роджер. — Отправимся утром, часов в восемь. Вы пойдете?

— Нет, спасибо, этот маршрут для меня не представляет интереса, я там был в прошлом году.

— А вы, мистер Бэрридж?

— Тоже нет, собираюсь спуститься в город.

— Вас, Луиза, я не приглашаю, — самым естественным то­ном сказал Роджер. — Дорога длинная, а вы бы устали, к тому же в пещеру надо спускаться по веревке. Мистер Бэрридж, как вы считаете: долгая прогулка Патрику не повредит?

— Думаю, что нет, но, если он все-таки начнет прихрамы­вать, возвращайтесь. Надеюсь, однако, что этого не произойдет.

Бэрридж привычным жестом пригладил свою короткую каштановую бородку, и в его голубых глазах промелькнула сдержанная усмешка — он прекрасно понимал, что основной причиной любезного приглашения Роджера провести две не­дели в горах вместе с ними является Патрик. Бэрридж был преуспевающим хирургом, имеющим собственную клинику, и нанять его в качестве сопровождающего лица для бывшего пациента было невозможно независимо от размера предло­женной платы, поэтому Роджер, будучи человеком умным, просто пригласил его отдохнуть вместе с ними, воспользо­вавшись тем, что доктор Бэрридж был заядлым альпинистом и обожал горы; правда, на сей раз из-за Патрика поездка превратилась всего лишь в увеселительную прогулку, однако оба Карлайла были Бэрриджу симпатичны, и потому он согласился.

В свое время Патрик из-за сложного перелома провел в его больнице два месяца; к Бэрриджу он попал уже после того, как кости срослись неправильно, — и он едва ходил. Бэрриджу пришлось снова его оперировать и потом еще долго возиться с его ногой, чтобы избавить от хромоты. Поначалу нетерпеливый и избалованный пациент изрядно донимал его своими капризами, и лишь профессиональный долг заставил Бэрриджа продолжать лечение. Когда Патрик в приступе раздражения через две недели после операции заявил Бэрриджу, что его специально держат так долго в больнице, тот не на шутку рассердился и ответил, что, напротив, прилагает все усилия, чтобы как можно скорее от него избавиться. Вместо того чтобы окончательно разозлиться, Патрик вдруг засме­ялся и вежливо извинился. Бэрридж тогда был несколько удивлен, но познакомившись с ним поближе, понял, что Патрик, невзирая на свои выходки, редко ссорится с кем-нибудь всерьез: у него был легкий нрав, и при желании ему всегда удавалось наладить отношения с человеком, которого он задел, причем это получалось очень естественно, без осо­бых усилий. В дальнейшем Патрик больше не предъявлял Бэрриджу претензий, зато постоянно жаловался, что устал лежать, и совсем по-детски буквально вымогал разрешение встать; заранее зная, что Бэрридж откажет, он, услышав отказ, каждый раз искренне огорчался.

На столике он держал фотографию рыжеволосой синеглазой девушки, однако навещал его — очень часто — один Роджер. Из случайно услышанного обрывка телефонного разговора Бэрридж понял, что Патрик сам против того, чтобы она приезжала сюда, а вскоре догадался и о причине: Патрик был еще слишком молод и самолюбив и не хотел показываться своей девушке в таком беспомощном состоянии. Патрик любил поболтать, и вскоре Бэрридж уже знал, что девушку зовут Джемма Кембелл, что она шотландка и живет в Эдин­бурге, а познакомились они год назад, когда она приезжала в Лондон к родственникам.

Бэрридж был предупрежден Роджером о том, что Патрик плохо переносит вид крови, и старался ненароком не вызвать у того тяжелых воспоминаний, однако после месячного пре­бывания в клинике сама больничная обстановка стала тяго­тить Патрика; дело было уже не в капризах или дурном наст­роении, ему действительно было плохо. Причина этого, по-ви­димому, крылась в сложных ассоциативных связях; Патрик вообще с предубеждением относился к больницам, за свою жизнь ему дважды (первый раз сразу после самоубийства отца, второй - после охоты, куда его затащили приятели) приходилось подолгу лечиться в психиатрической клинике, воспоминания об этом были крайне неприятны сами по себе, а кроме того, связывались в его памяти с первопричиной бо­лезни. результате Бэрридж был вынужден попросить Родже­ра привезти для консультации психиатра, у которого Патрик лечился, и тот заявил, что пациенту необходимо немедленно покинуть клинику. Бэрридж оказался в затруднительном положении: с одной стороны, держать Патрика в больнице ста­новилось опасно, с другой — если прекратить лечение и от­пустить его домой, он останется хромым. Опасаясь нервного срыва, Бэрридж все же решил уступить настоянию доктора Рэморни и сказал Роджеру, чтобы завтра утром он забирал Патрика - гипс с ноги был уже снят. Пока Бэрридж обсуждал положение с Роджером и доктором Рэморни, наступил вечер. Доктор Рэморни зашел еще раз взглянуть на Патрика, потом вышел настроенный очень мрачно и потребовал, чтобы ночью при нем дежурила медсестра. Сам Патрик, чувствуя, что нахо­дится на грани срыва, просил Роджера увезти его сейчас же, однако пускаться с ним в путь ночью Бэрридж считал нера­зумным, вместе с тем он полностью разделял тревогу психиатра и боялся оставлять Патрика на ночь в больнице. В итоге он предложил Патрику провести эту ночь в своем доме, расположенном рядом с клиникой. Патрику было уже все равно, где находиться, лишь бы не в больничной палате. В доме Бэрриджа он сразу почувствовал себя лучше. Бэрридж спе­циально устроил его в экзотически обставленной комнате, где на стенах висели охотничьи трофеи (свободное время Бэрридж делил между альпинизмом и охотой), а на полу лежала тигровая шкура, сшитая из двух так искусно, что казалось, будто она принадлежала одному зверю-гиганту. Красочные трофеи завладели воображением Патрика; Бэрридж стал рас­сказывать, как охотился в Африке, молодой человек слушал с загоревшимися глазами и потом заявил, что тоже обязательно съездит туда, после чего доктор оставил его одного уже без всяких опасений. Когда утром он заглянул к Патрику, тот спал совершенно спокойно. Бэрридж прекрасно понимал, что отправлять его обратно в больницу нельзя, а бросать лечение на середине ему не хотелось: он обещал избавить Патрика от хромоты и, хотя теперь непредвиденное осложнение снимало с него ответственность, все же предпочитал довести дело до конца. Существенную роль сыграло и то, что Патрик ему нравился, — в итоге Бэрридж предложил молодому чело­веку жить в своем доме, откуда он будет ходить в клинику на процедуры.

На новом месте Патрик освоился очень быстро и столь же быстро выяснилось, что он обладает непревзойденной способностью в поразительно короткие сроки производить полнейший беспорядок в поразительно большом количестве помещений. Бэрридж чувствовал, что в его доме талант Пат­рика еще не раскрылся полностью, — он явно был в состоянии охватить значительно большую территорию. Хотя комнаты для гостей были на втором этаже, Бэрриджу пришлось поместить Патрика на первом (подниматься по лестнице тому было бы тяжело), где находились и его собственные комнаты, о чем он вскоре стал сожалеть: при ограниченности передви­жений Патрик все-таки умудрялся повсюду разбросать свои многочисленные вещи, привезенные Роджером после пере­езда, и перемешать все, что попадало ему в руки; он редко ставил что-либо на место, туда, откуда взял, — пока Патрик жил в доме Бэрриджа, прислуга получала жалованье не зря. Самое скверное происходило, когда Патрик начинал наводить порядок сам, он старался быть аккуратным, но это настолько противоречило его склонностям и привычкам, что было совер­шенно бесполезно и приносило только вред. Обычно подобная процедура сводилась к следующему: Патрик тщательно собирал все, что, как он считал, лежало или стояло не на своем месте, и, поскольку затруднялся определить, куда все это деть, складывал в одну кучу с намерением потом разобрать ее и разложить все по местам, однако до второго этапа дело доходило редко, а в тех случах, когда доходило, Бэрридж с изумлением обнаруживал привычные предметы в самых нео­жиданных местах — у него и Патрика были совершенно раз­ные представления о том, что где должно находиться. В конце концов он попросил Патрика ограничиваться первым этапом, поскольку тогда по крайней мере ясно, где искать пропажу. Патрик каждый раз мило извинялся и предлагал помочь в по­исках, но Бэрридж неизменно отклонял его услуги: ища одну вещь, тот засовывал куда-то несколько. Человека педантично­го Патрик Карлайл мог довести до полнейшего исступления! Бэрридж по натуре и в силу своей профессии был человеком аккуратным, однако не принадлежал к людям, которые счи­тают, что и остальные должны быть такими же, поэтому к по­ведению Патрика относился снисходительно и стоически пе­реносил его пребывание в своем доме. Навещая Патрика, Роджер, прекрасно знавший манеры своего родственника, каждый раз спрашивал Бэрриджа, не слишком ли тот ему мешает, на что доктор вполне искренне отвечал, что привык к его обществу и ничего не имеет против.

Однажды Патрик, как обычно болтая за обедом на самые разные темы, невинно спросил:

— Мистер Бэрридж, как вы относитесь к собакам?

— Смотря к каким. Мне нравятся крупные собаки, — ответил Бэрридж, не подозревая подвоха.

Обрадованный Патрик с милой непосредственностью тот­час заявил тоном скорее утвердительным, нежели вопроси­тельным:

—  Тогда вы не будете возражать, если Роджер привезет сюда моего сенбернара?

От такого поворота Бэрридж сначала опешил, а затем философски решил, что к производимому Патриком беспорядку что-либо добавить уже невозможно, и согласился. Прошло три дня, и Бэрридж, у которого в этот период было много тяжелых больных, забыл о собаке и вспомнил о ней только тогда, ког­да вечером, открыв входную дверь, увидел, как навстречу поднимается лежавший в прихожей огромный сенбернар. Новый жилец оказался спокойным и хорошо воспитанным, единственным неудобством было то, что горничная его смер­тельно боялась и отказывалась убирать помещения, если пес гулял по дому, хотя Ник не обращал на нее никакого внима­ния. Он понимал, что находится в гостях, и днем совершенно равнодушно относился к приходу и уходу незнакомых людей, но, если входная дверь открывалась ночью (Бэрриджу случалось возвращаться из больницы очень поздно), Ник шел про­верить, кто это; видя Бэрриджа, он обнюхивал его ботинки, словно желая удостовериться, что тут нет обмана, и нето­ропливо уходил обратно в комнату Патрика. Лаял Ник редко и вообще держался с чувством собственного достоинства, иг­рал только с хозяином и одному ему разрешал катать себя по полу, теребить за уши и шлепать ладонью по морде; Патрику он позволял делать с собой все что угодно. Если его подзывал Бэрридж, Ник подходил, клал тяжелую, лобастую голову ему на колени и ждал, когда его погладят, — больших вольностей посторонним не позволялось.

Увидеть Джемму Кембелл Бэрриджу так и не довелось: Патрик упорно не желал встречаться с ней, пока не поправит­ся, но по телефону говорил часто. У него была привычка не закрывать за собой дверей, и до Бэрриджа, чьи комнаты находи­лись напротив, порой доносились его разговоры. Патрик лю­бил поболтать, а приятелей имел множество, поэтому телефон Бэрриджа бывал занят подолгу. Звонил он и девушкам, но Бэрридж по тону сразу отличал, когда Патрик говорил с Джеммой, даже если он не произносил ее имени.

Полгода спустя Патрик приезжал на контрольный осмотр, и Бэрридж разрешил ему не ограничивать себя в физи­ческих нагрузках, но не рекомендовал заниматься такими ви­дами спорта, при которых возможны падения или прыжки с высоты. Патрик слушал вполуха, а Роджер (они приехали вместе) в отличие от него очень внимательно и задал несколь­ко уточняющих вопросов, чем подтвердил уже сложившееся у Бэрриджа мнение об их отношениях.

Будучи на пятнадцать лет старше Патрика, Роджер забо­тился о нем так, как заботятся скорее о своих детях, чем о братьях, вместе с тем он считал, что не имеет прав, которыми обладают родители, и никогда не заставлял Патрика поступать соответственно своему собственному желанию, если тому хо­телось сделать иначе. Он мог его убеждать и уговаривать, но принуждать силой — нет; то, что у него было средство заста­вить Патрика подчиниться (тот материально полностью за­висел от него), приводило лишь к большей осторожности и тактичности самого Роджера, старавшегося, чтобы Патрик этой зависимости не ощущал. Правда, после скандала со скач­ками Роджер усомнился, правильно ли поступает, практически не ограничивая молодого человека в деньгах и не конт­ролируя его. Смущало Роджера и то, что после неудачи с Луизой Патрик попросил у него деньги, не объяснив толком, на что они ему нужны. Опасаясь, что Патрик снова ввяжется в какое-нибудь сомнительное предприятие, он стал допыты­ваться, для чего понадобилась эта сумма, - Патрик встретил расспросы в штыки, нагрубил и уехал. Через месяц, в течение которого он не подавал о себе никаких вестей, хотя обычно приезжал каждую неделю или по крайней мере звонил, Род­жер решил, что дольше ждать, кто из них сделает шаг к при­мирению, глупо, и поехал в Оксфорд.

Патрик его приезду очень обрадовался, и Роджер был уверен, что деньги, которые он дал ему как бы между про­чим, здесь ни при чем: на лицемерие Патрик был не спосо­бен и ради денег не сказал бы ни одного приветливого слова.

Вместе с тем месячное молчание, учитывая незлопамят­ность Патрика, говорило о том, что недоверие и расспросы Роджера задели его очень сильно.

Всерьез они прежде не ссорились, если же Патрик, по на­туре вспыльчивый и несдержанный, обижался на Роджера из-за какого-нибудь пустяка, то он же первым приходил мириться. Извиняться Патрик не любил, просто заходил к Роджеру и начинал болтать о чем-нибудь постороннем так, словно никакой размолвки и не было, и уходил только тогда, когда видел, что тот уже не сердится.

Роджер предпочел об этом инциденте забыть, однако, когда Патрик снова попросил денег неизвестно для чего, он не знал, как поступить: с одной стороны, он не хо­тел обижать брата, с другой — его беспокоила необычная скрытность Патрика. В итоге он все же дал деньги, про себя решив, что при подобных обстоятельствах дает в последний раз.

Это происходило вечером в доме Роджера; забрав чек, Патрик сказал, что должен вернуться в Оксфорд, и уже уходил, когда ему позвонили. Переговорив по телефону, он заявил, что раздумал сегодня уезжать, и весь вечер провел с Роджером, а утром без всяких объяснений вернул чек. Роджер был готов поклясться, что он намеревался отдать его еще вче­ра, после телефонного звонка, и лишь ждал подходящего момента. Тревожась за Патрика, Роджер сделал то, что при его воспитании сам считал предосудительным: спросил у подхо­дившего к телефону лакея, мужчина звонил или женщина. Лакей ответил, что женщина, и Роджер успокоился, сочтя, что в возрасте Патрика это далеко не худший вариант, и прос­тив вполне понятную теперь скрытность. Больше Патрик денег не просил, а когда Роджер спросил, хватает ли ему де­нег, ответил, что хватает.

Патрик давно упрашивал Роджера взять его с собой в горы, но Роджер отказывался, опасаясь, что тот где-нибудь оступится и повредит ногу. Однако в этот раз Патрик упрямо заявил, что, если Роджер, уже договорившийся ехать вместе с Гловером, опять не возьмет его, он поедет сам, один или с приятелями, и Роджер уступил, уговорив присоединиться к ним доктора Бэрриджа.

Вслед за Патриком ушел танцевать и Гловер, пригласив Луизу; казалось, что ему, в отличие от Карлайлов, общество Луизы приятно.

Бэрридж указал Роджеру на сидевших за дальним столиком мужчин: один, светловолосый, сидел к ним лицом, а дру­гой, брюнет, — спиной.

— Утром те двое интересовались, не собирается ли кто-ни­будь идти к пещерам. Они не знают дороги и ищут спутников.

— Вы с ними знакомы?

— С сегодняшнего утра. Англичане, недавно приехали, по-моему, оба довольно приятные. Не хотите взять их с собой?

— Пожалуйста, если их устроит время.

Пока Бэрридж шел к их столику, брюнет пригласил си­девшую по соседству девушку и смешался с танцующими па­рами, поэтому к Роджеру вместе с Бэрриджем подошел блондин, назвавшийся Альбертом Ли, — молодой человек лет двад­цати пяти, с мягкими чертами лица. Он вежливо поблагодарил Роджера и сказал, что они будут рады пойти завтра к пещерам вместе с ним.

Высмотрев среди танцующих своего приятеля, Ли помахал ему рукой, и тот, отведя на место партнершу, направился к ним.

Освещение было неярким, а столик к тому же находился в наиболее темной части зала, поэтому Роджер и подошед­ший мужчина, высокий брюнет с волевым лицом, разглядели друг друга только тогда, когда Бэрридж представил их:

— Мистер Гарольд Уиллис — сэр Роджер Карлайл.

На лице Роджера отразилось удивление, а Уиллис, каза­лось, был чем-то неприятно поражен.

— Рад с вами познакомиться, — произнес Роджер каким-то странным тоном.

Последовал обычный обмен любезностями, после чего Уиллис и Ли, договорившись с Роджером встретиться завт­ра в восемь утра перед отелем, направились к своему сто­лику.

Ли шел первым. Сев на прежнее место, он взял фужер, но подошедший Уиллис что-то сказал ему, и Ли пересел на место, которое раньше занимал Уиллис, а тот сел на освобо­дившееся.

В результате перемены Уиллис оказался лицом к Роджеру и то и дело смотрел в его сторону. Когда Роджер встал и направился к выходу, Уиллис тоже поднялся и быстро по­шел следом за ним, словно собираясь догнать, однако к Роджеру приблизился Патрик и Уиллис остановился. Патрик продолжал идти рядом с Роджером, и Уиллис вернулся на свое место.

— Может, нам уехать? — тихо предложил Ли.

— Бессмысленно, — отрезал Уиллис. — Уезжать уже поздно.

— Как же быть?

Уиллис угрюмо сдвинул брови и тоже тихо, но отчетливо произнес:

— Если он скажет, все кончено.

Приехавшие вместе Бэрридж, Роджер, Патрик и Гловер получили четыре номера на втором этаже справа от лестницы. Ближайший к лестнице номер занимал Бэрридж, следующий — Роджер, за ним — Патрик, последний принадлежал Гловеру.

Луиза приехала позже, свободных номеров рядом с ни­ми уже не было, и ей пришлось поселиться по другую сторону лестницы.

— Патрик! Зайди ко мне, пожалуйста, — попросила она.

Патрик скривился.

— Зачем?

— У меня к тебе маленькая просьба, — бархатным голо­сом проворковала Луиза, словно не замечая его гримасы. — Зайди, не в коридоре же нам говорить.

Патрик не чувствовал ни малейшего желания разговари­вать с ней ни в коридоре, ни в каком-либо другом месте, однако из любопытства пошел - интересно было узнать, что ей понадобилось.

— Тебе нравится мой номер? — спросила Луиза, когда они вошли.

Номер был угловой, с прекрасным видом из обеих комнат.     

— Неплохой, — буркнул Патрик.

— Тогда поменяйся со мной, тебе ведь все равно.

С пол минуты Патрик молча смотрел на нее, а затем расхохотался и ехидно сказал:

— Ты уже пронюхала, что у меня с Роджером смежные номера? Не теряешь надежды забраться к нему в постель?

Луиза вспыхнула.

— Ты редкостный мерзавец!

— Уж какой есть. Между прочим, тебя сюда вообще никто не приглашал, сама навязывалась.

— Сам ты навязался Роджеру! — крикнула Луиза. — Очень ты ему нужен! Он с одним Гловером хотел ехать, без тебя.

— Это только потому, что он думает, будто мне вредно ходить по горам.

— Ах да! — Луиза зло усмехнулась. — Ты же у нас нежен­ка, то тебе нельзя, этого ты не можешь, и псих к тому же.

Патрик побледнел и шагнул к ней так, словно собирался ударить, но Луиза не дрогнула.

— Слушай, ты, — он запнулся, с трудом удержав готовое сорваться с губ грязное слово, — обстряпывай свои гнусные делишки сама и не рассчитывай, что я стану помогать тебе выскочить замуж за Роджера. Я же знаю, что тебе не терпится добраться до его денег.

— А ты вообще живешь за его счет! — не осталась в долгу Луиза.

Патрик насмешливо оглядел ее с ног до головы, а затем с нарочитой неторопливостью сказал:

— По-братски даю тебе полезный совет: учти, что когда ты со своим кукольным лицом злишься, то становишься уроди­ной. Впрочем, это полностью соответствует твоей сущности, поэтому так, пожалуй, даже лучше: сразу видно, что ты собой представляешь.

— Немедленно убирайся отсюда!

— Визит закончен. Беседа прошла с полным взаимным пониманием, — с иронией сказал Патрик. — Спокойной ночи. Надеюсь, тебе не удастся провести ее с Роджером.

Патрик ушел, оставив разъяренную Луизу в номере. Им и раньше доводилось ругаться, но к открытым оскорблениям они прибегли впервые. Патрик, сильно раздосадованный нео­жиданным приездом Луизы, быстро потерял контроль над собой, Луиза тоже была в плохом настроении: за весь вечер Роджер ни разу не пригласил ее танцевать, предоставив это Гловеру, и уделял ей ровно столько внимания, сколько требо­вала обыкновенная вежливость, и ни на йоту больше.

Около одиннадцати Патрик потащил Роджера в бар: он привык ложиться поздно, и хотя Роджер говорил, что завтра надо встать пораньше, укладываться не собирался.

— Видишь мужчину рядом с девушкой в серебристом платье? — сказал Патрик, указывая на рослого молодого человека. — Я встречал его в Лондоне вместе с Джоан Уинд.

— Кто он?     

— Понятия не имею. Я недавно видел их в ресторане. Они были настолько поглощены друг другом, что не замечали никого и ничего.

Роджер оглядел зал — Джоан здесь не было.

— Давно он тут живет?

— Нет, он приехал только сегодня, я видел.

— Ты не мог бы узнать, под какой фамилией он запи­сался? Только без явных расспросов.

— Пожалуйста. — Подобное поручение для Патрика было сущим пустяком. — А зачем? — спросил он.

— Потом скажу.

Патрик вышел из бара. Вернулся он минут через десять.

— Я все выяснил! Его зовут Сирил Белл.

— Как ты узнал?

— Посмотрел регистрационную книгу. Сказал дежурному, что в этом месяце тут собирались отдыхать мои знакомые и я хочу уточнить, были они здесь и уже уехали или еще не при­езжали. Он дал мне книгу: сегодняшним числом записан всего один человек, Сирил Белл.

Роджер хмурился, покачивая высокий бокал.

— Ты обещал сказать, почему он тебя интересует, - на­помнил Патрик.

— Джоан поставила меня в известность, что выходит замуж. За Сирила Мортисса. Я навел справки: этот Мортисс аферист и, конечно же, хочет заполучить ее деньги.

— Ты думаешь, это он? - спросил Патрик, посмотрев на предмет их разговора. — Может, просто какой-нибудь ее зна­комый, с которым она пришла в ресторан? Совсем необяза­тельно, что она была тогда именно с Мортиссом.

— Возможно, что и так, — пробормотал Роджер.

— А если это Мортисс, что из того? Не запретишь же ты ему жениться на ней.

— Но ее денег он не получит! Посмотрим, женится ли он при таких условиях. Лично я в этом сильно сомневаюсь,— Роджер допил коктейль. — Полковник Уинд возложил на меня обязанность, которая после появления Мортисса стала, говоря откровенно, весьма неприятной. Джоан теперь считает меня своим врагом оттого, что я мешаю ей выйти замуж за этого проходимца.

Патрика окликнула миловидная брюнетка (за пять прожитых в отеле дней он со многими успел перезнакомиться), и он направился к ней. Роджер скользнул рассеянным взглядом по ряду бутылок с яркими этикетками и заказал еще один коктейль, а когда взял наполненный бокал, рядом с ним сел человек, о котором они с Патриком только что говорили, и дружелюбно сказал:

— Отличное местечко, вы не находите?

— Неплохое, — сдержанно отозвался Роджер.

— Этот отель прекрасно вписывается в окружающий пейзаж, - продолжил человек, записавшийся под фамилией Белл. — Большой отель смотрелся бы здесь гораздо хуже, вы согласны?

Кивнув, Роджер спросил:

— Вы здесь в первый раз?

— Да. Позвольте представиться: Сирил Белл.

Уже второй раз за этот день Роджер изменил своему обыкновению избегать случайных знакомств. Первый раз он сделал это, опасаясь, что присутствия одного Патрика будет недостаточно для того, чтобы у Луизы пропало желание завт­ра под каким-нибудь предлогом увязаться за ним, и, чтобы отделаться от нее, пригласил посторонних людей; сейчас он тоже поступал вопреки своим привычкам, поддерживая завязавшийся за стойкой бара разговор.

— В ресторане я случайно слышал, как вы договарива­лись пойти завтра к пещерам. Говорят, там красивые места. Дорога трудная?

— Нет, ровная широкая тропа, только в саму пещеру надо спускаться по веревке.

— Хотелось бы взглянуть... — Сирил выжидательно по­смотрел на Роджера, однако тот не торопился приглашать его в попутчики.

— У меня есть подробная карта местности, — сказал он наконец. - Если вы покажете, как туда попасть, буду вам очень признателен.

Он достал карту, и Роджер стал объяснять. В это время вернулся Патрик и вдруг, глядя Сирилу в лицо с наигранным удивлением, с утвердительной интонацией спросил:

— Мистер Мортисс?

Сирил смешался так сильно, что у Роджера исчезли вся­кие сомнения, Сирил же не решался отрицать, сбитый с толку уверенным тоном Патрика, вместе с тем он только что пред­ставился Роджеру под другой фамилией и оказался теперь в двусмысленном положении.

— Простите, — смущенно сказал он Патрику, — но я вас не знаю.

Патрик ухмыльнулся, довольный своей проделкой, и вы­разительно посмотрел на Роджера, предоставляя дальнейшие действия ему.

— Мистер Мортисс, — с ледяной вежливостью сказал Роджер, - не будете ли вы столь любезны, чтобы объяснить, зачем вы хотели познакомиться со мной под вымышленной фамилией?

— Я всего лишь спросил у вас дорогу к пещерам. Что касается фамилии, то почему, собственно, я обязан вам ее назы­вать? — вызывающе ответил Мортисс, в запальчивости пренеб­регая тем простым объяснением, которое Джоан приготовила на будущее, хотя сейчас было самое время спокойно сказать, что Белл — фамилия его матери. — Вы же не полицейский инспектор.

— Зато я опекун мисс Уинд, что вам, безусловно, прекрасно известно. Я не знаю и не желаю знать, зачем вы сюда прие­хали, и надеюсь, что наша первая, случайная, — Роджер сделал на этом слове особое ударение, — встреча будет также последней. Полагаю, излишне говорить, что денег мисс Уинд вы в любом случае не получите.

Холодно-враждебное выражение лица Роджера со всей очевидностью показывало бесполезность любых объяснений: о Сириле Мортиссе у него уже сложилось вполне определенное мнение, и неудачное знакомство лишь усилило отрицательное впечатление.

Мортисс был до крайности взбешен и самой неудачей, и еще больше тем, что сам дал Роджеру повод для оскорбле­ния. Разозлившись и сознавая, что терять нечего, он был готов затеять шумный скандал, но почувствовал, что с Роджером это не получится и он только поставит себя в глупое поло­жение.

— Мистер Мортиссбелл, — насмешливо сказал Патрик, соединив обе фамилии в одну, — вы забыли свою карту. Возьмите, а то вдруг без нее заблудитесь и не найдете обрат­ной дороги. Для нас это будет невосполнимой потерей.

— Вы еще пожалеете! — уходя, в бессильной ярости про­цедил сквозь зубы Мортисс.

Роджер с презрением усмехнулся, а Патрик громко за­смеялся.

— Ловко я придумал, верно? — сказал он Роджеру. — Он сам себя выдал: подумал, что я его действительно знаю, и не посмел отпираться.

— А если бы он заявил, что его фамилия вовсе не Мор­тисс?

— Я бы извинился и сказал, что обознался, - беспечно ответил Патрик. — Так мы завтра идем в пещеру? Тогда надо сказать дежурному, чтобы меня разбудили, сам я поздно просыпаюсь. Или ты меня разбуди.

— Хорошо, разбужу. Идем, уже поздно. Пора ложиться, а то тебя завтра не поднять будет, я же знаю.

Когда они встали, бармен позвал Патрика к телефону, и Роджер ушел один.

Возвращаясь в свой номер, Бэрридж увидел впереди быстро идущего Патрика, у двери Роджера он остановился, взялся за ручку, выпустил ее, потоптался немного, затем резким движением открыл дверь и вошел внутрь. Бэрридж мельком видел его лицо — Патрик был чем-то неприятно взволнован. Минут пять Бэрридж провел в гостиной, а потом перебрался в спальню и решил перед сном полчасика почи­тать, но мешали голоса за стенкой, хотя прежде из соседнего, занимаемого Роджером, номера было ничего не слышно — очевидно, теперь там говорили очень громко.

—... не дам, всему есть разумный предел. Объясни, зачем они тебе. — Патрик что-то ответил, но его слов Бэрридж не разобрал. - Хорошо, я не буду выведывать твои секреты, но тогда не проси у меня денег.

Бэрриджу было неловко слушать этот разговор, и он перешел в гостиную, но, прочитав пару страниц, почувствовал, что хочет спать, отложил книгу и вернулся в спальню, рассчи­тывая, что разговор за стенкой уже закончился. Однако голоса звучали еще громче, донеслось произнесенное Роджером имя: Камилла Гилсленд, из других долетавших слов Бэрридж уяснил, что Роджер сообщил Патрику о своей пред­стоящей женитьбе на ней. Далее речь, весьма бурная с обеих сторон, снова пошла о деньгах, которые были нужны Патрику и которые Роджер отказывался дать, требуя объяснений. Бэрридж старался не слушать и с нетерпением ждал, когда же ста­нет тихо и можно будет, наконец, заснуть. На какое-то время ему удалось отключиться от разговора, затем голос Патрика зазвучал очень громко, он почти кричал:

— ... такая же шлюха!

Бэрриджу показалось, что в начале фразы была названа Камилла, однако он не был в этом уверен, зато дальнейшее сомнений не вызывало: на мгновение воцарилась полнейшая тишина, а затем раздался отчетливый звук пощечины и полный бешенства голос Роджера:

— Убирайся вон!

Грохот захлопнувшейся двери возвестил о том, что Патрик покинул номер.

Ссора Карлайлов огорчила Бэрриджа, желание спать пропало, и он отправился на открытую террасу. На террасе не было ни души, и он в полном одиночестве провел там полчаса, глядя на смутно вырисовывающиеся контуры гор. Было тепло, несмотря на сильные порывы ветра.

Когда Бэрридж подходил к своему номеру, дверь номера Роджера резко распахнулась, прозвучал конец фразы, произнесенной Полным злобы женским голосом:

— ... с вашей Камиллой! — И Луиза Олбени с искаженным ненавистью лицом стремительно пронеслась мимо Бэрриджа по пустому коридору.

— Надеюсь, на сегодня они закончили, — пробормотал Бэрридж, укладываясь в постель, — или, по крайней мере, продолжат свои объяснения так, чтобы я этого не слышал.

Утром Бэрридж по привычке проснулся рано, вышел на лоджию, полюбовался освещенными утренним солнцем горами, а затем позвонил, чтобы принесли завтрак. Не прошло и пяти минут, как в дверь постучали. Бэрридж подивился быстроте, с которой выполнили его заказ, однако вместо ожидаемого официанта вошел Патрик.

— Извините, мистер Бэрридж, что беспокою вас так рано. Я решил, что вы уже встали, потому что видел вас на лоджии. У меня к вам небольшая просьба: не могли бы вы погулять с Ником? Я хотел попросить Фрэнсиса, но он уже куда-то ушел. 

Бэрридж бросил взгляд на часы, хотя совсем недавно смотрел, сколько времени: он подумал, что должно быть ошибся, раз любивший поспать подольше Патрик уже был на ногах, а Гловер успел уйти из отеля, но нет, было десять ми­нут восьмого.

— Вы торопитесь? — спросил Патрик, неверно истолковав его взгляд.

— Нет. Собираюсь в город, но спешить мне некуда. Хоро­шо, я с ним погуляю.

— Спасибо, — Из кармана куртки Патрик вытащил ключ от своего номера, при этом на пол упал большой складной нож, зацепившийся за бородку ключа кольцом, приделанным к рукоятке. Патрик поднял нож и сунул его обратно в карман, а ключ положил на столик. — Потом заприте его, пожа­луйста, а то он уже научился зубами поворачивать ручку,

— Запру. А вы уже идете к пещерам?

— Да, — как-то неуверенно ответил Патрик. — Может, и пойду.

Решив вопрос с собакой, Патрик ушел, и Бэрридж из окна видел, как он устроился на большом валуне, ярдах в десяти от входа в отель. Доктор позавтракал и пересел за жур­нальный столик, откуда просматривалась площадка перед отелем,— Патрик все еще сидел на прежнем месте.

"За это время он успел бы сам погулять с собакой, — подумал Бэрридж. — И почему он сидит один? Неужели он проснулся раньше Роджера?”

Без пяти восемь на площадке появились Ли с Уиллисом, а через пару минут из отеля вышел Роджер. Патрик поры­висто встал, но Роджер, словно не замечая его, подошел к Ли и Уиллису и заговорил с ними, а затем направился обратно к отелю, тогда как те остались на месте. Патрик догнал Род­жера, и они обменялись парой фраз, после чего Роджер повер­нул к поджидавшим его англичанам, а Патрик вошел в отель и минут через десять появился снова, неся в руках смотанную кольцом веревку. Затем все четверо пошли по тропе, вьющейся по восточному краю глубокого ущелья.

Западный склон был очень крутым, а восточный — совер­шенно отвесным. Пещер было две, одна напротив другой. Чтобы попасть в восточную пещеру, следовало сначала спус­титься по веревке на узкий карниз, западная была сквозной и, прорезая скалу, выходила на пологий склон; путь от отеля до нее был короче, чем вдоль восточного борта ущелья.

Придерживая сенбернара за ошейник (Патрик не потрудился положить куда-нибудь на видное место поводок), Бэр- ридж спустился в холл и, пересекая его, слышал, как хозяин отеля, с телефонной трубкой в руке, говорил горничной:

— Постучите в десятый номер и скажите мсье Беллу, что ему звонят. Стучите погромче, он, должно быть, еще спит. — Горничная пошла на второй этаж, а хозяин отеля, положив трубку, отошел от телефона, бормоча: — Вчера ему звонили за полночь, и сегодня с самого утра опять звонят.

Ник спокойно шел рядом, но у самых дверей вдруг выр­вался, побежал обратно к лестнице, по которой спускалась Луиза Олбени, и зарычал на нее — похоже, он полностью разделял антипатию своего хозяина.

— Ник, Ник! Иди сюда! — позвал Бэрридж.

Сенбернар продолжал угрожающе ворчать, поставив передние лапы на нижнюю ступеньку.

— Заберите его, — резко сказала Луиза.

Вопреки требованиям элементарной вежливости, она ни­чего не ответила на извинения Бэрриджа, который крепко взял собаку за ошейник и отвел в сторону. Ник не сопротивлялся, однако перестал ворчать только когда Луиза вышла из отеля. Бэрридж решил подождать в холле, пока Луиза, оче­видно собравшаяся на прогулку, отойдет подальше, чтобы сенбернар не пристал к ней снова. Он уселся в кресло, а Ник лег рядом.

— Номер мсье Белла заперт, — сообщила вернувшаяся горничная.

— Вы долго стучали? Завтрак в десятый еще не пода­вали.

— Его там точно нет, я стучала очень громко, даже из соседнего номера выглянули.

— Нет так нет, — буркнул хозяин и кивнул на теле­фон. — Скажите ей, что он уже ушел.

Было ровно половина девятого.

Бэрридж вышел из отеля и отпустил собаку. Сначала Ник бегал возле него, а потом куда-то исчез. Бэрридж долго звал его, но все безрезультатно: то ли Ник не считал нужным его слушаться, то ли убежал так далеко, что не слышал. Бэрридж собирался отправиться в город, но пропажа собаки нарушила планы, он не решался уйти и предоставить Ника самому себе. Хотя вероятность того, что пес пропадет, была очень мала, Бэрридж считал, что раз он согласился выполнить просьбу Патрика, то обязан привести собаку обратно в отель и запереть в номере. Махнув рукой на поездку в город, он принялся за поиски. Прогулка доставляла ему удовольствие, и Бэрридж не жалел о том, что его планы изменились, однако через полтора часа он начал беспокоиться, подумав, что крупная и тяжелая собака, привыкшая бегать по твердой и ровной английской земле, могла провалиться в какую-нибудь тре­щину или сорваться со скалы. Потратив на поиски еще час, Бэрридж решил, что Ник, скорее всего, побежал за Патриком, почуяв его след, и вернется вместе с ним. Вернувшись к оте­лю, он с возмущением увидел, что Ник спокойно лежит в тени возле входа. При приближении Бэрриджа собака нето­ропливо поднялась и, вильнув хвостом, подошла к нему.

— Интересно, давно ты тут отдыхаешь? — сказал Бэрридж, беря пса за ошейник. — Значит, пока я тебя искал по жаре, ты, негодник, отлеживался в холодке! 

Доктор отвел сенбернара в номер Патрика, потрепал его по загривку и ушел, закрыв дверь на ключ. Как и вчера, по­года стояла прекрасная, а сильные порывы ветра при такой жаре были даже приятны. Глядя на безоблачное небо, Бэрридж пожалел, что отклонил приглашение Роджера и не по­шел к пещерам. Дорога туда занимала часа два, полчаса, максимум час ушел бы на спуск, подъем и осмотр пещеры, в ко­торой ничего особо примечательного не было, интерес представляло только то, что из восточной пещеры можно было смотреть через расположенную точно напротив сквозную западную, как через своего рода трубу, для чего, собственно, туда и спускались. По подсчетам Бэрриджа, четверо ушед­ших к пещерам должны были вернуться примерно в час, поскольку вряд ли Роджер отправится с Патриком еще куда-нибудь.      

Было около часа дня, когда Бэрридж через открытую дверь лоджии услышал голос Гловера, который что-то ожив­ленно говорил шедшей рядом Луизе, жестикулируя свобод­ной правой рукой, левой он придерживал перекинутые через плечо куртки, свою и Луизы.

В три часа (Карлайлы со спутниками еще не вернулись) Бэрридж отпер номер Патрика, чтобы покормить собаку. Ник вел себя очень беспокойно, на еду не обращал никакого внимания и так рвался к двери, что Бэрридж едва успел захлоп­нуть ее. Сенбернар отрывисто залаял, что было необычно - лаял он чрезвычайно редко. Задержка Карлайлов больше удивляла, чем тревожила Бэрриджа: он знал Роджера как опытно­го альпиниста, относительно Ли и Уиллиса у него тоже сложи­лось впечатление, что они в горах не в первый раз, таким об­разом, новичком был только Патрик, к тому же путь до пещеры считался очень легким, а спуск по веревке на карниз для физически развитого человека представлял опасность лишь в том случае, если он страдал головокружением, на что Патрик никогда не жаловался.

В четыре часа расположившийся на лоджии Бэрридж за­метил движущихся по тропе людей — их было трое, но узнать, кто это, на таком расстоянии было невозможно. Вскоре они скрылись за холмом. Бэрридж ждал, когда они появятся сно­ва, с нетерпением вглядываясь в то место, где огибающая холм тропа выходила из кустарника на открытое пространство уже вблизи от отеля.

"Почему их трое? - недоумевал он. - Если бы двое, тогда понятно, после осмотра  пещеры они могли разделиться, но трое?..  Не оставили же они кого-то одного?"

Наконец Бэрридж увидел их снова: отсутствовал Роджер Карлайл. Сначала Бэрридж испытал облегчение: он полагал, что если с одним из ушедших что-то случилось, то этим чело­веком окажется Патрик, как наименее подготовленный и наиболее способный на какую-либо опрометчивую выходку, Роджер же был слишком опытным скалолазом, чтобы на та­ком маршруте с ним произошло что-нибудь серьезное; однако, когда они подошли ближе, Бэрридж разглядел лицо Патрика и понял: случилось несчастье.

Роджер Карлайл разбился, сорвавшись с обрыва над пещерой.

Об обстоятельствах его гибели рассказал Альберт Ли. Патрик был в таком состоянии, что Бэрридж всерьез опасал­ся за него.

Примерно час все вместе шли по тропе без всяких проис­шествий, а затем Роджер предложил погулять по окрестнос­тям, и они свернули в сторону. Эти места знал один Роджер, остальные следовали за ним. Потом Патрик заявил, что устал, и все сели отдохнуть, после чего Уиллис, надевший новые бо­тинки и натерший ногу, сказал, что ему тяжело идти дальше, и попросил забрать его на обратном пути. Роджер вывел спутников обратно на тропу. Уиллис остался, а Роджер с Ли и Пат­риком ушли. К двум часам они дошли до одинокого дерева, которое росло на краю обрыва над пещерой и за которое все привязывали веревку для спуска. Роджер ступил на самый край и наклонился, разглядывая что-то внизу, в этот момент сильный порыв ветра ударил ему в спину, он не удержался и упал.

"Зачем он так рисковал? — подумал Бэрридж. —  Бравада опытного альпиниста?.. "

То, что Роджер разбился насмерть, было совершенно очевидно — глубина ущелья достигала тридцати ярдов, дно было усеяно крупными обломками скал, находящийся на расстоя­нии десяти ярдов от края пропасти карниз был слишком узок, чтобы задержать падение - ударившись о него, тело Роджера полетело дальше, на дно. Роджер был мертв, и Ли вместе с Патриком пошли назад. Встретившись с Уиллисом, они ре­шили, что разумнее поспешить за помощью в отель, нежели пытаться вытащить тело своими силами: их веревка до дна не доставала, а другого спуска на дно ущелья они не знали.

Бэрридж настоял на том, чтобы сделать Патрику укол, и воспользовался самым сильным успокаивающим средст­вом, какое оказалось в его распоряжении, однако Патрик, увидев в окно направлявшуюся за телом группу, сорвался с места и заявил, что тоже пойдет. Бэрридж загородил собой дверь и решительно сказал, что не выпустит его из номера.

Он не мог допустить, чтобы Патрик исполнил свое намерение, так как прекрасно понимал, что вид тела, упавшего с высоты в тридцать ярдов, может трагически повлиять на психику мо­лодого человека. Мгновение Патрик смотрел на него беше­ным взглядом, словно готов был идти напролом, а потом вдруг обмяк, спотыкаясь, доплелся до дивана и рухнул на него, как подкошенный. Бэрридж попытался заговорить с ним, но Патрик никак не реагировал. Больше всего Бэрриджу не нравились глаза Патрика; Бэрридж был хирургом, а не психиатром, и испытывал неприятную неуверенность в своих силах, думая о том, что будет, когда тело Роджера доставят в отель.

Постепенно взгляд Патрика начал затуманиваться, потом глаза его закрылись — укол подействовал. Бэрридж уложил его поудобнее и, хотя знал, что в ближайшие восемь часов тот не проснется, остался в номере. Когда вместе с группой, которая принесла тело Роджера, вернулся Гловер, Бэрридж обсудил с ним сложившуюся ситуацию. Гловер понял с полу­слова и сказал, что берет на себя отправку гроба в Англию, как только будут соблюдены необходимые формальности. Он полностью согласился с Бэрриджем, что необходимо избавить Патрика от зрелища, которое нанесет его психике тя­желый удар, и побыстрее увезти его отсюда.

— Не знаю, как у местных властей принято действовать при подобных несчастных случаях, однако надеюсь, что они не станут нас удерживать, — сказал Бэрридж. — Хотелось бы завтра же увезти Патрика.

Прибывший вместе с полицией врач констатировал, что смерть наступила в результате многочисленных повреждений, полученных при падении с большой высоты. Бэрридж предуп­редил инспектора о состоянии Патрика и попросил обращаться с ним поделикатнее. Выслушав показания Альберта Ли, инспектор заявил, что хотя случившееся не вызывает сомне­ний, он все же должен поговорить с Патриком Карлайлом, как со вторым очевидцем, однако согласился отложить беседу на следующий день.

Утром Бэрридж, который хотел присутствовать при раз­говоре, зашел за Патриком и вместе с ним направился к инс­пектору. На верхней площадке лестницы они увидели Уиллиса.

— Что же вы не пойдете посмотреть? — каким-то странным тоном сказал он Патрику и кивнул на помещение, где лежало тело Роджера. — Взгляните.

Патрик сильно вздрогнул, но ничего не ответил.

Поднимавшийся по лестнице Ли, увидев Патрика с Бэрриджем, опустил глаза и молча прошел мимо, сделав вид, будто не замечает их. Патрик тоже отвернулся и ускорил шаг.

Показания Патрика, полностью совпадающие с тем, что рассказал Альберт Ли, удовлетворили инспектора. Если бы Роджер разбился в присутствии одного Патрика, его показания могли вызвать сомнения, однако свидетельство Ли, человека постороннего и познакомившегося с погибшим лишь накануне вечером, да и то по инициативе самого Роджера, решало дело. Гарольд Уиллис, поскольку он не являлся очевидцем смерти Роджера Карлайла, вообще не заинтересо­вал инспектора.

Было уже совсем поздно, когда в номер Бэрриджа посту­чала Луиза. Она выглядела довольно спокойной, и Бэрридж безуспешно гадал, что кроется за сдержанностью этого хоро­шенького личика: искреннее горе или полное его отсутствие.

— Как все это ужасно! — воскликнула она. — Пойти на прогулку и так нелепо погибнуть... Кстати, какое заключение сделал полицейский врач о причине смерти Роджера?

Вопрос вызвал у Бэрриджа недоумение: обсуждать при­чину смерти человека, упавшего с высоты в тридцать ярдов, казалось излишним. Так он ей и сказал.

— Да, конечно, Роджер разбился, это ясно. — Луиза криво усмехнулась. — Просто мне хотелось узнать, что в таких случаях пишут в официальных документах. Может быть, это глупо. Извините за беспокойство, мистер Бэрридж.

Через четверть часа Бэрридж заглянул к Патрику, кото­рый с безучастным видом лежал на диване.

— Патрик, погуляйте с Ником, — сказал Бэрридж, стре­мясь чем-нибудь занять его. — Я тоже пойду с вами.

Патрик машинально взял поводок и направился к двери, он двигался с таким видом, словно временами не совсем отчетливо представлял, что делает. В холле им повстречался Гловер; пока Бэрридж с ним разговаривал, Патрик с собакой вышел из отеля, и вскоре до Бэрриджа донесся его истерический крик:

— Теперь можете жениться и спать с ее деньгами!

Вместе с Гловером Бэрридж выбежал наружу: Патрик разговаривал, хотя это едва ли можно было назвать разгово­ром, с молодым мужчиной, рядом с которым стояла краси­вая темноволосая девушка. Мужчина, судя по его виду, тоже был настроен весьма агрессивно и даже сжимал кулаки, но между ним и Патриком, угрожающе оскалившись, стоял сенбернар.

— Ник, сидеть! — крикнул Бэрридж.

Пес подрагивал от возбуждения и глухо рычал. Бэрридж, опасаясь, что тот бросится на незнакомца, схватил сенбернара за ошейник. Пес зарычал еще громче, но Патрик не обращал на разъяренную собаку никакого внимания. Положение спас Гловер.

— Доброе утро, мисс Уинд, - спокойно сказал он. - Вот уж не ожидал вас здесь встретить. Что случилось?

— Мистер Карлайл позволил себе лишнее, — ответила Джоан ледяным тоном. — Разумеется, сейчас ему многое мож­но извинить, но все же у него нет никакого права оскорб­лять меня и моего жениха. Мистер Мортисс, - представила она своего спутника.

— Кажется, я вас здесь уже видел, — заметил Гловер.

— Собственно, я пришел забрать свои вещи, - сказал Мортисс. - Переселяюсь в другой отель, где остановилась Джоан.

— Не терпится! — зло бросил Патрик. — Дождались, на­конец.

— Замолчите! — оборвала его Джоан. — Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?! В конце концов, я тоже могу сказать, что теперь вы получите все деньги Роджера и у вас не будет нужды выпрашивать их.

— Мисс Уинд! — укоризненно сказал Гловер.

— Он сам виноват! — вспыхнула Джоан. — Вы еще не все слышали, что он тут кричал. Будто мы виноваты в том, что Роджер погиб.

— Нет! — Патрик поднял руку, словно защищаясь от чего-то, и попятился. — Нет, нет, я этого не говорил!

Круто повернувшись, он бросился бежать к отелю.

— Пойдите с ним, - сказал Бэрридж Гловеру, сам он держал сенбернара и не решался отпустить его: пес по-преж­нему тянулся к Мортиссу с явно враждебными намерениями.

— Я присмотрю за Патриком, не беспокойтесь, — уже на ходу ответил Гловер.

— Пожалуйста, подержите собаку, пока мы не уйдем, — попросила Джоан. — Мы быстро, вещи Сирила уже собраны.

Они направились к отелю, а Бэрридж повел Ника в проти­воположную сторону. Патрик убежал вместе с поводком, и вести за ошейник упирающегося пса было тяжело и неудобно. Бэрридж присел на нагретый солнцем валун; Ник, все еще недовольно ворча, стоял рядом.

"Согласится ли Патрик уехать сегодня? — раздумывал Бэрридж. — Предвидеть его реакцию невозможно... Что если он заупрямится?"

— Чертова собака! — воскликнул он, обнаружив, что Ник исчез; задумавшись, он выпустил ошейник, и пес этим вос­пользовался. — Ник! Некогда мне сейчас с тобой возиться! Ник, Ник! — Сенбернар лаял где-то близко, и Бэрридж пошел туда. — Куда тебя несет? Ник! Поди сюда, Ник! - Однако со­бака упорно продолжала продираться через густой кустарник, словно нарочно выбрав самый заросший участок. — Ловит он там кого, что ли? — пробормотал Бэрридж, обходя за­росли.

Он периодически звал собаку, Ник отвечал лаем, но не воз­вращался. Наконец, он перестал лаять, и вскоре Бэрридж понял почему — когда сенбернар выбрался из кустарника, в его зубах что-то блестело. Разжав пасть, Ник положил на­ходку к ногам доктора — это были мужские часы с браслетом. Часть браслета и заднюю крышку покрывало что-то темное, напоминающее засохшую кровь. Бэрридж осторожно поскоблил крышку ногтем, и из-под слоя грязи и крови выступила надпись: "Роджеру от Камиллы".

Часы принадлежали Роджеру Карлайлу! Бэрридж огляделся — как они попали в этот кустарник, расположенный в стороне от тропы, по которой Роджер ушел к пещерам? Упасть с его руки после смерти они тоже не могли: путь, по которому принесли тело, проходил в двухстах ярдах отсюда. Кроме того, хотя стекло было разбито, уцелевшие стрелки показывали десять часов пять минут — время, когда Роджер Карлайл, по свидетельству спутников, гулял вместе с ними далеко отсюда.

Ник повернул голову направо и принюхался: со стороны отеля показались Ли и Уиллис.

— Не укусит? - спросил Ли, кивнув на сенбернара.

— Нет, но лучше его не трогайте.

— Вы разбили свои часы? — спросил Уиллис, глядя на руку Бэрриджа.

— Это не мои часы, — медленно ответил Бэрридж. — Их нашел Ник. Это часы Роджера Карлайла, и я хотел бы знать, как они сюда попали.

— Да, действительно, — неуверенно сказал Ли, и было не­понятно, к чему относится это подтверждение, то ли к тому, что часы принадлежат Роджеру, то ли к тому, что он тоже хотел бы знать, как они здесь оказались.

— Их забросил сюда Патрик, — объяснил Уиллис. — Когда мы гуляли, сэр Карлайл ударился рукой о сучок, разбил часы и отдал их Патрику. На обратном пути, когда мы были уже втроем, Патрик зачем-то свернул с тропы и выбросил их. Он был потрясен случившимся и совершенно не соображал, что и зачем делает... Вы идете в отель, мистер Бэрридж?

— Да.

— Тогда мы вас покидаем, — сказал Уиллис, быстро взглянув на Ли. — Мы еще немного погуляем.

Тропинки здесь не было, и Бэрридж зашагал напрямик, выбирая наименее заросшие места. Минут через пять впереди раздался крик. Подбежав, Бэрридж увидел лежащего ничком на земле Ли, Уиллиса рядом не было. Бэрридж перевернул пострадавшего лицом вверх - на лбу виднелся след удара. Достав платок, доктор вытер кровь. Ли открыл глаза.

— Спасибо, мистер Бэрридж. Я споткнулся, упал и очень неудачно ударился головой. — Это заявление подтверждал валявшийся рядом небольшой камень со следами крови. — Пожалуйста, помогите мне сесть.

— Вам лучше? — спросил Бэрридж, прислонив Ли к ство­лу дерева.

— Да, только голова сильно кружится. Пожалуйста, подождите немного, я бы хотел вернуться в отель вместе с вами.

— А где мистер Уиллис?

— Мы с ним разошлись, — неопределенно ответил Ли.

Посидев минут двадцать, он встал и очень медленно по­шел, то и дело жалуясь на головокружение; дважды они останавливались, чтобы отдохнуть. В отеле Ли поблагодарил доктора за помощь и направился в свой номер. Бэрриджа задержал хозяин отеля.

— Месье, мне право же неловко обращаться к вам из-за такого пустяка... — Он замялся.

— В чем дело?

— Месье Карлайл тогда взял у меня самую толстую веревку, последний моток, такой у меня больше нет, а мне она сей­час очень нужна. Я понимаю, беспокоить его теперь из-за ка­кой-то веревки бестактно. Может быть, вы сами посмотрите, не валяется ли она у него где-нибудь? Она была при нем, ког­да они вернулись, я видел.

— Хорошо, я посмотрю, — пообещал Бэрридж.

Патрик стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу.

— Патрик, сядь сюда, — сказал Бэрридж, пододвигая ему кресло.

Патрик с безучастным видом подчинился.

— Ник нашел часы, — сообщил Бэрридж, внимательно гля­дя ему в лицо.

Это заявление не произвело на Патрика никакого впечат­ления.

— Это я забросил их в кустарник, — равнодушно сказал он. — Не могу объяснить зачем, я вообще плохо помню обрат­ный путь. Роджер ударился запястьем о дерево, ушиб руку и разбил часы. Он отдал их мне, а я потом выбросил.

Расспрашивать о подробностях Бэрридж не решился, да и о чем спрашивать? Зачем он свернул с тропы и углубился в кустарник? По той же причине, по которой бросил часы: не стоит искать логики в поступках человека, который нахо­дится в таком состоянии. Оставив его в покое, Бэрридж ос­мотрел комнату, затем заглянул во вторую. Патрик, казалось, не обращавший на него внимания, вдруг спросил:

— Вы что-то ищете?

— Да, веревку, которую вы брали у хозяина отеля. Не помните, куда вы ее положили?

На мгновение лицо Патрика исказила судорожная гри­маса.

— Зачем... зачем вам эта веревка?

— Он просил вернуть, если можно. Вы взяли последний моток.

— Я не знаю... не помню. Я заплачу за нее. Оставьте меня в покое! — крикнул Патрик. — Что вам от меня надо?

— Успокойтесь, Патрик! — Бэрридж уже сожалел, что за­говорил о веревке и тем самым лишний раз напомнил Патрику о происшествии, которое, наверняка, стояло у него перед глазами. — Вам надо побыстрее вернуться в Англию. Как вы смотрите на то, чтобы уехать со мной сегодня?

Вопреки опасениям Бэрриджа, Патрик безропотно согла­сился. Они покинули отель в тот же вечер.

По завещанию, составленному Роджером Карлайлом пять лет назад, его состояние перешло к Патрику; десять тысяч фунтов получил Фрэнсис Гловер.

— Точно не знаю, — невразумительно ответил Патрик. — Придут Мортиссы, Джоан Уинд вышла замуж за мистера Мортисса и сама Луиза, наверно с Гловером.

— Это все родственники или близкие знакомые вашей семьи. А я зачем?...

— Вы тоже... Луиза просила пригласить и вас.

— Вам отлично известно, что у меня есть клиника и, сле­довательно, я не принадлежу к числу людей, томящихся от безделья. Тратить время на прихоти мисс Олбени представляется мне неразумным. Я спросил вас, нужен ли мой приезд лично вам, и вы ответили "да", однако вы, по-видимому, ме­ня просто не поняли.

— Я понял, — тихо сказал Патрик. — Простите. Мне в са­мом деле надо... Я не могу быть среди них один...

Вид у него был совершенно потерянный. Бэрриджу стало неловко за свой резкий тон, и он с улыбкой сказал:

— Я не выспался и потому готов ворчать по любому по­воду и даже без повода. — Патрик в ответ тоже улыбнулся, но как-то неуверенно и беспокойно. — В какое время мне к вам прийти?

— Вечером, к шести.

— Ровно в шесть я буду у вас. Вы живете там же?

— Да... Я думал, вы сразу поедете со мной.

— Я предпочел бы сначала устроиться в гостинице.

— Но я надеялся, что вы остановитесь у меня. Пожалуйста...

У Бэрриджа появилось ощущение, что Патрик ждет от него какой-то помощи, он согласился, и они пошли по уже опустевшей платформе.

— Нога не беспокоит? — задал Бэрридж профессиональный вопрос.

— Нет, спасибо, все в порядке.

Когда они уселись в серебристый "ягуар” Патрика, Бэрридж шутливым тоном спросил:

— Так что же мисс Олбени намеревается нам сообщить?

— Она мне не сказала. — Патрик явно что-то недоговаривал. — У Луизы через месяц свадьба: она выходит замуж за Фрэнсиса.

— За Фрэнсиса Гловера?

— Да. Он давно за ней ухаживал, но Луиза не воспринимала это всерьез, пока... — Патрик запнулся. — Словом, тогда у нее были другие планы, а потом... — Он снова запнулся закончил не совсем связно: — Теперь она выходит замуж за Гловера...

К сожалению, Бэрридж не мог позволить себе задать вопрос, возникший еще полгода назад, когда он прочитал в газете сообщение о браке сэра Патрика Карлайла и леди Камиллы Гилсленд: спрашивать, почему тот женился на невесте Роджера, было более чем бестактно.  

Большой двухэтажный особняк Карлайлов внешне ни­чем не отличался от других домов этого фешенебельного квартала, но внутри был обставлен с роскошью, которой только хороший вкус хозяина — или хозяйки — мешал превратиться в чрезмерную. Бэрридж бывал в этом доме при Роджере — тогда он выглядел иначе.

—  Пойдемте, я познакомлю вас с моей женой, — сказал Патрик, искоса посмотрев на Бэрриджа.

Навстречу им поднялась необычайно красивая, высокая темноволосая молодая женщина.

"В театре она играла бы в античных трагедиях и непре­менно царицу — в ее красоте есть нечто царственное”, — ре­шил Бэрридж.

Вскоре Патрик сказал, что ему надо позвонить, и вышел, оставив их вдвоем. Разговаривая с леди Камиллой, Бэрридж подумал, что эта женщина была бы прекрасной парой для Роджера, представить же ее рядом с Патриком, хотя он толь­ко что видел их вместе, ему почему-то не удавалось. С неяс­ным сожалением он вспомнил рыжеволосую девушку с задорной улыбкой, которую видел на фотографии.

Когда Патрик вернулся, Камилла заявила, что ей надо отдать кое-какие распоряжения прислуге, чтобы подготовить­ся к вечернему приему гостей, и в свою очередь покинула их.

Патрик старался продолжить легкий, непринужденный разговор, начатый женой, но ему это не удавалось, напускное оживление постепенно сменилось крайней рассеянностью, нес­колько раз он останавливался на середине фразы, а потом, опомнившись, продолжал порой без всякой связи с предыду­щим.

Был момент, когда Бэрриджу показалось, что Патрик хочет сказать нечто важное, но он так и не решился.

Около трех часов Бэрридж прошел в приготовленную для него комнату, предварительно выбрав в библиотеке пару книг, чтобы чем-то занять себя до шести, однако, прочитав десяток страниц, обнаружил, что его мысли тянутся к иному предмету. Бэрридж был человеком наблюдательным и склон­ным к логическому анализу; хотя он был хирургом, и хирур­гом довольно известным, его интересовала психология, и он часто задавался вопросом, почему он — или она — ведут себя так, а не иначе. Это своего рода любопытство, являвшееся свойством натуры, не заходило настолько далеко, чтобы пред­принимать какие-либо специальные действия для его удовлет­ворения, поскольку, кроме того, он, считая, предосудитель­ным вмешиваться в чужие дела, знал,что его мысленные логи­ческие построения никого не задевали, и занимался ими с чистой совестью. Со вчерашнего дня, когда позвонил Патрик и по­просил приехать, в распоряжении Бэрриджа оказалось достается мне неразумным. Я спросил вас, нужен ли мой приезд лично вам, и вы ответили "да", однако вы, по-видимому, ме­ня просто не поняли.

— Я понял, — тихо сказал Патрик. — Простите. Мне в са­мом деле надо... Я не могу быть среди них один...

Вид у него был совершенно потерянный. Бэрриджу стало неловко за свой резкий тон,и он с улыбкой сказал:

— Я не выспался и потому готов ворчать по любому по­воду и даже без повода. — Патрик в ответ тоже улыбнулся, но как-то неуверенно и беспокойно. — В какое время мне к вам прийти?

— Вечером, к шести.

— Ровно в шесть я буду у вас. Вы живете там же?

- Да... Я думал, вы сразу поедете со мной.

— Я предпочел бы сначала устроиться в гостинице.

— Но я надеялся, что вы остановитесь у меня. Пожалуйста...

У Бэрриджа появилось ощущение, что Патрик ждет от него какой-то помощи, он согласился, и они пошли по уже опустевшей платформе.

— Нога не беспокоит? — задал Бэрридж профессиональный вопрос.

— Нет, спасибо, все в порядке.

Когда они уселись в серебристый "ягуар” Патрика, Бэр­ридж шутливым тоном спросил:

— Так что же мисс Олбени намеревается нам сообщить?

— Она мне не сказала. — Патрик явно что-то недоговари­вал. — У Луизы через месяц свадьба: она выходит замуж за Фрэнсиса.

— За Фрэнсиса Гловера?

— Да. Он давно за ней ухаживал, но Луиза не восприни­мала это всерьез, пока... — Патрик запнулся. — Словом, тогда у нее были другие планы, а потом... — Он снова запнулся закончил не совсем связно: — Теперь она выходит замуж за Гловера...

К сожалению, Бэрридж не мог позволить себе задать воп­рос, возникший еще полгода назад, когда он прочитал в газете сообщение о браке сэра Патрика Карлайла и леди Камиллы Гилсленд: спрашивать, почему тот женился на невесте Роджера, было более чем бестактно. 

Большой двухэтажный особняк Карлайлов внешне ни­чем не отличался от других домов этого фешенебельного квартала, но внутри был обставлен с роскошью, которой только хороший вкус хозяина — или хозяйки — мешал превратиться в чрезмерную. Бэрридж бывал в этом доме при Роджере — тогда он выглядел иначе.

— Пойдемте, я познакомлю вас с моей женой, — сказал Патрик, искоса посмотрев на Бэрриджа.

Навстречу им поднялась необычайно красивая, высокая темноволосая молодая женщина.

"В театре она играла бы в античных трагедиях и непре­менно царицу — в ее красоте есть нечто царственное”, — ре­шил Бэрридж.

Вскоре Патрик сказал, что ему надо позвонить, и вышел, оставив их вдвоем. Разговаривая с леди Камиллой, Бэрридж подумал, что эта женщина была бы прекрасной парой для Роджера, представить же ее рядом с Патриком, хотя он толь­ко что видел их вместе, ему почему-то не удавалось. С неяс­ным сожалением он вспомнил рыжеволосую девушку с задорной улыбкой, которую видел на фотографии.

Когда Патрик вернулся, Камилла заявила, что ей надо отдать кое-какие распоряжения прислуге, чтобы подготовить­ся к вечернему приему гостей, и в свою очередь покинула их.

Патрик старался продолжить легкий, непринужденный разговор, начатый женой, но ему это не удавалось, напускное оживление постепенно сменилось крайней рассеянностью, несколько раз он останавливался на середине фразы, а потом, опомнившись, продолжал порой без всякой связи с предыду­щим.

Был момент, когда Бэрриджу показалось, что Патрик хочет сказать нечто важное, но он так и не решился.

Около трех часов Бэрридж прошел в приготовленную для него комнату, предварительно выбрав в библиотеке пару книг, чтобы чем-то занять себя до шести, однако, прочитав десяток страниц, обнаружил, что его мысли тянутся к иному предмету. Бэрридж был человеком наблюдательным и склонным к логическому анализу; хотя он был хирургом, и хирур­гом довольно известным, его интересовала психология, и он часто задавался вопросом, почему он — или она — ведут себя так, а не иначе. Это своего рода любопытство, являвшееся свойством натуры, не заходило настолько далеко, чтобы пред­принимать какие-либо специальные действия для его удовлет­ворения, поскольку, кроме того, он, считая, предосудитель­ным вмешиваться в чужие дела, знал,что его мысленные логи­ческие построения никого не задевали, и занимался ими с чист­ой совестью. Со вчерашнего дня, когда позвонил Патрик и по­просил приехать, в распоряжении Бэрриджа оказалось достаточно разных странностей, которые занимали его гораздо больше самого увлекательного сюжета.

Первыми приехали Мортиссы. И Джоан, и Сирил держались так, словно никаких разногласий между ними и хозяином дома не существовало; очевидно, за минувшее время им уже доводилось встречаться и прошлые недоразумения были либо улажены, либо со взаимного согласия преданы забвению. Сле­дующий гость явился для Бэрриджа неожиданностью — пере­числяя, кто придет, Патрик не упомянул Альберта Ли. Удиви­ла Бэрриджа и реакция сидевшего рядом с ним Патрика: когда Ли вошел в гостиную, тот вздрогнул, словно появление этого человека и для него оказалось неожиданностью, причем неприятной, и это выглядело совсем уж странно, если учесть, что гостей приглашал он сам. Или Ли пригласил кто-то другой? Патрик старался держаться спокойно и непринужден­но, словно они собрались на самую обычную вечеринку, од­нако Бэрридж чувствовал в нем внутреннюю напряженность, особенно после прихода Ли. Патрик представил Ли Мортиссам и Камилле, из чего Бэрридж заключил, что тот был в доме Карлайлов впервые, после чего Ли расположился возле камина. Камилла сидела на софе, Мортиссы — на диване у двери на балкон. Патрик прохаживался по гостиной и, оказавшись рядом с креслом Ли, тихо спросил:

— Мистер Уиллис придет позже?

— Уиллис? О ком вы говорите? — вопросом на вопрос ответил Ли, подняв брови.

На лице Патрика отразилось замешательство.

— Вы же были тогда вместе.

— А, вы имеете в виду его... — Ли пожал плечами. — Так я его в сущности не знаю. Мы познакомились по дороге, в по­езде. Он уехал из отеля вскоре после вас и больше мы не встречались.

Бэрридж насторожился.

— Кажется, вы мне тогда говорили, что вы оба из Лон­дона, — небрежно заметил он.

— Возможно, мистер Уиллис при знакомстве обмолвился, что живет в Лондоне. Я уже не помню всех подробностей.

"Он определенно лжет, — подумал Бэрридж. — Судя по тому, как они держались друг с другом, они были давно и хорошо знакомы".

Когда Патрик отошел, Бэрридж перехватил взгляд, которым Ли проводил его, — смесь откровенной неприязни и презрения.

Двадцать минут седьмого в ворота въехала красная малолитражка Луизы Олбени, вела ее сама Луиза, Фрэнсис Гловер сидел рядом. Патрик спустился встретить их. Через открытую дверь гостиной было видно, как все трое поднимаются по ле­стнице, впереди Луиза, мужчины за ней. На последних ступеньках Гловер по-дружески положил руку на плечо Патрика и сказал:

— Зайдем в кабинет, я хочу с вами поговорить.

Патрик нервно дернулся (он старался взять себя в руки, но было заметно, что нервы его на пределе) и после секундно­го колебания кивнул и направился к кабинету. Входившая в гостиную Луиза обернулась с недовольной гримасой, но муж­чины уже ушли.

Только сейчас Бэрридж в полной мере оценил умение леди Камиллы превосходно держаться в любой ситуации. Уход мужа поставил ее в затруднительное положение: из пяти оставленных на ее попечение гостей с двоими - Ли и Бэрриджем — она была практически незнакома, а Луиза, как стало ясно после первых же фраз, которыми они обменялись, отно­силась к ней с откровенной неприязнью. Невозмутимое спо­койствие леди Камиллы, полностью игнорировавшей ее вызывающий тон, еще больше злило Луизу. Мортис­сы тихо беседовали в углу гостиной. Ли, похоже, нервничал и, подобно Патрику, пытался это скрыть, с преувеличенным интересом поддерживая любую тему, затронутую хозяйкой дома.

Расположившись рядом с Бэрриджем в кресле, где до это­го сидел Патрик, Луиза заявила, что хочет пить, и попросила какого-нибудь сока — лакей принес апельсиновый сок в бокалах с тонким рисунком в китайском стиле. Когда он прохо­дил мимо, Луиза взяла с подноса один бокал и сразу весь вы­пила. Лакей поставил остальные бокалы на маленький круглый столик и, возвращаясь, взял пустой бокал Луизы, которая посмотрела на свои часики, а затем, с нетерпением, на закрытую дверь гостиной. Джоан спросила у Камиллы, зачем они собрались, и та ответила, что этот вопрос следует задать мисс Олбени.

— Вам придется подождать. — Луиза обвела взглядом присутствующих. — Здесь пока не все собрались.

Джоан попросила мужа подать ей сок. Сирил взял два бокала — второй себе — и спросил Камиллу, не дать ли бокал и ей. Камилла отказалась, затем встала с софы и прошла в столовую. Мортиссу захотелось курить, но Джоан не любила запаха дыма, и он, вынув сигарету, вышел на балкон. Минут через двадцать после прибытия Луизы и Гловера Патрик с Фрэн­сисом вошли в гостиную. Луиза в это время брала второй бокал.

— Дорогая, ты, наверно, замерзла, — заботливо сказал Гловер, бросив взгляд на приоткрытую дверь балкона, где курил Сирил. — Я принесу из машины твою шаль. — И он быстро сбежал вниз по лестнице.

Дверь гостиной осталась открытой.

— Мне вовсе не холодно, — раздраженно заявила Луиза, однако Гловер ее уже не слышал.

Леди Камилла вернулась и села на прежнее место.

— Как идут дела вашей фирмы? — рассеянно спросил Патрик у Джоан.

— Об этом надо спрашивать Сирила, я в коммерции разбираюсь столь же плохо, как и в фармакологии.

— В фармакологии? — переспросила Камилла.

— Разве я не говорил тебе, что мистер Мортисс стал со­владельцем фармацевтической фирмы? — повернулся к ней Патрик.

— Почему фармацевтической? — спросила Камилла, об­ращаясь к Джоан. — Ваш муж — специалист в этой области?

— Да, он изучал фармакологию. Впрочем, для владельца фирмы это необязательно, важнее быть компетентным в финансовой части.

На лестнице показался Гловер с индийской шалью в ру­ках. Мортисс все еще курил на балконе, плотно закрыв дверь после слов Гловера.

— Пожалуй, и вправду холодновато, — сказала Луиза, зябко поежившись и как-то изменившись в лице.

На середине лестницы Гловер споткнулся, уронил шаль, поднял ее и, остановившись, стал отряхивать. Луиза поднесла руку к глазам.

— У меня кружится голова.

Услышав это, Гловер перестал возиться с шалью и быстро поднялся наверх. Проходя мимо столика, он взял бокал с со­ком и на ходу отпил несколько глотков. Неожиданно Луиза уронила свой бокал — почти пустой — схватилась руками за горло и хрипло, словно задыхаясь, крикнула:

— Гловер!... — привстала и рухнула на пол.

Бэрридж, сидевший ближе всех к Луизе, оказался возле нее первым и склонился над распростертым на ковре телом. Гловер тоже сделал движение в сторону Луизы, но вдруг как-то неловко шагнул вбок (раздался хруст стекла — под ноги ему попался упавший бокал Луизы), покачнулся, разлив содержимое своего бокала, последним усилием поставил его на столик, покачнулся снова, с искаженным лицом схватился за край камина и упал. Патрик, словно парализованный, за­стыл на своем месте. Ли вначале кинулся к Луизе, но потом в растерянности остановился между ней и Гловером.

— Она мертва, — произнес Бэрридж, поднимаясь.

— Сирил! - крикнула Джоан.

Мортисс стоял на балконе спиной к гостиной, отделенный от нее плотно закрытой дверью, — до крика Джоан он не за­мечал происходившего там, но услышав голос жены, он стре­мительно распахнул балконную дверь:

— Что случилось?

— Луиза... Она умерла.

— Помогите мистеру Бэрриджу, — сказала Камилла. — Что с Гловером? — Она повернулась к Бэрриджу.

— Он жив? — спросил Ли.

— Да. Надо уложить его куда-нибудь.

Мортисс и Ли подняли Гловера и перенесли на софу.

— Я вызову врача, — сказала Камилла, внешне сохра­нявшая присутствие духа. — И полицию, — добавила она, вопросительно глядя на Патрика. Тот молчал и не двигался с места, хотя звонить в полицию следовало ему.

Леди Камилла сняла телефонную трубку.

 Настораживало и то, что присутствующие собрались в доме Карлайлов по настоянию Луизы, которая намеревалась сообщить нечто важное, однако, что именно, Бэрридж не знал.

Патрик Карлайл повторил то же самое: намерения Луизы ему неизвестны. Когда инспектор выразил свое удивление этим обстоятельством (казалось бы, собирая людей в чужом доме, Луиза должна была объяснить хозяину, зачем она это делает), Патрик сказал, что Луиза была взбалмошной особой и, вполне вероятно, ее заявление свелось бы к какой-нибудь ерунде или розыгрышу. В качестве свидетеля Патрик принес мало пользы: большую часть времени он отсутствовал, нахо­дясь вместе с Гловером в своем кабинете, а когда они вошли в гостиную, Луиза уже держала в руках роковой бокал. На вопрос Мортона, почему он покинул гостей и уединился с Гловером в кабинете, Патрик ответил:

— Меня позвал Гловер. Он завел речь о завещании моего двоюродного брата и стал уверять, что нисколько не обижен тем обстоятельством, что состояние Роджера целиком пере­шло ко мне, а ему досталось только десять тысяч.

Когда очередь дошла до леди Карлайл, она заявила, что мисс Олбени звонила Патрику утром, когда тот уехал встре­чать Бэрриджа, но чего она хотела, неизвестно.

— Леди Карлайл, вы распорядились подать сок?

— Да. Мисс Олбени сказала, что хочет пить.

— Вы потом выходили из гостиной?

— Мне надо было взглянуть, все ли готово в столовой.

— Скажите, у кого-нибудь из присутствующих, по-вашему, были основания желать смерти мисс Олбени?

— Я удивлена, что вы задаете мне такой вопрос, инспектор, — с непроницаемым лицом ответила Камилла Карлайл, сделав ударение на слове "такой". — Разумеется, нет.

После Мортиссов, которые не добавили ничего нового, инспектор начал расспрашивать Альберта Ли, оказавшегося адвокатом, что, впрочем, по его словам, не имело никакого отношения к данному делу.

— Мистер Ли, вам известно, что собиралась сообщить присутствующим мисс Олбени?

— Нет, она мне этого не говорила. Попросила прийти сегодня вечером сюда, и все.

Инспектор Мортон насторожился.

— Она попросила? Разве вас пригласил не сэр Карлайл?

— Меня пригласила мисс Олбени.

Мортону эта деталь показалась любопытной.

— Что она вам сказала?

— Что вечером в доме сэра Карлайла соберутся несколько человек и что она просит меня прийти.

— Когда это было?

— Сегодня утром.

— Значит, утром вы виделись с мисс Олбени?

— Она позвонила мне по телефону.

— Вы хорошо знакомы с хозяевами дома, мистер Ли?

— Нет. Собственно, до сих пор я был знаком только с сэ­ром Карлайлом, его жену я увидел сегодня впервые.

— А с мисс Олбени?

— С ней, так же как с сэром Карлайлом, я познакомился год назад, когда ездил в Альпы. Мы жили в одном отеле.

Такой ответ не говорил ни о чем. Мортон окинул собе­седника испытующим взглядом.

— И это все?

— Да.

— Итак, один малознакомый вам человек — мисс Олбени — приглашает вас в дом другого, столь же малознакомого человека, сэра Карлайла, причем неизвестно зачем, и вы при­ходите. Согласитесь, что со стороны это выглядит несколько странно. Я вынужден попросить вас уточнить ситуацию, — вежливо сказал Мортон.

Ли покраснел и отвел взгляд.

— Простите, я не понял вашего вопроса.

— Вопрос относится к мисс Олбени.

— После нашего знакомства в Альпах я случайно увидел ее на улице здесь, в Лондоне. Мы разговорились... Затем встречались еще несколько раз.

— Она вам нравилась?

— Мисс Олбени производила приятное впечатление, — ос­торожно ответил Ли.

— Вы состояли с ней в интимных отношениях? — прямо спросил Мортон.

На сей раз Ли ответил сразу, не задумываясь.

— Нет. Мы были хорошими знакомыми, и только.

От Альберта Ли инспектору больше не удалось ничего узнать.

Фрэнсис Гловер был отправлен в больницу в бессознательном состоянии. Анализ остатков жидкости в бокале Гловера и на осколках бокала Луизы показал, что они содержат один и тот же сильный быстродействующий яд.

Инспектор Мортон возлагал особые надежды на Гловера; он надеялся, что жених Луизы Олбени знает о ее намерениях и что именно поэтому его пытались убить. Мортон с нетер­пением ждал, когда состояние Гловера позволит ему отве­чать на вопросы. Этот момент наступил утром следующего дня. Инспектор начал с того, что попросил Гловера по поряд­ку рассказать о происходившем в тот вечер в доме Карлайлов.

— Когда мы с Луизой приехали, она сразу направилась в гостиную. Дверь была открыта, и я видел, что там уже сидели Мортиссы, леди Карлайл, доктор Бэрридж и мистер Ли. А мы с Патриком пошли в кабинет.

— Он хотел вам что-то сообщить наедине?

— Нет, это я сказал, что мне надо поговорить с ним. Дело в том, что между моей невестой, — на лице Гловера появилось страдальческое выражение, он уже знал о смерти Луизы, — и Карлайлами сложились напряженные отношения. Она была против визитов в их дом, поэтому я несколько раз отклонял приглашения Патрика. Потом мне пришло в голову, что он может истолковать это совершенно неверно. Мне было бы крайне неприятно, если бы он решил, что я избегаю его пото­му, что обижен завещанием Роджера Карлайла. Я всегда знал, что Патрик является его наследником, и это, разумеется, было естественно — ведь они двоюродные братья, тогда как мое родство с Роджером гораздо более дальнее. Завещание Роджера было вполне справедливым, и я огорчился бы, если бы Патрик стал думать, что я считаю иначе. Мы поговорили с ним на эту тему, а затем пошли в гостиную.

— Вспомните, кто где в это время находился.

— Постараюсь. — Гловер задумался. — Пожалуй, было так: миссис Мортисс сидела на диване возле балкона, ее мужа не было... Да, точно, он стоял на балконе, курил, кажется. Луиза стояла возле столика и как раз брала бокал. Зачем она его взяла! — Гловер провел рукой по лицу.

— Сочувствую вам, мистер Гловер, — мягко сказал Мор­тон. — Я прекрасно понимаю, как вам тяжело вспоминать эти события, но поверьте, ваши показания очень важны для следствия.

— Да, я понимаю. — Кончиками пальцев Гловер потер лоб. — Еще доктор Бэрридж и мистер Ли — они сидели в крес­лах около камина.

— Кто-нибудь, кроме мисс Олбени, держал в руках бокал?

— Да, Джоан Мортисс.

— А еще?

— Больше никто, — неуверенно ответил Гловер. — Вернее, я не заметил. В гостиной было прохладно, из-за открытой две­ри с балкона дуло, я решил принести Луизе шаль и пошел вниз, к машине.

— А потом?

— Когда я вернулся, все были на тех же местах. Леди Камилла сидела на софе, а раньше, когда я вошел в гостиную в первый раз, вместе с Патриком, ее там не было. Луиза тоже уже сидела. И Патрик. Я хотел пить и, проходя мимо столи­ка с бокалами, взял один и немного выпил. Потом Луиза за­кричала... У меня закружилась голова, больше я ничего не помню.

— Благодарю вас, мистер Гловер. Скажите, вам известно, с какой целью мисс Олбени приехала в дом Карлайлов?

— Она собиралась сделать некое сообщение.

— О чем?

Гловер замялся.

— Мистер Гловер, разве вы не хотите, чтобы мы нашли убийцу вашей невесты?

— Поймите меня правильно, инспектор! Вы задали воп­рос, имеющий большое значение, а я не могу ответить на него со стопроцентной уверенностью. Луиза не говорила о своих намерениях прямо. Был только намек, одна фраза... — Гловер обреченно вздохнул. - Вы, конечно, будете настаивать... Хо­рошо, скажу, но прошу учесть, что это был только намек.

Инспектор нетерпеливо кивнул.

— Да-да, я учту. Так что же сказала мисс Олбени?

— Она намекнула, что располагает сведениями, из-за которых у леди Карлайл будут неприятности.

— Какого рода неприятности она имела в виду?

— У меня сложилось впечатление, что Луиза знала нечто, компрометирующее леди Камиллу, и собиралась сказать об этом при свидетелях. Думаю, главным образом, при ее муже.

— Это были сведения личного характера?

— Мне показалось, что да.

— Какие отношения были между мисс Олбени и леди Карлайл?

— Плохие. По-моему, Луиза ее ненавидела.

— Почему.

— Мне тяжело об этом говорить, — помедлив, ответил Гловер. — Дело в том, что Луизе нравился Роджер Карлайл, а он собирался жениться на леди Камилле. Женская ревность... Луиза даже на свадьбу Камиллы с Патриком не по­шла, хотя ее приглашали.

Инспектор Мортон удивленно поднял брови.

— Насколько я вас понял, Патрик Карлайл женился на бывшей невесте своего двоюродного брата?

— Да, именно так. После гибели Роджера Патрик поехал к ней, и очевидно, она произвела на него сильное впечатление. Вы же ее видели...

"Неудивительно, — подумал Мортон. — Леди Камилла на редкость красивая женщина".

— Она богата? — спросил он.

— Нет. Разорившаяся аристократическая семья.

— Мистер Гловер, постарайтесь вспомнить, что именно сказала вам мисс Олбени относительно леди Карлайл.

— Сейчас... Это было накануне, в среду вечером... Мы си­дели за столом, ужинали... Она сказала: "Эта гордячка корчит из себя королеву, но я покажу Патрику, на ком он женился". Да, так или что-то очень близкое к этому.

— Вы не спросили, что она имеет в виду?

— Нет. Признаться, я тогда просто не придал ее словам особого значения.

— Вы сказали, что это было в среду. Где?

— В моем доме. Она приехала ко мне днем, около часа.

— Что делала мисс Олбени после?

— Ничего. Мы весь день никуда не выходили.

— Вечером она уехала к себе или осталась у вас?

— Она собиралась ехать домой, но машина забарахлила. Так, ерунда, в четверг я сам починил, а тогда не хотелось возиться, поздно уже было. Луиза осталась у меня.

— Она и прежде ночевала у вас?

— Да, — после некоторого колебания ответил Гловер. — Мы же собирались пожениться... Из моего дома мы и поехали в четверг к Патрику.

Мотивы убийства вырисовывались достаточно четко. Итак, во-первых, мисс Олбени собиралась сообщить что-то, компрометирующее леди Карлайл; во-вторых, между ними, по словам самой леди Карлайл, в четверг утром состоялся телефонный разговор, во время которого мисс Олбени могла сказать нечто, из чего Камилла Карлайл поняла, что ей грозит опасность. Чтобы ответить на вопрос, в чем заключалась эта опасность, следовало заняться прошлым леди Карлайл, урожденной Гилсленд.

— Последний вопрос, мистер Гловер, — сказал инспектор. — В четверг утром мисс Олбени звонила мистеру Ли. Вы слышали их разговор?

Гловер рывком приподнялся на подушках.

— Она ему звонила? — переспросил он, и его бледное лицо исказилось от волнения. — Зачем?

"А он ревновал к мистеру Ли свою невесту!" — подумал инспектор Мортон, а вслух сказал:

— Разве вы не знали, что к Карлайлам его пригласила мисс Олбени?

— Нет. Утром я чинил ее машину; должно быть, Луиза звонила ему как раз в это время. Вы думаете, что, приглашая его, она сказала что-нибудь существенное?

— Когда приглашаешь человека в чужой дом, естественно объяснить зачем.

— Спросите об этом самого мистера Ли, — сказал Гловер, настороженно глядя на Мортона.

— Спрашивал. Он утверждает, что мисс Олбени никак не объяснила свое приглашение.

— А-а, — протянул Гловер, откидываясь на подушки. — Это в духе Луизы, она не любила объяснять свои поступки. Простите, инспектор, но я устал.

Теперь в деле появился просвет: инспектор знал, кто был заинтересован в смерти Луизы Олбени и ее жениха, однако было по-прежнему неясно, каким образом Камилла Карлайл подсыпала в бокалы яд. Правда, она покинула гостиную и проходила мимо столика как раз перед тем, как Луиза взяла отравленный бокал. Допустим даже, что леди Карлайл все же сумела незаметно всыпать яд в два бокала, но откуда ей было знать, кто их возьмет? Или она намеревалась сама устроить так, чтобы один из них взяла Луиза, а второй - Гловер? Но тогда зачем она вышла? Ведь пока она отсутствовала, отрав­ленные бокалы мог взять кто-то другой из присутствующих.

Мортон чувствовал, что эту загадку ему сейчас не разгадать, и начал с другого конца: постарался выяснить, какие сведения, разглашения которых Камилла Карлайл боялась настолько, что решилась на убийство, попали в руки Луизы Олбени. На этом пути Мортона ждали одни разочарования: ему не удалось узнать ровным счетом ничего такого, что бро­сало бы тень на репутацию леди Камиллы. До замужества она жила с родителями и вела замкнутый образ жизни, вероятно из гордости, так как средства семьи были очень ограничены.

С Роджером Карлайлом она познакомилась случайно, когда сенбернар, с которым Роджер гулял в парке, подобрал потерянную ею сумочку; в день смерти своего первого жениха она находилась в Лондоне. У Камиллы Гилсленд не было знакомств, которые стоило скрывать. Несмотря на полученные сведения, Мортон был уверен: однажды она совершила нечто, что могло погубить ее, если бы об этом узнал ее муж; по мнению инспектора, здесь был замешан мужчина. Мортон побеседовал с Патриком Карлайлом, не раскры­вая своих соображений, Гловера он просил пока молчать о том, что сказала Луиза. Чтобы Патрик раньше времени не догадался, куда он клонит, Мортон предварительно задал кое-какие вопросы, не имеющие прямого отношения к тому, что его интересовало на самом деле, после чего спросил, какие отношения существовали между его женой и сводной сестрой.

— Они очень редко встречались, всего три-четыре раза, — уклонился Патрик от прямого ответа. — Вряд ли тут уместно говорить о каких-то отношениях.

Держался он очень настороженно и на все вопросы отвечал не сразу, каждый раз тщательно обдумывая, что сказать; однако сейчас, в отличие от первого разговора, состоявшегося сразу после убийства, его поведение не вызывало у Мортона подозрений: он уже знал, что Патрик Карлайл лечился у психиатра, а убийство Луизы могло резко ухудшить его состояние.

— А все-таки, сэр Карлайл? Постарайтесь что-нибудь при­помнить.

— Луизе мало кто нравился, — хмуро сказал Патрик. — Она во всех находила недостатки и не считала нужным таить свои открытия.

— Чем же ей не нравилась ваша жена?

— Она мне этого не говорила. Возможно, Луиза ей просто завидовала.

— Сэр Карлайл, у меня есть сведения, что мисс Олбени знала нечто, порочащее вашу жену, — решился Мортон.

Патрик уставился на него с таким странным видом, что инспектор Мортон усомнился в правильности своего по­ступка, а когда Патрик вдруг начал истерически смеяться, подумал, что придется прибегнуть к помощи врача; однако смех оборвался так же внезапно, как начался, и Патрик сказал:

— Наверняка Луиза хотела устроить какую-нибудь без­образную сцену мне или моей жене. Она получила бы одина­ковое удовольствие, досадив любому из нас. Для этого она и собрала побольше народу: обожала театральные эффекты, с детства была на них помешана. Девчонкой она воображала себя гениальной актрисой и страшно злилась, если ею не восхищались. Ее любимой игрой было представлять сцены из спектаклей, где она, конечно же, выступала в роли главной героини. Когда я однажды сказал, что мне надоело ее кривлянье, она столкнула меня в пруд. Мне было тогда шесть лет, а ей десять. И сейчас она постаралась набрать побольше зрите­лей для своего выступления, которое, я уверен, оказалось бы пустым номером.

— Вы зло говорите о мисс Олбени.

Патрик опустил глаза и весь как-то съежился.

— Да, зря я так, — тихо сказал он. — Она ведь умерла...

— Ее убили, — уточнил Мортон. — И я намерен выяснить, кто это сделал.

— Выясняйте, — с удивительным равнодушием произнес Патрик. — Я ничем не могу вам помочь.

Мортон видел, что больше ничего не добьется.

— Как ваша жена относилась к мисс Олбени? — спросил он напоследок, но Патрик лишь повторил, что его жена слишком мало виделась с Луизой. На этом разговор закончился.

Кроме способа отравления, Мортону оставался неясен еще один момент: какой бы характер ни носило знакомство Луизы Олбени с Альбертом Ли, было совсем непонятно, за­чем она настаивала на его присутствии при разоблачении темных сторон прошлого Камиллы Карлайл, тем более что Луи­за явилась к Карлайлам в сопровождении своего жениха. Остальные приглашенные принадлежали, так сказать, к одному кругу, а Ли в доме Карлайлов был человеком посторонним.

Мортон допросил горничную Луизы, мисс Бейби, бойкую и словоохотливую особу лет двадцати пяти. Смертью хозяйки она была опечалена лишь постольку, поскольку по­теряла из-за этого место. Разговор с инспектором полиции доставлял ей удовольствие новизной положения и тем, что придавал ей самой определенную значительность. Войдя, она с любопытством оглядела помещение, а затем без тени сму­щения уставилась на Мортона.

— Мисс Бейби, вы давно служите у Луизы Олбени?

— Два года, сэр. Через три дня будет ровно два года, как я поступила к ней.

— За это время вы, несомненно, успели узнать всех зна­комых вашей хозяйки. Скажите, кто у нее бывал?

— Только мистер Гловер, ее жених.

— А еще?

— Больше никого. Не подумайте, сэр, что мисс Олбени вела замкнутый образ жизни! — Горничная ехидно улыбну­лась. - Совсем нет! Она любила развлекаться и умела весело проводить время. С женщинами она не дружила, подруг у нее не было, а знакомых мужчин - хоть отбавляй. Просто она не приглашала их к себе, встречалась с ними вне своей квартиры. Она была слишком осторожна и оберегала свою репутацию.

— Тогда почему вы решили, что у нее было много поклонников?    

— Она часто и подолгу разговаривала по телефону. Обыч­но она сама снимала трубку, но, когда ее не было дома или когда она мешкала, к телефону подходила я. За два года, сэр, ей только трижды звонили женские голоса, причем дважды из ателье.

— Припомните, доводилось ли вам слышать имя Аль­берта Ли?

Мисс Бейби старательно наморщила лоб.

— Нет, сэр, — сказала она с сожалением, — никогда не слы­шала. Насчет мужчин, сэр, могу рассказать только про мисте­ра Гловера. Так вот, сэр, — затараторила горничная, - мисс Олбени совсем его не любила и выходила за него замуж лишь потому, что считала этот брак подходящим. Верно, ничего лучше не подвернулось.

— Это она вам сама сказала?

— Нет, сэр, конечно нет! Она со мной такие вещи не обсуждала, но у меня есть глаза и уши.      

С этим инспектор Мортон был полностью согласен.

— Мисс Олбени при вас говорила что-либо о леди Карлайл? — продолжил он.

— Говорила, и еще как! Такие выражения настоящая леди никогда бы себе не позволила. Она ее ненавидела.

— Почему?

— Как же иначе, сэр? — Мисс Бейби раскраснелась от возбуждения. — Они же были соперницами. Когда был жив сэр Роджер Карлайл, мисс Олбени вовсю бегала за ним. Чего только она ни делала, чтобы выйти за него замуж, а он пред­почел леди Камиллу. Об этом я потом догадалась, когда он уже умер. Когда сэр Патрик Карлайл прислал приглаше­ние на свою свадьбу с леди Камиллой, мисс Олбени пришла в бешенство и изорвала это приглашение в клочья. Она тогда совсем потеряла голову от ярости, забыла про меня и кричала всякие ругательства, которые порядочной женщине и повторять-то стыдно. По ее выкрикам я и догадалась, что она видит в леди Камилле старую соперницу. И знаете, сэр, что ее больше всего бесило? То, что леди Камилла все равно добралась до состояния Карлайлов... Сэр Роджер погиб, так она за его двоюродного брата вышла, вот так! Мисс Олбени просто не могла этого пережить. Она прежде всего любила деньги.

— Расскажите, что делала ваша хозяйка в среду.

— В среду она уехала, утром, часов в одиннадцать. Сказала, что вернется завтра, в четверг то есть.

— В какое время она собиралась вернуться?

— Она сказала только, что в четверг, а про время не говорила.

— В её поведении было что-нибудь необычное? Например, она была взволнована?

— Нет, сэр, она была такой, как всегда.

— Она сказала, куда едет?

— К мистеру Гловеру. Он живет за городом, она иногда ездила к нему на день-другой.

— После отъезда ей кто-нибудь звонил?

— В среду — нет, было только письмо, которое принесли перед самым отъездом, и она взяла его с собой в машину. А в четверг днем звонили, около двух часов. В начале вто­рого я пошла в магазин, а когда вернулась, сразу услышала, как звонит телефон.

— Вы сняли трубку?

— Да. Мужской голос попросил Луизу.

— Он так и сказал "Луизу"? Или "мисс Олбени"?

— Луизу. Я сказала, что ее нет дома. Он спросил, где она, и я ответила, что мисс Олбени уехала к мистеру Гловеру.

— Говоривший назвал себя?

— Нет, сэр, но я узнала его голос. Не стала бы я кому по­пало сообщать, куда хозяйка уехала. Звонил сэр Карлайл. И знаете, сэр, вот он-то был очень взволнован. Да-да, я сразу поняла это по его голосу! А когда я сказала, что мисс Олбени еще вчера уехала, он бросил трубку.

"Любопытно, о чем он хотел с ней поговорить? — подумал Мортон. — Вполне допустимо, что в первом разговоре, в сре­ду, она намекнула, о чем пойдет речь, хотя он это отрицает, и он намеревался выяснить, в чем дело. Раз он звонил в ее квартиру, наверно, звонил потом и в дом Гловера”.

— А не говорила ли мисс Олбени, что поедет еще куда- нибудь?

— Нет, сэр. С какой стати ей подробно сообщать мне, где она собирается проводить время?

Мортон испытывал чувство досады: вопрос, когда Луиза Олбени приняла решение явиться в дом Карлайлов, оставался открытым. Сам он полагал, что, уезжая из дома в среду, она уже составила план действий. Патрик Карлайл говорил, что Луиза позвонила ему и попросила пригласить всех на вечер четверга в среду днем, в три часа; к Гловеру она выехала в одиннадцать утра, приехала, следовательно, около часа, если никуда не заезжала по дороге (это, впрочем, надлежало про­верить), поэтому навряд ли за оставшиеся два часа, находясь в доме Гловера, она получила какие-то новые, до сих пор не известные ей сведения. Источником такой информации мог бы быть только сам Гловер, но он утверждал, что ничего не знает, и у Мортона не было оснований сомневаться в его искренности.    

Упомянутое горничной письмо было обнаружено в сумочке Луизы и не содержало ничего, что хоть как-то касалось бы Камиллы Карлайл. Оно было отправлено из Парижа, подписано только именем — Жан, а из самого текста следовало, что Луиза летом встречалась с автором этого послания и сос­тояла с ним в близких отношениях. Очевидно, этот Жан был большим оригиналом: он в довольно витиеватых выражениях просил Луизу стать его женой. Мортон подумал, что мало кто прибегнул бы к такому способу, чтобы сделать женщине предложение, проще было позвонить, чтобы по крайней мере сразу узнать ответ, если уж по каким-то причинам он не мог приехать. Однако неведомый Жан имел полное право поступать как угодно. Для дела он интереса не представлял, по­скольку в момент преступления в особняке Карлайлов его не было.  

В доме Гловера проживала некая Марта Во, совмещавшая обязанности горничной и кухарки, кроме того, по вторникам и пятницам приходил садовник. Мисс Во, женщина лет тридцати, в отличие от горничной Луизы, держалась замкнуто и настороженно.

— Мисс Во, когда в среду приехала мисс Олбени?

— Около часа. Да, было без пяти час...

— Вы смотрели на часы?

— Да. Накануне я получила из ремонта свои часы и проверяла, точно ли они идут. Проходя через гостиную, я посмотре­ла на настенные часы, сверила со своими, и сразу подъехала машина мисс Олбени. 

— Расскажите, что она делала после приезда.

— Она вошла в дом, сняла плащ. Я повесила его на вешал­ку. Тут подошел мистер Гловер, и они направились в гостиную, а может, в какую-нибудь другую комнату, я не знаю. Минут через пятнадцать-двадцать они вдвоем вышли в сад.

— Мисс Олбени держалась, как всегда?

— Она же со мной не разговаривала, сэр, только отдала свой плащ.

— Но вы видели ее лицо?

— Да, сэр. Мисс Олбени всегда очень следит за собой и пользуется самой лучшей косметикой.

— Косметика меня не интересует. Какое у нее было выражение лица?  

— Выражение? — Марта Во была озадачена. — Никакого не было. То есть самое обычное, как всегда. Она протянула мне свой плащ, посмотрела в зеркало, потом повернулась к мистеру Гловеру.

— Она не была похожа на человека, потрясенного неожиданным известием?

— Нет, сэр.

— Хорошо, мисс Во. Что же было дальше?

— Мисс Олбени и мистер Гловер пошли в сад. Я уже говорила.

— Как долго они там пробыли?

— Часов до трех, сэр. Погода была хорошая, теплая.

— Мисс Олбени звонили?

— В среду — нет, сэр. Она звонила. Как вернулась в дом, так сразу и позвонила.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Я накрывала на стол и, проходя мимо гостиной, только видела, как она сняла трубку. Дверь в гостиную застеклена, из коридора все видно.

— Она долго говорила?

— Минут через десять я прошла по коридору обратно — она еще разговаривала.

"Она говорила с Карлайлом, — подумал Мортон. — По времени сходится". Итак, за эти два часа в доме Гловера она не узнала ничего нового, а когда приехала, не производила впечатление человека, потрясенного внезапным известием. Значит, она заранее все обдумала и приняла решение насчет визита к Карлайлам прежде, чем явилась к Гловеру.

Из дальнейшего времяпрепровождения Луизы Олбени инспектора больше всего интересовали ее телефонные разговоры с Камиллой Карлайл и Альбертом Ли.

— Утром в четверг мисс Олбени снова пользовалась телефоном. Вы видели, как она звонила? Или, может быть, что-нибудь слышали? — спросил он у горничной.

— Нет-нет, — торопливо ответила Марта Во, — я ничего не слышала. Я вытирала пыль в гостиной, а мисс Олбени звонила из кабинета мистера Гловера, где стоит параллельный аппарат. Ничего я не слышала, — повторила она.

— Тогда почему вы решили, что она оттуда звонила?

— Когда я пошла за водой, чтобы полить цветы, из ка­бинета доносился ее голос, а она была там одна. Мистер Гло­вер чинил ее машину, и разговаривать ей было не с кем, толь­ко если по телефону. К тому же потом она спросила телефонную книгу.

— Вы разобрали какие-нибудь слова?

— Нет, сэр.

— Во сколько это было?

— Не знаю, я тогда на часы не смотрела.

— Что было дальше?

— Ничего, сэр. Я полила цветы и ушла к себе.

— Но вы же сказали, что мисс Олбени спрашивала теле­фонную книгу.

Марта Во исподлобья окинула инспектора быстрым взглядом.

— Да, простите, сэр, я забыла. Мисс Олбени вошла в гостиную и спросила у меня телефонную книгу, а затем снова ушла в кабинет.        

"Она хотела позвонить кому-то, чей номер не знала, — от­метил про себя Мортон. — В ее записной книжке телефона Альберта Ли нет. Тут возможны два варианта: или она знала его наизусть и искала в книге другой телефон, или искала номер Ли. Утром она звонила в дом Карлайлов и разговаривала с леди Камиллой, но их телефон у нее записан. Скорее всего, с леди Камиллой она говорила перед тем, как спросила телефонную книгу".

— Потом днем ей позвонил мужчина, судя по голосу, молодой, — прервала его размышления мисс Во, впервые заговорив по собственной инициативе; до сих пор она только отвечала на вопросы Мортона. — Он спросил Луизу. Я позвала ее, но мисс Олбени не захотела подойти и велела сказать, что ее здесь нет.

"Патрик Карлайл. Луиза не стала с ним разговаривать, хотя утром сама звонила ему".

— Мисс Олбени листала телефонную книгу при вас?

— Не помню, — тихо ответила Марта Во, ее сложенные на коленях руки перестали теребить ремешок сумочки и застыли неподвижно.

— Как же так, мисс Во, — с упреком сказал Мортон. — Вы так прекрасно все помните: и как смотрели на часы, и что видели через дверь, а тут не помните. Мисс Олбени вышла из гостиной или стала листать книгу там же? Постарайтесь вспомнить. Итак, она листала книгу?        

— Да, — нехотя, как показалось Мортону, ответила Мар­та Во.

— Нашла нужный телефон и вышла с книгой или остави­ла ее в гостиной?

— Оставила, — едва слышно произнесла мисс Во.

— Вы закрыли книгу?

— Да... то есть, нет.

— Да или нет?

— Да.

— Мисс Во, — с нажимом сказал Мортон. — Бьюсь об заклад, что сейчас вы сообщите мне, на какой букве она была открыта. Я слушаю вас, мисс Во, внимательно слушаю.

— На букве "Л", — сказала Марта Во, и Мортон, наконец поймав ее взгляд, заметал в блеклых голубых глазах выражение страха.

"Ну и свидетели мне попались сегодня, — подумал он. — Одна чересчур бойкая, а вторая слово сказать боится. Очевидно, напугана самим фактом пребывания в полиции. По­пробуй из такой что-нибудь выудить. Хорошо хоть с Ли теперь проясняется. Луиза Олбени звонила ему и не знала его номера - значит, они действительно были едва знакомы, при более близких отношениях она не искала бы его номер в телефонной книге".

Мортону казалось, что, если бы он узнал содержание раз­говоров Луизы с леди Камиллой и Ли, многое стало бы ясным, так как один из этих разговоров кое в чем изменил намерения Луизы: до них она хотела поговорить с Патриком Карлайлом, а после не подошла к телефону, когда он позво­нил. Хотя роль Ли в назначенной встрече была по-прежнему туманна, большой интерес у Мортона вызывала беседа Луизы с леди Камиллой. Допрос Камиллы Карлайл, которой инспектор Мортон собирался предъявить обвинение в убийстве Луизы Олбени, он пока отложил и допросил еще раз Альберта Ли и Патрика Карлайла — обоих безрезультатно. Ли придерживался прежних показаний о том, что Луиза, позвонив ему в четверг утром, попросила вечером прийти в дом Карлайлов, не объясняя зачем. Патрик на вопрос, зачем он в четверг днем звонил Луизе сначала в ее квартиру, а затем в дом Гловера, сказал: он только хотел сообщить ей, что пригласил всех, кого она назвала в среду.

Допрос Камиллы Карлайл едва не пошатнул уверенность инспектора Мортона в ее виновности. Леди Карлайл держалась с полнейшей невозмутимостью и не допустила в своих показаниях ни малейшего противоречия, при этом она ни разу не пыталась уклониться от ответа на заданный вопрос или ответить неточно - словом, она производила впечатление чело­века, которому нечего скрывать. Относительно своего разговора с Луизой она заявила, что разговора, в сущности, не бы­ло: Луиза попросила позвать Патрика, а она ответила, что его нет дома, и спросила, надо ли что-нибудь передать. Луиза ответила, что не надо, и повесила трубку.

Хотя ни в машине Луизы, ни в ее квартире, так же как и в доме Гловера, не удалось обнаружить никаких материалов, касающихся Камиллы Карлайл, леди Карлайл было предъяв­лено обвинение в убийстве Луизы Олбени и попытке убийства Фрэнсиса Гловера. Обвинение основывалось на показаниях Гловера о том, что у мисс Олбени имелись компрометирующие леди Карлайл сведения и она была убита именно в тот момент, когда собиралась предать их гласности. Однако присяжные сочли это недостаточном, явных улик не было — Камиллу Карлайл признали невиновной.

Расслабившись, Бэрридж полулежал на диване. Сегодня он успешно провел очень сложную операцию и теперь наслаж­дался бездействием, как гурман - изысканным блюдом. Впрочем, это бездействие не было абсолютным: хотя он не делал ни малейшего движения, его ум был занят загадкой, притягивающей Бэрриджа подобно магниту.

После того как суд оправдал Камиллу Карлайл, инспектор Мортон, в ходе следствия державшийся с Бэрриджем так же, как с остальными, хотя они были старыми знакомыми, пригласил его к себе и подробно рассказал о проведенном следствии и своих соображениях. По-прежнему считая леди Карлайл убийцей, Мортон, однако, был вынужден признать, что улик против нее действительно маловато. Бэрридж заявил, что не разделяет его мнения.

— Вы считаете ее невиновной? — спросил Мортон.

— Как вам сказать... — Бэрридж задумчиво повертел в руках свой портсигар, не спеша достал сигару, предложил Мортону — тот отказался — и закурил. Хорошие сигары были его слабостью. — Прежде, чем ответить на вопрос, кто убийца, следует разгадать маленькие загадки, имеющиеся в этом деле.

— Что вы подразумеваете под маленькими загадками?

— Во-первых, то же, на что и вы обратили внимание: зачем Луиза Олбени пригласила Альберта Ли? Во-вторых, почему горничная Гловера столь неохотно отвечала на ваши вопросы и особенно насчет звонка Луизы к мистеру Ли? Вы сами гово­рили, что буквально вытягивали из нее каждое слово.

— Верно, но она вообще выглядела запуганной. Вначале я на основании этого заподозрил, что здесь что-то кроется, однако мистер Ли не имел ровным счетом никакого отношения к леди Камилле и заявление, которое собиралась сделать мисс Олбени, ему ничем не угрожало. Что касается горничной, то, поверьте моему опыту, ее поведение объясняется гораздо проще: не очень то приятно служить в доме, хозяина которого пытались убить, а его невесту убили.

— Странно получается: мистер Ли не имел никакого отно­шения к леди Карлайл, с Луизой его связывало, как он ут­верждает, поверхностное знакомство, а его приглашают на встречу, где речь должна идти о сугубо семейных делах. И заметьте, он приходит.

— Здесь мне нечего вам возразить, — признал Мортон. — Замечу только, что люди порой совершают довольно странные поступки. Вы сказали: "Во-первых" и "во-вторых". "В-третьих" тоже будет?

Бэрридж кивнул.

— В-третьих, вот что: я был очень близко к мисс Олбени, и столик с бокалами тоже постоянно находился у меня перед глазами — леди Камилла не могла подсыпать в бокал яд.

— А кто мог?

— Никто.

— Однако Луиза и ее жених были отравлены, — с оттенком снисходительности произнес Мортон. — Ваши рассуждения противоречат фактам, а значит, вы ошибаетесь. Вы ошибае­тесь, Джеральд, — повторил он с удовлетворением. — Предлагаю пари: если когда-нибудь выяснится, что Луизу Олбени убила Камилла Карлайл, вы приносите бутылку коньяка, если же выяснится, что она ее не убивала, тогда бутылка с меня.

— Согласен. Боюсь только, что коньяк не достанется ни вам, ни мне: дело закончено и мы никогда не узнаем правды. А главная странность этого дела как раз и заключается в том, что двое оказались отравленными, хотя никто не мог их отравить.

— Просто одна особа оказалась настолько ловкой, что про­делала это незаметно для остальных, — упрямо сказал Мор­тон.

Возразить Бэрриджу было нечего, он промолчал, и на этом они с Мортоном расстались, однако существовала еще четвертая загадка, говорить о которой инспектору Бэрридж не стал вовсе. Почему Патрик Карлайл, встречая его на вокзале, сказал: "Я не могу быть среди них один"? Он явно чего-то боял­ся — чего?

Посмотрев на часы, Бэрридж потянулся и сел. Будь погода получше, он пошел бы прогуляться, однако затянутое тучами небо к прогулке не располагало. Мысли Бэрриджа потекли но прежнему руслу.

Поведение Патрика Карлайла порой вообще было необъяс­нимым, и если инспектор Мортон, преувеличивая тяжесть его заболевания, целиком приписывал странности поведения сэра Карлайла болезненному состоянию его психики, то Бэрридж был уверен, что действия Патрика имели логическую основу. Вспоминая его лицо и голос в тот момент, когда на вокзале он произнес эту загадочную фразу, Бэрридж успокаивал себя тем, что если Патрик хотел получить от него какую-то по­мощь, то следовало выразиться более ясно. Он этого не сделал возможно, Бэрридж вообразил то, чего на самом деле не было. Или что-то помешало Патрику?

Иногда Бэрриджа начинали мучить сомнения: правильно ли он поступил, умолчав о кое-каких деталях, которые заставили бы инспектора Мортона обратить на Патрика Карлайла большее внимание? Разумеется, это были его личные наблю­дения и он имел право держать их при себе, однако Бэрридж прекрасно сознавал, что, если бы речь шла о человеке, к которому он был равнодушен, он поступил бы иначе. Итак, он умолчал о своих соображениях из личной симпатии. Правда, он честно ответил на все заданные в ходе следствия вопросы, однако мог сказать кое-что и сверх этого, но не сказал. Впрочем, из собравшихся в тот вечер в доме Карлайлов не один Патрик вел себя странно. Альберт Ли слишком много лгал: он солгал, сказав, что практически незнаком с человеком, называвшим себя Гарольдом Уиллисом (кстати, в телефон­ной книге такого не было), и, по мнению Бэрриджа, солгал снова, когда заявил, что не знает, с какой целью Луиза при­гласила его. Он не явился бы в дом малознакомого человека, к которому испытывал антипатию — похоже, взаимную, без достаточно веских оснований.

Бэрридж снова посмотрел в окно — погода не улучшилась — и решил, что надо как-то отвлечься. В конце концов, сколько можно думать об одном и том же! Он взял медицинский спра­вочник, но через четверть часа отложил его и потянулся за на­чатым на днях романом. В это время зазвонил телефон.

— Бэрридж? Как поживаете? - раздался в трубке жизне­радостный голос инспектора Мортона. — Теперь-то вы убеди­лись, что я был прав?... Как, вы еще не читали сегодняшние газеты? Тогда слушайте: Камилла Карлайл покончила с со­бой, признав, что отравила Луизу Олбени. Она написала пись­мо, где во всем призналась, и отправила его в полицию. Ког­да мы его получили, она была уже мертва. Застрелилась.

Бэрридж крепче прижал к уху телефонную трубку и засыпал Мортона вопросами.      

— Если хотите знать все подробности, приезжайте в Лон­дон, — заявил инспектор. — Да, не забудьте привезти коньяк.

— Приеду, — неожиданно для самого себя ответил Бэрридж. — Завтра же.

Повесив трубку, он начал лихорадочно соображать, как поступить с делами в больнице, ругал себя за опрометчиво данное обещание и в то же время знал, что непременно поедет. Оставшиеся до отъезда три часа (Бэрридж хотел успеть на ночной поезд) он был занят по горло и лишь в поезде смог как следует обдумать сообщение Мортона.

Камилла Карлайл была найдена на пустыре в районе Ист-Энда, в руке она сжимала револьвер, из которого, как установила экспертиза, и был произведен выстрел; следы насилия на теле отсутствовали. Она приехала туда на своем мерседесе одна, как утверждал единственный объявившийся свидетель — проезжавший мимо таксист, видевший, как она всходила из машины. В отправленном в полицию письме говорилось, что она подсыпала яд Луизе Олбени и Гловеру, потому что Луиза шантажировала ее, но, совершив это, она не может больше жить и намерена покончить с собой! Чтобы избавить мужа от тяжелого зрелища, особенно тягост­ного из-за обстоятельств смерти его отца, она собирается сделать это вне дома. Письмо было напечатано на машинке, подпись отсутствовала, но на листке имелись отпечатки пальцев леди Камиллы; на револьвере, принадлежавшем, как установили, Роджеру Карлайлу и хранившемся до послед­него времени в доме, тоже были найдены только ее отпечат­ки. Когда Бэрридж приехал в Лондон, полиция уже установила, что письмо было напечатано на машинке, находившейся в доме Карлайлов.

Подъехав к гостинице, Бэрридж вылез из такси, но потом передумал, сел обратно и дал шоферу адрес Патрика Карлайла.        

Патрик выглядел даже хуже, чем предполагал Бэрридж: взгляд его был совсем безумным.

— Надеюсь, вы извините меня за вторжение, — сказал Бэрридж. — Не возражаете, если я поживу у вас несколько дней?

— Пожалуйста, оставайтесь, — ответил Патрик, хотя по его виду трудно было предположить, что он вообще пони­мает о чем идет речь. — Мне все равно.

Конечно, последняя фраза звучала довольно невежливо, но в данных обстоятельствах не стоило обращать на это внимание — и Бэрридж спокойно направился в комнату, которую занимал в предыдущий раз.

К столу Патрик не вышел, и доктор пообедал в роскошно обставленной столовой в одиночестве, однако отсутствие Патрика его серьезно обеспокоило, поэтому, выждав еще с полчаса, Бэрридж постучал в его спальню и, не дождавшись ответа, вошел. В углу шевельнулось что-то бело-коричневое — сенбернар. Патрик, одетый, в ботинках, ничком лежал на кровати, которая находилась в полнейшем беспорядке: одна подушка валялась на полу, другая — на самом углу постели, скомканное одеяло наполовину сползло на пол, стоявший на столике высокий узкогорлый кувшин был опрокинут на бок, а на ковре темнело мокрое пятно. Тяжелые шторы были спущены, и только маленький ночник освещал комнату. Было очевидно, что здесь не убирали по крайней мере со вчерашнего дня.

— Патрик, — Бэрридж тронул лежащего за плечо.

— Оставьте меня, — пробормотал Патрик, не отрывая лица от подушки. — Уйдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату робко заглянула горничная.

— Сэр Карлайл, вас просят к телефону.

— Скажите, что меня нет и не будет. И не зовите меня больше, кто бы ни звонил.

Обескураженная горничная удалилась.

— Вы не обедали, — сказал Бэрридж. — Наверно, и не завтракали?

— Что вам нужно от меня? — Патрик повернулся к Бэрриджу; глаза у него были сухие, с расширенными зрачками, спутанные белокурые волосы падали на лоб. — Я не хочу ни­кого видеть.

— Здесь необходимо прибрать, — спокойно заметил Бэр­ридж. — Я позову прислугу.

— Не надо никого звать! — закричал Патрик. — Зачем вы меня мучаете!

— Я вас не мучаю, —  мягко ответил Бэрридж. — Я хочу вам помочь, вот только хотите ли этого вы сами?

Патрик посмотрел на него долгим взглядом, его светло­-карие глаза были полны смятения.

— Хорошо, — неуверенно произнес он, вставая, — зовите.

— Вот и отлично. А вы пока пообедаете.

Обед прошел сравнительно благополучно. Ел Патрик со­вершенно машинально, не замечая, что лежит на тарелке, часто подносил руку ко лбу и потирал его.

— У вас болит голова? — спросил Бэрридж.

— Да, немного. А что вы сейчас будете делать? — задал вопрос Патрик, поднимаясь из-за стола; похоже, он теперь не хотел оставаться один.

— Вам лучше лечь, — сказал Бэрридж, окинув его профес­сиональным взглядом. Патрик сделал протестующий жест. — Не возражайте, я все-таки врач. Ложитесь, а я посижу с вами, если хотите.

— Только не задавайте мне вопросов, — тихо попросил Патрик. — Хорошо?

Доктор молча кивнул. Они вернулись в спальню, уже приведенную в порядок, но Патрик ложиться не стал и устро­ился у окна. Бэрриджу постепенно удалось втянуть его в раз­говор о всяких пустяках; так прошло около часа, затем Патрик со слабой улыбкой сказал:

— Вот вы со мной разговариваете, а сами наверняка ищете ответы на свои вопросы и жалеете, что пообещали ни о чем не спрашивать.

— Я не настолько любопытен, как вы считаете, — отшутил­ся Бэрридж.

— Спрашивайте, — стал настаивать Патрик с внезапным раздражением. — Не заставляйте меня гадать, о чем вы думаете!

Противоречить — значило лишь ухудшить его состояние, к тому же вопрос, который Бэрридж собирался задать, казался вполне безобидным.

— Раз вы настаиваете... Вам случалось видеть, чтобы леди Камилла печатала на машинке?

— Нет, — ответил Патрик. — Зачем ей печатать? — Потом он уставился на Бэрриджа, и на его бледном лице проступили пятна лихорадочного румянца. — Почему вы спросили про машинку?! — выкрикнул он. — Думаете, это не она написала письмо? — Он сорвался с места, подскочил к Бэрриджу и схватил его за плечи. — И что, значит, ее убили! Так вы думае­те, да?!.. — кричал он, судорожно дергая опешившего от неожиданности Бэрриджа.

— Патрик, успокойтесь! — Бэрридж тоже встал и попытался стряхнуть его руки, но Патрик вцепился в пиджак и не отпускал. Хотя коренастый Бэрридж был ниже Патрика, руки хирурга обладали большей силой — лицо Патрика исказилось от боли, когда Бэрридж сдавил его запястья, и пальцы разжа­лись. Поправив воротник рубашки, доктор спросил: — Вы что, задушить меня собрались?

— Нет, - с нарастающим ужасом выговорил Патрик; от­ступая, он продолжал пятиться до тех пор, пока не уперся спиной в стену.

— Что с вами? - встревожился Бэрридж. — Патрик!

Патрик стоял неподвижно, прижимаясь к стене всем те­лом.

— Уходите! — сказал он, не отводя от Бэрриджа неестественно широко раскрытых глаз. — Уходите, прошу вас!

Подумав, что лучше уступить, Бэрридж вышел, однако он боялся оставлять Патрика в таком состоянии одного и решил, что настало время вызвать его психиатра доктора Рэморни.

Рэморни занимался своим пациентом, когда перед домом остановилась машина, из которой вышла Джоан Мортисс. Присутствие в доме Бэрриджа ее очень удивило. Когда они расположились в гостиной, Бэрридж сказал:

— Так получилось, что я принимаю вас в качестве хозя­ина — к сожалению, сам сэр Карлайл на это сейчас не спо­собен.

— Ему совсем плохо?

— Я вызвал его психиатра, — уклончиво ответил Бэрридж. — Он слишком нервничает.

— Еще бы... Вчера вечером он позвонил мне и попросил достать наркотик.

— Он пользуется наркотиками?

Бэрридж был уверен, что Патрик Карлайл не наркоман.

— Нет, — ответила Джоан. — Точно нет. Он даже не знает, как они называются, сказал: — "Какой-нибудь, все равно ка­кой".

"Хотел оглушить себя, чтобы отключиться", — подумал Бэрридж, а вслух заметил:

— Не совсем обычная просьба. Почему он обратился с ней именно к вам?

— Наверно потому, что мой муж — совладелец фармацев­тической фирмы.

— И вы достали?

— Нет, конечно. Я и не пыталась, ему же от этого только хуже будет. Я приехала посмотреть, как он тут. Видите ли, доктор Бэрридж, мы с Патриком друзьями никогда не были, но Роджер после смерти моего отца всегда заботился обо мне. На свой лад, правда... В общем, я была бы рада сейчас чем-нибудь помочь Патрику. Конечно, лучше бы Гловеру о нем позаботиться, но после суда... Ужасная история! Вряд ли он теперь сюда приходит.

— Патрик очень раздражителен, — сказал Бэрридж. — Луч­ше пока оставить его в покое.

— Его нельзя оставлять без присмотра - это рискованно. Я его знаю: в таком состоянии он способен на все.

— На что именно? - поинтересовался Бэрридж, вниматель­но глядя на собеседницу.

Джоан слегка пожала плечами.

— Его поступки нельзя предвидеть. Патрик вообще очень неуравновешен, а когда нервничает, с ним надо обращаться осторожно.

— Да, временами он ведет себя крайне агрессивно.

— Агрессивно? — переспросила Джоан.

— Вас это удивляет?       

— Пожалуй, нет. —  На лице Джоан Мортисс промелькнула язвительная усмешка. — Он способен быть и агрессивным.

"Ее доброжелательности хватило ненадолго", - подумал Бэрридж.

Вскоре после ее отъезда из спальни Патрика вышел док­тор Рэморни.

— Утром я сюда загляну, — сказал он Бэрриджу. — Вы останетесь здесь на ночь? Не хотелось бы оставлять его с при­слугой.

— Боюсь, мое присутствие ему неприятно.

— Он скоро заснет, так что вам нечего беспокоиться. И еще, мистер Бэрридж, будьте добры, не расспрашивайте Патрика об обстоятельствах гибели его жены. Довольно тех воп­росов, на которые ему пришлось отвечать в полиции.

— А у вас, мистер Рэморни, я могу кое-что спросить? — вежливо осведомился Бэрридж.

Тряхнув седой гривой, Рэморни смерил Бэрриджа ирони­ческим взглядом.

— Вы хирург, мистер Бэрридж, и хирург превосходный, а я психиатр — наши интересы находятся в разных областях, и я вряд ли смогу быть вам чем-нибудь полезным. Всего хо­рошего, мистер Бэрридж.

"Итак, доктор Рэморни тоже не хочет, чтобы ему задавали вопросы, — следовательно, он что-то знает", — решил Бэрридж.

Раздумья Бэрриджа относительно того, что известно док­тору Рэморни, были прерваны визитом Фрэнсиса Гловера.

"Любопытно, — подумал Бэрридж, отвечая на его приветствие, — Миссис Мортисс считает, что после показаний Гловера на суде дом Карлайлов для него закрыт. Выходит, она заблуждается".

Гловеру Бэрридж сообщил то же, что и Джоан: Патрика лучше пока не тревожить.

— Я хочу побеседовать с его психиатром, - сказал Гловер. — У Патрика порой бывают странные капризы. После смерти Роджера, когда он лежал в клинике у Рэморни, он почему-то категорически отказался от ночной сиделки. Ему было очень плохо, и Рэморни считал необходимым, чтобы за ним присматривали и ночью, но Патрик закатил по этому по­воду настоящую истерику, и врачу пришлось уступить, чтобы не раздражать его. Может, Патрику лучше уехать отсюда на время? В таком случае я поехал бы вместе с ним в любое место, куда он захочет.

— Доктор Рэморни обещал быть здесь завтра утром.

— Тогда я останусь, дождусь его.

Ночью Бэрридж пару раз заглядывал в спальню Патрика — тот дышал ровно и спокойно. Утром Патрик выглядел лучше, чем вчера, по-видимому, эта ночь была первой после смерти Камиллы, когда он нормально спал.

— Извините меня за вчерашнее, мистер Бэрридж, — сказал он, опустив глаза и нервно теребя край одеяла. — Я вел себя ужасно. Мне очень жаль, что так получилось.

— Пустяки, не стоит и вспоминать, —  ответил Бэрридж. — Только что звонил мистер Рэморни и сказал, что скоро при­дет.

— Это вы его вчера вызвали?

— Да. Вы меня немного напугали.

— Чем? — быстро спросил Патрик. — Что я сделал?

Этот вопрос привел Бэрриджа в замешательство. Описы­вать Патрику, как он вчера набросился на него, было сейчас неуместно и даже жестоко. Что-то из этого Патрик, определен­но, помнил, раз извинился, но тогда почему спрашивал?

— Вы не помните? — осторожно спросил Бэрридж.

Патрик потер виски.

— Плохо, не все. Я на вас кричал... Потом не помню. Что еще я делал?

— Ничего существенного, — постарался замять эту тему доктор, но Патрик проявил ко вчерашним событиям острый интерес и вынудил Бэрриджа рассказать, как все было.

Сама формулировка вопросов показывала, что Патрик помнит больше, чем говорит; очевидно, он помнил все, но смутно, как в тумане, и теперь стремился выяснить, насколь­ко воспоминания соответствуют действительности, а когда выяснил, реакция его была резко отрицательной: он повер­нулся к стене, и Бэрридж успел заметить на его лице отпеча­ток ужаса и какой-то обреченности. Это поставило Бэрриджа в тупик: он тщетно старался понять, что во вчерашнем эпизо­де настолько напугало Патрика.

— Вчера приезжала миссис Мортисс, — сказал Бэрридж, чтобы отвлечь его.

Патрик повернул голову.

— Она что-нибудь оставила для меня?

— Нет. И по правде говоря, если бы она привезла наркотик, я бы вам его все равно не дал. Вы что, погубить себя хотите?

— Какая разница, — вяло пробормотал Патрик.

— Посмотрим, как отнесется к этому доктор Рэморни.

— Вы ему скажете? Он будет ругаться. Пожалуйста, не говорите, — попросил Патрик, краснея.

— Хорошо, только не делайте впредь таких глупостей.

Патрик лег на спину и, глядя в потолок, спросил:

— Зачем она тогда приезжала?

— Интересовалась, не надо ли вам что-нибудь.

Губы Патрика скривились, но он ничего не сказал.

— А еще кто приезжал? — спросил он после паузы. — Я слышал шум машины.

— Мистер Гловер.

Вопреки опасениям Бэрриджа, на Патрика это имя не произвело никакого впечатления — ни плохого, ни хоро­шего.

— Он уехал? - спросил Патрик через пару минут; его ре­акции были явно замедленными: очевидно, Рэморни исполь­зовал сильные средства.

— Нет, он здесь. Вы хотите его видеть?

— Потом... — Он искоса посмотрел на Бэрриджа. — По- вашему, мне не следовало принимать его после всего, что было?

— Это ваше дело, — дипломатично ответил Бэрридж.

— Фрэнсис не виноват... Луиза наплела ему всякую чушь, а он поверил. На суде он лишь повторил то, что сболт­нула Луиза, ему потом было очень неловко. Он приходил сюда, когда Камилла куда-нибудь уезжала. Мог бы и при ней, она не стала бы устраивать сцен, Камилла была...

На слове "была" Патрик оборвал фразу и снова повер­нулся лицом к стене.

Вскоре приехал Рэморни, Гловер переговорил с ним насчет отъезда, но доктор был против: Патрик сейчас нуж­дался в медицинской помощи.

Проходя по коридору, Бэрридж услышал доносивший­ся из какой-то комнаты возмущенный женский голос:

— Что за безобразие! Я же здесь все позавчера прибрала. Такой беспорядок, даже окно распахнуто! А если бы дождь с ветром? Все намочило бы.

Другой голос ответил:

— Ты сама забыла закрыть окно на защелку, вот оно от ветра и открылось.

— Ничего я не забыла! Бумаги все как разбросаны, ты только посмотри.

— Ветром сдуло, я же говорю. Окно-то всю ночь было открыто, а может, и вчера тоже. Ты вчера сюда заходила?

— Нет, зачем? Неприятно как-то. Позавчера убрала, и все. Я и сейчас лишь потому зашла, что услышала, как окно хлопает.

— Вот видишь, за два дня все и сдуло.

— Заладила: сдуло, сдуло! А выдвинутые ящики? Их, по-твоему, тоже выдуло?

Бэрридж открыл дверь и увидел двух горничных. Одна, совсем молоденькая, запирала окно, а другая, постарше, собирала разбросанные по полу бумаги. .

— Что вам угодно, сэр?

— Почему здесь такой беспорядок? — строго спросил Бэрридж. — Чья это комната?

Обе горничные смутились, молоденькая густо покраснела.

— Сэр, здесь я убираю, — сказала та, что постарше. — Позавчера я все убрала и больше не заходила. Это комната покойной леди Карлайл.

— Вы забыли запереть окно?

— Мне кажется, я его закрыла.

— Не могло же оно само открыться.

— Конечно, сэр. — Горничная смутилась еще больше.

— Здесь ничего не пропало? — спросил Бэрридж, окидывая взглядом дорогие безделушки.

— Нет-нет, сэр, — торопливо в один голос заявили обе горничные. — Все разбросано, но ничего не пропало.

— Хм... а выдвинутые ящики?

— Мы ничего не брали, — испуганно сказала молоденькая.

— Может, сюда забрались воры?

— Нет, сэр, — уверенно возразила вторая. — Я хорошо пом­ню все вещи — все здесь, до последней мелочи. А драгоценности леди Карлайл хранятся в другом помещении. Что до ящиков, так там не было ничего ценного: всякие бумаги, письма. Они тоже не пропали, только вывалились на пол.

— Кто же здесь хозяйничал?

Горничные переглянулись, потом молоденькая робко сказала:

— Мы думаем, тут рылся сэр Карлайл.

— Вы его видели?

— Нет, сэр, но больше некому.

Бэрридж рассеянно пригладил ладонью свою короткую бородку. Самоубийство леди Карлайл с самого начала вызы­вало у него сомнения, теперь же он был уверен, что ее убили и кто-то (скорее всего, сам убийца) произвел в ее комнате обыск и проделал это, наверно, нынешней ночью: сильный ветер дул уже три дня и, случись это раньше, хлопанье открытого окна услышали бы еще вчера. Выйдя на улицу, Бэрридж отыскал взглядом уже закрытое окно. Что ж, сильный и лов­кий человек мог добраться до окна, но как его снаружи от­крыть, не оставив на раме царапин или иных повреждений?

Бэрридж вернулся в дом.

Бэрридж задумался над тем, у кого бы получить некоторые сведения о Камилле Карлайл, поскольку рассчитывать на Патрика не приходилось. Он спросил у горничной Камиллы, были ли у той близкие подруги.

— Да, мисс Чартерис. Она часто здесь бывала.

— Где она живет?

— Не знаю, сэр. Если хотите, я спрошу у шофера, он иногда отвозил ее домой на машине леди Камиллы.

Получив нужную информацию, Бэрридж решил нанести визит. Мисс Чартерис оказалась миловидной девушкой лет двадцати двух с серьезными серыми глазами.

— Мисс Чартерис, - начал доктор, так не придумавший, чем объяснить свой интерес к Камилле Карлайл, — вы вправе выставить меня за дверь, и это, наверно, будет вполне разум­но, поэтому сразу решим основной вопрос: будете вы со мной разговаривать или нет? Я пришел, чтобы получить кое-какие сведения о Камилле Карлайл.

— Кто вы Вы из

— Нет, я врач. — Бэрридж достал свою визитную карточку. — В качестве врача я познакомился с семьей Карлайлов, когда еще был жив Роджер Карлайл.

— Вы Ее просветлело.

— Да, — сказал Бэрридж полуправду-полуложь, интуитивно почувствовав, что лучше выступать в такой роли.

— Почему вы обратились ко мне, мистер Бэрридж? — спросила девушка, прочитав его имя на визитной карточке.

— Полиция придерживается версии, что Камилла Карлайл покончила с собой, признавшись в убийстве Луизы Олбени. — частное лицо, но мне кажется, что леди Карлайл убили.

— Да, ее убили, — тихо сказала Элен Чартерис. Бэрридж подался вперед и молча ждал продолжения. Элен встала, по­дошла к секретеру, коснулась кончиками пальцев ручки ящи­ка, бросила на собеседника испытующий взгляд, потом вы­двинула ящик, достала оттуда маленький пакет и снова села напротив него. — Камилла не желала связываться с полицией, сказала, что это их семейное дело и она сначала должна сама все узнать. Она приехала ко мне утром того дня... Накануне она получила письмо. — Элен развернула пакет и вынула от­туда обычный почтовый конверт. — Вот оно, возьмите.

Бэрридж развернул листок: это письмо тоже было напеча­тано на машинке.

"Леди Карлайл, если вас интересуют обстоятельства смер­ти Роджера Карлайла, приходите двадцать первого в девять вечера на

Бэрридж прервал чтение.

— Здесь указан номер дома и квартира, а ее нашли на пустыре.

— Чтобы попасть в дом, надо пройти через пустырь. Там сейчас ближе не подъехать: меняют трубы и дорога разрыта, поэтому надо идти в обход, через пустырь. Я была там поза­вчера. На двери висело объявление, что квартира сдается. Я обратилась к владельцу дома, сказала, что ищу квартиру в этом районе и что дом мне нравится, но я люблю тишину и потому хочу узнать насчет соседей. Домик маленький, всего на четыре квартиры, одна свободна, вторая временно тоже пустует: жильцы уехали в отпуск. В третьей живет семья с двумя детьми, мать - домохозяйка, отец - мелкий конторский служащий, домосед, после работы всегда сразу едет домой. Вечерами они никуда не ходят, гостей тоже не бывает. Четвертую квартиру занимают два студента, те, наоборот, приходят очень поздно, около двенадцати, потому что подрабатывают вечерами. Таким образом, направляясь в девять вечера к дому, Камилла не должна была попасться на глаза кому-нибудь из жильцов: семья была уже дома, а сту­денты еще работали.

— Кому принадлежит указанная в письме квартира?

— Никому, это свободная.

— Очевидно, номер квартиры указан просто так — автор письма поджидал ее на пустыре.

По лицу Элен Чартерис было видно, что она не согласна с Бэрриджем.

— Это так, если считать, что автор письма и убийца — од­но лицо, — сказала она.

— Вы допускаете, что нет?

— Камилла получила письмо вечером двадцатого, а ко мне приехала утром двадцать первого. В ночь с двадцатого на двадцать первое письмо находилось у нее дома, понимаете? Оно могло попасть в руки человека, заинтересованного в том, чтобы назначенная встреча не состоялась. Вы еще не дочитали до конца, читайте дальше.

О нашей встрече никому не говорите, так как кое-кто из окружающих вас лиц сыграл в его смерти не столь не­винную роль, как вы думаете. Это письмо возьмите с собой”.

— И она поехала одна?

— Да. Роджер Карлайл — это было единственное, ради чего она могла пойти на такой риск. Она понимала, что это опасно, но, когда дело касалось Роджера, пусть уже умершего, она ни перед чем не остановилась бы. Камилла хотела узнать правду любой ценой.

— Она его очень любила?

— Он был для нее всем, чем может быть мужчина для женщины.

— Мисс Чартерис, вам, пожалуй, не понравится мой вопрос, однако согласитесь, что после ваших слов он напрашива­ется сам собой. Почему она вышла замуж за Патрика?

Элен Чартерис посмотрела на Бэрриджа с сомнением: пой­мет ли он?

— Впервые Камилла увидела Патрика, когда Роджер был уже мертв. Роджер всегда очень хорошо о нем отзывался, к тому же между ними есть некоторое сходство... И та же фамилия... Вы меня понимаете?

— Вы хотите сказать, что она вышла замуж за Патрика, потому что он был двоюродным братом Роджера?

Элен кивнула.

— Да, так и есть. Вначале она ему отказала. Он продолжал приезжать к ним — Камилла жила с родителями, — был к ней очень внимателен... потом снова попросил ее руки, и она согласилась. Патрик относился к ней очень хорошо, я сама это видела, когда бывала у них; Камилла иногда в шутку даже жаловалась, что он завалил ее подарками. Если заметит, что ей нравится какая-нибудь вещь, обязательно купит. Он ведь очень богат... И родителям ее помогает.

"Идеальный муж... что-то тут не то...”

Между ними случались ссоры?

— Знаете, мистер Бэрридж, мне сначала казалось, что они не уживутся – уж очень они разные. Однако я ошибалась: с Камиллой Патрик всегда вел себя безупречно, между ними не было разногласий.

— Мисс Чартерис, вы описываете идиллическую картину

Элен покачала головой.

Мистер Бэрридж, я сказала вам то, что знала, теперь скажу то, что думаю. В их браке был изъян, сводящий на нет все положительные стороны: оба они были каждый сам по себе. Я ясно выразилась?

— Вы выразились очень точно, — ответил Бэрридж. - Каждый сам по себе. . . Однако такие союзы зачастую бывают достаточно прочными.

Элен снова отрицательно покачала головой.

— Камилла собиралась разводиться. Она была не из тех, кто суется в чужие дела, даже если это дела ее мужа, но случайно она узнала, что Патрик посылает деньги одной женщине из Эдинбурга. У меня в Эдинбурге живет дядя, и я по соб­ственной инициативе попросила его выяснить, кто эта особа.

— Ее имя? — спросил Бэрридж, ожидая услышать в ответ "Джемма Кембелл".

— Анна Эверард. Она не замужем и живет с трехлетним сыном. Камилла решила, что это ребенок Патрика, иначе за­чем он посылает ей деньги? Камиллу оскорбило, что он скры­вает от нее это обстоятельство.

— Патрик признал, что ребенок его?

— Нет. Он просил ее оставить мысль о разводе и сказал, что не имеет никакого отношения к этому ребенку, но зачем посылает деньги, объяснить отказался. — Элен застенчиво взглянула в лицо собеседнику. — Вас, наверно, удивляет, откуда я все так подробно знаю? У Камиллы в Лондоне зна­комых, кроме меня, не было. Она из Ноттингема, как и я, мы жили по соседству и с детства дружили. Камилла по натуре замкнутая, но со мной была откровенна.

— Мисс Чартерис, давайте вернемся к письму. Здесь на­писано, чтобы леди Камилла взяла его с собой, однако оно у вас.

— Камилла допускала, что ее заманивают в ловушку. После того как в их доме умерла Луиза Олбени, она пере­стала доверять окружающим.

— А своему мужу?

— Мистер Бэрридж, —  медленно произнесла Элен, — в письме сказано, — забрав у Бэрриджа письмо, она прочитала: — .письмо своему мужу и даже не оставила его в своем доме, а отдала мне. Вы понимаете?..

Бэрридж помрачнел. Теперь стало очевидным, что ночью в комнате Камиллы искали это письмо — единственную улику против убийцы. И леди Камилла, желая сохранить письмо в надежном месте, увезла его из дома Патрика Карлайла.

— Заберите это письмо, — решительно сказала Элен, пре­рвав размышления Бэрриджа, — и делайте то, что считаете нуж­ным. Камилла была против вмешательства полиции, но ее застрелили и оклеветали, приписав убийство, совершенное другим. Поступайте теперь по своему усмотрению.

Отдав письмо, Элен Чартерис сняла с себя ответственность за дальнейшее и переложила ее на Бэрриджа. Теперь доктор должен был передать письмо в полицию, однако такой шаг неизбежно привел бы к аресту Патрика Карлайла. Перед Бэрриджем со всей остротой встал вопрос: не покрывает ли он убийцу? Его мысли вернулись к Луизе Олбени. Что же про­изошло в действительности: она ввела в заблуждение Глове­ра, бросив фразу о леди Камилле, только чтобы не раскры­вать преждевременно подлинной причины, приведшей ее в тот вечер в дом Карлайлов, или Гловер обманул полицию? Что же собиралась сказать Луиза на самом деле? Приглашенных свя­зывало лишь одно событие: все они присутствовали при гибели Роджера Карлайла. Бэрридж больше не сомневался, что речь должна была идти о смерти Роджера; тогда становилось понятным присутствие Альберта Ли и его собственное, ведь Патрик и его пригласил по просьбе Луизы. То, что Патрик и сам хотел, чтобы он приехал, — уже другое дело. Бэрридж представил, как должна была разыграться сцена. Вот все, обязательно все без исключения, собрались в гостиной. Сидят и ждут. Смотрят на Луизу. Она, пожалуй, встает и становится так, чтобы видеть всех и чтобы ее все хорошо видели,- она же обожает театральные эффекты. И... Бэрридж остановился. Что-то не ладилось. В этой сцене он представлял Луизу обязательно в роскошном вечернем платье - она же будет в центре внимания, — однако он прекрасно помнил, что Луиза была одета в обыкновенный темно-серый костюм.

"А не делаю ли я из мухи слона?" - одернул он себя. Однако учитывая характер Луизы и ее враждебное отношение к леди Камилле... В доме врага надо быть на высоте, вряд ли Луиза пренебрегла такой существенной для нее деталью, как вечернее платье. Но тогда получается, что, выезжая из дома в среду утром, она еще не предполагала, что в четверг ром окажется у Карлайлов. К Гловеру она приехала в час, а Патрику позвонила в три — за эти два часа она что-то узнала, причем не выходя из дома. Горничная Гловера чего-то боя­лась... Что если она слышала из разговора Луизы с Ли нечто, сильно ее напугавшее? Иначе почему она старалась умолчать о телефонной книге, открытой на букве "Л”?

У Бэрриджа была прекрасная память — из рассказа ин­спектора Мортона он помнил, что горничную Гловера зовут Марта Во. Дело было за малым: оставалось явиться в дом Гловера в его отсутствие и заставить Марту Во сказать то, чего она не сказала полиции, то, что она слышала из разго­вора Луизы с Альбертом Ли. Бэрридж внутренне усмехнул­ся — сущий пустяк, да и только, однако он зашел уже слиш­ком далеко, чтобы отступать.

Он набрал номер телефона Гловера, чтобы выяснить, дома ли тот. Ему повезло: Гловер отсутствовал. Женский голос сообщил, что мистер Гловер будет вечером. Бэрридж посмотрел на часы — пятнадцать минут третьего, а езды до дома Гловера около двух часов. Он вышел на улицу и оста­новил такси.

Доктор быстро отыскал нужный дом, толкнул незапертую калитку, прошел через большой, запущенный сад и, не найдя звонка, постучал. Дверь открыла женщина лет трид­цати. Мельком подумав о том, что его собственные действия носят не совсем законный характер, Бэрридж, спросив для проверки, дома ли мистер Гловер, и получив отрицательный ответ, сказал: — Мне нужна Марта Во.

— Это я, сэр. Что вам угодно?

— Мисс Во, — строго произнес Бэрридж, — в деле об отравлении вашего хозяина и его невесты нам надо уточнить неко­торые детали.

Марта Во изменилась в лице.

— Так вы из полиции...   

Бэрридж промолчал, воспользовавшись тем, что фраза звучала скорее утвердительно, чем вопросительно. Горничная пригласила его пройти в дом, но доктор отказался.

— Не стоит, у меня к вам всего несколько вопросов. Чем занималась мисс Олбени после того, как приехала?

— Вместе с мистером Гловером она пошла в сад. Погода была хорошая, и они пробыли там часа два. Потом мисс Олбени позвонила, я уже говорила.

— Да-да, — кивнул Бэрридж. — Она позвонила сразу, как вошла в дом?

— Почти сразу. Через несколько минут.

"Что же получается? Она спокойно погуляла с Гловером, а затем вдруг позвонила Патрику?"

— Что было после того, как она позвонила?

— Потом мисс Олбени и мистер Гловер пообедали, и до вечера я их не видела. Вечером мисс Олбени хотела уехать, но что-то случилось с машиной и она осталась.

— А в четверг?

— В четверг... они встали очень поздно, часов в одиннад­цать. То есть это мистер Гловер спал до одиннадцати, а мисс Олбени вышла из спальни раньше: около десяти я видела ее в зеркальной комнате.

— В какой комнате?

— В зеркальной, сэр. Так называется помещение за столовой, там раздвижные двери во всю стену. Они обычно открыты и получается, будто там всего три сплошь покрытые зерка­лами стены.

— Что она там делала?

— Ничего, сэр, просто стояла, вот так...

Марта Во, в меру своих способностей, изображая позу Луизы, привстала на носки, чтобы придать себе больше важ­ности, откинула назад голову и вытянула вперед правую руку. Бэрридж внимательно оглядел ее, стараясь по этой смахивающей на карикатуру фигуре представить, как выгля­дела Луиза.

— Может, она просто смотрелась в зеркало? — спросил он с сомнением.

— Мисс Олбени была так занята, что даже не заметила ме­ня, когда я проходила мимо. Она смотрела на свое изображе­ние в зеркалах и делала шаг то вперед, то назад. Левой рукой она держала полу халата, а правой делала так. — Марта Во нелепо взмахнула рукой, пытаясь скопировать жест Луизы.

"Вечернее платье, — подумал Бэрридж. — Вечернее платье..."

— Я пошла в столовую,— продолжила мисс Во, — а она там вроде бы еще долго оставалась, до самого завтрака. После завтрака мистер Гловер в гараже чинил ее машину. Он сказал, что починит сам, так как поломка пустяковая, но возился очень долго, с перерывами до самого обеда, до четырех. Обычно он обедал раньше, а тут из-за машины за­держался.

— Кто-нибудь сюда звонил? — спросил Бэрридж; чувствуя шаткость своего положения, он торопился.

— Да, сэр. Около двух часов мисс Олбени звонил муж­чина, но она не подошла. Еще мистеру Гловеру снова звонил мистер Уайлдрейк, но это было вечером, когда он уже уехал вместе с мисс Олбени.

— Почему "снова"? Он звонил сюда раньше?

— Звонил, утром в среду. Мистер Гловер еще спал, и он сказал, что будить его не надо. Попросил передать, чтобы мистер Гловер позвонил ему в три часа. Я передала, но мистер Гловер, наверно, забыл, так как мистер Уайлдрейк в четверг спрашивал, выполнила ли я его поручение.

"Она наболтала много, но есть ли во всем этом что-нибудь существенное? Потом подумаю".

Для следующего вопроса, ради которого он, собственно говоря, сюда и приехал, Бэрридж постарался придать себе максимально строгий вид.

— Мисс Во, вы забыли упомянуть о разговоре Луизы Олбени с человеком, чей номер она искала в телефонной книге. И вы кое-что слышали из этого разговора. Чтобы вам было легче вспомнить, я назову его имя: Альберт Ли.

Вздрогнув, Марта Во молчала, упрямо сжав тонкие, блеклые губы.

— Мисс Во, вы подумали о том, что своим молчанием покрываете преступника? И о том, что несете за это ответствен­ность?

— Сэр, поверьте, я давно хотела сказать, но мне страшно! Мисс Олбени знала, и ее убили... Хорошо, я скажу, только умоляю вас, сэр: сделайте так, чтобы меня не упоминали. Будто вы не от меня это узнали, а от кого-то другого. Значит, было так: когда она звонила из кабинета, я вытирала пыль в гостиной, и на столике, где стоял параллельный аппарат, тоже. Трубка была чем-то запачкана, я подняла ее, чтобы обтереть, и отчетливо услышала голос мисс Олбени. Сэр, она сказала: "Мистер Ли, я знаю, кто убил Роджера".

Распрощавшись с мисс Во, Бэрридж вернулся в ожидав­шее его за углом такси.

Итак, Альберт Ли лгал. Луиза сказала ему, зачем пригла­шает к Карлайлам, из чего следовало, что его самого она не считала убийцей. Однако что, если она, узнав нечто, ошиблась в выводах? Притом было ли ей известно, что Ли действовал заодно с человеком, называвшимся Гарольдом Уиллисом? Если убийца — он, то Луиза погубила себя именно разговором с Ли. А если не Ли и не он? Третьим в горах был Патрик Карлайл.

Патрик сидел в библиотеке, на коленях лежала раскрытая книга, но он смотрел мимо нее.

— Я думал, вы уже не вернетесь, — сказал он вошедшему Бэрриджу. — Здесь не очень-то весело.

Бэрридж уселся так, чтобы хорошо видеть лицо Патрика, и протянул ему адресованное Камилле письмо:

— Вместо вашего романа почитайте вот это.

"Если у него начнется припадок, мне предстоит нелегкое объяснение с Рэморни".

— Я так и знал, — пробормотал Патрик, дочитав до кон­ца. — Ее убили! Где вы это взяли?

— Неважно. Скажем, у одной леди, которая не хочет, что­бы упоминали ее имя.

— Зачем вы показываете его мне? — с внезапной подозри­тельностью спросил Патрик. — Что вам от меня нужно?

— Оно адресовано вашей жене и служит доказательством того, что ее убили, — сухо сказал Бэрридж. — Кому же мне показать его, как не вам, ее мужу?

Он протянул руку, чтобы взять письмо, но Патрик молни­еносно отпрянул, вскочил и бросился из библиотеки. Бэрридж ринулся следом, но на пороге остановился: если Патрик решил уничтожить письмо-улику, помешать ему уже невоз­можно. Он исчез столь стремительно, что у Бэрриджа, кото­рый значительно хуже ориентировался в большом доме Кар­лайлов, шансов догнать его было очень мало. Вышагивая по занимаемой им просторной комнате, Бэрридж мысленно ру­гал себя за то, что влез не в свое дело вместо того, чтобы из­вестить обо всем полицию.

Через час его позвали к телефону: звонил Рэморни и спра­шивал, как Патрик, есть ли признаки депрессии. Не вдаваясь в подробности, Бэрридж ответил, что Патрик ведет себя дос­таточно активно, а про себя подумал, что даже слишком ак­тивно. Разговаривая по телефону, Бэрридж слышал какой-то посторонний шум, источник которого находился поблизости. Положив трубку, доктор прислушался и подошел к одной из дверей, из-за которой доносился шум,— это был звук печа­тающей машинки. Он приоткрыл дверь и увидел сидевшего к нему спиной Патрика, который очень медленно, одним пальцем, что-то печатал, причем на руках его были перчатки. Иногда он поворачивал голову вправо и смотрел на лежав­ший на столе рядом с машинкой лист, словно сверяясь с ним. Он был настолько поглощен своим занятием, что заметил Бэрриджа, когда тот уже стоял рядом. От внезапности его появления Патрик растерялся. Возле машинки лежало похи­щенное у Бэрриджа письмо. Пренебрегая своей добычей, Патрик старался прикрыть вставленный в машинку лист, однако на сей раз доктор опередил его и увидел, что Патрик перепечатывает письмо, полученное леди Камиллой. Все это выглядело крайне нелепо и бессмысленно.

— Зачем вы это делаете? — спросил Бэрридж в полном недоумении.

— Ни за чем, — враждебно ответил Патрик, напряженно следя за Бэрриджем, и как только тот положил вынутый из машинки листок на стол, тотчас схватил его, скомкал и сунул в карман брюк, по-прежнему не заботясь о подлин­ном письме.

— Вы позволите? — спросил доктор, берясь за письмо и в свою очередь внимательно наблюдая за реакцией Патрика.

— Берите, — сказал тот с полнейшим равнодушием, и Бэрридж был готов поклясться, что это равнодушие вполне искреннее, ибо актерские способности у Патрика начисто отсутствовали.

"Неужели письмо понадобилось ему лишь для того, чтобы снять копию? — терялся в догадках Бэрридж. — Зачем ему копия? Притом быстрее было переписать - печатать он прак­тически не умеет. И еще в перчатках... Что он собирался делать с копией, если старался не оставлять на ней своих отпе­чатков?”

Потом Бэрридж подумал о другом: может ли он теперь оставаться в доме Патрика Карлайла? Сначала Патрик похи­тил у него письмо, а потом он сам против воли Патрика про­читал, что тот печатал; после этого конфликта его дальнейшее пребывание в этом доме становилось неуместным. В то же время

Утром дверь его комнаты беззвучно приоткрылась.

— Доброе утро, - сказал Патрик. — Извините, что я так рано, но, по-моему, вы всегда рано встаете. Я боялся, что вы уедете.

— Мое отсутствие должно вас обрадовать, — сухо сказал Бэрридж.

Смущенный его холодностью, Патрик в нерешительности стоял посреди комнаты и вертел в руках надорванный почто­вый конверт, потом он сказал:

— Я получил письмо. Прочтите, пожалуйста, — и протянул конверт Бэрриджу.

Карлайл, с Вами желают побеседовать об обстоятель­ствах смерти Вашей жены. Приходите двадцать восьмого в десять вечера на..."

— Сэр Карлайл, — сдерживая гнев, официальным тоном произнес Бэрридж, — с какой целью вы меня разыгрываете?

Лицо Патрика вспыхнуло до самых корней волос.

— Я вас не обманываю! Почему вы мне не верите?

— Потому что вы ведете себя чересчур... странно, — отве­тил Бэрридж, с трудом удержавшись от более резкого определения.

— Да, я сам виноват... — Патрик потупился. — Я отдал бы вам то письмо, не думайте... — Он заметил сложенные вещи. — Так вы уезжаете? Конечно, зачем вам в это ввязывать­ся, — произнес он с горечью и взял свое письмо. — До свида­ния, мистер Бэрридж.

"Он же на меня еще и обиделся! Вот уж совсем нелепая ситуация. Но если это не розыгрыш, тогда..."

— Патрик, подождите!

Патрик обернулся с такой готовностью, что стало очевидно: он надеялся, что Бэрридж передумает. Доктор снова про­читал письмо и отметил, что оно было напечатано на другой машинке: буква "к" выступала над строкой.

— Когда вы его получили?

— Только что, с утренней почтой.

— А зачем вы вчера утащили у меня письмо и перепечатывали его?

— Я... я потом объясню, — сказал Патрик в крайнем за­мешательстве. - Это никак не связано с сегодняшним пись­мом, поверьте мне!

В его голосе звучали умоляющие нотки, а выражение лица напомнило Бэрриджу встречу на вокзале, когда он сказал: ”Я не могу быть среди них один”.

— Хорошо, — сдался доктор, — будем считать, что у вас были основания для такого поведения. Где находится место, куда вас зовут прийти?

— В пригороде, я примерно представляю где. Глухой уголок.

— Послушайте, Патрик, вы отдаете себе отчет, что вам угрожает серьезная опасность?

— Вы полагаете, меня хотят убить? — спросил Патрик с радостным оживлением.

— Похоже на то, — констатировал Бэрридж, бросив на со­беседника удивленный взгляд.

— Местечко для убийства подходящее, — согласился Патрик.

Ошибки не было — на его лице отражалась смесь надежды и пока еще робкой радости, и Бэрридж впервые усомнился, в своем ли Патрик уме.

— Вы известите полицию?

— Нет, — после довольно длительных колебаний ответил Патрик. — Не хочу связываться с полицией.

— Что же вы собираетесь делать?

— Пойду туда.

— Чтобы вас там убили?

— Я должен пойти, — твердо заявил Патрик.

— Почему вы против полиции?

— Сначала я сам должен, — последовал маловразумитель­ный ответ. — Для меня это очень важно. Очень.

"Камилла Карлайл тоже не пожелала прибегнуть к помощи полиции..."

— Одному вам туда идти — безумие, — сказал Бэрридж. — Раз уж вы так решительно настроены против полиции, я пойду с вами. В доме есть какое-нибудь оружие?

— Нет. Хотя... —  Патрик задумался. — У Роджера был еще один револьвер, кроме того, который, нашли около Камиллы. Я поищу.

С внезапно пробудившейся энергией он принялся за поис­ки. Складывалось впечатление, что нависшая опасность повлияла на него самым благотворным образом — сильнее всех препаратов доктора Рэморни. Наконец револьвер и коробка с патронами были найдены. Патрик до револьвера не дотронул­ся, предоставив Бэрриджу проверять его исправность и встави сказал:

— У нас в запасе еще много времени, я пока съезжу туда и посмотрю, что это за место. Дайте мне вашу машину. Хотя нет, не надо, лучше я возьму такси: так менее заметно.

— Вы прямо сейчас поедете?

— Да, не стоит откладывать. Когда я вернусь, обсудим, как нам действовать.

— Наверно, мне надо сделать завещание, — бодро сказал Патрик. — Постараюсь до вечера встретиться со своим адвокатом. Хорошо бы вы при этом присутствовали в качестве свидетеля. Если я приглашу его на три часа, вас это устроит?

— Та-ак, — протянул Бэрридж. — Никуда вы вечером не поедете, еще один труп мне не нужен.

— Поеду, — упрямо возразил Патрик.

Минуту они в упор смотрели друг на друга.

— Хорошо, — уступил доктор, — но вы будете действовать по моему плану.

— У вас уже есть план?

— Пока нет; сначала надо взглянуть на место встречи.

Знакомство с местностью прошло без происшествий. Вернувшись, Бэрридж нарисовал для Патрика план улицы и участка, где стоял указанный в письме дом.

— Там одни летние коттеджи, — пояснил Бэрридж, рисуя обозначающие дома квадратики. — Сейчас они пустуют; наш коттедж крайний - за ним домиков нет: площадка для гольфа, дальше кустарник. Подъехать можно только по улице. Я обошел участок вокруг, от задней калитки (смот­рите, вот она, выходит на площадку для гольфа) идет тропинка, по которой можно выйти на соседнюю улицу. Участок большой и заросший, а коттедж расположен в глубине, ближе к задней калитке, от ворот к нему ведет дубовая ал­лея. Деревья старые, с толстыми стволами. У ворот и еще в двух местах на аллее есть фонари, причем освещение вклю­чается из дома.

— Вы были на участке?

— Да. Ворота и калитка заперты на замок. Вечером, я думаю, ворота будут открыты.

— Как же вы туда попали, если все заперто? — наивно спросил Патрик.

— Перелез через забор. А вы как думали? Вы бы на моем месте не полезли?

— Я-то полез бы, но я думал, что вы ничего такого делать не станете.

Бэрридж хмыкнул. Если бы неделю назад кто-нибудь сказал ему, что он, известный хирург, полезет через забор на чу­жой участок с целью устроить там потом засаду с револьве­ром в кармане, Бэрридж рассмеялся бы такому человеку в лицо, однако теперь ему было не до смеха. Хотя доктору не были известны мотивы, по которым Патрик отказывался обратиться в полицию, у него сложилось впечатление, что тот по какой-то причине сам боится полиции и потому уговари­вать его изменить свое решение бесполезно.

— Что мы будем делать? — Глаза Патрика возбужденно блестели.

— Вам надо приехать туда минут десять-пятнадцать одиннадцатого. Если приедете раньше, подождите на шоссе, откуда до коттеджа езды пять минут. Остановитесь не доезжая до ворот. Если перед воротами будет гореть фонарь, поставьте машину так, чтобы быть в темноте. Свет в машине обязательно погасите и ждите, пока я вас позову.

— Я думал, мы поедем вместе.

— Нет, я поеду раньше, чтобы быть на месте в начале девятого. Автор письма, наверняка, явится туда раньше десяти.

— И вы намерены его задержать? — Патрик нахмурился. — Ваш план мне не нравится. Вы берете все на себя, а я, получа­ется, вообще ни к чему. Нет, я поеду вместе с вами, и мы устроим засаду вдвоем.

— Это не имеет смысла, поскольку у нас всего один револьвер, — возразил Бэрридж. — Ваше присутствие будет ме­ня только связывать; одному мне удобнее. Я устроюсь около беседки, оттуда видны и ворота, и калитка.

Если бы на месте Патрика был кто-то другой, Бэрридж со­гласился бы ехать вместе, но брать Патрика он не хотел: хотя сейчас тот держался нормально, в его поведении было слишком много неожиданных и непонятных поступков, а в критической ситуации, требующей быстроты и решительности, та­кой спутник — нервный и способный на непредвиденные дей­ствия — лишь увеличивал опасность; однако Патрик продол­жал настаивать.       

— Или вы будете делать то, что я вам говорю, или я заявлю в полицию — хотите вы этого или нет, — сказал Бэрридж, чтобы прекратить бесплодный спор, и Патрик был вынужден уступить, но выражение его лица вызвало у доктора неясные опасения.

Когда стрелки часов приблизились к трем, Бэрридж вспомнил об адвокате.

— Вы намерены изменить прежнее завещание или у вас до сих пор его вообще не было? — спросил он, стремясь отвлечь Патрика от мыслей о вечерней засаде.

— Не было.

— Простите за бестактный вопрос: кто в таком случае унаследовал бы ваше состояние, если бы вы погибли?

— Гловер, у меня нет других родственников.

— А в чью пользу вы собираетесь составить завещание? Или мне не следует этого спрашивать?

— В пользу родителей Камиллы, — нехотя ответил Патрик. — Простите, мистер Бэрридж, мне надо подготовить бумаги. — С этими словами он ушел.

"Как бы он ни любил Камиллу, оставлять свое состояние ее родителям — поступок довольно необычный. Почему он отдает им предпочтение перед Гловером? Гловер — родствен­ник Карлайлов, знаком с Патриком много лет, и между ними до сих пор сохранились хорошие отношения: Патрик сам го­ворил, что не ставит Гловеру в вину показания против Ка­миллы. Тогда почему он намерен сделать такое странное за­вещание?"

Ровно в три прибыл адвокат. Завещание Патрика Карлай­ла было коротким: десять тысяч фунтов он оставлял Фрэн­сису Гловеру, пятьдесят тысяч — Джемме Кембелл, осталь­ное — поровну леди и сэру Гилсленд, родителям своей покой­ной жены. Анна Эверард, на чье имя он переводил деньги в Эдинбург, в завещании не упоминалась. Доля Гловера и Джеммы не шла ни в какое сравнение с тем, что в случае смерти Патрика доставалось Гилслендам.

В половине седьмого Бэрридж выехал из особняка Кар­лайлов на "мерседесе" леди Камиллы. Уже зная дорогу, он спрятал машину в кустарнике за полмили до коттеджа и пять минут девятого подошел к забору. На воротах по-прежнему висел замок, калитка тоже была заперта. Бэрридж сно­ва перелез через забор, добрался до маленькой круглой бе­седки, откуда просматривалась ведущая к воротам аллея, и расположился позади нее. Задняя калитка тоже была видна, но хуже — мешал буйно разросшийся кустарник. Кругом было тихо. Доктор проверил фонарь, переложил заряженный ре­вольвер из пальто в пиджак, а пальто снял, чтобы свободнее двигаться, и засунул в кусты. Быстро темнело, и в половине девятого он уже больше полагался на слух, чем на зрение.

Около девяти со стороны калитки раздался шум, но, как Бэрридж не вглядывался в темноту, разглядеть ничего не уда­лось. Наконец по донесшемуся звуку он догадался, что тот, кого он ждал, тоже перелезает через забор — очевидно, ключей у него не было. Звук, напоминающий прыжок с забора на землю, повторился.

— Иди сюда, — раздался чей-то приглушенный голос.

— Сейчас, - отозвался другой. — Тут какие-то колючки.

То, что их было двое, стало для Бэрриджа полнейшей неожиданностью, однако менять планы было уже поздно.

— Я зажгу свет у ворот, — сказал первый.

Шаги стали приближаться, затем в беседке раздался шо­рох — кто-то шарил там в поисках выключателя, Бэрридж ошибся: уличные фонари включались не из дома, а из бе­седки, возле которой он расположился. Доктор бесшумно отступил в глубь кустарника, сама беседка была погружена во мрак, свет от ворот терялся в густой листве. Через пару минут подошел второй, их фигуры смутно вырисовывались через ажурные переплетения беседки.

— Без пяти девять. Пора снимать замок с ворот. Где инструменты?

— Здесь, у меня. Я сделаю.

Один из говоривших направился в сторону ворот, и вскоре там раздался скрежещущий звук.

"Ломает замок", - догадался Бэрридж.

К его досаде, человек у ворот стоял, повернувшись к нему спиной. Бэрридж ждал, когда он закончит и пойдет об­ратно, теперь там было достаточно светло, чтобы разглядеть его, однако, когда он повернулся, доктор увидел только низ­ко надвинутую на лоб шляпу и поднятый воротник пальто.

— Я зажгу еще фонарь на аллее, — сказал остававшийся в беседке. — Пусть он отойдет подальше от ворот, чтобы не успел удрать, если я с первого раза промахнусь. Хотя я вряд ли промахнусь.

От вспыхнувшего на аллее фонаря стало светлее и в самой беседке, но оба находившихся там человека смотрели в сторо­ну ворот, и Бэрридж мог изучать только их спины.

— Давай уйдем, — неожиданно сказал тот, который ходил к воротам; Бэрридж различал их силуэты, сбивавший замок был пониже и потоньше. — Уйдем, - повторил он проситель­но. — Я не могу.

— Я же говорил, что незачем тебе со мной идти. Уходи, по­ка еще есть время.

— Уйдем вместе, прошу тебя! Ты будешь потом раскаи­ваться.

— Уходи один. Я должен застрелить Карлайла — другого выхода у меня нет.

— Без тебя я не пойду.

— Тогда молчи, нам больше нельзя разговаривать! Вдруг он явится раньше назначенного срока?

"Что предпринять? — напряженно думал Бэрридж. — Высокий вооружен и будет стрелять, как только Патрик покажется на аллее. Предупредить его я уже не могу... Надо было договориться, чтобы он уезжал обратно, если я не подам знака, а так он какое-то время будет ждать, а потом наверняка пойдет сюда. И если я ничего не сделаю, его застрелят".

Бэрридж решил, что медлить не имеет смысла. Шум листвы при порывах ветра позволял ему потихоньку пере­двигаться, не привлекая к себе внимания. Вынув револьвер, он приблизился к беседке почти вплотную, чтобы посмотреть; держит высокий оружие в руке или оно у него пока в кармане. Последнее давало шанс обойтись без кровопролития; из их диалога Бэрридж сделал вывод, что низкорослый проявит решительность разве что в бегстве, у высокого же, как он на­деялся, хватит благоразумия не сопротивляться, видя направленный на него револьвер. Впрочем, надежда эта была довольно слабой: высокий - убийца и терять ему нечего. Бэрридж сделал еще шаг - обломившаяся сухая ветка хрустнула. Высокий моментально обернулся, вскинув правую руку. Дальше доктор действовал совершенно автоматически - сказалась выучка, приобретенная за годы увлечения охотой на крупного зверя. Он выстрелил (оба выстрела слились в один), целясь в правое плечо противника, и метнулся в сторону, под защиту дерева. Короткий крик засвидетельствовал, что его выстрел достиг цели, но шума падающего тела не последовало, из бе­седки доносился лишь слабый шорох. Что они там делают? Пригибаясь и прячась за кустами, Бэрридж перебежал к следующему дереву, которое росло совсем близко к беседке, и оттуда выглянул: оба, присев на корточки, шарили по полу руками.

"Ищут упавший револьвер", — догадался Бэрридж.

— Выходите! — крикнул он. — Иначе буду стрелять!

Оба поднялись. Левой рукой Бэрридж достал из кармана фонарь и, включив его, осветил лица стоящих перед ним муж­чин: это были Альберт Ли и Гарольд Уиллис.

Левой рукой Уиллис держался за правую чуть выше лок­тя — пуля Бэрриджа попала в цель.

— Встаньте вон туда, к дереву, — велел доктор.

Ли повиновался сразу, Уиллис помедлил, а затем тоже подчинился. Держа их под прицелом, Бэрридж вошел в беседку и, не спуская с них глаз, стал на ощупь искать выключа­тель, чтобы зажечь свет в самой беседке, однако ошибся: когда он нажал на выключатель, свет в аллее и в беседке по­гас и вокруг стало совсем темно. Воспользовавшись этим, Уиллис рванулся к Бэрриджу (вероятно, его рана была пустя­ковой) , но Ли перехватил его и потащил назад.

— Не надо, он же тебя убьет!

Доктор снова нажал на выключатель — на фоне освещен­ной аллеи фигуры Ли и Уиллиса стали хорошо видны. На пол беседки свет не падал, и Бэрридж отказался от первоначаль­ного намерения завладеть вторым револьвером; он шагнул к выходу и тут, на мгновение посмотрев вниз, чтобы не оступиться, увидел в траве револьвер. Пол в беседке местами под­гнил от сырости и покоробился; очевидно, потерянный Уил­лисом револьвер упал на наклонную доску и съехал на ступеньки, а с них — на землю. Бэрридж быстро нагнулся, поднял револьвер и сунул его в карман, после чего сказал:

— Я слышал ваш разговор: вы хотели убить Патрика Кар­лайла.

На лице Уиллиса застыло угрюмое и высокомерное выра­жение, а Ли растерянно смотрел то на Бэрриджа, то на Уиллиса.

— Идите к воротам, — приказал доктор.

Ли шагнул в указанном направлении, однако, заметив, что Уиллис не двинулся с места, тоже остановился. Бэрридж угрожающе поднял дуло револьвера: оба противника вели себя так, как он и предполагал.

— Мистер Бэрридж, что вы собираетесь делать? — Голос Ли выдавал его паническое состояние. — Вам не удастся бесследно избавиться от двух трупов, и вы за это ответите.

"От страха он совсем ничего не соображает", — подумал Бэрридж и сказал:     

— Ведите себя благоразумно, и я сдам вас в полицию в целости и сохранности.

— Что вы сказали? — В тоне Уиллиса слышалось величай­шее изумление. — Вы собираетесь сдать нас в полицию?

— Разумеется, — подтвердил доктор.

Уиллис и Ли переглянулись.

— Я чувствовал, что здесь какое-то недоразумение, — пробормотал Ли. — Причем тут полиция?...

— Не разыгрывайте комедию! — рассердился Бэрридж. — Вы убили трех человек и сейчас собираетесь убить четвертого.

Ли издал звук, похожий на прерванный крик, а Уиллис, во все глаза уставившись на Бэрриджа, воскликнул:

— Так вы думаете, что их убили мы?! Это серьезно? Ми­стер Бэрридж, сначала я решил, что вы с ним заодно, но тогда вы просто пристрелили бы нас на месте. Мы никого не убивали!

— Вы станете уверять меня, что явились сюда, только что­бы поразмяться и подышать свежим воздухом?

— Нет, — сказал Уиллис. — Я признаю, что пришел сюда с целью убить Патрика Карлайла. Я хотел застрелить его, пото­му что он сначала убил Роджера Карлайла, потом Луизу Олбени, а затем свою жену, леди Камиллу. Роджера он убил на наших глазах, но я, а ради меня и Ли, были вынуждены скрыть это, чтобы избежать огласки. Если бы дошло до суда, мне пришлось бы давать показания в качестве свидетеля. И газеты — мне не удалось бы скрыть свою поездку в Альпы и это стало бы для меня катастрофой. Моя настоящая фамилия не Уиллис, а Кроуфорд, я младший, а теперь единственный сын лорда Кроуфорда, поскольку мой брат Джон два года на­зад погиб в горах. Чтобы объяснить свое поведение, мне придется немного рассказать о своей семье. Мы разорены, хотя отцу пока чудом удается поддерживать видимость былого благополучия. Для него такое положение является настоящей трагедией. По своему складу и понятиям о ценностях он — человек минувшей эпохи. Такие слова, как фамильная честь, родовая гордость, для него не отвлеченные понятия, а смысл жизни. Если нам придется расстаться с фамильным замком, он этого не переживет. Теперь о другом: у нас есть очень богатый родственник, мистер Хайнд, который обещал сделать своими наследниками меня и Джона, своих детей у него нет. Когда Джон погиб, он потребовал, чтобы я прекратил зани­маться альпинизмом. Я пообещал, но не воспринял это всерь­ез. Словом, я нарушил обещание, а он узнал и заявил, что, если это повторится, он лишит меня наследства и изменит за­вещание в пользу своей племянницы. Теперь вы понимаете, почему я старался скрыть свое пребывание в Альпах?

— Это я виноват, — подал голос Ли. — Я уговорил Гароль­да поехать. Мы не собирались лазить по горам, так — обыч­ная прогулка.

— Ли прав, однако боюсь, мистер Хайнд расценил бы ее как нарушение своего запрета и вычеркнул бы меня из завещания — он человек слова, — продолжил Кроуфорд. — Мистер Бэрридж, я не намерен оправдываться, однако мне бы не хотелось, чтобы вы думали обо мне хуже, чем я того заслуживаю. Разумеется, наследство значит для меня многое, и все же я не стал бы ради денег покрывать убийцу, но мой отец... Если бы Хайнд лишил меня наследства, он этого не вынес бы! Смерть Джона подорвала его здоровье, а утрата последней надежды на благополучие нашего рода окончательно докона­ла бы. Я не мог нанести ему такой удар...

— Скажем так: я принял ваши слова к сведению. — Бэр­ридж старательно выбирал выражения; он пока затруднялся определить свое отношение к происходящему. — Вы объясни­ли мотивы своего поступка, а теперь пора перейти к самим событиям.

— Именно это я и собираюсь сделать. Роджер Карлайл был хорошо знаком не только со мной, но и с мистером Хайндом. Когда вы представили меня под фамилией Уиллиса, он дели­катно промолчал. В тот вечер я искал случая объясниться с ним наедине, хотел попросить не говорить Хайнду, что он ви­дел меня здесь, однако рядом с ним все время кто-то был, и я отложил разговор на завтра. Наутро мы с Альбертом ждали его перед отелем, где уже сидел Патрик. С Патриком я раньше не встречался, хотя Роджер говорил о нем. Роджер вышел в восемь, как мы и договаривались, и подошел к нам, пройдя мимо Патрика так, словно это был посторонний человек. Он с ним даже не поздоровался, Я сразу заметил, что у Роджера плохое настроение, и предложил отложить прогулку, но он сказал, что пойдет с нами, и спросил, взяли ли мы веревку.

Веревки у нас не было, и он направился за ней обратно в отель. Патрик побежал за Роджером, заговорил с ним и потом пошел в отель, а Роджер вернулся к нам. Патрик принес ве­ревку, она была очень толстая и совсем новая, в магазинной упаковке. Роджер спросил, зачем хозяин отеля дал ему такую толстую веревку, а Патрик ответил, что тот просто пустил его в кладовку, где хранил снаряжение, и он сам выбрал. Мы двинулись в путь. Роджер по-прежнему был не в духе, и сначала мы шли молча. Патрик поглядывал на нас так, словно мы ему мешали. Когда мы немного отстали, а затем нагнали их, они с Роджером о чем-то говорили, но при нашем прибли­жении замолчали. По-моему, ссорились. Тогда мы снова отстали, чтобы дать им возможность обсудить свои дела. Роджер иногда оборачивался, проверяя, не потерялись ли мы вовсе, потом помахал нам рукой, это было уже возле пещеры. Мы пошли быстрее. Было десять часов. Тропа там делает поворот — и мы на несколько минут потеряли их из виду. Послед­нее, что мы видели: Роджер, привязав к дереву веревку, начал по ней спускаться. Потом мы услышали крик, и, когда подбежали, Роджера на веревке уже не было и самой веревки тоже. На дереве болтался обрезок длиной ярда в три, а рядом стоял Патрик. Лопнуть веревка не могла, я занимаюсь альпинизмом пять лет и разбираюсь в этом: она спокойно выдержала бы троих. Перетереться ей тоже было негде: она была совершенно новая. Патрик Карлайл перерезал ее. Когда мы подбежали, он заглядывал вниз, потом отступил от края, покачнулся и упал. В самом деле с ним был обморок или он нас дурачил, не знаю. То, что Роджер разбился насмерть, стало ясно сразу. Тогда я подумал о суде и о всех вытекающих последствиях. Когда Патрик очнулся, я сказал ему, что он убийца, что нам ясно, из-за чего погиб Роджер. И еще я сказал, что некоторые обстоятельства вынуждают меня оставаться в стороне от этого дела и поэтому мы с Ли согласны представить это как несчастный случай. Патрик ничего не ответил и вообще был похож на сумасшедшего, у меня даже мелькнула мысль, что он перерезал веревку в невменяемом состоянии, не соображая, что делает. Обсудив с Ли ситуацию, мы придумали, что говорить, но тут возникло одно затруднение: вместе с Роджером на дно ущелья упала веревка. Это была улика, которая противоречила наше­му рассказу. Сказать, что кто-нибудь из нас случайно уронил ее туда или что развязался узел, которым Роджер привязал ее к дереву, и он упал вместе с ней, было рискованно. Веревка, как я уже говорил, была в магазинной упаковке и имела стандартную длину, если бы кому-нибудь пришло в голову изме­рить ее, обнаружилось бы, что она на три ярда короче, чем должна быть. Это могло вызвать подозрения, а я стремился во что бы то ни стало избежать настоящего расследования.

В отеле я от кого-то слышал, что дальше за пещерой есть спуск на дно ущелья. Тропа там местами становилась опасной, но в конце концов я спустился и низом пошел назад. Потом я увидел тело Роджера... Было уже около двенадцати. Верев­ка упала прямо на него, поднимая ее, я увидел на руке Роджера разбитые часы, которые показывали десять часов пять минут. Путь от пещеры до тела Роджера занял у меня около двух часов, столько же обратно и еще два часа до отеля — по­лучалось, что мы попадем в отель лишь к четырем часам. Как объяснить, где мы провели столько времени после гибели Роджера? Я не видел иного выхода, кроме как сказать, что он погиб не в десять, а в два часа. Я снял с его руки часы. Конеч­но, проще было ударить по циферблату камнем, чтобы окончательно разбить его и сломать стрелки, но я просто не смог это сделать... Взяв часы и веревку, я поднялся наверх. По до­роге в отель я еще раз повторил Патрику, что он должен говорить. Насчет часов я тогда еще ничего не придумал, так как не предполагал, что они попадутся кому-либо на глаза. После того как полицейский инспектор принял нашу версию несча­стного случая, я решил избавиться от часов — они жгли мне руки. Отойдя от отеля, я забросил их в кустарник. Когда мы с Альбертом увидели, что вы идете в ту сторону с собакой, я забеспокоился, как бы пес не нашел часы. Так оно и получилось. Надо было задержать вас, чтобы успеть предупредить Патрика насчет часов, поэтому Альберту пришлось рассечь себе камнем лоб и разыграть перед вами небольшое пред­ставление. Потом мы уехали из отеля, и больше с Патриком Карлайлом я не встречался. Что касается дальнейших собы­тий, о них лучше расскажет Альберт.

Ли, судя по его виду, уже справился со своим недавним смятением, во всяком случае, говорил он теперь почти спо­койно.

— Когда мне позвонила мисс Олбени и назвала себя, я не сразу вспомнил, кто это. Полиции я солгал, когда заявил, что встречался с ней в Лондоне. Я это выдумал, чтобы обосно­вать, почему пришел по ее приглашению в чужой дом и еще неизвестно зачем. Она напомнила, что мы жили в одном отеле в Альпах, и попросила вечером прийти в дом Патрика Карлай­ла. Я отказался, потому что не желал поддерживать с ним ни­каких отношений. Тогда мисс Олбени сказала, что знает, кто убил сэра Роджера. Для меня ее заявление прозвучало, как удар грома, ведь когда он погиб, кроме нас троих, там никого не было. Сказать большего мисс Олбени не пожелала. Я обе­щал прийти. Она попросила меня привести и мистера Уилли­са — я ответил, что не знаю ни его адреса, ни телефона. В доме Карлайлов я видел ровно столько же, сколько и вы, мистер Бэрридж, однако я-то знал, зачем мы там собрались! Поэто­му, когда мисс Олбени и мистера Гловера отравили, я сразу понял, чьих рук это дело. Разумеется, она не сказала Патрику заранее, что собирается разоблачить его, однако по составу приглашенных ему было нетрудно догадаться, о чем пойдет речь.

— У вас есть какие-либо предположения, каким образом он подсыпал им яд?

— Нет. Но ведь кто-то, бесспорно, это сделал, а причины для убийства были только у него. Мистер Гловер заблуждался относительно леди Камиллы. Вероятно, мисс Олбени невзна­чай бросила фразу, которой он после ее смерти придал черес­чур большое значение. Разумеется, если бы леди Камиллу при­знали виновной, мы сказали бы правду, но ее оправдали.

— Я чувствовал себя виновным в смерти мисс Олбени, — заговорил снова Кроуфорд, — Если бы я тогда, в Альпах, по­вел себя так, как следовало, Патрик Карлайл был бы осуж­ден, и мисс Олбени осталась жива. Однако она уже была мертва, и я снова промолчал, а из-за меня и Альберт. Если бы я знал, что мисс Олбени не последняя жертва Патрика Карлай­ла! Потом он застрелил свою жену, ловко воспользовавшись показаниями мистера Гловера, чтобы представить ее смерть как самоубийство. Наверно, она тоже что-то узнала. Напри­мер, он мог во сне сказать нечто, вызвавшее у нее подозре­ния, она задала вопрос, а он перепугался и застрелил ее. После этого я решил его убить. Понимаете, мистер Бэрридж, я должен был выбрать одно из двух: или сообщить обо всем в полицию и при этом лишиться наследства и погубить своего отца, не говоря уже о тех неприятностях, которые ждали нас с Ли за ложные показания, или убить его самого. Оставлять его на свободе нельзя хотя бы потому, что он может убить еще кого-нибудь, скорее всего мистера Гловера, раз тот выжил после отравления. Я выбрал второе и дважды звонил ему, чтобы назначить встречу, но он не подходил к телефону, и тогда я послал письмо. Мистер Бэрридж, скажу честно: мне жаль, что вы нам помешали. Он убил трех человек, и я застрелил бы его со спокойной совестью.

У входа в беседку шевельнулась неясная тень.

— Да, я их всех убил, — сказал Патрик, выступая впе­ред. — Роджера — потому что мне были нужны его деньги, а Луизу и Камиллу - потому что они догадались. — Его лихо­радочно блестевшие глаза остановились на лице Бэрриджа, — Вас я тоже хотел убить, вы задавали слишком много вопросов. Не смотрите на меня так! — крикнул он, затем пошатнул­ся, схватился обеими руками за резной столб беседки и мед­ленно сполз на землю, бормоча:

— Я убил, убил, убил...

Патрик Карлайл лежал на земле без сознания, уткнувшись лицом в примятую траву. Старания Бэрриджа привести его в чувство успеха не имели.

— Нам надо уходить отсюда и побыстрее, — сказал док­тор, выпрямившись. — Где ваша машина?

— Мы оставили ее там. — Кроуфорд махнул рукой в сто­рону площадки для гольфа,

— Мистер Ли, помогите мне втащить его в машину. — Бэрридж кивнул на неподвижно лежащего Патрика.

Когда Патрика уложили на заднее сиденье его "ягуара", Бэрридж окинул взглядом "мерседес", на котором приехал он сам, а затем обратился к стоявшему рядом Кроуфорду:

— Что у вас с рукой?

— Ничего серьезного. Я могу вести машину, — ответил тот, поняв ход мыслей Бэрриджа. — Ли сядет в эту, а я поведу свою. Не стоит ничего здесь оставлять. Куда вы поедете?

— В дом Карлайлов. И вы тоже. — Кроуфорд нахмурился и хотел было возразить, но Бэрридж опередил его: — Вам все равно придется обратиться к врачу, и лучше этим врачом буду я. Наличие огнестрельной раны надо как-то объяснять, осо­бенно если там обнаружится застрявшая револьверная пуля. Если вы не хотите лишних осложнений, поезжайте за мной.

Гарольд Кроуфорд молча сел в машину. По дороге Бэр­ридж остановился возле телефона, позвонил знакомому лон­донскому хирургу и, дав адрес Патрика, попросил привезти инструменты и кое-какие медикаменты; кроме того, он позвонил в дом Карлайлов и велел снявшей трубку горничной немедленно вызвать доктора Рэморни. Когда они приехали, и Рэморни, и чемоданчик с инструментами были уже на месте.

Патрик по-прежнему находился в глубоком обмороке. Бэрридж предупредил Рэморни, что, когда тот придет в себя, следует ждать самого худшего. Рэморни начал задавать вопросы, однако Бэрридж прервал его, во-первых, потому что не хотел говорить всей правды, а во-вторых, потому что у него просто не было времени на разговоры: входя в дом, он заметил, что у Кроуфорда рукав пальто намок от крови, и понял, что рана серьезней, чем он думал, основываясь на том, как Кроуфорд держался.

— Я выстрелил на редкость удачно, — заметил Бэрридж после того, как извлек действительно застрявшую в ране пулю. — Повреждены только мягкие ткани, кости целы.

— Благодарю вас, а теперь я поеду к себе.

— Вы потеряли много крови, и вам сейчас нельзя никуда ехать.

— Меня отвезет Ли.

— Я категорически против, — решительно заявил Бэрридж, — причем по двум причинам. Первая: вам необходимо немедленно лечь в постель, а завтра утром я посмотрю, как ваше плечо, и тогда решим, как быть дальше.

— Я не желаю ночевать в этом доме, — упрямо сказал Кроуфорд.

— Вы меня не дослушали! Вторая причина такова: прежде чем всем нам расстаться, следует внести в это дело полную ясность.

— По-моему, яснее уже некуда!

— А вот мне пока еще не все ясно, — задумчиво произнес Бэрридж. — К примеру, зачем Патрик выбрал самую толстую ве­ревку, если намеревался ее перерезать? Логичнее было бы взять, наоборот, потоньше, чтобы создать видимость, будто она сама лопнула.

— Возможно, когда мы уходили из отеля, он еще не соби­рался убивать. Роджер держался с ним очень холодно, потом между ними что-то произошло, и он перерезал веревку. К чему теперь эти разговоры? Он же сознался, что убил Род­жера, и даже назвал причину: деньги. Что еще вам нужно? Однако раз вы настаиваете, я останусь здесь до завтра, хотя не вижу в этом никакого смысла.

Бэрридж промолчал. Через полчаса он постучал в смеж­ную со спальней Патрика комнату, где расположился доктор Рэморни.

— Что вам угодно? — осведомился тот ледяным тоном.

— Для начала я хотел бы узнать, каково состояние Патрика.

— Он спит, — коротко ответил Рэморни.— После ваших слов я решил, что будет лучше, если обморок сразу перейдет в сон. А теперь, может быть, вы все-таки объясните мне, что произошло?

— Позвольте сначала задать вам один чисто профессио­нальный вопрос. Скажите как психиатр, считаете ли вы Патрика Карлайла полностью ответственным за свои поступки?

— Я не обязан вам отвечать, — холодно ответил Рэморни.

— Вы хотели знать, что произошло. Так вот, доктор Рэ­морни: Патрик Карлайл признался, что убил Роджера Карлай­ла, Луизу Олбани и свою жену, — сказал Бэрридж. — Если вы передумаете и решите, что нам есть о чем поговорить, я к ва­шим услугам. Спокойной ночи, доктор Рэморни.

В своей комнате Бэрридж устроился полулежа в кресле. Сигарный дым витал над головой, расползаясь по комнате. Бэрридж открыл окно и облокотился о подоконник. Шум большого города был почти не слышен, поскольку особняк Карлайлов располагался на одной из самых тихих улиц Лондо­на. Глубоко задумавшись, Бэрридж не ощущал ночной про­хлады. Наконец сильный порыв ветра заставил его закрыть окно, и он снова уселся в кресло. Через некоторое время он вдруг вскочил, ринулся к телефону, набрал номер своей больницы и попросил позвать доктора Уоррена.

— Уоррен? Мне нужна ваша консультация как специали­ста по ядам, — сказал он.

Разговор длился долго. Положив трубку, Бэрридж глу­боко вздохнул, как пловец, вынырнувший на свет из темных глубин, и невзирая на то, что шел уже третий час ночи, направился к комнате Рэморни. Под дверью виднелась полоска све­та. Бэрридж потянул за ручку и, прежде чем доктор Рэморни, настроенный, судя по его виду, очень недружелюбно, успел произнести хоть одно слово, сказал:

— Мистер Рэморни, я ввел вас в заблуждение! Патрик ни­кого не убивал. Извините меня за столь поздний визит, но я подумал, что вам надо это знать. Еще раз спокойной ночи.

Поведение доктора Рэморни моментально изменилось.

— Куда же вы, мистер Бэрридж! Пожалуйста, заходите, — любезно сказал он. — Вы сами врач, — продолжил Рэморни, когда Бэрридж уселся напротив, — и должны понимать, что врачебная этика запрещает мне разглашать сведения, полученные в результате наблюдений за своим пациентом, однако теперь я готов сделать исключение. Но сначала скажите: вы действительно уверены, что Патрик никого не убивал?

— Уверен.

— В таком случае я отвечу на все вопросы, которые вы зададите.

Рэморни провел рукой по лицу, и Бэрридж только сейчас заметил, что Рэморни очень устал: Патрик Карлайл был трудным пациентом.

— Мистер Рэморни, вы, определенно, подозревали, что Патрик совершил какое-то преступление. Почему?

— Меня насторожило его поведение. Сначала он расспрашивал, встречались ли в моей практике случаи нарушения психики, которые приводили к преступлению, потом стал интересоваться заболеваниями, связанными с провалами в памяти. Он даже высмотрел у меня в шкафу книгу о расстройствах памяти и попросил почитать. Я не дал, сказал, что это литература для специалистов и ему незачем забивать себе голову вещами, в которых он ничего не смыслит. После этого я однажды увидел у него на столе книгу о маньяках, а совсем не­давно он прямо спросил у меня, мог ли кого-нибудь убить и этом не помнить, как это сделал.

— И что вы ответили? Что вы думаете об этом?

— Ему я сказал, что у него чересчур причудливое воображение, но сам серьезно задумался. Я слишком хорошо знаю Патрика — хотя он делал вид, будто спрашивает просто так, чисто теоретически, я понял, что он думает о конкретном лице и конкретной ситуации. Мое мнение таково: совершить ранее обдуманное убийство Патрик не способен, что же каса­ется убийства под влиянием сильного и внезапного чувства... Он очень эмоционален, и я не берусь утверждать что-либо определенно. Когда вы сказали, что он сознался в убийстве Роджера Карлайла, Луизы Олбени и своей жены, я сразу подумал, что насчет леди Камиллы здесь что-то не так. Ее застрели­, а Патрик ни за что не избрал бы такой способ, он не в состоянии воспользоваться огнестрельным оружием. Таким образом, леди Камилла исключается. Теперь сэр Роджер... Между ними были очень хорошие отношения. Очень хорошие, — повторил Рэморни, — без всяких оговорок. Конечно, деньги... В общем, я рад, что Патрик всего лишь ввел меня в заблуждение.

— Почему он думал, что убил и не помнит этого? У него были провалы в памяти?

— Да, один раз. Как-то его пригласили на охоту, и он по­ехал. Там ему при первом же выстреле стало плохо, он потерял сознание, а потом не мог всё отчетливо вспомнить.

— Благодарю вас за разъяснения. Теперь я, наконец, понял, почему он признался в трех убийствах, хотя, до моему глубокому убеждению, не совершил ни одного. Когда Патрик проснется, пожалуйста, позовите меня, надо будет сразу же сказать ему, что он не убийца. Можете сказать сами, но, по-моему, будет лучше, если это сделаю я: мне он скорее пове­рит. Извините, что не посвящаю вас во все подробности, но в этом деле замешаны и другие люди, и я не имею права подво­дить их.

Рэморни понимающе кивнул.

Спал Бэрридж всего пять часов, в восемь утра его разбу­дила горничная и сказала, что доктор Рэморни просит его прийти.

О пробуждении Патрика свидетельствовали только от­крытые глаза: застывший взгляд был устремлен в потолок, лицо, даже не белое, а восковое, не выражало никаких чувств, и эта безучастность тревожила доктора Рэморни сильнее лю­бого взрыва.

— Патрик! — Бэрридж наклонился над ним, взял за пле­чи. — Вы никого не убивали! Патрик, вы слышите меня? Вы никого не убивали.

Лицо Патрика оставалось по-прежнему безучастным. Бэр­ридж ощутил леденящий ужас.

— Доктор Рэморни, сделайте что-нибудь, чтобы он меня понял!

— Я уже сделал все, что мог, — с горечью ответил психи­атр. - Боюсь, что уже поздно. Он слишком долго считал себя убийцей.

Охватившее Бэрриджа чувство бессилия и своей вины ему уже доводилось испытывать, когда умирали его пациен­ты; он был выдающимся хирургом и брался за сложные слу­чаи, от которых другие отказывались, считая их безнадежны­ми, и наряду с блестящими победами бывали поражения, ког­да смерть оказывалась сильнее. Хотя умом Бэрридж понимал, что человеческий рассудок - вещь более хрупкая, чем те ор­ганы, с которыми имел дело он; происходившее сейчас каза­лось величайшей несправедливостью и нелепостью: Патрик уже не воспринимал того, что наконец избавило бы его рассу­док от непосильного гнета.

Неплотно закрытая второпях дверь приоткрылась, в спальню проник сенбернар и подбежал к постели хозяина. Обнюхав свесившуюся руку Патрика, Ник встал передними ла­пами на край кровати и басовито залаял, потом потыкался но­сом в его щеку и залаял снова. Взор Патрика, прикованный к неведомой точке на потолке, оторвался от нее и стал медлен­но перемещаться вниз, но с прежним безучастным выражени­ем, словно его сознание не воспринимало того, что находи­лось перед глазами, и лишь какой-то рефлекс притягивал к источнику звука. Однако, когда взгляд Патрика остановился на собаке, в его глазах появились проблески мысли.

— Отойдите, - прошептал Рэморни, отталкивая Бэрриджа от постели Патрика так, чтобы тот его не видел; сам он тоже отошел.

Губы Патрика дрогнули.

— Ник, — сказал он так тихо, что Бэрридж и Рэморни ско­рее угадали это, чем услышали, но Ник услышал, залаял еще громче, лизнул ладонь Патрика, а потом осторожно сжал зубами рукав пижамы и потянул на себя.

— Пусти, — сказал Патрик, и теперь Бэрридж с Рэморни тоже услышали его голос.

Бэрриджу было уже некогда советоваться с Рэморни.

— Доброе утро, — сказал он, выступая вперед.

Патрик оторвался от собаки и посмотрел на Бэрриджа. Смотрел он так, будто еще не до конца проснулся и не сов- ем ясно понимал, кто перед ним. Бэрридж напряженно сле­дил за его лицом. Затуманивающая глаза Патрика дымка становилась все тоньше; надо было заговорить в тот момент, тогда он вспомнит, сказать раньше — он не поймет, о чем речь, а если промедлить, измученный рассудок, ища спасительного забвения, снова погрузится в омут безумия и на сей раз, возможно, уже навсегда.

— Вы никого не убили, Патрик, — негромко, но очень четко произнес Бэрридж, когда этот миг, по его мнению, настал. — Вы не виновны в их смерти.

Патрик вздрогнул, его ожившие глаза заметались между Бэрриджем и Рэморни.

— Что... Что вы сказали?

— Вы не убивали ни сэра Роджера, ни мисс Олбени, ни леди Камиллы! Вы вообразили, что сделали это, но на самом деле этого не было.

В глазах Патрика надежда боролась с недоверием.

— Пожалуйста, повторите, — попросил он.

— У вас чересчур богатая фантазия, — сказал Бэрридж, сел рядом и взял Патрика за руку. — Вы поддались влиянию чужого убеждения и вообразили, что совершили поступки, кото­рых в действительности никогда не совершали. Вы не имеете никакого отношения к этим убийствам.

— Я никого не убил? Совсем никого? — как-то по-детски сказал Патрик, глядя на Бэрриджа с отчаянной мольбой о по­мощи, и доктор наконец понял, почему Патрик, встречая его на вокзале, сказал: "Я не могу быть среди них один!".

— Вы никого не убили, — подтвердил он.

— Но ведь кто-то их убил, — с оттенком вопроса сказал Патрик.

— Не вы, запомните это! Вам нельзя волноваться, мы по­говорим обо всем позже. — Хотя Патрику хотелось узнать все немедленно, он был еще одурманен лекарствами и слишком слаб, чтобы настаивать на немедленном продолжении разго­вора. — Я приду к вам, — Бэрридж украдкой вопросительно посмотрел на Рэморни, и тот одними губами беззвучно ска­зал: "Завтра". - Завтра, - повторил Бэрридж.

— Сегодня, — умоляюще сказал Патрик. — Пожалуйста, сегодня! Все равно я не смогу заснуть, пока не узнаю.

Бэрридж снова посмотрел на Рэморни — тот слегка пожал плечами и кивнул.

Пообещав прийти снова, Бэрридж покинул комнату, но не сделал по коридору и двух шагов, как следом за ним вы­шел Рэморни.

— Мистер Бэрридж! — окликнул он хирурга. - Хочу выра­зить вам свое профессиональное восхищение: вы чрезвычайно точно определили момент, когда Патрику надо было сказать, что он не убивал. Если бы вы не были превосходным хирур­гом, из вас получился бы выдающийся психиатр.

Бэрридж слегка поклонился. В своей комнате он первым делом переоделся — рубашка на спине была совершенно мокрой.

После перевязки Гарольд Кроуфорд решительно заявил, что намерен немедленно уехать. Остававшийся с ним Ли тоже сказал, что дальнейшее пребывание в этом доме представля­ется ему неуместным.

— Вы вольны поступать, как считаете нужным, — ответил Бэрридж, — однако, прежде чем покинуть этот дом, вам сле­дует выполнить свой долг перед его хозяином.

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросил Кроу­форд.

— Патрик Карлайл едва не стал вашей жертвой, хотя он ни в чем не виновен.

— Не виновен? Как это не виновен? Я вам не верю! Вы или сами заблуждаетесь, или, простите, хотите ввести в заб­луждение нас.

— Гарольд! — предостерегающе сказал Ли, по натуре склонный избегать конфликтных ситуаций.

— Я сказал то, что думаю, — отрезал Кроуфорд.

— Мистер Бэрридж, вы полагаете, сэр Роджер погиб в ре­зультате несчастного случая? — спросил Ли примирительным тоном.

— Нет, — спокойно ответил Бэрридж. — Его убили.

— И вы утверждаете, что его убил не Патрик Карлайл? — Ли был озадачен. Но кроме него, там были только мы! Вы нас подозреваете?

— Убеждены ли вы в том, что Луизу Олбени и Роджера Карлайла убил один и тот же человек? — вопросом на вопрос ответил Бэрридж.

— Безусловно, — ответил Кроуфорд. — Ее отравили пото­му, что она узнала, кто убил Роджера. Тот же человек убил и леди Карлайл.

— Я тоже так думаю, — с прежней невозмутимостью ска­зал Бэрридж. — И поскольку я знаю, кто убил Луизу Олбени, то считаю, что знаю, кто убил всех.

— И кто же это, по-вашему? — В тоне Кроуфорда слыша­лось явное недоверие.

— Отвечу, но несколько позже. Я разгадал, как было осуществлено убийство мисс Олбени. Смерть леди Камиллы тоже больше не является загадкой, а вот кое-какие обстоя­тельства гибели сэра Роджера мне пока не понятны. С этим еще надо разобраться, однако заверяю вас со всей ответст­венностью: Патрик Карлайл не убийца!

— Но это ужасно! — непроизвольно вырвалось у Кроуфор­да, впервые потерявшего самообладание. — Тогда получается, что я едва не совершил убийства, которое ничем нельзя оправдать.

— Совершенно верно, — сухо подтвердил Бэрридж. — Если бы вам удалось осуществить свое намерение, настоящий убийца был бы только рад. Что касается Патрика, то вы оба довели его до грани безумия, из-за вашего поведения, он сам поверил в то, что действительно убил сэра Роджера, а следова­тельно, и остальных. Патрик решил, что он — маньяк, убиваю­щий свои жертвы, а потом забывающий о содеянном.

— Но мы были абсолютно уверены, что это он перерезал веревку, — пробормотал Ли в величайшей растерянности.

— Что с ним теперь? — Кроуфорд не привык уклоняться от ответственности за свои поступки и задал вопрос, кото­рый Ли не решался задать. — Он... он сошел с ума?

— Он был очень близок к этому, но сейчас опасность уже миновала.

Ли и Кроуфорд с облегчением перевели дух.

— Мистер Бэрридж, вы помешали мне совершить посту­пок, который стал бы несчастьем и позором всей моей жиз­ни, — сказал Кроуфорд с подкупающей искренностью, хотя чувствовалось, что его гордость восстает против. — Я у вас в неоплатном долгу. И разумеется, я объяснюсь с сэром Карлай­лом как только это будет возможно.

— Я тоже, — сказал Ли. — Боже мой, какое ужасное стече­ние обстоятельств!

— Я обещал сегодня рассказать Патрику то, что ясно мне самому, так что вам Имеет смысл задержаться здесь еще не­много, — заметил Бэрридж.

— Мы остаемся, - твердо заявил Кроуфорд. - В такой си­туации было бы недопустимо просто так покинуть этот дом.

Сначала Бэрридж пошел к Патрику один, намереваясь кое-что выяснить, общество Ли и Кроуфорда при этом было бы совершенно неуместно; Рэморни деликатно удалился. Патрик еще лежал в постели, но выглядел почти нормально, только был очень бледен. Объяснялось это, впрочем, в основ­ном тем, что в последние дни он почти ничего не ел.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Вы обещали рассказать...

— Да, конечно, но сначала я бы хотел услышать от вас, что произошло тогда в горах. Или вам сейчас слишком тя­жело говорить об этом?

— Я расскажу...

Патрик опустил руку на загривок лежавшего рядом с кроватью сенбернара.

— Начните, пожалуйста, с предшествующего вечера, когда вы вместе с сэром Роджером ушли из ресторана, — попросил Бэрридж.

— Мы разошлись по своим номерам. Вернее, Роджер ушел к себе, а меня позвала Луиза. Она хотела поменяться со мной номерами,

— Ваш был лучше?

— Нет, такой же, но мой был смежным с номером Родже­ра, поэтому она хотела переехать туда. Луиза в то время ста­вила перед собой цель выйти за него замуж. Мы с ней разруга­лись, и я пошел к себе. Потом я позвал Роджера в бар и там увидел Мортисса. Я сказал Роджеру, что однажды уже видел этого человека с Джоан Уинд. Роджер поручил мне выяснить, под какой фамилией он записался в отеле. Я посмотрел регистрационную книгу — он был записан как Сирил Белл. — Патрик вкратце рассказал о ситуации, сложившейся в связи с завещанием полковника Уинда. — Роджер считал Мортисса мошенником, нацелившимся на деньги Джоан. Я ненадолго отошел от Роджера, а когда вернулся, рядом с ним сидел Мортисс. То есть тогда я еще не был уверен, что это Мортисс, хотя Роджер заподозрил, что это он. Роджер объяснял ему, как пройти к пещерам.

— Не помните, о какой именно пещере шла речь: о сквозной или о той, к которой пошли вы?

— Не знаю, я слышал всего две-три фразы. Я обратился к Мортиссу, назвав его настоящую фамилию, чтобы посмотреть на реакцию. Он не решился отрицать и попал в глупое положение, так как только что представился Роджеру совсем иначе. Роджер рассердился и заявил, что денег полковника Уинда он все равно не получит, даже если женится на Джоан, Мор­тисс страшно разозлился, но на скандал не решился и ушел, а мы пошли спать.

— Это все?

— Да.

— Я понимаю, что вам неприятно посвящать меня, чело­века постороннего, в свои личные дела, — мягко сказал Бэрридж. — Поверьте, я не стал бы настаивать, если бы точно знал, что они не имеют отношения к убийствам. Однако я не могу судить об этом вслепую, а некоторые обстоятельства смерти сэра Роджера мне до сих пор неясны.

Патрик густо покраснел.

— Хорошо, я скажу все... Мне позвонили, и Роджер ушел из бара один. Поговорив по телефону, я направился к нему: мне были нужны деньги. Роджер спросил зачем. Сказать правду я не мог, а врать не хотел, и в результате отказался что-либо объяснить. Роджер заявил, что в таком случае денег не даст. По-моему,он заподозрил, что я снова ввязался в ка­кую-то сомнительную историю. Я сам был виноват в том, что он так подумал, потому что однажды действительно впутался в махинации со скачками. Хотя Роджер давал мне много де­нег, нужной суммы у меня в тот момент не было. Я не привык к тому, чтобы он мне отказывал, разозлился и нагрубил ему. Он тоже рассердился и сказал, что вскоре женится на леди Камилле Гилсленд и если я хочу и дальше жить с ним в одном доме, мне следует научиться вести себя. К нотациям я тоже не привык и после его слов окончательно потерял контроль над собой. В запале я по-настоящему оскорбил его. Не его самого, а женщину, на которой он собирался жениться, а это было еще хуже. Роджер меня ударил, и тогда я испугался. Он впервые в жизни поднял на меня руку, и я как-то сра­зу осознал, что вел себя просто ужасно. Я хотел попросить прощения, но не успел и рта раскрыть, как Роджер сказал: "Убирайся вон!". Мне показалось, что, если я немедленно не уйду, он ударит меня еще раз, — я выбежал вон. Ночь я про­вел без сна. Я раскаивался в том, что сгоряча наговорил ему, и обдумывал, как бы помириться. Мы вообще редко ссори­лись, а настолько серьезно — никогда. Роджер всегда очень хо­рошо относился ко мне, гораздо лучше, чем я заслуживал, и в ту ночь я чувствовал себя очень скверно. Утром я встал рано, пристроил к вам Ника, вышел из отеля и стал ждать Роджера снаружи, поскольку зайти к нему в номер не решился. Я думал, что если он очень сердится на меня, то прогулка не состоится, а если уже не очень, то он пойдет, когда увидит, что я жду его. В восемь Роджер появился в дверях отеля, но про­шел мимо меня и заговорил с Уиллисом и Ли, которые стоя­ли неподалеку. Накануне он сказал, что с нами пойдут еще двое, но я про них забыл. Затем он пошел обратно в отель, сказав им, что возьмет веревку, меня он по-прежнему игно­рировал. Я не выдержал, догнал его и спросил, можно ли мне пойти вместе с ними. Он пожал плечами и отве­тил, что, если хочу, могу пойти. Я сбегал за веревкой и...

— Минутку, — прервал его Бэрридж. — Где вы взяли эту веревку?

— В отеле. Роджер не брал своего снаряжения, потому что ехал со мной и не собирался никуда лазить. Хозяин отеля открыл какое-то помещение, вроде кладовки, и сказал, чтобы я брал любую. Там лежало много разных веревок, я выбрал самую толстую.

— Почему?

— Мне казалось, что по толстой легче подниматься.

— А другие подходящие веревки там были?

— Да, сколько угодно. Роджер вначале заявил, что такая толстая ни к чему, но, когда я предложил поменять, сказал, что сойдет и эта, и мы пошли.

— Кто нес веревку?

— Сначала я, а потом Роджер.

— По дороге вы кого-нибудь видели? На своей или на противоположной стороне ущелья? Или, может быть, слышали голоса?

— Нет, ни то ни другое, кроме нас, там никого не было. Я хотел объясниться с Роджером, но мне мешали наши спутники. Потом они отстали, и я заговорил с Роджером и сказал, что вел себя ужасно и очень сожалею об этом. Мы помирились.

— Вы делали остановки?

— Нет. Один раз Роджер предложил отдохнуть, но я по­нял, что это из-за меня, и отказался. Когда мы дошли до места, откуда надо было спускаться к пещере, Роджер привязал веревку и полез вниз. Ли с Уиллисом были позади, я обернул­ся, чтобы посмотреть, где они, и вдруг услышал крик Род­жера...

— Что вы сделали?

— Бросился к краю и заглянул вниз. Дальше я плохо пом­ню... Кажется, Ли и Уиллис подбежали раньше, чем я потерял сознание. Когда я очнулся, Уиллис сказал, что я убийца. Оба они были убеждены, что я перерезал веревку. Впрочем, Уиллис вам об этом уже рассказывал, мне добавить нечего. Об­ратный путь был для меня настоящим кошмаром. Уиллис еще сунул мне веревку, за которой спускался на дно ущелья, и сказал, чтобы я сам спрятал эту улику. Насчет часов он тоже вам уже говорил...

— А что сказала Луиза, когда звонила вам в среду?

— Она сказала, что намерена сделать важное сообщение, и попросила собрать в моем доме завтра вечером, то есть в четверг, Мортиссов, вас, Ли и Уиллиса. Когда она всех назва­ла, я догадался, что она собирается говорить о гибели Родже­ра. Я пообещал ей пригласить Мортиссов и вас, а про Ли и Уиллиса сказал, что не поддерживаю с ними никаких отноше­ний. Луиза настаивала, чтобы я разыскал их, но я отказался.

— Она говорила, что будет звонить им сама?

— Нет, не говорила, поэтому я был неприятно поражен, увидев одного из них, Ли.

"Вероятно, утром в четверг Луиза звонила Патрику, что­бы поговорить насчет Ли и Уиллиса", — подумал Бэрридж.

— В четверг, когда вы уже приехали, я позвонил Луизе домой — ее там не было, — а затем к Гловеру. Я бы согла­сился на что угодно, только бы она отказалась от своего на­мерения, однако переговорить с ней мне так и не удалось. Я представил, как через несколько часов она укажет на меня и воскликнет: "Вот убийца Роджера!" — и мне стало жутко. Я понятия не имел, как она что-то узнала, но не сомневался, что она, подобно Ли и Уиллису, считает убийцей меня. Меня охватил такой ужас, что я совсем потерял голову. Мне казалось странным то обстоятельство, что Луиза не пыталась меня шантажировать. Более всего она любила деньги, и ей было выгоднее заставить меня платить за молчание, чем открыто обвинить в убийстве. — Пальцы Патрика нервно теребили гу­стую шерсть сенбернара. Ник шумно вздохнул, сел и положил большую голову на постель. — Самое ужасное заключалось в том, — сделав над собой усилие, продолжил Патрик, — что я сам сомневался в своей невиновности. С Роджером нас было трое, а когда он упал, рядом стоял я один. Веревка была очень прочной, толстой и совсем новой, оборваться она не могла, а перерезать ее, кроме меня, было просто некому. Я много раз старался в деталях вспомнить предшествующие его крику события, однако вместо этого передо мной с каждым разом все более четко возникала картина, как я достаю из кармана нож и перерезаю веревку. Эта навязчивая картина становилась все реальнее, я никак не мог от нее избавиться и скоро совсем перестал понимать, что было, а чего не было. Особенно после смерти Луизы. Если рассуждать логически,то ее тоже убил я, потому что ее заявление грозило мне разобла­чением. Когда она умерла, я решил, что я маньяк. Знаете, как лунатики, — они ходят по крышам и потом не помнят этого, а я убиваю и тоже не помню. Потом умерла Камилла. Я не очень-то верил в ее самоубийство, а вы еще принесли адресованное ей письмо... Вы, наверно, приняли меня за сумасшед­шего, когда увидели, как я перепечатываю это письмо? Пони­маете, я хотел вспомнить, печатал я его раньше или нет. Я думал, что если сделаю все точно так же, то обязательно вспомню. Но я так и не вспомнил... Тогда мне стало казаться, что я не помню потому, что боюсь вспомнить. Я читал о подобном. Защитная реакция... Если бы я вспомнил, что действительно убил Роджера, я бы покончил с собой.

— Напрасно вы себя мучили. Жаль, что вы не были со мной откровенны.    

— Когда вы приехали, я сначала хотел все рассказать, но побоялся, что вы мне тоже не поверите. С какой стати кто-то должен мне верить, если я сам себе не верю? Мне даже казалось, что я и на вас набросился, чтобы убить.

— А я-то терялся в предположениях, чего вы тогда так испугались!

— Я испугался самого себя, испугался, что у меня начинается приступ безумия. Поэтому я страшно обрадовался, когда получил письмо, где мне назначили встречу. Я был готов сколько угодно рисковать своей жизнью, только бы убедиться, что сам никого не убивал! А когда я услышал, как Уиллис рассказывает вам о гибели Роджера и говорит, что он разбился, потому что я перерезал веревку, я пожалел, что не пришел на эту встречу один. Тогда все было бы уже кончено...

— Вы приехали раньше, чем мы договорились.

— Я хотел вам помочь. Получалось, что вы рискуете, а явлюсь, когда все будет уже кончено. Мне надо было с самого начала идти туда первым вместо вас, но я знал, что не смогу выстрелить...

— Патрик, у вас были какие-нибудь предположения о том, кто автор письма?

— Абсолютно никаких, о Ли с Уиллисом я совсем не ду­мал.       

— Вы слышали их рассказ с самого начала?

— Когда я подошел, Ли рассказывал вам, как ему позво­нила Луиза.

— Значит, вы не знаете, что у Уиллиса другая фамилия. — И Бэрридж рассказал о мотивах, побудивших Кроуфорда скрыть обстоятельства гибели Роджера, а затем сказал: — Если я спрошу, почему вы женились на леди Камилле, это бу­дет слишком большой бесцеремонностью с моей стороны?

На тонком лице Патрика появилось болезненное выра­жение.

— Камилла... я женился на ней из-за денег. Все состояние Роджера перешло ко мне по завещанию, которое он составил пять лет назад. Если бы он успел на ней жениться, деньги достались бы ей, и если бы Роджер перед смертью имел возможность распорядиться ими, он тоже наверняка оставил бы ей по крайней мере половину. А еще мои сомнения в своей не­виновности... Мне казалось, что я не имею права на деньги Роджера. Я поехал к Гилслендам, чтобы отдать Камилле то, что должно было принадлежать ей, но, когда познакомился с ней и ее родителями, понял, что моя затея обречена на провал: они ничего не возьмут. Чувствовал я себя ужасно. Мало того, что я подозревал себя в убийстве Роджера, так я еще и владел его состоянием, в то время как женщина, которую он любил, осталась практически без всяких средств к существова­нию. Я все думал, как бы уговорить Камиллу принять от меня деньги, но так ничего и не придумал. Обстоятельства гибели Роджера лишали меня возможности сказать, что такова была его воля и я поклялся ее исполнить. Роджер погиб слишком внезапно и перед смертью не мог ничего мне ска­зать, Камилла это знала. Под конец я пришел к выводу, что существует только один способ избавить ее от нужды — жениться на ней. И я женился...

По тому, как он это произнес, Бэрридж понял, что брак с Камиллой стоил Патрику очень дорого: он любил другую.

— Простите, мне не следовало спрашивать.

— Нет, отчего же... Когда ее убили, а я потом тоже получил письмо, я написал завещание в пользу Гилслендов, так как считал, что деньги Роджера принадлежат ей, а после нее они перешли бы к ее родителям. Гловера я упомянул в завещании для того, чтобы он не думал, будто я что-то имею против него после показаний на суде. Он в этом не виноват.

— Патрик, если позволите, я задам вам еще один бестакт­ный вопрос, относительно мисс Олбени. Вечером, а вернее, ночью, уже около часа, она была у сэра Роджера. Я шел по коридору и видел, как она выходила оттуда. Она была так оде­та... словом, у меня возникло впечатление, что... — Бэрридж замялся.

— Что она хотела остаться у него на ночь? — прямо сказал Патрик. — Это вполне вероятно, она же просила меня поме­няться номерами.

— Скажите, такой шаг был для нее необычным или в порядке вещей?

— Если говорить откровенно, моральные принципы у Луизы полностью отсутствовали, однако она была слишком умна, чтобы действовать с Роджером так прямолинейно. Нет, она не должна бы идти к нему. Странно, что пошла...

— А если бы это был ее последний шанс?

— Тогда да. Луиза использовала бы все возможности, не упустив ни одной, даже самой ничтожной.

— В тот вечер Роджер впервые сказал вам, что соби­рается жениться?

— Да.

— Мог он сказать об этом мисс Олбени раньше, чем вам?

— Исключено! О таких вещах сначала говорят близким людям, а Луизу Роджер вообще не относил к их числу, он ее недолюбливал, хотя старался не проявлять свою неприязнь от­крыто. Вы думаете, она все же знала, раз пришла к нему? — сообразил Патрик. — Но откуда?

— Дайте мне еще немного времени, чтобы обдумать кое- какие детали, и я вам все расскажу. Да, забыл вам сказать: Кроуфорд и Ли находятся в вашем доме. Я ранил Кроуфорда и потом убедил поехать сюда, поскольку нежелательно, что­бы он с огнестрельной раной обращался к другому врачу. Надеюсь, вы не считаете, что я позволил себе лишнее?

— Мистер Бэрридж, я заранее согласен со всем, что вы на­ходите нужным предпринять, — серьезно ответил Патрик, а за­тем добавил: — Хотя, но правде говоря, они не те люди, кото­рых мне хотелось бы видеть в своем доме. — После паузы он искоса посмотрел на Бэрриджа и спросил: — Почему вы не поинтересовались, для чего я просил у Роджера деньги?

— Наверно, такой вопрос был бы вам неприятен.

— Лучше уж я скажу правду, а то вы невесть что будете думать. Деньги понадобились мне для Джеммы. Вы видели ее фотографию, помните? — Бэрридж кивнул. — Она никогда не брала у меня денег, так как знала, что своих у меня нет, а деньги Роджера она не взяла бы ни за что на свете. Мы со­бирались пожениться, как только я закончу Оксфорд, но однаоба ведем себя как неразумные дети. Сказал, что он, разуме­ется, оплатит лечение миссис Кембелл, а я должен привести к нам Джемму, и он постарается доказать, что не является та­ким извергом, как она считает. Потом... когда он уже умер, я договорился с Анной, что буду посылать ей деньги для Джеммы. Отец Анны адвокат и раньше, когда был жив ми­стер Кембелл, вел его дела. Анна уговорила отца представить дело так, будто это доходы от капитала, который мистер Кембелл в свое время вложил в прогоревшую фирму, якобы восстановившую теперь свое положение. Джемма ничего не смыслила в делах, и обмануть ее было очень просто — она по­верила. Это было все, что я мог для нее сделать. Сам я прекра­тил с ней всякую связь, так как был не в состоянии объяс­нить, почему женился на Камилле, — для этого пришлось бы сказать, что я считаю себя убийцей.

Патрик взял стакан с темно-красной жидкостью и залпом выпил. Бэрриджу показалось, что это вино.

— Напрасно вы так пьете, — сказал он. — Мистер Рэморни был бы недоволен.

— Почему? — с удивлением спросил Патрик, потом дога­дался. — Это сок. Вишневый. — Он грустно улыбнулся. — Раньше я любил апельсиновый, но после смерти Луизы не могу на него смотреть.

Он поставил стакан на столик. Сенбернар широко зевнул и облизнулся.

— Ник намекает, что мой визит затянулся. Вы устали, Патрик. Отдохните, а мне надо кое-что обдумать.

И Джеральд Бэрридж принялся раскладывать отдельные кубики этой головоломки по своим местам, чтобы получить законченную картину.

Вместе с Бэрриджем в гостиную вошли Кроуфорд и Ли.

Предупрежденный Бэрриджем, Патрик в достаточной мере овладел своими чувствами, чтобы встретить их без открытого проявления враждебности.

Ли выглядел смущенным и растерянным, а на бледном лице Кроуфорда горели красные пятна; было очевидно, что он остро сознает всю неприглядность своего положения и это для него крайне мучительно.

Все трое выжидательно смотрели на Бэрриджа, который пододвинул массивное мягкое кресло к камину, на то же место, где сидел тогда, а рядом поставил пустое.

— Я буду рассказывать в той же последовательности, как рассуждал сам, — сказал он, — чтобы вы смогли оценить убе­дительность моих доводов. Из трех убийств одно было совер­шено на моих глазах, и я начну с него. В тот вечер я сидел на этом же месте, а мисс Олбени — там. — Бэрридж указал на пу­стое кресло. — Я хорошо помню, что она сама брала бокалы. Все присутствующие находились от нее на таком расстоянии, что возможность незаметно подсыпать в бокал яд была пол­ностью исключена. Ситуация с Гловером такая же. Однако Луиза Олбени умерла, а Гловер попал в больницу, и исходя из этого инспектор Мортон сделал вывод, что кто-то все же умудрился отравить их. Я привык доверять тому, что вижу, поэтому я пришел к противоположному заключению: никто из присутствующих не подсыпал им яда, это могли сделать лишь они сами.

Кроуфорд скептически усмехнулся, а лицо Ли выразило откровенное разочарование.

— Однако я не считаю мисс Олбени самоубийцей, — невоз­мутимо продолжил Бэрридж.она не всыпала яд в свой бокал, значит, яда там не было вовсе.

— И полицейский эксперт всего-навсего ошибся, устано­вив наличие яда на осколках ее бокала и в бокале мистера Гловера, — сказал Кроуфорд с иронией.

— Этого я не говорил, — возразил Бэрридж. — Эксперт дал правильное заключение, но обратите внимание: исследова­нию подвергались остатки жидкости в бокале Гловера и осколки, повторяю, осколки раздавленного им бокала Луизы. Я тогда сразу бросился к ней, и поэтому Гловер оказался у меня за спиной. Мистер Ли, вы можете описать его движе­ния? Постарайтесь быть точным.

— Я хорошо помню, как это было. Когда мисс Олбени за­кричала и упала на пол, он шагнул к ней, покачнулся, да... на­ступил на бокал — я отчетливо слышал хруст стекла. Потом поставил свой бокал на столик...

— Простите, я перебью вас. Он продолжал пошатываться?

— Да, он двигался с трудом.

— Постарайтесь вспомнить, как он держал свой бокал.

— Он пролил сок на пол, — подал голос Патрик.

— Да, теперь я вспомнил, — подтвердил Ли. — Когда он покачнулся, немного сока выплеснулось на пол.

— И попало на осколки бокала Луизы Олбени, — закончил Бэрридж, — чем и объясняются результаты экспертизы.

— Мистер Бэрридж, в ваших рассуждениях есть один изъ­ян, — сказал Кроуфорд. — Мисс Олбени все-таки умерла.

— Этот факт не противоречит моей теории. Итак, в бокале мисс Олбени яда не было, а в бокале Гловера яд был, и под­сыпал его туда он сам, предварительно определив безопасную дозу. Его движения были точно рассчитаны, и ему было не настолько плохо, как это выглядело со стороны. Закономер­но возникает вопрос: зачем ему понадобилось травить себя? Отвечаю: затем, чтобы отвести от себя подозрение в отравле­нии мисс Олбени.

— Но вы же только что утверждали, что она вообще не была отравлена!

— Вы опять искажаете мои слова, мистер Кроуфорд. Отсутствие яда в ее бокале не означает, что она вообще не была отравлена.

— Вы говорите загадками.

— Здесь мы сталкиваемся с противоречием, — продолжал Бэрридж. — Причиной смерти Луизы Олбени явился обнару­женный в ее организме яд. У меня возникло определенное по­дозрение, и я обратился к специалисту. Теперь заметьте следующее: давая заключение, полицейский врач знал об обстоятельствах смерти, то есть заранее полагал, что яд должен быть быстродействующим. И еще остатки отравленной жидкости. Словом, он ошибся. Я проконсультировался у специалиста по ядам и выяснил, что существует яд, по всем признакам чрезвычайно близкий к находившемуся в бокале Гловера. — Бэрридж достал записную книжку, полистал ее и прочитал длинное латинское название, которое было для его слушателей пу­стым звуком. — Исследуя организм отравленного им челове­ка, их легко спутать. Чтобы установить различие, надо прове­сти специальные анализы, чего полицейский эксперт, имея данные о содержимом бокала Гловера, наверняка делать не стал. Возможно, он и вовсе не знал о существовании второго, очень редкого яда. Главное то, что этот яд, если принять смертельную дозу, действует примерно через три часа. Луиза Олбени умерла в начале восьмого — следовательно, яд попал в ее организм примерно в четыре. Она приехала из дома Глове­ра, и горничная утверждает, что они сели обедать как раз около четырех часов, причем позже, чем обычно. По дороге сюда мисс Олбени не заезжала к себе домой — у Гловера все было точно рассчитано, а такой крюк потребовал бы лишних тридцати-сорока, минут. Она должна была умереть в доме Карлай­лов, а не в своем и уж тем более не в его машине. Когда они приехали сюда, Гловер, видя, что Луиза еще чувствует себя хорошо, стал тянуть время: увел вас, Патрик, в кабинет, по­том пошел за шалью. Здесь с его стороны виден тонкий психологический расчет. Ему было известно пристрастие Луизы к театральным эффектам, поэтому он был уверен, что она ска­жет: "Вот убийца Роджера!" — не раньше, чем все рассядутся по своим местам и она полностью завладеет вниманием со­бравшихся. Подчеркиваю: всех собравшихся. Когда Гловер, проведя некоторое время в кабинете с вами, Патрик, вошел в гостиную, там отсутствовала леди Камилла. Патрик, вы были с ним вместе, подумайте: мог ли Гловер знать, что ее нет в гостиной?

— Да, мы видели, как она шла в столовую.

— Я так и предполагал! Поэтому Гловер вошел вместе с вами в гостиную, иначе придумал бы какой-нибудь предлог, чтобы не входить туда. Момент был рискованный: вдруг, когда он откроет дверь, Луиза укажет на него и воскликнет: "Вот идет убийца Роджера!"  Очень эффектно. Однако отсут­ствие леди Камиллы помешало Луизе сыграть эту сцену. Луиза не собиралась лишать себя удовольствия видеть, какие чув­ства будет испытывать леди Камилла, когда узнает, что Род­жера убили. Потом Гловер сразу же пошел за шалью: он бо­ялся находиться в гостиной, а леди Камилла могла вернуться в любую минуту. Правда, Сирил Мортисс курил на балконе, но его можно было позвать. Дверь Гловер специально оставил открытой и возился на лестнице с шалью, пока не услышал, как Луиза говорит, что у нее кружится голова — головокру­жение было признаком скорого конца, ей оставалось жить три-четыре минуты. Бесспорно, Гловер сильно рисковал, но у него не было другого выхода, не убивать же ее в своем доме.

— Гловер отравил Луизу? — с сомнением произнес Патрик. — Невероятно... Он же хотел на ней жениться... Зачем?

— По телефону она сказала мистеру Ли, что знает, кто убил сэра Роджера.

— Да, именно так она и сказала, — подтвердил Ли. — Толь­ко я не понимаю, как одно связано с другим. И почему у ми­стера Гловера было мало времени?

— Мистер Бэрридж, — серьезно сказал Кроуфорд, — вы продумали свою версию гораздо основательнее, чем нам по­казалось вначале. Разумнее будет выслушать вас до конца, а уж потом задавать вопросы.

— Обратимся теперь к событиям среды и четверга до рокового для Луизы Олбени обеда, — продолжил Бэрридж. — Она приехала к Гловеру в среду в час, а в три уже позвонила Патрику. Могла ли она за два часа, не выходя из дома Глове­ра, узнать, что он убил сэра Роджера? Это время она вместе с Гловером провела в саду возле дома и, значит, телефоном не пользовалась. Предполагать, что проговорился сам Гловер, нелепо. Остается одно: Луиза Олбени давно знала, что сэра Роджера убил он. Когда она выходила из своего дома, горнич­ная подала ей письмо, которое Луиза взяла с собой в машину. Письмо потом было обнаружено полицией в ее сумочке. От инспектора Мортона мне известно его содержание: один джентльмен сделал ей предложение. Это единственная существенная информация, которую получила Луиза, и именно она явилась причиной звонка к Патрику. Гловер собирался жениться на ней, поэтому Луиза молчала, а теперь, когда на­метился другой вариант, очевидно более выгодный, решила выдать Гловера и позвонила Патрику.

Утром того же дня, в среду, Гловеру позвонил его знако­мый и, когда горничная сказала, что он еще спит, попросил передать, чтобы Гловер позвонил ему в три часа. В четверг вечером, когда Гловер уже уехал вместе с мисс Олбени, он зво­нил снова и спрашивал горничную, передала ли она вчера Гловеру, чтобы тот ему позвонил, — выходит, Гловер не звонил ему. Обратите внимание на совпадение времени: Гловера просили позвонить в три, и Луиза звонит Патрику тоже в три. Очевидно, было так: в три часа Гловер снял телефонную труб­ку параллельного аппарата, не зная, что Луиза тоже звонит, и услышал ее разговор с Патриком. По составу приглашенных он догадался, о чем пойдет речь, после чего ему, естественно, стало уже не до разговоров со знакомыми. Забегая вперед, скажу, что, когда инспектор Мортон, посетив его в больнице, обмолвился о телефонном разговоре с вами, мистер Ли, он испугался, что Луиза сообщила вам о цели сбора, но Мор­тон сказал, что вам об этом тоже ничего не известно. Вы ведь обманули Мортона, мистер Ли! Гловер успокоился, а Мор­тон приписал его волнение ревности.

Итак, в среду вечером Луиза хотела поехать домой, но за­барахлила машина — думаю, Гловер боялся упускать ее из виду и приложил к этому руки.

Теперь вернемся к смерти сэра Роджера. Вопрос сводится к веревке: чтобы перерезать ее, надо находиться поблизости. Вас было там трое, и вы никого не видели.

— Там негде спрятаться, — сказал Ли.

— Вы имеете в виду вашу сторону ущелья, а Гловер находился на противоположной, — ответил Бэрридж. — Он был в сквозной пещере.

— Даже если он был там, что из того? — недоуменно спросил Ли.

— Веревка не была перерезана, она была перебита пулей.

— Невозможно! — воскликнул Кроуфорд.

— Трудно, но для меткого стрелка возможно, - возразил Бэрридж. — При помощи ружья с оптическим прицелом и, поскольку вы не слышали выстрела, с глушителем. Патрик, Гловер хороший стрелок?

— Да, очень, — едва слышно произнес Патрик, по его лицу было видно, что ему становится плохо.

Бэрридж быстро вышел и вскоре вернулся со стаканом, содержимое которого, судя по специфическому лекарствен­ному запаху, являлось творением доктора Рэморни, Рядом с ним шел сенбернар — Бэрридж заметил, что присутствие соба­ки действует на Патрика успокаивающе.

— Выпейте, вам будет лучше.

Патрик взял стакан, выпил все залпом, после чего сказал:

— У Гловера даже какие-то призы были.  

— Гловер стрелял из сквозной пещеры, поэтому вы его не видели, — снова заговорил Бэрридж. - Из отеля он вышел очень рано, чтобы не привлекать внимание постояльцев отеля к ружью. Я полагаю, оно было разборным и он нес его в фут­ляре. Мисс Олбени ушла позже вас примерно минут на двадцать-тридцать, я встретил ее в холле, когда гулял с Ником. Путь вдоль западной стороны ущелья короче, чем по восточной, где шли вы. Я уверен, что в десять часов Луиза была где-то поблизости от сквозной пещеры. Потом она спрашивала меня, какое заключение дал полицейский врач о причине смерти сэра Роджера. Согласитесь, что, когда человек падает на камни с высоты тридцати ярдов, гадать о причине смерти не приходится. Судя по этому вопросу, Луиза думала, что Гловер застрелил Роджера, когда тот стоял на краю обрыва, а врач не заметил пулевого ранения, поскольку тело было сильно изувечено. Из этого следует, что она видела, как Гло­вер стрелял. В отель Луиза вернулась вместе с ним, я сам их видел. Значит, на обратном пути они встретились, но Луиза сделала вид, будто ничего не знает. Ружье Гловер наверняка спрятал где-то в горах и забрал позже.

Луизу, как и Гловера, конечно же, удивила ваша задержка и заявление, что Роджер разбился в два часа, а не в десять, но она знала, кто убил, а остальное уже не имело особого зна­чения. По-моему, Луиза решила, что Гловер убил сэра Род­жера из ревности, из-за нее. Она знала, что нравится Гловеру, но предпочитала выйти замуж за сэра Роджера, поскольку он был намного богаче. Я говорю так потому, что, когда анали­зируешь поведение Луизы, напрашивается вывод, что она не испытывала никаких чувств ни к сэру Роджеру, ни к Гловеру. Выдавать Гловера с ее точки зрения не имело смысла, сэр Роджер уже мёртв, так зачем же лишать себя живого поклон­ника? От шантажа Гловера избавило только то, что он соби­рался на ней жениться.

— Получается, что Гловер сначала убил Роджера, чтобы жениться на Луизе, а потом убил ее, чтобы она его не выда­ла, - сказал Патрик.

— Вы наивны, Патрик! Гловер убил сэра Роджера ради денег.

— Из-за десяти тысяч?

— Нет, он рассчитывал получить все. Сегодня утром вы согласились со мной, что Луиза знала о предстоящем браке сэра Роджера, однако утверждали, что сам сэр Роджер не мог сказать ей об этом раньше, чем вам. Спрашивается, откуда же она узнала? Только от Гловера! Вполне правдоподобна такая ситуация: Гловер заговаривает с сэром Роджером об их оче­редной, запланированной совместной поездке в горы, а тот в ответ говорит, что его планы изменились, и объ­ясняет почему. Узнав о предстоящем браке, Гловер стал дей­ствовать. Медлить было нельзя, поскольку иначе между ним и деньгами сэра Роджера встанет еще леди Камилла.

— Но деньги достались мне, — нерешительно заметил Пат­рик.

— Когда мистер Ли, а затем и мистер Кроуфорд в рестора­не подошли к сэру Роджеру, Гловера рядом не было. Он куда-то отошел, кажется, танцевал с Луизой, поэтому он не знал, что вы договорились идти вместе. А сэр Роджер, поскольку Гловер еще раньше от прогулки отказался, не счел нужным сообщить ему об этом. Таким образом, Гловер ду­мал, что сэр Роджер пойдет к пещерам вдвоем с вами. Он рас­считывал представить дело так, чтобы вас, Патрик, признали убийцей. Например, дал бы ложные показания, будто, нахо­дясь на противоположной стороне, там, где он и был в дейст­вительности, видел, как вы перерезали веревку. Или же он намеревался убить и вас как-нибудь так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Скажите, что бы вы стали делать после падения Роджера, если бы были один?

— Спустился бы вниз.

— Вы знали, что дальше есть спуск?

— Да. Накануне Гловер сказал мне, что там дальше можно спуститься на дно ущелья. Он уже бывал в тех местах вместе с Роджером.

— Вряд ли вам удалось бы благополучно спуститься, — заметил Кроуфорд. — Спуск очень трудный и опасный.

"Еще Гловер учел, в каком состоянии будет Патрик пос­ле того, как Роджер разобьется на его глазах", — подумал Бэрридж, но говорить этого не стал.    

— Гловер сказал вам о спуске умышленно, — констатировал он, — в расчете на то, что вы там разобьетесь. Картина вполне правдоподобная: сэр Роджер гибнет из-за якобы лоп­нувшей веревки, а вы разбиваетесь при попытке добраться до его тела. Не мог же Гловер заранее предвидеть, что вы возьмете такую толстую веревку и тем самым сразу сделаете первую часть этой версии весьма сомнительной. То, что вас было четверо, нарушило его план. Вероятно, стреляя, он видел од­ного Патрика, а остальных заметил уже после.

— А Камилла? — спросил Патрик. — Для Гловера она опас­ности не представляла, ей было неоткуда узнать правду о гибели Роджера.

— Она и не знала! Дело опять же в деньгах. После вашей смерти деньги, не будь леди Камиллы, перешли бы к Гловеру, ведь других родственников у вас нет. Ради денег Гловер и убил ее, заманив на пустырь. Предварительно он, воспользо­вавшись тем, что вы сохраняли с ним хорошие отношения и по-прежнему принимали в своем доме, напечатал на вашей машинке письмо, которое затем отправил в полицию от име­ни Камиллы Карлайл. Надев перчатки, он взял верхний лист из пачки почтовой бумаги, которой она пользовалась и на которой имелись отпечатки ее пальцев. Однако с леди Камил­лой его постигла неудача — вопреки требованию, она не взяла с собой письмо, где назначалась встреча. Если бы это письмо было обнаружено, версия о самоубийстве лопнула бы. Гловер приехал сюда, под предлогом встречи с доктором Рэморни остался ночевать и ночью перерыл все бумаги леди Камиллы, но не нашел своего письма, так как она оставила его у подруги. Перед уходом Гловер открыл окно, чтобы горнич­ные подумали, будто бумаги валяются где попало из-за ветра. Следующей жертвой Гловера стали бы вы сами, Патрик. Такой шаг, как завещание в пользу Гилслендов, был необычен, и Гловер, разумеется, не предполагал ничего подобного. Я считаю, что яды, которые он использовал для убийства Луизы, были заготовлены для вас. Нелепо думать, что два столь схожих по признакам отравления яда, один из которых относится к чрезвычайно редким, в нужную минуту оказались у него под рукой случайно.

Патрик подавленно молчал, ему было тяжело сознавать, что убийцей является человек, которому он полностью дове­рял.

— Поразительно, — пробормотал Ли. — Я бы никогда не догадался.

— В смерти Луизы Олбени меня насторожили две детали, — сказал Бэрридж. — Первая: она крикнула "Гловер", а не "Фрэнсис". При существующих между ними отношениях это выглядело странно. Если бы она просто звала его, то должна была крикнуть "Фрэнсис". Она хотела сказать: "Гловер — убийца”, но не успела.

Кроуфорд спросил:

— А вторая деталь?

— Вечернее платье мисс Олбени.

— На ней был костюм. О каком вечернем платье вы говорите?

— Именно о том, которого на ней не было, — ответил Бэр­ридж, но вряд ли кто-нибудь его понял.

Последовала долгая пауза.

— Как же нам теперь быть? — наконец нарушил молчание Ли.

Доктор пожал плечами.

— Придется заявить в полицию. Сожалею, мистер Кроу­форд, но гласности теперь не избежать. На вашем месте я бы сам переговорил с мистером Хайндом прежде, чем все это по­явится в газетах.

— Сейчас это уже не имеет особого значения, — с горечью сказал Кроуфорд. — Я поставил себя в такое положение, по сравнению с которым просто лишиться наследства — сущие пустяки. Теперь мое имя будет связано с дачей ложных пока­заний в корыстных целях и с попыткой убийства. Думаю, мой отец предпочел бы лучше лишиться последнего пенса, чем уви­деть нашу фамилию в газетах в таком контексте. Впрочем, мне некого винить, кроме самого себя... Сэр Карлайл, я при­ношу вам свои извинения. Что бы я сейчас ни сказал, это все­го лишь слова, и они никогда не загладят мою вину перед вами. Единственное мое оправдание в том, что я сам заблуж­дался.

Патрик безмолвно слушал Кроуфорда, опустив глаза и положив руку на загривок сидевшей рядом собаки; пальцы его нервно подрагивали, и Бэрридж подумал, что Патрик ско­рее простит Кроуфорду попытку застрелить его, нежели то, что по его вине считал себя убийцей. Кроуфорд сделал неболь­шую паузу, ожидая ответа Патрика, однако тот хранил молча­ние, и Бэрридж в этот момент почти физически ощутил как невыразимо трудно Патрику сказать сейчас что-либо.

— Во всем, что случилось, виноват я один, — продолжил Кроуфорд, — Ли оказался замешанным в эту историю толь­ко из-за меня. Сэр Карлайл, я сознаю, что у меня нет никако­го права обращаться к вам с просьбой, но все же...

Патрик поднял на него свои светло-карие глаза, в кото­рых отражались боль и смятение, и еще острое желание, чтобы все это побыстрее кончилось; их взгляды встретились, и Пат­рик тихо спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Чтобы вы и мистер Бэрридж сказали, что вчера я был в беседке один.

Патрик перевел взгляд на Бэрриджа, в ответ на этот безмолвный вопрос тот сказал:

— Решать вам.

Патрик снова опустил глаза на Ника и, машинально тере­бя густую собачью шерсть, произнес:

— Мистер Кроуфорд, я не намерен причинять вам лишние неприятности. Забудьте о том письме, которое вы мне посла­ли, и о вчерашнем происшествии тоже. Будем считать, что этого не было. Если мистер Бэрридж согласен, конечно...

Бэрридж кивнул, подумав, что у Патрика, судя по этому поступку, великодушный характер. И еще доктор подумал о том, как мучительно для Патрика будет снова отвечать на во­просы полиции, снова, и не раз, говорить о событиях того тра­гического дня, когда разбился Роджер, вспоминать подробно­сти его гибели и вдобавок еще объяснять, почему вначале сам он вместе с Ли и Кроуфордом дал ложные показания. А дока­зательств того, что Роджера убил Гловер, все равно нет, так же как нет и свидетелей — Луиза Олбени мертва. Как посмот­рят на это присяжные?

Погрузившись в свои размышления, Бэрридж на какое-то время отключился от окружающего, а когда очнулся, увидел, что Кроуфорд подошел к Патрику и что-то говорит ему, при­чем вид у обоих смущенный — очевидно, Кроуфорд счел своим долгом выразить благодарность, а Патрик, поскольку его чувства в отношении Кроуфорда были неоднозначны, предпочел бы обойтись без этого; им обоим было трудно говорить друг с другом. Бэрридж кашлянул, чтобы привлечь их внимание, и они тотчас с готовностью прервали свой диалог и обра­тились к нему.

— У меня есть некоторые соображения по поводу того, что нам следует сообщить полиции, — сказал Бэрридж, — а точнее, по поводу того, что сообщать не следует. Я считаю нецелесообразным поднимать вопрос об убийстве сэра Родже­ра. Дело в том, что доказать вину Гловера теперь уже не удастся, — пояснил он, отвечая на недоумевающие взоры трех пар устремленных на него глаз. — Прошло слишком много времени, и никаких вещественных улик уже нет. Ваши свиде­тельские показания вызовут недоверие, поскольку раньше вы в один голос утверждали совсем другое. Вы сместили под­линное время смерти сэра Роджера и тем самым создали Гло­веру отличное алиби: около часа он вместе с Луизой уже вер­нулся в отель. Замечу кстати, что, хотя полицейский врач ос­матривал тело уже вечером, будь он более опытен и внимате­лен, то установил бы, что смерть наступила гораздо раньше, чем вы утверждали. Очевидно, он ограничился поверхност­ным осмотром, поскольку перед ним не ставили задачу опре­делить время смерти. Что-то все же показалось ему стран­ным — я слышал, как он спрашивал у хозяина отеля, какая температура на дне ущелья. Тот ответил, что там всегда очень холодно, намного холоднее, чем наверху. Наверно, он сильно преувеличил, однако благодаря его словам врач объ­яснил замеченные несоответствия низкой температурой воздуха в ущелье.

— Здесь я могу уточнить, — заговорил Кроуфорд. — Ущелье тянется с севера на юг, и на всем протяжении дно его действительно находится в тени и там ощутимо холоднее, чем наверху. За одним-единственным исключением: в районе пещер направление меняется и дно ущелья хорошо осве­щено солнцем, температура там такая же, как на самом солнцепеке наверху.

— Это и послужило причиной его заблуждения! Вернем­ся к вашим показаниям. Гловера вы там не видели, его виде­ла одна Луиза, а она мертва. Из ваших показаний следует только одно — веревка вдруг по неизвестной причине лоп­нула. Согласитесь, что для обвинения в убийстве этого явно недостаточно. Единственным результатом этого разбиратель­ства будет масса неприятностей для всех вас. Зато легко до­казать, что Гловер отравил Луизу Олбени: достаточно про­вести эксгумацию и повторное исследование, чтобы выявить тот яд, которым ее отравили. Тогда сразу станет очевидным, что в то время, когда в ее организм попал яд, Луиза находи­лась не в этом доме, а в доме Гловера. Этому есть свидетель — горничная Марта Во. Я полагаю, что под давлением доказа­тельств Гловер признается в этом убийстве, но наверняка за­явит, что убил из ревности. В настоящее время ему известно о полученном Луизой письме с предложением выйти замуж, и он будет утверждать, что Луиза собиралась порвать с ним и сообщила, что намерена выйти замуж за другого, поэтому он в отчаянии отравил ее. Такой мотив позволяет надеяться на снисходительность суда.

— Но тогда он легко отделается, — хмуро заметил Кроу­форд, — хладнокровно убить трех человек и быть осужден­ным только за одно убийство из ревности это несправед­ливо!

— Почему же за одно? — возразил Бэрридж. — Я предъяв­лю письмо, которое Гловер послал леди Камилле, чтобы заманить ее на пустырь, и версия о ее самоубийстве сразу отпадет. Револьвер, похищенный из этого дома, обыск в комнате леди Камиллы в ту ночь, когда Гловер был здесь, — все это указывает на него. Думаю, полиция отыщет еще что-нибудь, да и алиби у Гловера на это время, конечно же, нет. Он ускольз­нул благодаря тому, что тогда его никто не заподозрил, а теперь полиция займется им всерьез, и рассчитывать на снисходительность суда ему уже нечего: это убийство ради денег.

— В письме Камилле говорится, что ей сообщат правду о смерти Роджера, — тихо сказал Патрик.

— Я уверен, что Гловер до конца будет отрицать свою причастность к смерти леди Камиллы, а значит, и авторство письма, поэтому вам нечего опасаться, что он даст какие либо разъяснения по этому поводу. Поднимать вопрос о смерти сэра Роджера не в его интересах. Даже в том маловероятном случае, если Гловер все-таки признается в убийстве леди Камиллы, он наверняка скажет, что упомянул сэра Роджера просто так, чтобы вынудить ее прийти. Зачем ему доброволь­но брать на себя еще одно убийство? Итак, вы принимаете мое предложение? — спросил Бэрридж, окинув взглядом присут­ствующих.

— Да,— ответили в один голос Кроуфорд и Ли, для кото­рых план Бэрриджа был подлинным спасением.

Патрик помедлил, однако потом тоже кивнул в знак со­гласия и сказал:

— А теперь извините меня — я устал и хочу остаться один.

 Пять дней спустя Бэрридж, собрав утром свои немного­численные вещи, заявил Патрику, что уезжает домой двенад­цатичасовым поездом, и попросил проводить его.

Доктор вышел из машины первым и направился к плат­формам.

— Вам же не сюда, — сказал Патрик, догнав его. — Ваш поезд отходит с крайней.

К платформе, на которой они стояли, подходил поезд.

— Зато вам как раз сюда, — Бэрридж чуть улыбнулся. — Сэр Карлайл, я позволил себе одну вольность, за которую прошу прощения. Я пригласил сюда мисс Джемму Кембелл, и она сейчас будет здесь.

Поезд остановился. Из первого вагона на перрон легко соскочила тоненькая рыжеволосая девушка. Патрик рванулся вперед, ловко лавируя среди толпы.

— Мистер Бэрридж! — крикнул он, приостановившись на секунду. - Я приглашу вас на свадьбу. Вы приедете?

— Непременно, — ответил доктор.