Они все тут: и мясной король Родл, владевший магазином на главной площади в Большом Соседнем Городе. Такой богатый, что у него были даже квартиры в Вене.

И потомственный пуговичный и галантерейный магнат Принц, красавчик и транжира — он стремительно разорился, за один всего лишь год, и умер потом с горя.

И старый крестьянин-патриарх Больтерер, у которого были самые толстые и гладкие коровы в округе, и чей приемыш умудрился однажды стать канцлером страны. Закончился с ними Городок Ц.

Городок Ц. — утонувший корабль. Их много, таких городков — которые навсегда ушли под воду, превратившись в историю. Можно ходить по кладбищам, что остались после них, и читать их как карту — как раскрытую на самом интересном месте книгу. А можно, превратившись в водолазов, спуститься на дно и поднять его на поверхность. И тогда он тяжело ляжет на ладонь, как огромный стеклянный шар. И если встряхнуть его, то видно, как падает снег. На церковь, будто сложенную из кусков ноздреватого серого сахара. На мельницу над ручьем с обкусанными льдом берегами, в котором водятся юркие форели. На пустырь, где всегда раскидывает шатер бродячий цирк. На кабачок Сеппа Мюллера с ободранными столами и неизменными, жаренными на вертеле рыбинами.

Идет по улице, спрятав острый нос в кудрявый воротник каракулевой шубы, тетушка Виола, похожая на цветок анютиных глазок. В корзинке у нее лук да морковь из зеленной лавки и дымящееся на морозе мясо — сегодня на ужин будет свиное жаркое.

Булочница в пекарне Долльнера выкладывает на деревянные решетчатые полки ржаные караваи прямо из печи — если прижать их сверху пальцем, хлеб уйдет вниз пуховой периной, а если надкусить — попадутся зернышки тмина.

Бредет последняя лошадь в Городке — крестьянина со смешной некрестьянской фамилией Кайзер, и тянет повозку, полную подмороженных яблок. Снег падает и падает, присыпая белой мукой дерюгу, которой прикрыты по бокам зеленые крепкие яблоки, наверное, хрусткие и кисловатые. На облучке сидит сам Кайзер Отто, и снежинки путаются в его усах, наметают маленькие сугробы на полях его фетровой шляпы. Проходя мимо школы — желтой, как кремовое пирожное, с белыми колоннами у входа — старая лошадь поворачивает грустную усатую морду. Словно стараясь разглядеть классы с дубовыми тяжелыми партами и светлоголовых мальчиков, склонившихся над сочинениями.

Послушать ее — так отец самое настоящее сокровище. «Бриллиант, а не человек», — с намеком в голосе говорит она.

От отца ему достался нос, нездешняя, ангельская фамилия Энгельке и половина имени. Когда Вольфи еще не родился, они долго решали — не спорили, нет, «мы никогда не спорили», — назидательно говорит мама — как его назвать. Мама хотела Вольфганг — в честь дедушки. А папа — Кристоф, Кристоф Энгельке. Поэтому в церковной метрике, которая топорщится готическими буквами как церковь на главной площади, стоит Вольфганг-Кристоф. Для мамы и для друзей — Вольфи. Почти волчонок. А в мечтах, когда он в рыцарских доспехах скачет на коне — ловкий и красивый, он Кристоф. Бесстрашный рыцарь Кристоф.

«Он выглянул в окно и вдруг заметил, что пошел дождь», — Вольфи выводит буквы, старательно сопя — но они все равно не получаются красивыми, а убегают друг от друга, падают плашмя на темно-синие линейки и проваливаются под строчку, как нога под лед, сковавший все лужи во дворе. У Вольфи всегда все не так, как хочет мама. Поэтому она называет его хулиганом.

Зато он придумал, про что писать.

Они все: и Карл, сын мясника, и Франци с улицы за кладбищем, и Фредл-толстяк, и Гарри, который Гаральд — все сидят над пустыми тетрадками. И в самом деле, что писать на тему, которую выдумал капеллан Кройц? «Что может помешать доброму христианину пойти в воскресенье в церковь».

А Вольфи знает — его история растет строчка за строчкой, округляется, как пушистый праздничный кнёдль, начиненный фаршем, и Вольфи даже тихонько хихикает про себя: от того, что так ловко вывернулся, от того, что рассказ так ладно складывается.

— Что смешного, Энгельке? — гремит над ухом. Капеллан Кройц высится над ним черной суконной горой.

— Н-ничего, — Вольфи кажется, что гора вот-вот упадет на него и раздавит, — я просто пишу.

— Ну тогда прочти нам всем, что ты там написал, — сухо говорит капеллан, и губы его тонко змеятся в улыбке, а рука с четками негнущимся дорожным знаком показывает на учительский стол.

Вольфи вздыхает и выходит из-за парты. От учительского стола класс кажется совсем другим, он раздвигается, становится необъятным, а ты будто стоишь на сцене.

— А вдруг я промокну? Нужно бы взять зонт, подумал добрый христианин, — читает Вольфи громко и с выражением. — Он поискал зонт, а когда нашел, то расстроился. Зонт оказался весь в дырочку. «Что же мне теперь делать? — подумал добрый католик. — Может быть, зашить зонт? Но я не успею. А может, надеть на голову мешок из рогожи покрепче и так побежать до церкви?»

Шея капеллана Кройца налилась багровым, будто ему нестерпимо жмет черно-белый жесткий римский воротничок.

Смешок — крепко слепленным снежком — дробно раскатился по классу, собрал, смел весь смех, по снежинке, с парт у окна и вдоль стены, превратился в горную лавину. Они уже все смеются: сжав губы, хихикает Франци с улицы за кладбищем, гогочет Карл, сын мясника, схватился за щеки Фредл-толстяк, будто щеки сейчас не выдержат и вот-вот лопнут от смеха, а Гарри, который Гаральд, даже подвизгивает, как поросенок, смеясь.

«Добрый католик уже понял, что опоздал на службу», — увлеченно читает дальше Вольфи, — и…

Бам-м-м!

Тяжелая рука, будто собрав всю силу, наотмашь бьет его по уху. Голова мотнулась, как у безжизненной тряпичной куклы. Ухо, щека и все, что слева, умерло. Смех в классе — тоже, будто его и не было. Лицо капеллана Кройца покраснело, стало винно-красным, как четки, и кажется, сейчас брызнет во все стороны.

«У меня отвалилась голова, — подумал Вольфи. — Или оторвалось ухо». Он осторожно ощупывает рукой голову — все на месте. Только ухо совсем неживое, и в ставшей будто чужой голове гудит церковный колокол — протяжно, гулко, «бамм — бамм — баммм».

— Пойдем! — бросает капеллан и тащит Вольфи прочь из класса. К директору. Сухие пальцы держат руку цепко — не вырваться.

«Что сейчас будет, — пугается Вольфи и свободной рукой придерживает ухо, будто оно может невзначай отвалиться. Ухо теперь горит жаром ста печей, оно жарче, чем воздух в кузнице у Молодого Кляйна, — сейчас и директор еще добавит».

У дверей директорского кабинета капеллан отбрасывает руку Вольфи, словно это ядовитая жаба, про которую рассказывал вчера на перемене Гарри, который Гаральд.

— Не двигайся с места! — громким шепотом велит он и смотрит из-под кустистых бровей так, что Вольфи кажется — ноги его примерзли к дощатому полу.

Время тянется нестерпимо медленно — можно считать снежинки, падающие беззвучно за окном. Или угадывать, что творится на улице: вот, наверное, прошел мимо школы дядя Вильфрид, насвистывая в холеные пушистые усы — он работает в городской управе и обедать ходит домой. Вот вышел из кузницы Молодой Кляйн — посмотрел на падающий снег, поцокал языком и пошел обратно. А вот злющая жена мясника Родла, похожая на сушеную гусеницу, отправилась со своей капризной дочкой по магазинам, она всегда так делает, стоит мяснику уехать ненадолго по делам.

Это все придумывает себе Вольфи, потому что к окну не подойти — капеллан же велел не двигаться.

— Рука сорвалась, — доносится из-за директорской двери.

Потом она распахивается, и капеллан, все еще пунцовый, не глядя на Вольфи, уходит, меряя коридор огромными шагами, и черная сутана полощется сзади пиратским флагом.

— Ай-ай-ай, — добродушно улыбается Господин Директор. Вообще-то его фамилия Хансриглер, но от уважения все говорят только «Господин Директор». Он сидит за большим дубовым столом, в котором отражается его безупречный, снежно-белый воротничок и кокетливая бабочка. — Что же вы так мучаете душку-капеллана? Что он так срывается?

Это сущая правда. Капеллана Кройца в классе не любят. А у того, кого невзлюбили мальчишки Городка Ц., жизнь не сахар, и даже «оздоровительная оплеуха», как говорят про такие взрослые в Городке, не поможет.

В самую первую неделю сентября капеллану насыпали на стул гвоздей. Потом испачкали стол чернилами. А после Дня Всех Святых Вольфи положил в Библию капеллана здоровенного засушенного кузнечика — с лета берег.

Но сейчас-то, сейчас никто его злить не хотел!

— У тебя же дед был цер-ков-но-служи-телем, Энгельке! Ладно, иди, — Господин Директор махнул пухлой ручкой в сторону двери, — и больше не шали!

Если произнести полное название Городка Ц., то кажется, что ты откусил добрый кусок сырной головы: с огромными дырками и слезой, вкуса такого масляного и острого, что сразу щемит под языком справа. А если скользить в ботинках на толстой подошве по его заснеженным дорогам зимним днем, после школы, то кажется, что скользишь по свежему маслу и Городок Ц. улицами летит под ногами: Большой улицей, от шоссе к кладбищу, Новой улицей, пересекающей Большую, рисующей вместе с ней огромный крест, вокруг которого и лепится Городок. На перекрестке, там, где они сходятся — Церковная площадь со старой готической церковью. Тут Вольфи в свободное время служит министрантом. Так захотела мама — а как хочет мама, так почти всегда и происходит.

В углу площади, на пересечении Большой и улицы Сахарная Мельница, той, где живут дядя Вильфрид с тетей Виолой — постоялый двор «У белого барана».

— Эй, Вольфи! — орет из дверей, дымящихся паром, — внутри-то тепло — Вальтер, лучший друг рыцаря Кристофа-Вольфганга Энгельке. — Айда сюда, подзаработаем!

Иногда жена мясника Родла, которая управляется на постоялом дворе, разрешает им убирать со стола за посетителями. Или сносить тяжелые толстостенные пивные кружки и стаканы из-под яблочного вина в кухню. Тогда им достается пара шиллингов — а если копить долго, то можно купить себе щегла. Или мороженое летом. Или билет на автобус до Большого Соседнего Города.

— Не хочу, — говорит Вольфи и идет дальше. Сейчас не до игр. Нужно рассказать маме, что его вызывали к директору. И про капеллана Кройца — тоже.

За церковью очень хочется свернуть направо, к себе, на Среднюю улицу. Чтобы не решать, как лучше начать про школу. Если она рассердится, то хоть из дома беги — снова обломает об его спину ивовую выбивалку для ковров.

Но нужно — налево. И Вольфи, взрыхляя носками ботинок снег, бредет по Мельничной Горе наверх — туда, где прилепилась к лесу скотобойня Родла и голубое, как небо на картинке дошколенка, конторское здание. Там работает мама.

Она сидит в маленькой комнатке за магазином, в котором продают белые сосиски с травами, окорока и рождественскую колбасу с темной мясной елкой, искусно выложенной в середке.

Справа и слева, и всюду стопки амбарных книг, ведомостей и огромных журналов, густо исписанных цифрами.

Стопки похожи на башни, они громоздятся над маминой головой, превращают ее в гнома. Она и вообще-то маленькая — скоро Вольфи станет выше нее ростом.

Пока он сбивчиво рассказывает про капеллана, она морщит лоб, на него падают закрученные как шерсть барашка каштановые пряди, и рассеянно смотрит на ровные столбики цифр в разлинованных книгах. Ей некогда, у нее бухгалтерия, предрождественская рабочая суета.

— Хорошо. Поешь дома, — и сует ему в руки бумажный сверток.

Вольфи знает, что в этом свертке — холодная ветчина в молочно-белую прожилку, с тоненьким ободком соленого сала по краю. Ее можно свернуть рулетом и есть медленно-медленно, чувствуя во рту легкий привкус древесного дыма.

Он почти скатывается по крутой, обледенелой Куриной тропе вниз — на свою, Среднюю улицу.

До чего ж странно, что ему не досталось за капеллана! Она даже не сказала свое обычное — «Святые угодники!» — и не пригрозила, что за хулиганство отправит в интернат для трудновоспитуемых. Что такое этот интернат, Вольфи толком не знает. Но чувствует, что там, должно быть, плохо.

В доме тихо и зябко — зимние сумерки забрались уже во все углы. Вольфи зажигает свет и превращается в Кристофа.

Потому что его встречает отец.

Его портрет глядит и с высокой полки у двери, и из угла в кухне. В каждой комнате дома по отцу — а портрет-то один и тот же, старая чёрно-белая фотокарточка, как у кинозвезд. На ней отец похож на джазового певца, на франтоватого киноактера. Может быть, как те, что снимаются в ковбойских фильмах, которые так любит Вольфи.

Он, наверное, никогда бы так не сказал: «отправлю в интернат». И не драл бы выбивалкой для ковров. Наверное. Или ремнем — как дядя Вильфрид. Он просто положил бы руку ему на плечо и сказал:

— Пойми, старик…

Мама говорила, что их дом отец построил сам — от первого до последнего гвоздя. Вот только второй этаж достроить не успел. Поэтому там, рядом с комнатой Вольфи, сделали чердак. Огромный гулкий чердак с большими окнами — там мама развешивает белье и держит всякую всячину.

Когда-нибудь Вольфи второй этаж достроит — это точно. Он ведь в то время, когда не хулиганил, научился и ремонт делать, и цемент замешивать. Не хуже отца, наверное. Как только мама видит его с молотком или лобзиком в руке, она становится мягче воска и лишь повторяет: «Совсем как папа».

А когда никого нет дома, Вольфи любит забираться на чердак и читать рыцарские саги. Правда, после того, как переделает всю работу по дому, которую мама пишет в аккуратный столбик и пришпиливает список на кухонную стену.

Ведь когда у человека нет папы, то человеку надо уметь и лампочки поменять, и полки прибить, и даже подстричь самшитовый куст у входа в дом.

Зато потом можно и сюда. Перебирать старые вещи, к примеру — в них всегда находится что-то интересное. Старинный деревянный домик для птиц, который смастерил отец — он большой, достает Вольфи до пояса и совсем как настоящий дом. Отцовы рабочие халаты. Огромные пустые мешки из-под муки, еще военного времени. Стопка пожелтевших фотографий, на которых где-то сзади всегда фашистские кресты.

В углу сложены старые журналы — их Вольфи никогда не рассматривает, неинтересно. Под ними — какие-то тетради: вдруг мамины? Вдруг она тоже хулиганила в школе и злила какого-нибудь капеллана?

Они очень, очень старые, эти тетради, такие, что листы стали цвета кофе с молоком, если молока налить побольше. Под обложкой — аккуратным почерком, не то что его каракули, — выведено имя владельца: Роберт Дюпрей. 8 класс. Роберт. Дюпрей. Вольфи пробует на вкус иноземную фамилию. Силится представить себе старшего мальчишку, который так аккуратно писал сочинения.

Чувство, что до тебя в доме, где казалось, всегда был только ты один, с самого рождения, жил кто-то другой — странное донельзя.

Может быть, это какой-то мамин родственник, про которого она забыла рассказать? Нет, Дюпрей — с такой фамилией родственников у них точно нет.

Обязательно нужно у нее разузнать, как представится случай.

А на полях тетрадки вьются нарисованные карандашом эдельвейсы — хорошо нарисованные, видно даже, что цветочные лепестки бархатные, как в жизни. Совсем не по-мальчишечьи, не по-взрослому. Вольфи презрительно фыркает. Вот еще — цветочки! Какой-то он смешной и нелепый, этот Роберт Дюпрей.

Перед сном Вольфи нужно еще узнать, удостовериться:

— А ты точно меня не накажешь?

— Завтра Рождество, — говорит мама, как будто бы он и сам не знает. И словно оправдывается, что Рождество. — Спи давай.

Щека ее пахнет ванилью и кардамоном — праздником.

Ночь за окном не черная, а мохнато-синяя — снег освещает весь мир огромным вездесущим фонарём, чтобы никому не было страшно.

Вольфи — волчонок с ангельской фамилией — хочет и не может представить себе Бога.

Каким он должен быть, если на него служит капеллан Кройц?

И только уже засыпая, он видит его: Бог совсем как люди, только почти без возраста, но скорее взрослый, с серой бородой и тонкими пальцами.

Он худой, Бог — и с очень грустными глазами.

А потом — рраз! — и от Рождества уже ничего не остается, кроме конфетных оберток и маминого подарка, потому что, конечно же, никакого Николауса не бывает, а на подарки зарабатывает мама в скотобойне Родла.

«Мам, а в этом году опять будем у дяди Вильфрида справлять?» — спрашивает каждый год Вольфи.

Первое «взрослое» Рождество — ему было пять лет — они провели в доме на улице Сахарная Мельница. Он до сих пор помнит огромную елку — до потолка, увешанную прозрачными шарами с нарисованными домиками и зверями, натертые воском полы — до блеска — и накрытый в обычно запертой «крестьянской горнице» стол. Блюдо посередине стола с огромным гусем в поджаристой шкурке.

И жарко протопленные комнаты — не то что у них зимой.

А мама отводит глаза и нарочито спокойным голосом отвечает: «В этом — нет. Может быть, в следующем. Не каждый же год справлять одинаково». Но этот обещанный следующий год отчего-то никак не приходит.

Рраз! — и наступают Мрачные ночи да зачарованные дни, время от Рождества до праздника Трех королей в январе, когда по свету рыщет нечистая сила. Например, госпожа Берхт, про которую рассказывала Вольфи тетя Виола.

Тетя Виола рассказывает, как поет. Когда Вольфи был маленький, он с ногами забирался на стул у огромной плиты и смотрел, как тетя Виола печет рождественское печенье: маковое, шоколадное, бисквитное с морковными цукатами и его любимое — «глазастое». У него в середке — колодец, со дна до самого верху наполненный абрикосовым джемом, а бока посыпаны пудрой, белой, как снег. Рождество без печенья тети Виолы — не Рождество.

Тетины руки летали над блюдами с готовыми звездами и цветами, она украшала их шоколадом, молотыми зелеными фисташками и рассказывала:

— Маленькая она, щупленькая, госпожа Берхт, волосы как пакля, спутанные, а одеваться любит в белое платье. Хотя, конечно, самое главное — одна нога у нее перекручена, ну, словно попала на поле в молотилку или еще куда. Придет, встанет у городских ворот, чтобы лучше видеть, кто из детей в этом году слушался, а кто баловался. Плохих госпожа Берхт заберет, плохим напасти накликает. А хорошим поможет и одарит — подарками и хорошими новостями.

В пруду — и тетя Виола кивает куда-то в сторону, туда, где, если идти по улице Сахарной Мельницы и свернуть на Кожевенную, покрытый снегом Ледяной пруд, — хранит она души нерожденных младенцев. А за ней вышагивают дети, которые умерли до крещения — вот так вот, вереницей, в детских рубашонках. Ее никто не видит — только те, к кому она приходит. Ну и те, кто родился в воскресенье — те вообще всю нечисть видеть умеют, они особенные.

И еще в Мрачные ночи несутся по заснеженным полям вокруг Городка Ц. призрачные всадники на рослых конях, а под ногами лошадей вьются поджарые черные собаки — это их время, время Дикой охоты. Горе тому, кто не прибрался в доме, кто оставил на чердаке сушиться мокрое белье — неулыбающиеся всадники прихватят забытые простыни с собой, чтобы сшить из них в наступающем году саван для тех, кто живет в доме.

Мама морщится, когда все это слышит — она вообще считает тетю Виолу доброй, но глуповатой — а однако ж с чердака вещи убирает и бельевые веревки сматывает в клубок. Так, говорит, делали и бабушка, и прабабушка — и не ей старые традиции нарушать. А вдруг и впрямь призрачные всадники появятся в доме и принесут несчастья? Во всем Городке Ц. не найдешь того, кто забыл до Мрачных ночей снять белье с чердаков.

Рраз! — и вся железная дорога, которую подарила мама на Рождество, уже собрана, и только деревья осталось расставить и приклеить бумажную крону к стволу, чтобы лучше держалось. Вольфи старается, но это скучно — клеить разрисованные ветками и листами бумажки к щепочкам — стволам. Поэтому он сбивается, кроны мнутся и комкаются. Нет у него терпения!

— Давай я, — говорит мама. Она аккуратная, у нее все получается.

— Мам, — спрашивает Вольфи, — а когда я родился? Ну, в какой день?

Мама морщит лоб так, что он собирается гармошкой и кажется, что кожа у нее тонкая-тонкая, не толще бумаги, в которую дядя Вильфрид заворачивает свои папиросы.

— Погоди… наверное, нет, точно, была еще служба — ну да, в воскресенье. Ты родился в воскресенье.

— Значит, я — счастливчик, — радуется Вольфи, — и если захочу, увижу всех — и госпожу Берхт, и рыцарей. То, чего никто не видит.

А по городу идут перхты. Какая дорога их приводит, и далеко ли им шагать до Городка Ц, никто не знает. Просто однажды после Рождества и новогодней ночи выглянет в окно булочник Долльнер или старушка, живущая у Ледяного пруда, или дядя Вильфрид — а по улице, тяжело ступая, идут они. Козлиные рога — мощные, крутые — то торчат вилами, то закручиваются толстыми кольцами, морды-маски глядят пустыми глазницами, кривят резной рот. Сколько у одного перхта рогов — четыре, шесть? Страшно посчитать. Топорщится свалявшаяся шкура, подметают снег хвосты, в волосатых ручищах — цепи и хворостины. Может, это кто-то из своих вырядился перхтом, может, под маской Сепп Мюллер. Или Молодой Кляйн. А может, чужие пришли, неизвестные, и чего от них ждать, непонятно.

Когда Вольфи был маленький, то думал, что это — черти. Нет, сказала тетя Виола, перхты тоже могут быть и хорошими, и плохими. Могут в снег лицом макнуть и цепью огреть, а могут и удачу в дом на целый год принести.

Они стучат — и стук гулко разносится по большому пустому дому. Слишком большому для одного только маленького мальчика и его мамы. Три удара — два — еще один — будто кулаки у них чугунные.

— Мам, перхты!

Они ни разу еще не заходили к ним в дом. Перхтов нельзя не впустить — они приносят удачу, а если рассердятся, могут и окна цепями побить, и самшитовые кусты поломать. Поэтому мама — хотя и хмурится, она ведь не любит, когда к ним гости приходят — а дверь открывает.

— Благослови вас Бог!

А перхты: один огромный, будто статуя у церкви, другой щуплый, а третий совсем маленький — «мальчик-перхт», думает Вольфи — проходят в кухню и в комнаты. Мама что-то говорит им, а они только поигрывают хворостиной — нельзя перхтам говорить ни слова. Почему — и не помнит никто уже. Поэтому они молча открывают шкафы — убраны ли, проводят лапами по столам и полкам — не пыльно ли. Проверяют. От щуплого перхта, который стоит совсем рядом с Вольфи, пахнет мокрой шерстью, табаком и спиртом, как от Сеппа Мюллера к вечеру, когда тот сидит в одиночестве в своем кабачке и допивает «последний шнапс». «Последний шнапс, Вольфи, — говорит он тогда, — лучше всяких колыбельных». Мама называет Сеппа Мюллера пьянчужкой, но это она его просто не любит.

— Эй, Вольфи, слышь? — лихорадочно шепчет вдруг маленький перхт, когда мама уходит на кухню за подарками, чтобы уже выпроводить незваных гостей. Вольфи примерзает к полу — перхтам же нельзя говорить!

— Вольфи! Ну чего стоишь, эй, дубина, — уже сердится Вальтер, — не мог же я так просто прийти, мама б твоя меня ни за что не впустила.

Она и вправду б не впустила. Она не любит гостей — только изредка приходят к ним в дом мамины подружки, например, перед Рождеством. И тогда они сидят на кухне и разговаривают вполголоса, как на похоронах, а мама опять рассказывает, как здорово они справляли Рождество, когда папа был еще жив. «Теперь-то я устраиваю всю эту катавасию с елкой и подарками только из-за парнишки. Самой не до праздников», — обязательно прибавляет она, даже не оглянувшись, нет ли поблизости Вольфи.

И еще говорит «бедный сиротка», «бедняга, у него нет отца», и все в таком духе. Тогда Вольфи ужасно злится, потому что никакой он не бедный, и если не считать пары дней в году, он замечательно обходится и без отца. Тогда Вольфи даже хочется, чтобы праздники поскорее закончились и можно было бы пойти в школу.

— Завтра, после службы, приходи к мертвецкой, — шепчет Вальтер, — повидаемся.

Перхты возьмут все, что ты им предложишь — и рождественское печенье, и домашнюю белую колбасу, и сливовый конфитюр в стеклянном бочонке, который осенью мама сделала из слив, что растут на дереве у забора. И уйдут, оставив после себя в доме запах мокрой шерсти, табака и шнапса…

Когда Вольфи был маленьким, то верил всем рассказам тети Виолы, и как только на Городок Ц. опускались мутным облаком сумерки, бежал со всех ног домой. И чудилось ему, что по улице за ним ковыляет старушка в темном, с искалеченной ногой и нерожденными детьми на поводу.

Теперь-то он, конечно, взрослый и в такие глупости не верит. Вряд ли госпожа Берхт злее, чем воспитатели интерната для трудновоспитуемых детей — думает он в церкви, вышагивая за капелланом Кройцем с кадилом в руках. А наливая вино в потир, капеллан Кройц выпивает всегда все до дна, а старенький священник Вайсс, который теперь очень редко служит, только половину — думает: вот получается, что одному человеку госпожа Берхт строит козни и приносит несчастья, другому — подарки и радость. Одному — зло, другому — добро. Для него Рождество — веселый праздник, а для мамы — грустный. Чудно!

— Ну наконец-то! — радуется Вальтер.

Он подпрыгивает на месте прямо у ворот кладбища — холодно ж! — оставляя на снегу рифленые отпечатки подошв, отчего утоптанное получается в мелкую шашечку, и размахивает руками. Чтоб согреться.

Кладбище в этот час совсем темное, и только где-то у дальних склепов горит одинокий огонек, кто-то приходил проведать своих. И еще в капелле, у самых решетчатых ворот — призрачный свет: перед огромным распятием горят свечи. Они всегда здесь горят, их видно через отворенные вечно двери, если идти по Кладбищенской улице мимо — и Иисус глядит, укоряя, и лицо его будто живое, и щека как бы подергивается, и оживают безжизненные, деревянные пальцы ног, приколоченные к кресту огромным гвоздем.

Молчит седой вечер. Мертвецкая чернеет огромными дверями — настоящими воротами. Кто-то в Городке Ц. называет ее «покойницкой», а Сепп Мюллер — «гостиницей мертвяков». Но на самом-то деле это просто большой зал. Тут в гробах дожидаются похорон жители Городка Ц., недавно умершие.

— Ну чего? — выразительно смотрит на Вольфи друг. — Устроим испытания?

Вальтер обожает устраивать «испытания». И Вольфи тоже. То в темноте забраться на церковную колокольню, то руками поймать форелей в ручье около мельницы, то на спор залезть на электрический столб. А только испытания в Мрачные ночи — это совсем-совсем другое.

Мама бы, конечно, сказала «нельзя». Если живешь в Городке Ц., да еще и с такой мамой, как у Вольфи-Кристофа, то вокруг теснятся сплошные «нельзя» и «надо». Нельзя громко играть и смеяться — так делают только трудновоспитуемые. Нельзя быстро бегать — упадешь. Надо слушаться старших, даже если они и неправы. («Старшие лучше знают», — говорит в таких случаях мама.) Надо ходить в церковь, а то соседи не поймут. «Что скажут люди?» — спрашивает тогда мама и строго смотрит на Вольфи. Надо-нельзя-нельзя-надо…

Ходить в покойницкую тоже, конечно, нельзя. Да еще и в Мрачные ночи. Поэтому мама никогда про это и не узнает — решает, как обычно, Вольфи. Она много про что не знает.

— Значит так, входим по одному, — предлагает Вальтер, — доходим до мертвяка, смотрим на него — и можно выходить. А?

— Давай, — обреченно говорит Вольфи. Главное ведь — не показаться трусом. И неизвестно ведь, что хуже — мертвяки, капеллан Кройц, госпожа Берхт или мама, когда рассердится не на шутку.

Вальтер исчезает за дверью покойницкой, и Вольфи кажется, что время притормозило и тянется еле-еле. Вдруг оказывается, что он совсем один на улице, а вечерний полумрак стал густым и пахнет печным дымом. А вдруг не один, и госпожа Берхт притаилась за углом, чтобы наказать его за все проделки в этом году? Вольфи страшно — а вот рыцарю Кристофу все нипочем. Рыцарь Кристоф глядит на Вальтера, вышедшего из мертвецкой — Вальтер такой же белый, как и снег — и знает рыцарь, что, если понадобится, он и Вальтера защитит.

Внутри тоже полумрак и в изголовье горит свеча, будто здесь есть кто-то еще. Но никого нет, только в открытом гробу белеет лоб и ладони, сложенные на груди. Вальтер сказал подойти. Но страшно. Даже с рыцарем Кристофом за спиной. Когда придумываешь испытание, все ведь кажется совсем другим. А тут — человек, мертвый. И холодок противный по спине. И ноет живот. И пахнет чем-то сладковатым, приторным и мутным.

— Вольфи, назад, кто-то идет, — шепчет Вальтер в притворенную дверь. Он хватает Вольфи за руку, — капеллан, бежим, пока не узнал.

— Стойте, собачьи дети, стойте! — ревет за спиной, и зимний вечер разносит голос капеллана по улицам Городка Ц.

Слова замерзают и ледяным эхом отскакивают от стен домов. А Вольфи бежит и не может даже притормозить на поворотах — по Кладбищенской, по Большой, мимо церкви, скотобойни и Ледяного пруда, где, наверное, ждут госпожу Берхт нерожденные души, поскальзывается и снова бежит. И никакой-то он уже не рыцарь Кристоф — рыцари не бегают от капелланов, застигших их в покойницкой.

Ветер метелью свистит за спиной, кидает пригоршнями в лицо колючим льдистым снегом. Вальтера давно рядом нет — видно, побежал в другую сторону, к себе домой. И улицы пусты, будто все попрятались, отгородившись от Дикой охоты и Мрачных ночей занавесками в цветочек.

Только на родной улице бредет к дому маленькая фигурка в знакомой шубе.

— Ты чего такой потный? — спрашивает мама недовольно и щупает ему шею, будто он маленький, — мало тебе было ангины перед Рождеством?

Если мама заговорила про ангину, ничего хорошего не жди.

А в рожке почтового ящика, очень кстати, белый конверт.

— Мам, письмо, смотри!

Конверт лоснится и совсем снегом не припорошен, как будто бы почтальон только что был тут. Вольфи лишь успел увидеть адрес отправителя — из Большого Соседнего Города, а мама уже выхватывает письмо у него из рук — неожиданно грубо — и, не читая, суетливо рвет на мелкие кусочки, морща лоб. Собирает их в узкую ладонь, которую старательно сложила лодочкой — мама же аккуратная, и сует в карман шубы.

— Пошли, — отрывисто бросает она и взбегает по ступенькам, нервно открывает, бренча ключами, входную дверь с маленьким окошком наверху, забранным чугунной черной решеткой.

Она сердится — это точно. На письмо и на Вольфи, и на весь мир. Хотя кругом никого и нету — все сидят по домам в Мрачные ночи.

И только по темной улице — или это просто кажется Вольфи? — уходит в темь старушка в странном пальто, перехваченном на талии простой веревкой. С перекрученной, обезображенной ногой будто попала на поле в молотилку или еще куда.

Раньше Вольфи, услышав такое, холодел, и совсем по-другому виделась ему тогда улыбка мясного короля Родла. А в подвал под собственным домом он из-за этого долго боялся спускаться — а ну как случайно в темноте наступит на мертвеца? Потом все-таки осмелел — дом-то его и мамы, а не каких-нибудь там. И спустился.

Когда делаешь шаг вниз, по каменным ступенькам, сперва тебя обнимает темнота и мрак, они не хотят пускать дальше. Потом глаза привыкают, и вот уже совсем не страшно. Просто глубокий подвал — толстые каменные стены, из подвального зарешеченного окошка слабой мерцающей паутиной пробивается солнечный свет, и влажный воздух ложится на щеки. Вольфи обошел все, заглянул в каждый угол — вот старые козлы, вот выдолбленная в куске огромного пористого камня лохань, в которой мама полощет белье, вот бесконечные, уходящие во тьму полки. На них рядами стоят банки с вареньем, маринованными огурцами, и лежат в ящиках яблоки — особые, «зимние», они поспевают только к Рождеству, а до этого лежат в подвале, подернутые восковой пленкой и тонко пахнут яблоками и осенью, если подойти поближе.

Все это было, а мертвяков не было.

«Мам, — спросил разочарованно Вольфи — ведь боялся, как девчонка, вот если бы он знал! — мам, значит, у нас нет мертвецов в подвале?» — «Каких мертвецов?» — сначала испугалась мать. А потом, поняв, засмеялась.

Ну и теперь Вольфи знает, что мертвяки в подвале — это значит тайны, страшные секреты, которые нужно скрывать так, чтоб никто и не догадался.

Раньше он считал, что у мамы секретов от него нет. А теперь оказалось вдруг, что у нее мертвяков в личном подвале побольше, чем у Родла, наверное.

Так подумал Вольфи, увидев ту открытку у тети Виолы в прихожей.

На открытке громоздились речные скалистые берега церкви Большого Соседнего Города, переваливая через плотину, падала вниз бело-зеленая волна, а на другой стороне размашистой подписью заканчивалось: «С сердечным приветом, Роберт Дюпрей-Энгельке».

— А давай справим вместе Фашинг? Только ты и я? — спросила как-то тетя Виола.

Фашинг — пятое время года, посреди зимы, перед самой-самой весной, когда где-то в горах, на проталинах, если разгрести руками мокрые прелые листья, увидишь снежные розы. На Фашинг нужно веселиться — без удержу — разыгрывать одноклассников и учителей, напяливать смешной и дурацкий клоунский нос, бумажную шапку в желтый горошек, запускать шутих и кидаться друг в друга конфетти и разноцветным серпантином. И еще есть пышные крапфены — будто надувшиеся предвесенним ветром пончики, они больше, намного больше ладони Вольфи, где-то сбоку у них неприметная дырочка, а внутри — абрикосовый мармелад или ванильный, тягучий крем, после него всегда хочется пить, сразу же. Сверху крапфен посыпан, будто мукой, сахарной пудрой и когда ешь, перепачкаешь весь нос, а еще надо посматривать, не выдавливается ли откуда-нибудь сбоку мармелад, не падает ли на брюки и на пол. Перемазаться пудрой и мармеладом, ладони склеить ванильным кремом и смеяться — вот что такое Фашинг. Он катится веселыми карнавалами по стране и по Городку Ц. до самой Пепельной среды, когда взрослые будут поедать свою селедку, а священник нарисует тебе на лбу крест цвета пепла. И конец веселью.

Вольфи от радости даже забыл, как глотать, когда она это сказала, «давай справим вместе» — так и сидел с полным ртом какао.

— Будем веселиться, напялим шутовские колпаки и устроим фейерверк для нас двоих, — сказала тетя Виола.

В тот день дядя Вильфрид укатил в Большой Соседний Город по делам, и поэтому можно было веселиться без удержу. Когда дядя Вильфрид дома, так не получается, он хмуро смотрит на тетю Виолу и говорит «веди себя прилично, ты не на рынке». Будто на рынке можно хохотать, а дома нельзя. А когда они обедают вместе — Вольфи, тетя Виола и дядя Вильфрид — и Вольфи вдруг отказывается есть хлеб или суп, он с нажимом, так, что и не возразишь, замечает: «Ты будешь есть то, что подано». И с этим никак не поспоришь.

Тетя Виола постаралась — прямо в прихожей, в гостиной и в кухне висят гроздья воздушных шаров: зеленых, синих, красных в крапинку. Она открывает дверь в своем дежурном фартуке и совсем непохожая на себя: размалеванные красным щеки, нарисованные новые, с залихватским изгибом, брови, а на голове шутовской колпак в крупный горох.

«Я буду кофе, а тебе купила апельсиновый лимонад», — радостно говорит она. А за ней, на кухонном столе, накрытом парадной скатертью — праздничные чашки и горы крапфенов на огромном блюде. Такого Фашинга у Вольфи еще не было.

Ну и если совсем честно, то даже его день рождения никогда не празднуют. То есть мама дарит ему подарки, а на полдник бывает торт — его любимый торт — и кофе с огромной шапкой сливок. Сливки очень дорогие и поэтому они только по праздникам — мама приносит их от молочника, повязывает праздничный фартук с вышитыми по подолу крестьянами, больше, правда, похожими на детских куколок с нелепо торчащими ручками, долго сбивает в большой стеклянной миске и потом ложкой выкладывает белые, ставшие совсем густыми, как сметана, сливки шапкой в чашку.

Мама не любит гостей, и Вольфи и думать нечего, чтоб пригласить к себе, к примеру, Вальтера. Что уж говорить о Франци с улицы за кладбищем или там Карле, сыне мясника, или о Фредле-толстяке. А Гарри, который Гаральд, Вольфи и сам бы не пригласил.

— А кто такой Роберт Дюпрей-Энгельке? — спрашивает Вольфи, откусив крапфен и кивая на открытку, таким голосом спрашивает, будто ему и неинтересно-то на самом деле, будто для порядка просто.

— У мамы спроси, — говорит тетя Виола и отворачивается, и совсем нельзя понять, какие у нее в этот момент глаза, если б Вольфи увидел, то сразу бы все разгадал, кажется ему. Ведь спросить у мамы — это еще смелости надо набраться.

Иногда Вольфи кажется, что у него нет тети, а есть, к примеру, двоюродная сестра — востроносая девчонка Виола. Когда они, скажем, ходят вдвоем в лес. Собирать липовый цвет или грибы, или ежевику. Походка у тети Виолы становится легкой, девчоночьей, она то и дело восхищенно говорит:

— Смотри, Вольфи, это зверобой. А это дикая мята.

Мечтательно закатывает глаза:

— Вот бы найти гриб-зонтик, парасольку, как нашла жена Кайзера Отто, со шляпу!

Восхищенно цокает языком — «и что, прыгнешь?» — когда Вольфи забирается по шатким, полурассохшимся перекладинам лестницы в охотничий домик, «свой» домик, пусть и на самой границе угодий крестьянина Больтерера.

Когда рядом дядя Вильфрид, она такая не бывает. Тогда она, притихнув разом, деловито накрывает на стол и старательно режет длинным ножом с фигурными зубцами на ровные куски свиное жаркое. И изо всех сил старается «держать рот на замке» и «не квохтать», как любит говорить дядя Вильфрид.

Но сейчас его нет и поэтому тетя Виола снова востроносая девчонка. Она хохочет и кидается в Вольфи комочками скрученного серпантина, который раскручивается, юркой спиралью стремительно очерчивает в воздухе круг и, извиваясь, падает на пол, она шутит и напевает — а что такого, пусть хоть все соседи слышат, у нас ведь Фашинг!

Таинственным голосом, в котором и радость, и предвкушение чего-то, произносит:

— А сейчас будет фейерверк!

Фейерверк. Их, маленький, домашний салют.

Настоящий салют Вольфи видел лишь однажды. Когда выходила замуж дочка старого Больтерера за «какого-то столичного хлыща», как сказала мама. Хлыща Вольфи не помнит, а вот салют помнит до сих пор: если закрыть глаза и представить, то в ту же секунду на черном небесном бархате станут снова по новой распускаться малиново-огненные, пронзительно-синие и кипяще-зеленые, махровые и с тонкими веточками, поменьше и побольше цветы, и тихими звездами падать куда-то внутрь тебя.

А тетя Виола уже колдует над плитой — что-то надо нагреть, что-то откупорить, а потом как можно быстрее выбежать на крыльцо, чтобы отпустить фейерверки в холодное и еще по-зимнему прозрачное небо предчувствием скорой весны.

Как это произошло, и что точно случилось, Вольфи не знает. Только плита вдруг взрычала страшным зверем — и ухнуло, и взорвалось, и превратился белый потолок над плитой в закопчено-черный, будто чиркнули побелку огромной сгоревшей спичкой.

— Божмой! — тетя Виола охнула и схватилась за щеки, и превратилась в растерянную школьницу. — Вильфрид!

И вспугнутым стрижом заметалась по кухне, выдвигая шкафы, тревожно размахивая тряпкой. Она металась, бегала в подвал за щетками на длинной ручке, чтоб достать до потолка, и только приговаривала: «Вильфрид, божмой, сейчас же придет Вильфрид!» — совсем забыв, что тут еще есть Вольфи, в ставшем вдруг ненужным и даже каким-то глупым, шутовском колпаке, перед тарелкой с крапфенами, будто сдувшимися от огорчения.

Улица Сахарной Мельницы уводит из городка, если не свернуть в Кожевенный переулок, по нему можно дойти до дома. Переулок издали пахнет свежей кожей, потому что проходишь мимо мастерской шорника Сойки, где тот вымачивает толстенные, пупырчатые ремни с большими пряжками.

— Мам, а кто это, Роберт Дюпрей-Энгельке?

На мамины глаза словно набежали тучи.

— Что? Откуда ты это взял?

— На открытке у тети Виолы было написано.

Мама секунду молчит, будто взвешивает каждое слово, которое собирается сказать, безменом — это? Нет, не подходит. Может, это? Тоже не то.

А потом твердо и как-то старательно выговаривая каждое слово, говорит.

— Это. Твой. Брат.

«Бра-а — т», — повторяет Вольфи, пробуя каждую букву на вкус.

Брат! У него есть брат! Старший брат! Который когда-то был мальчишкой, как он, и рисовал в школьной тетрадке мохнатые эдельвейсы.

А какой он?

Где он живет?

Похожи ли они с Вольфи?

Интересно, а сумеет ли он, как Вольфи, отпилить сухие ветви у яблонь? Починить забор, посадить перед домом анютины глазки? Сумеет сделать, как он, всего лишь из нескольких чурочек приличный табурет?

Уйму всего должен узнать Вольфи про старшего брата.

Но мама становится колючей, как еж, губы ее сжимаются, превращаются в железную скрепку, жесткую канцелярскую скрепку.

— А теперь хватит — не хочу про него говорить. Он плохой человек, он подвел меня. Поэтому мы не видимся.

— Но я же… меня же, — не понимает Вольфи.

— Он ПОДВЕЛ МЕНЯ. Поэтому забудь, — мама встает и выходит из комнаты.

И спина у нее прямая, очень прямая.

Когда мама говорит «не будет этого» — значит и вправду не будет.

И Вольфи-то упрямый, но маму ему не переупрямить.

Вольфи знает — если мама сказала «нет», то остается немного: или забыть про задуманное навсегда, или сделать все самому, тайно.

Так он делает, к примеру, зимой — берет кусок гладкой фанеры, забирается по Куриной тропе наверх, седлает импровизированные санки и катится вниз. Убыстряя шаг, уже бегут по сторонам, как сумасшедшие, дома, дровяные сараи, фонари, заснеженные до самых макушек деревья. Про то, что внизу могут ехать автомобили, он и не думает и только тогда пугается, когда через секунду после него по дороге проносится редкая машина.

Или вот электрические столбы. Выше них в Городке только церковная колокольня, и если забраться на самый верх, то видна петляющая среди полей и холмов дорога в Большой Соседний Город и маленькие деревушки на холмах, убегающих к высоким горам, на горизонте.

Когда Вольфи забирается на самый верх, ему кажется, что в мире, как в большом-пребольшом зале, распахивается огромная двустворчатая дверь — а за ней свет и простор, и свежий ветер, и новый мир. В такой момент у него сжимается сердце и он представляет, как вырастет и станет дальнобойщиком, и будет ехать по вечереющим дорогам бескрайнего мира далеко-далеко, а поля и горы за окном будут бесконечно меняться, потому что это свобода такая, вечно бескрайняя и вечно новая.

Не то что жизнь в Городке Ц.

На электрические столбы лазить нужно тоже так, чтобы мама не знала.

Однажды его ладони вдруг вспотели, враз сделавшись скользкими и мокрыми, словно столб стремительно уехал вверх, и он уже лежал спиной на земле. Хотел вздохнуть и не мог, будто там, где он всегда вздыхал, чувствуя, как раскрывается что-то в животе, вдруг образовалась вечная пустота. Он испугался и впервые подумал, что, наверное, умрет, и прислушался к себе внутри — бьется ли еще сердце слева, бежит ли еще по венам кровь.

А потом вдруг вздохнул — сначала слабо, потом рывком, судорожно.

Подбежала соседка, фрау Бауэр, и лицо ее было такое, словно его стерли школьным ластиком, оставив только контур. «Как ты напугал, Вольфи!» — воскликнула она, увидев, что он дышит и садится, и лицо ее стало снова постепенно проступать.

Она ощупывала его, причитала «горе горькое, куда же тебя все несет», а он только слабо отбивался и просил самое главное: «Не рассказывайте маме, а? Если у меня будет чего болеть я руки в ноги — и к врачу. Сам».

Да, о многом маме лучше не рассказывать. Но как найти старшего брата без ведома мамы? Ведь только она знает точно, где он живет, тетя Виола не скажет ему как пить дать.

В дни, когда бушует и веселится Фашинг, холмы и поля вокруг Городка Ц. становятся пористыми, ноздреватыми, снег кажется таким рыхлым, что тронь — и съежится с беспомощным хрустом, исчезнет под твоей рукой.

Именно в такое время, говорят, нужно искать снежные розы.

«Твой отец каждую весну приносил мне букет снежных роз», — говорит обычно тогда мама и улыбается так, будто бы отец все еще тут.

Или говорит с упреком — мол, вон смотри он какой был, а ты в кого уродился?

Вольфи идет и думает-думает о брате. О Роберте Дюпрей-Энгельке. Который, как выясняется, плохой человек.

Городок Ц. в этот час — большой зверь, он дышит тяжело, отдувая бока, выдыхая через ноздри дым, который оказывается дымом из трубы кузницы Молодого Кляйна.

Городок Ц. говорит ему, или это он и сам знает, Вольфи? Да ладно, подвел, говорит он, ты же знаешь маму! Она вечно все преувеличивает. Ты всего-то, к примеру, горлопанил любимую песню, сбегая по Куриной тропе к дому, а она уже, поджав губы: «Если и дальше так пойдет, из тебя вырастет преступник».

А если расспросить Сеппа Мюллера? Его ведь мама тоже недолюбливает, а он отличный парень. Может, и с братом так?

— Так-так, рассказала значит, никак поумнела, — Сепп Мюллер глядит Вольфи куда-то в переносицу.

И начинает рассказывать.

Невидимый Роберт вдруг оказывается вездесущим. Его знает и Сепп Мюллер, и Молодой Кляйн, и шорник Сойка, и отец Вальтера, и даже булочница в пекарне Долльнера. Будто бы его отпечаток остался навсегда в яблочной мякоти Городка Ц. Никто не исчезает просто так, думает Вольфи, а оставляет отпечаток. По которому его можно представить.

К примеру, представить и понять, что Роберт должен быть совсем взрослым дяденькой, раз уж он был одноклассником Сеппа Мюллера.

И еще — что таким ужасным, как мама сказала, он точно не был.

«Друг он хороший», — помолчав, сказал Сепп Мюллер.

«Всегда помогал, если просила — мешки с мукой ворочал», — повторяла булочница из пекарни Долльнера.

«С машиной мне подсобил, — снизошел до Вольфи вечно занятый Родл. — Золотые руки были у парнишки — и светлая голова. Посидит-посидит, уставившись в мотор, а потом как повернет тут, стукнет там и все заработает. А ведь машин тогда раз и обчелся было».

С каждым словом этот Роберт проявлялся все больше — как лес из густого тумана осенью — вот будто протяни руку и можно будет дотронуться до рукава его ковбойской рубашки, в которой он на фотографиях у Сеппа Мюллера.

И чем явственнее проступал Роберт, тем бледнее становился отец — ну как будто он и жил теперь только в мамином воображении. Будто раньше и Вольфи помогал его вспоминать, а теперь перестал.

Вольфи судорожно старался представить отца получше, вспомнить ощущение полуулыбки на старой фотографии, которая делала его похожим на киноактера.

Но ничего не получалось.

Живой Роберт, старший брат, прочно занял его место.

И от этого было стыдно перед мамой, будто он виноват перед ней, очень виноват, что живой брат ему важнее умершего отца, которого она так любит.

Чувство вины сначала было маленьким зернышком, оно мешалось где-то в груди, потом разрослось, превратилось в душный комок, заполонило всего изнутри, не давая дышать.

А с чувством вины — наверное, чтоб оно не было таким большим, росла липкая ярость.

Ведь она специально наврала! Что он плохой. Чтоб Вольфи не смог его увидеть.

— Ты все наврала! — выкрикивает он с порога кухни. И надеется, что вот сейчас она поговорит с ним и все разъяснится.

— Смотри, что говоришь, — брови мамы поднимаются домиком, будто он сделал какую-то глупость в «приличном обществе».

— Ты сказала, что мой брат плохой! А он очень даже хороший. Зачем ты врала?

Они стоят — волчонок и мама, мама и волчонок.

Они смотрят друг другу прямо в глаза, не отрываясь.

Губы у мамы заледенели, а Вольфи глядит исподлобья, будто он не волчонок, а бычок. Упрямый бычок — он ни за что не уступит.

И мама не уступит тоже. Время вдруг исчезает, оно тянется бесконечно. Чтобы кто-нибудь уступил.

А никто уступать не собирается.

И тогда в маминых глазах мелькает тенью бессилие, она будто проигрывает. Она замахивается — прямо как капеллан Кройц — рука уходит в сторону.

Хряс-с-сь, звук пощечины, злой, кусающей, обжигающей щеку, разрывает кухонную тишину.

Вольфи бежит по улице прочь от дома. Ему хочется приложить ладонь к щеке, так она горит. Но он не будет, не будет. Он гордый, ему пощечины нипочем. Он не станет прикладывать руку, чтобы так не жгло — вот еще.

Это ведь даже и не «оздоровительная оплеуха» была, а черт-те что.

Мама по-настоящему его не била, так разве что, несильно, выбивалкой для ковров.

А если нужно было «воспитание», как она говорила, то приходил дядя Вильфрид. С ремнем, на котором такая тяжелая пряжка. «Воспитание» было нужно раз в неделю — как по часам. И вот теперь и она туда же. Может, все-таки в интернате для трудновоспитуемых не так уж и плохо? Когда тебя по щеке лупит капеллан Кройц, все-таки не так обидно.

Вольфи бежит по Мельничной горе, по Куриной тропе, потом по Парковой, потом по улице со странным названием Источник. Выше и выше, туда, где улицы Городка Ц. превращаются в холмы, где начинаются леса и где еще лежит февральский ноздреватый снег. Уже шагом-шагом, все медленнее и медленнее. Скоро начнет темнеть, но еще все видно — ранней весной день постепенно распрямляется как застоявшаяся пружина, которой уже очень хочется свободы.

Вольфи садится на поваленную елку. Мысли прыгают весенними зайцами: мама, оплеуха, Роберт Дюпрей, у которого в его воображении становилось лицо Сеппа Мюллера, оплеуха, оплеуха, мамино лицо, рука, раскрывающаяся для пощечины. Беспомощность. Ее глаза — и беспомощность.

Вольфи вдруг стало страшно жалко маму.

За одиночество, за бессилие. За то, что, кроме историй про отца у нее ничего и не осталось. Даже снежных роз на память — их ведь не засушишь, не закатаешь в банки мармеладом.

В жизни ведь как странно — только подумаешь о чем-то, а оно уже тут как тут.

Прямо под ногами — укрытые осенними прелыми листьями проталины, а если осторожно раздвинуть листья руками, на белый свет покажутся морозные широкие лепестки, венчик, словно из светло-желтого льда, мясистые стебли, которые, если их переломить, кажется, лопнут холодным соком.

Снежные розы.

Их нужно рвать аккуратно, чтобы не сломать хрупкие стебли, не смять тонкие лепестки.

Нести в обеих ладонях, не уронить случайно, спускаясь по леденеющей уже к вечеру тропке с холмов, донести до дома, где мама, тревожась, стоит у окна.

— Ты убежал без куртки, — говорит она как-то виновато.

Он, конечно же, простудился.

Жар — и все кругом горит, и Вольфи горит — а потом озноб и кашель. Мама входит в комнату, она идет мелкими шажками, боясь уронить огромную алюминиевую грелку. Грелка похожа на кастрюлю и ее нужно завернуть в старые простыни, чтобы было не так горячо. Она будет долго-долго остывать в ногах.

— Когда я на тебя смотрю, даже не верится, что ты совсем-совсем не похож на ангела, — говорит она.

Вольфи вздыхает, набирает полную грудь воздуха, ему хочется выдохнуть протяжно все до самого донышка, а получается только хриплый кашель.

— Ну давай я тебе про рыцарей почитаю, — говорит она примирительно и берет с полки книжку, где на обложке вечно скачет в никуда разноцветный конник в латах. И будто не было ничего.

Надо задержать дыхание, чтобы каждое слово, которое Вольфи, конечно, знает наизусть, легло в тишину комнаты, когда мама читает: «Уж больше тысячи лет минуло с тех пор, как владычествовал над христианскими народами император Карл Великий. Держава его простиралась от Северного моря до окраин солнечной Италии, от вольных вод Эльбы, где жили славяне, до увенчанных снежными шапками Пиренеев».

И течет в вечернем воздухе легенда об одиноком и суровом в своем одиночестве ко всем, кого любил, Карле, и о несчастной его сестре Берте, которой приходилось прятаться от брата в пещере, и о ее сыне, молодом рыцаре Роланде.

А на столе — и кажется, словно они лежат большим белым ворохом, белым дымом — снежные розы.

Почти у самой школы разбили стройплощадку, огородив пол-улицы. На заборе — так полагается по закону — большая железная табличка, на которой в красной рамке стоит обычное: «Не входить. Родители несут ответственность за своих детей». Кто-то, видно, совсем недавно, тщательно вымарал химическим карандашом напечатанное «родители» и написал вместо него «дети», потом зачеркнул «детей» и написал «родителей», отчего получилось: «Дети несут ответственность за своих родителей».

Вот так будет правильно, подумал Вольфи. Вот так — справедливо, как в жизни.

Из окон первого школьного этажа слышалось пение первоклашек, вытягивающих старинный хорал:

Меньше КО, меньше ФЕ, Не пей так много КОФЕ! Ты ж не басурман какой, Что без кофе сам не свой[2].

Когда идешь этой дорогой, то всегда почему-то опаздываешь в школу. Да и вообще — весной все время туда опаздываешь.

Сейчас капеллан Кройц снова отвесит затрещину, думал Вольфи, идя по школьному коридору. Дверь в классную комнату была непривычно открыта. В классе — пусто, и только у окна стоял молодой священник, так же, как и капеллан Кройц, заложив руки за спину.

Услышав шаги, он обернулся, и Вольфи увидел смешной нос картошкой, румяные щеки и круглую голову без единого волоска. И узнал. И Вольфи стало стыдно.

Потому что вчера вечером — уже стали дымчатыми холмы на горизонте — на безлюдной Кладбищенской он вдруг встретил Выскочку с приятелями.

Встретить Выскочку с его подпевалами да еще и вечером — никакой интернат для трудновоспитуемых не может с этим сравниться, это точно. Если Выскочка увидит малявку — а ты-то точно для него малявка — так окунет лицом в траву или даст пинка. Или еще чего похуже придумает.

А его подлизы будут стоять рядом и смеяться. Вчера ему попался Вольфи — и Вольфи, в общем-то, еще повезло. Потому что Выскочка только издевательски протянул: «Иди сюда, маааленький!» — и отвесил ему такой «орех», что голова загудела.

С Вольфи Выскочка становился особенно наглым — и все знали, почему. Потому что у того не было ни отца, ни брата, которые, если что, придут и надерут хамоватому Выскочке уши. Мама — это не то, разве ж станет мама драть кому-то уши из-за Вольфи? Еще ведь и скажет, что сам виноват…

Щелбаны-орехи у Выскочки получаются виртуозными, он мастер по орехам-то.

Орехов бывает два — лесной и грецкий. Лесной со всей силы падает на лоб с таким щелчком, будто свалился с дерева только что, а грецкий больно проезжает по затылку, костяшки пальцев словно прокладывают бороздки по голове, как на скорлупе грецкого ореха…

Вольфи достался лесной.

Выскочка медленно, с наслаждением складывает пальцы по-особому, примеривается к твоей голове, наверное, думая, где побольнее выйдет, и со всей силы щелкает, гулко и страшно, по черепушке.

«А теперь вали, малявка», — милостиво разрешил он.

Вольфи шел — и было ему снова обидно, до слез. Он думал: вот вырасту, стану как рыцарь Роланд, племянник императора Карла, и покажу этому Выскочке.

А потом отошел подальше, обернулся, увидал, что Выскочка с приятелями все еще стоит на улице, набрал в грудь побольше воздуха и крикнул что было силы:

— Эй ты, Выскочка-козлина! Ты самый дурацкий дурак во всем городе! Идиот, и голова у тебя грушей!

И побежал, потому что надеяться на то, что Выскочка не разозлится, было нечего. «Я все-таки далеко, — думал Вольфи, — успею до дома добежать».

Но отчего-то Выскочка с дружками оказались быстрее, чем он думал, на Кладбищенской и Соляной они еще отставали, а у Церковной площади стало понятно, что они вот-вот его сгребут. И одними орехами тогда точно не отделаешься.

Церковь! Надо забежать в церковь!

Вряд ли Выскочка осмелится лупить его в Божьем храме.

Главное, чтоб дверь была открыта.

Вольфи пулей влетел в церковь, не видя ничего кругом в сгустившемся полумраке, пробежал прямо до алтаря и врезался аккурат в живот лысому священнику, который теперь отчего-то стоит в его классе.

Вольфи просто смотрел на священника, которого чуть не сбил с ног, и дышал часто-часто, как запыхавшийся щенок.

— Тебя проводить до твоей улицы? — спросил незнакомец, поняв все слету. Вольфи только молча кивнул. И тогда священник вышел вместе с ним из церкви, прошел мимо ошалевшего Выскочки, его приятели перестали даже улыбаться, и провел до начала Срединной улицы.

Вольфи боялся, что сейчас этот, с носом-картошкой и лысой головой, вспомнит про вчерашнее.

Но тот только смотрел на него, потом улыбнулся:

— Энгельке?

— Ну да, Энгельке. А где все?

— Я их отпустил. В поля, — спокойненько сказал лысый. — Чтоб собрали по пять любимых весенних цветов, а потом каждый напишет о них для всех.

Вольфи лишился дара речи.

— А как же Закон Божий и капеллан Кройц?

— Это и есть Закон Божий, — ответил лысый. — Хорошенько узнать то, что он сотворил. А капеллана перевели в Большой Соседний Город.

Он вдруг по-хулигански, совсем не как взрослый, улыбнулся, криво и по-мальчишески, и иронично добавил:

— Пошел на повышение… Ступай-ка ты тоже искать цветы, Энгельке.

Так в школе появился отец Весельчак.

— Отец Весельчак? — недоверчиво переспросила, к примеру, мама.

Все удивляются, что это фамилия.

Он ходит с ними в горы, рассказывает, как отличить Волосы Вероники от Созвездия Волопаса, как нужно правильно спорить, чтобы не обидеть другого, и почему не нужно бояться Страшного Суда, дьявола и всего такого прочего.

А еще он рассказывает им легенды — не будь отца Весельчака, наверное, они и не узнали б никогда, сколько интересного вокруг Городка Ц.

Там, где улица Источник ведет за город и спиной неведомого зверя поднимается из земли большой холм — там был в стародавние времена богатый языческий город.

И стоял храм языческого народа. Красивый храм, с мраморными колоннами, с алтарями из чистого золота. Они тогда вообще хорошо жили и ни в чем не нуждались. А потом сделали из золота теленка, поставили его в храм и стали ему поклоняться — пока не затряслась земля, не пропал город и язычники, а храм не занесло землей, будто она заглотила его. Если б Вольфи, случайно, нашел древний город, он обязательно пошел бы бродить по сумрачным залам древнего храма.

Даже в огромном здании управы, где работает дядя Вильфрид и где сидит бургомистр, нотариус и толстые важные чиновники, которое в Городке называют Замком, потому что много-много лет назад тут иногда жил рыцарь, владевший Городком, даже в нем теперь, оказалось, живут старые легенды. Про человека, к примеру, у которого тяжело заболела жена и лежала при смерти, а он пошел с горя в подвал старого замка и увидел вдруг огромные дубовые винные бочки. Раньше тут никто бочек не видел, а тут на тебе, стоят, да еще в одной и кран вбит. И кружка возле. Человек открыл кран, и потекло из него душистое вино — густое, цвета жидкого золота. Он выпил глоточек — и повеселел, и сил у него прибавилось. В общем, потом он и жену вином вылечил.

А вот дальше Вольфи снова думает, что дурацкие какие-то некоторые люди бывают.

Ну хорошо, когда ты жене вино набираешь и встречаешь черных духов, которые охраняют подвал старого замка, и обещаешь им никому не рассказывать про чудесные бочки, это понятно. Когда устраиваешь в честь выздоровления пир для всех соседей и поишь их чудесным вином — тоже. А вот когда, выпив, рассказываешь все секреты — это свинство. И Вольфи бы чужой секрет никогда не выдал. И правильно потом вино из подвалов исчезло навсегда.

Отца-Весельчака полюбили не только мальчишки Городка Ц. Все дамы — молодые и постарше, замужние, свободные и вдовы, враз очаровались новым священником, и столько исповедей, сколько теперь, Городок Ц. и не припомнит. Будто в нем собрались все злостные грешницы мира.

Церковь на службах теперь трещит по швам, а прихожане, которым не досталось места, сидят в проходах.

«Это ж какой позор», — бормочет осуждающе тетя Виола и краснеет, если отец Весельчак вдруг смотрит на нее.

С ангелами отец Весельчак тоже, похоже, на короткой ноге.

Капеллан Кройц перед ними благоговел. По его словам получалось, что главное верить — верить, быть набожным католиком и не задавать глупых вопросов вроде того: а кто придумал самого Бога или отчего тот допускает войну и голод? И тогда ангел совершенно точно поможет, сделай ты даже случайно какую-нибудь глупость. Такими всемогущими были ангелы у капеллана Кройца.

«Почему же тогда ангелы не спасают его самого каждый раз, когда он рыбкой летит на землю, чтобы в месиво разбить коленки?» — думает Вольфи. Наверное, это оттого, что он недостаточно набожный католик.

— Глупости, — сказал сразу же отец Весельчак. — Ангелы помогают тем, кто сам себе помогает. Если ты глуп и безрассуден, то будь хоть трижды набожным католиком, не поможет. Нужно и самому голову иметь. Без головы ничего не получится. Только тогда почувствуешь, что ангел твои здесь. Поддерживает тебя под руку.

А когда у тебя день рождения, то он вообще целый день тут, сидит тихонько у тебя на плече. Но в любой глупости, конечно же, не помогает.

Вольфи после этого рассудил, что про Роберта — это не глупости. Поэтому ангел должен помочь.

Он смело подошел к маме:

— Давай ты познакомишь меня с Робертом. А я тогда сразу перестану тебе надоедать.

Но мама только заторопилась на работу. Зато через два дня вечером — она всегда забывает, что в доме живет еще кто-то и этот кто-то может услышать ее разговоры — она сердито говорила в телефонную трубку:

— Представляешь, ну не забыл он ничего.

А Вольфи и весь их старый дом, притихнув, слушали дальше:

— Но я уж лучше ему день рождения разрешу праздновать. Пусть отвлечется и забудет.

Кто всех пригласил, Вольфи уже и не помнит — так он переволновался из-за настоящего дня рождения.

Дом всхрапывает, скрипит старыми костями, впуская всех, кого пригласила мама. И отец с вездесущих портретов во все глаза смотрит на невиданное — в дом пришли гости. Вольфи кажется, что их ужасно много, а всего-то и пришли Франци с улицы за кладбищем, Карл, сын мясника, Фредл-толстяк, почти прозрачная от худобы девочка, Вольфи и видел-то ее всего три раза, но знает, что это дочка влиятельного нотариуса. Гарри, который Гаральд, и младший сын мясного короля Родла, самый нарядный, в бархатном костюмчике.

Только Вальтер — его пригласил сам Вольфи — держит в руках сверток в подарочной бумаге.

— Лови, — говорит он Вольфи и кидает подарок через головы Фредла-толстяка, Карла, сына мясника, и худенькой девочки с почти голубыми ручками. — Потом посмотришь, — милостиво разрешил Вальтер, — футболка, как ты просил.

Фредл-толстяк шумно сопит где-то у Вольфи за спиной.

А все молчат.

— Ой, да что вы стоите! — вскидывается мама. — Проходите в комнату.

Гостей лучше всего пригласить в гостиную. В самую тихую комнату дома, потому что гостей у них никогда не бывает. А если забегают мамины подружки или тетя Виола, то мама пьет с ними кофе на кухне.

Комната оживляется только в Рождество, а так здесь тускло поблескивают за стеклянными дверями витрины древние кофейные чашки — «мы с твоим отцом получили их в подарок на свадьбу, это очень дорогие чашки». Глядит со стены отец — точно так же, как и с портрета в прихожей. И чернеют странные уродливые пятна на дубовой тумбочке — «когда хоронили отца, приехали родственники из-за границы и очень старательно поливали цветы, вот и залили мне всю тумбочку».

Младший сын богача Родла брезгливо поднимает верхнюю губу. А чего поднимает, будто сам живет в императорском дворце, можно подумать!

Тот уселся на самое удобное кресло, а за ним, как гусята, рядком, вокруг стола расселись Карл, сын мясника, Франци с улицы за кладбищем, Фредл-толстяк, худенькая до синевы девочка, Гарри, который Гаральд, и Вальтер.

Посидели.

Помолчали.

— А вот и угощение, — говорит мама и раздает всем по тарелке с франкфуртскими сосисками. Около каждой сбоку притулилась свежая булочка-земмель, горка остро-сладкой горчицы и пушистый сугроб свеженатертого хрена. Стружки хрена курчавятся, будто кружево забыли на тарелке.

— Хорошо! — громко объявляет Фредл-толстяк и откусывает от сосиски так, что она брызжет соком.

Молча, сосредоточенно едят все, будто это и есть самое важное сейчас, съесть франкфуртскую сосиску с земмелем.

Фредл съел, конечно, раньше всех и поэтому взглядом ощупывает стол: а еще есть у вас сосиски?

— Мам, дай Фредлу еще сосисок!

И тот получает еще две — хотя мама и качает головой, поди поищи еще такого прожорливого гостя.

И ест их в тишине, и слышно, как сочно лопается шкурка сосиски.

— Теперь торт! — объявляет мама. И все немножко оживляются. Даже худенькая девочка, дочка нотариуса, не сидит больше, положив послушно руки на колени. «Руки по швам», — как любит говорить Вальтер.

Мама сделала торт со сливовым джемом и украсила его розочками из взбитых сливок.

Каждому досталось по куску, и Фредл сразу поник, поняв, что добавки не будет.

— Ну что, все? — спросил он, дожевывая свой кусок, — я пошел?

И выбрался из-за стола.

А за ним поднялись и сын Родла, и Карл, сын мясника, и Гарри, который Гаральд, и Франци с улицы за кладбищем, и худенькая девочка.

— Салют, Вольфи! — сказали они.

И ушли.

И дом только суетливо скрипнул дверью на прощание, провожая гостей.

«Ну и пусть, — думает Вольфи назло подкатывающим слезам. — Ну и пусть, зато у меня на плече сидит ангел, на всякий разный случай. А рядом — Вальтер».

— А тебе не кажется, что взрослые тоже все время стараются — ну как мы в школе? — спрашивает Вальтер, поболтав ногой в воздухе и намолчавшись. — К примеру, быть мамами и папами. И у них все время не получается.

— А что, запросто, — соглашается, подумав, Вольфи.

На этот раз он все-таки приехал. Заржал, зарычал и затявкал пустырь около кабачка Сеппа Мюллера, задымился кострами циркачей, вздыбился разноцветным шатром, запах зверями и свежими опилками. Облепил стены магистрата яркими разноцветными плакатами. Вечерами у Сеппа теперь было весело: дрессировщик тигра и гимнасты, клоуны и глотатель шпаг приходили выпить по стакану пива и отведать знаменитых рыб на вертеле. А когда заканчивались деньги — у циркачей они все время сразу же заканчиваются, ворчал он — Сепп наливал им в долг. Или брал вместо денег билеты на представления, которые раздавал мальчишкам.

Вечером будет танец над бездной — без страховочной сетки, невиданный аттракцион, голосили афиши.

Циркачи целый день устанавливали машины, крепили на них стальные витые веревки, протянули из церковного окна до Замка нитку каната, курили у надгробья, впечатавшегося в бурую стену церкви. Не прогоняли мальчишек, путавшихся под ногами.

К вечеру на тонкую нитку навели прожекторы — они белым обхватывали ее, в световых столбах пылью плясала мошкара, ее было так же много, как публики внизу.

Без сетки, думает Вольфи, стоя внизу, задрав голову. Танец над бездной без сетки — так написано на цирковых плакатах. Как это — без сетки? Все ж таки окно колокольни высоко. А падать? Хотя, ведь если канатоходец будет падать, ему ж ничего не стоит за канат уцепиться руками? Я б точно уцепился. Наверное.

Жужжание голосов враз прекратилось, в сводчатом окне показался Канатоходец.

Вольфи знает, что Канатоходец — это директор цирка. Такой вот странный в этом цирке директор — несколько раз за гастроль забирается на тонкую нить над крышами города.

— Он говорит, ему совсем не страшно, — проговорил отец Весельчак, отчего-то вдруг оказавшись рядом.

— Почему? — спрашивает Вольфи. Наверное, любой бы боялся. Не бывает людей, которые не боятся ничего.

— А это как в жизни потому что, — тихо и непонятно отвечает священник.

— Вы его знаете? — недоумевает Вольфи.

А отец Весельчак только молча кивает головой.

Вольфи не мог вспомнить потом, какое у Канатоходца было трико и какой — шест. Только и смотрел, что на двухслойные подошвы — с темным овалом посередине, со светлыми краями. Овал вдавливался в канат, почти обнимал его, и было страшно, что Канатоходец упадет. За шаг до Замка темный кружок почти соскочил неловко, но тут же выровнялся. Представление закончилось.

Ребристые шиллинги, один за другим с тусклым звоном сыплются с ладоней в коричневую шляпу. Толпа расходится с площади, по-вечернему гулко стуча каблуками по брусчатке, задерживаясь у паперти и под липовыми деревьями. Циркачи убирают стальные канаты — суетливо, спеша, буднично.

— Я знаю, где взять мороженое, — заговорщицки шепчет в ухо Вальтер.

Мороженое — удовольствие такое же редкое, как и цирк, и такое же быстротечное.

В Городке Ц. всего один салон мороженого, летом на больших лотках здесь волнами лежит оно — клубничное, малиновое и ванильное, на площади стоят столики, окруженные плетеными стульями. Подтаивающие шары мороженого, стремительно теряющие пузатость, можно обменять на шиллинги до позднего вечера.

— Если успеть к закрытию, — яростно и жарко шепчет Вальтер в ухо, — собрать стулья, получишь мороженое за просто так.

Хозяйка салона улыбается одними уголками губ, глядя на их беготню со стульями, вытирает руки о передник, не скупясь, шлепает розового, бугристого, похожего на сказочную башню мороженого в вафельные рожки, обернув их тонкой салфеткой.

«Пошли?» — одними глазами спрашивает Вольфи. «Пошли», — отвечает глазами Вальтер. И пока у них еще остается немного времени до сна, можно пройти к вольеру с животными, если разрешат.

Больше всего Вольфи любит стоять около клетки с тигром. Он побаивается подходить прямо к прутьям — мало ли чего тигру взбредет в голову.

Клетка маленькая, слишком маленькая для такой большой кошки. Тигр все время ходит взад и вперед, не останавливаясь, эластично ступая и стремительно разворачиваясь, а под шкурой упругими буграми ходят мускулы — тоже как заведенные. Вольфи смотрит на тигра часами, не отрываясь, чувствуя, что можно протянуть руку и дотронуться до клубка мышц.

— Нравится? — посмеивается обычно цирковой директор — Канатоходец.

Он еще спрашивает! Конечно, нравится.

— Тогда поступай к нам, будешь циркачом, — смеется он еще больше.

— Правда можно? — не верит Вольфи.

А директор смеется и загадочно говорит:

— Все можно.

Только как же Вольфи оставит маму? Она каждый раз, когда он старается ей осторожно сказать, что когда вырастет, станет дальнобойщиком, пугается до полусмерти и берет с него обещание, что он никогда не уедет от нее далеко. Такие обещания выпрашивать нечестно, думает Вольфи. «Ну я же уже вырасту, — не понимает он. — Когда дети вырастут, они все равно же уезжают?» — «Уезжают, — неуверенно говорит мама. — А некоторые и остаются».

Они стоят с Вальтером и завороженно глядят на тигра: огромная кошка медленно гуляет по тесной клетке, и видно, как ходят под палевой шкурой ребра, как перекатываются бугры где-то там, где у людей плечи.

— А завтра по телевизору «Рыцарь Роланд», — вдруг говорит Вальтер. — Приходи к нам смотреть?

У Вольфи замирает сердце. «Рыцарь Роланд». Он один раз видел его, когда-то давно, и до сих пор помнит, как Роланд победил спящего великана, как подружился с врагом Оливером, ставшим ему верным другом. У Роланда в фильме смелое лицо — вот если бы вырасти и стать таким же, как он!

— В девять вечера, — добавляет Вальтер.

— Не могу!

Мама считает, что нормальные дети должны быть в девять вечера в постели, а не смотреть всякие фильмы про королей и рыцарей. Только тогда они вырастут «хорошо воспитанными и дисциплинированными».

Даже если несколько недель приносить из школы одни хорошие отметки, мама все равно не разрешит смотреть телевизор до пол-одиннадцатого — хоть дома, хоть у Вальтера в гостях.

«Не могу», — говорит он Вальтеру. Он очень-очень рад тому, что тот не выспрашивает, отчего да почему — и не приходится мямлить про то, что его рано загоняют спать, всегда.

Из вольера пахнет соломой, большим зверем и опасностью.

Вольфи думает, что он тоже как тигр — ему можно ходить только по клетке. Накормить-то его накормят, а отпустить — ни за что.

Брат старший вроде и есть, а видеть его нельзя — и самому не найти.

Но он все-таки попробует договориться с мамой — вдруг получится. Он, конечно же, не пойдет смотреть кино к Вальтеру, на это мама не согласится никогда. А вот посмотреть один-единственный разочек кино поздно вечером дома — вдруг разрешит.

— Понимаешь, — говорит он вечером маме, — этот фильм показывают реже, чем бывает Рождество, раз в сто лет, наверное. Если я вот не посмотрю его завтра, то может быть, в следующий раз его покажут, когда я уже буду совсем старый или даже вообще умру.

— Какие глупости, — говорит мама, — не выдумывай, Вольфи. Девять вечера — недетское время.

— Но ты же сама говорила, я уже большой, — не унимается Вольфи. — Что я работаю по дому как большой.

— Никакого фильма, — отрезает мама. — Разговор окончен. Будешь спать, и все тут. Или мне придется узнавать, нет ли свободного местечка в интернате для трудновоспитуемых.

Обычно тень интерната для трудновоспитуемых — который, конечно же, располагается в старом доме или даже в замке с привидениями, там холодные спальни и темные углы — сразу заставляет Вольфи забыть обо всем. Но сегодня все по-другому.

«Сколько можно, — думает он. — Будто я собака, которой говорят только „нельзя“ да „фас“. Будто я сам не могу за себя отвечать».

Ему стало горько и оттого, что за него решают, увидит он брата или нет.

Что его как козу лупят раз в неделю — неважно, сделал он что-нибудь плохое или нет.

Что как работать, так он взрослый, а как фильм, к примеру, смотреть или день рождения справлять — так ребенок маленький.

И чуть что — про интернат вспоминают.

Небось крестьянин Больтерер лучше со скотиной обращается.

Жизнь, которая еще вчера была такой обычной и понятной, словно стала мала Вольфи. Будто он вырос из нее, как из старого матросского костюмчика.

Решено — он будет вечером смотреть кино про рыцаря Роланда.

Если уж он может починить стулья и поливать огород, то сможет и доказать, что он уже взрослый.

Первым делом надо запереть шкафчик с электричеством. Он хитроумно сплел железную проволоку, намертво связав, затворив обе дверцы, а потом подогнул кончик проволоки, втолкнув его в зазор между дверцами. Так, чтоб его и видно не было. Теперь открыть шкафчик сможет только он сам.

Когда настал вечер и мама ушла к соседке, уложив его спать, он еле-еле дотерпел по полдевятого. Ночью тихо в доме — даже пол не поскрипывает под его босыми пятками, будто дом тоже с ним заодно. Дом, который построил отец и в котором Вольфи починил столько полок и стульев, что сам уже и забыл, сколько их было. Они не выдадут его.

Главное, не зажигать на кухне свет. Да он и не нужен — Вольфи знает весь дом наизусть. Запереть дверь на задвижку. Теперь придвинуть к двери диванчик — чтоб сразу не поддалась. Пока двигаешь, вспотеешь. На диванчик, положить чугунные мамины сковородки — для весу. И уж потом припереть еще для надежности дверь шваброй — на всякий случай. В окно никто тут, конечно, не полезет — хоть и первый этаж, а высоковато от земли.

Мама пришла домой на середине, как раз там, где неустрашимый рыцарь Роланд вызвал рыцаря Оливера на битву и победил его. Вот Оливер хлопает Роланда по плечу железной перчаткой, вот тот улыбается ему широко, во весь рот — и Вольфи улыбается вместе с ним. Будто это он на его месте, будто это он благородно предлагает поверженному врагу дружбу. Будто это у него появляется лучший, самый верный друг и названый брат.

— Вольфи!

Мама бежит из его комнаты в кухню.

— Я же тебе запретила! — кричит она на весь дом. — Я сказала, ты не будешь смотреть! Ну-ка, марш в постель!

Как можно идти в постель, когда мавританский король замышляет убить Роланда? Как спать, когда седой Ганелон предает и короля Карла, и его племянника?

— Открой, слышишь? Ты ведь там. Открой! — мама уже злится. Она изо всех сил дергает дверную ручку, она наваливается на дверь всем телом. Но рыцарь Кристоф позаботился обо всем — никто не проникнет в его пещеру. Диван и швабра надежно охраняют кухонные рубежи. Подмигивает синим глазом маленький телевизор.

— Открой и тогда я тебя не накажу, — кричит она под дверь. Она старается говорить ласково, а получается, от бессилия — визгливо. Как же, не накажет. Она наказывает и даже когда ничего не натворил — а уж теперь-то точно.

— Ну ты у меня попляшешь, паразит, — она снова колотит кулаками по двери. — Только выйди, и я тебе такое покажу.

Роланд, наивный Роланд идет со своим войском прямо в ловушку, на границу империи.

А мама бежит к ящичку на стене, где все-все рычажки и предохранители, где наконец-то можно будет прекратить это безобразие — «я тебе сейчас все выключу, я сказала!»

Пошла за дядей Вильфридом.

Вольфи холодеет, вспомнив его ремень. Но он не будет больше боятся. Он станет как рыцарь — по-настоящему бесстрашным. Как Роланд, который рубится с врагами. Их больше, куда больше, чем его рыцарей, но он все равно не останавливается.

Оливер погиб в неравной битве, его совсем мертвого нашел Роланд на поле, отнес на щит, чтоб лежал он как герой, на щите. Погибли все друзья и верные рыцари Роланда, всех предал старый предатель Ганелон. Храбрый рыцарь трубит в чудесный рог Олифант — но поздно, поздно звать императора Карла и подмогу.

И Роланд падает на поле брани — самым последним.

Вольфи выпрыгнул из кухонного окна, уже когда дверь поддалась и в кухню ввалились мама с дядей Вильфридом. Выпрыгнул, чтобы оттянуть самый унизительный момент.

Как сказать, если для каждого в Городке мальчишка или девчонка в доме — это кто-то, кого и не спрашивают ни о чем. За кого все решают. Кто должен делать то, что скажут. А не станет — значит, хулиган и безнадежный.

Он горько думает: «Вот когда вырасту, и у меня будут дети, я никогда не буду их бить». Хотя бывают ли дети у дальнобойщиков и рыцарей? Он не знает.

Но он не поедет ни в какой интернат для трудновоспитуемых — это он знает точно. И бить себя тоже больше не позволит. Никому.

— Я пришел, — говорит Вольфи, добравшись до пустыря за кабачком Сеппа Мюллера, на котором раскинулся шатер бродячего цирка.

Директор-Канатоходец обвязал канатом каштан и яблоню и идет по кажущемуся плоским пути, а канат послушно прогибается под его ступней. Ноги без трико оказываются волосатыми, руки загорелыми и видны мускулы — рельефная икра, тугие бицепсы на напряженных руках. Тут совсем не высоко падать, поэтому тренируйся себе сколько хочешь.

Он спрыгивает и улыбается — и на правой щеке получается едва заметная ямочка.

— Ну молодец.

— Я совсем пришел, — объясняет Вольфи. — Я уеду с вами. Можно ведь? Да? Вы ж говорили.

— Говорил, — вздыхает Канатоходец. — Что же делать — можно. Только завтра вечером мы снимаемся. И работать нужно много.

— Я буду, буду работать, — взахлеб говорит Вольфи, — все, что скажете, делать буду. Я работать умею. А если я останусь, то меня упрячут в интернат для трудновоспитуемых и будут выбивать дурь. У вас есть что-нибудь лечебное? А то спина очень болит.

Директор еще раз вздохнул:

— Есть, давай сюда свою спину.

За полдня Вольфи вымыл три клетки и научился кормить лошадей. Вечером начистил картошки на всех и уложил все костюмы в цирковые сундуки.

Есть картошку, которую ты начистил сам, как взрослый — намного вкуснее. Когда с тобой разговаривают как с любым другим взрослым — хочется слушать, а не убегать во двор, к ребятам.

Спину ему намазали какой-то специальной цирковой мазью, которой лечились дрессировщики и канатоходцы. Спину жгло и щипало немилосердно, поэтому рубашку пришлось снять. Спать лучше на животе — советовал Канатоходец.

— А потом мы с братом залезли на крышу… ну вот и он — не даст соврать, — как раз говорил Канатоходец, когда скрипнула дверь и в фургончик директора цирка, нагнувшись, чтоб не разбить лоб о притолоку, вошел отец Весельчак.

И увидел Вольфи.

— Энгельке? Ты почему не дома?

— Да ты на его спину посмотри, — отозвался директор.

— Так вы тоже, получается, по фамилии Весельчак? — спросил Вольфи директора, когда рассказал отцу Весельчаку про маму и рыцарей, про брата и ремень дяди Вильфрида.

— Получается, что так, — улыбнулся одними губами Канатоходец.

— Понимаешь, Энгельке, — сказал отец Весельчак, словно продолжая какой-то давно начатый разговор, — понимаешь, родители ведь так часто не дают детям быть детьми, а когда те становятся вдруг взрослыми, то им не хочется этого видеть. Но они это не со зла, наверное — а просто не знают, как можно еще.

— Ваши мама с папой тоже такие? — спросил Вольфи.

— Ну конечно, — ответил Весельчак.

— Они очень хотели, чтобы я стал священником, а брат — нотариусом. Потому что и священник, и нотариус — это солидно. Понятно. Прилично.

Отец Весельчак вдруг перестал быть взрослым — он превратился в обиженного мальчика.

— Мне повезло — я тоже хотел стать священником. Тут мы сошлись. А Франц, — он кивнул на Канатоходца, — нотариусом быть не собирался. Хочу в цирк или в театр, говорил — и все тут. Он натягивал между деревьями во дворе веревку потолще. Он жонглировал зелеными грушами. Он делал сальто и стоял на голове. Его никто не учил — всему сам выучился. Когда в наш городок приехал цирк, он пошел показывать что может. Посмотрев на него, директор согласился взять его на работу. А родители сказали: «Только через наш труп».

— И что потом? — с замирающим сердцем спрашивает Вольфи.

— Потом, — сказал Весельчак, — потом он уехал с цирком. И стал очень хорошим канатоходцем, а потом и цирковым директором — и ему даже дали какой-то цирковой приз. Он приехал с этим призом домой, но отец захлопнул перед ним дверь. Нет у меня второго сына, сказал он. Теперь он каждый год приезжает со своим цирком туда, где я служу — повидаться.

Вольфи притих. И представил маму, как она говорит подругам: «Нет у меня больше сына».

— Все мы канатоходцы, — сказал отец Весельчак напоследок, уходя в распахнутую дверь, прямо в сердце осенней ночи, а директор цирка кивал, соглашаясь. — На натянутом канате между взрослым и ребенком где-то внутри.

«Как между ангелом и волком, — подумал Вольфи. Между ангелом и волком в себе».

— Ходить по канату — это, конечно, страшно, — добавил Канатоходец. — Вдруг сорвешься. Поэтому кто-то — вот как наш отец — быстро-быстро перебегает на одну сторону. Туда, где взрослые. Чтобы жить себе спокойно и забыть, что когда-то ты тоже был маленьким и мечтал о чем-то. Забыть про то, что сын и сам может выбрать себе дорогу. Про то, что другим надо доверять.

— Лучше уж тогда перебежать на другую сторону, — рассудительно сказал Вольфи.

Канатоходец улыбнулся.

— Тогда тоже многое потеряешь. Ведь самое счастье — это стоять посередине, качаться над пропастью и знать, что только ты властен над этой пропастью. Падать или нет, бояться или танцевать над бездной — только твой выбор.

Тусклый цирковой фонарь над входом в фургончик директора поздним светляком мигал в ночи. Словно и он знал про канатоходцев, волков и ангелов.

Опа, опа, опа, опа — Ты скачи, конек, галопом Через камни и пороги, Только чур — смотри под ноги, Опа, опа, опа, опа, Ты скачи, конек, галопом. Цок-цок, цок-цок — Не спеши ты так, дружок Если будешь прыгать всласть, То могу я и упасть. Цок-цок, цок-цок… [3]

Мурлычет себе под нос Вольфи старинную песенку. Цирковая повозка подпрыгивает на ухабах, она едет медленно, словно разбегаясь перед долгой дорогой. Словно готовясь лететь к новым городам, в новые страны. Вольфи сидит сзади, там, где брезентовую стенку закатали рулетом наверх. Он как пес, живущий за Кладбищенской улицей, нюхает воздух, чует в нем и приближающуюся незаметно зиму, и листопады, до которых еще несколько недель — и сбор урожая, когда всюду будут стоять корзины с зелеными, желтыми и красными в бордовую крапинку яблоками. Совсем скоро, мимо мельницы и ручья, мимо заброшенных загонов для лошадей, повозки выйдут за город, повернут в кукурузные поля, и останется тогда за спиной Городок Ц.

Вольфи будет кочевать с цирком Канатоходца, и, может быть, однажды найдет своего брата. Смешного и нелепого Роберта Дюпрей-Энгельке.

Вольфи смотрит на дома под красной черепицей, на старые, похожие на сказочных стариков, каштановые деревья — и оттого, что он уезжает, и грустно и радостно одновременно.

Потом из переулка вдруг показывается кто-то. Грустная женщина идет по дороге, не замечая, что где-то впереди катится прочь из города цирковая повозка с Вольфи на хребте. Мама.

Он думал, что она взбесится, когда он убежит, что станет кричать, что, может быть, поднимет на ноги полицию. Или, к примеру, просто вздохнет с облегчениием — ведь на самом деле, наверное, все равно, живет ваш сын в интернате для трудновоспитуемых или сбежал с бродячим цирком.

А она просто тихо идет по дороге.

Глядит куда-то вдаль невидящим взглядом.

И плачет.

Даже отсюда, с цирковой повозки, видно, как припухли заплаканные глаза — и от этого становится неловко за нее и стыдно за себя. И за нее, конечно же, стыдно тоже.

Вольфи никогда не видел, чтобы она плакала. Ему казалось, что от него одни заботы и стоит ей от него освободиться, как тут же ей и станет лучше.

А она — плачет.

Ну что ты будешь делать…

— Эй, — тихо говорит он Канатоходцу, который сидит на облучке, — эй, я остаюсь.

Тот кивает, будто всегда знал, что так оно и выйдет:

— Давай, до следующего года.

И цирковая лошадь, кажется, тоже кивает напоследок.

Вольфи примеривается и спрыгивает с повозки — он неуклюже приземляется на ладони, он обдирает коленки, но это ведь все ерунда. Только теперь она замечает его — и дергается так, словно хочет бежать к нему. Но все-таки не бежит.

— Ты хотел уехать? — говорит она, но не сердито, а просто тихо, очень тихо.

А Вольфи молчит — чего тут ответишь? И вдруг с нажимом, совсем по-взрослому уже, произносит:

— Меня нельзя бить. Больше никогда!

Идет по улице, спрятав острый нос в кудрявый воротник каракулевой шубы тетушка Виола — спешит по своим делам. Бредет лошадь Отто Кайзера и тянет повозку, полную подмороженных яблок. Снег падает и падает, присыпая белой мукой дерюгу, которой прикрыты по бокам зеленые крепкие яблоки, хрусткие и кисловатые. Снежинки путаются в усах крестьянина Кайзера, наметают маленькие сугробы на полях его фетровой шляпы.

В школе прохаживается между рядами отец Весельчак с лысой головой, тоже похожей на осеннее яблоко. А светлоголовые мальчики пишут за дубовыми партами сочинение и поглядывают на лошадь с грустной усатой мордой, которая еле-еле перебирает ногами по свежевыпавшему снегу.