Киносценарий (1992)

По мотивам рассказа У. Фолкнера　

Солдаты были похожи, и их можно было перепутать, если бы один не был такой рыжий. Они аккуратно разметили то, что им надо было выкопать сегодня, сели отдыхать. Столб с табличкой чисто армейского предназначения лежал рядом.

Девушка — метров за тридцать от них — перебегала от дома к сараю, обратно, быстро и легко, как будто не было такой невероятной жары. Бежала — и упала вдруг с размаху на землю так, что видно было что-то из белья. Сразу вскочила и спряталась в доме.

— Рыжий, — сказал Мартын. — «И в Макондо пошел дождь!»

— «И шел он год, десять дней…» — подхватил Рыжий: они очень любили цитировать.

Потом они поднялись и долго долбили одной лопатой по черенку другой, ковыряли черенок ножом, пока не доковыряли до того, что черенок сломался. И пошли к дому, где пряталась девушка.

Нет, она не появилась, разговаривать пришлось с ее братом — таким же пацаном, как они сами, но таджиком и потому серьезным и прямолинейным. Скорее всего, он понял, чего им надо, потому что молча вынес из сарая целую лопату, а потом, когда они, похихикивая над своей неудачной хитростью, плелись обратно, крикнул:

— Эй! — и заставил вернуться и взять еще одну лопату, чтобы потом не было нужды приходить опять.

Они выкупались в ручье, потому что копать все равно не хотелось. Двое наручных часов висели на сучьях дерева.

— О аква, о аква миа! — орал Рыжий.

Они все-таки врыли столб и даже увлеклись работой, как Мартын поднял голову и ткнул Рыжего под локоть: девушка с кувшином воды, полотенцем с едой, шла к ним! Брат ее стоял у дома, засунув руки в карманы, наблюдал.

Ели они, конечно, с непередаваемым удовольствием. Девушка — ее звали Камилла — хотела уйти сразу, но что бы они были за солдаты, если бы отпустили ее сию секунду?

— А представляешь, на выпускном! — рассказывал о ком-то Рыжий. — «Эпителий нежный-нежный! Подии прямые, волосяной покров длинно-каштановый…»

— А Наталья слушает, и рот так отваливается, — перебил Мартын.

— «А мануалии! — спел Рыжий. — А мануалии!»

— А понимаешь, про что? — спросил Мартын.

Она засмеялась и спрятала лицо.

— Эпителий — кожа, подии — ноги, мануалии — руки, — объяснил Рыжий.

— И Наталья! — опять вставил Мартын. — У нее усы до подбородка!

— А Мартын в это время с «А» классом в бутылочку шпарит!

Камилла смотрела то на одного, то на другого, особенно на Мартына, потому что на Рыжего смотреть ей было стыдно. А Мартын украдкой следил за ее братом, который выстоял свое и медленно пошел к ним.

— Спасибо. — Мартын вскочил на ноги. — Проводим?

Они пошли к дому втроем и все равно опоздали: брат остановился, выждал их, дал солдатам пройти вперед и рявкнул вдруг сестре что-то значительное, отчего она закрыла лицо и побежала, заплакав.

Никак не хотелось уходить, хотя Камилла даже не высунулась потом ни разу из дома.

— Ты играешь? — спрашивал Рыжий ее брата. — Сыграй! — И расстегивал новенький аккуратный аккордеон. — А кто играет? Сестра?

— Нет, слабо! — отнекивался брат одним-единственным русским словом, которое знал и которое подходило к случаю.

Мартын взял аккордеон и изобразил известное до-ре-ми-до-ре, что на музыкальном языке означало не самое приятное для слушателя.

— Я забыл, где у Камиллы жених служит? — спросил Рыжий.

— Владивосток, — ответил брат.

— Моряк?

Брат кивнул.

Мартын рявкал аккордеоном, а брат Камиллы внимательно смотрел на Рыжего.

— Ладно, пора, — сказал Рыжий, так и не дождавшись Камиллы.

Они уходили, и брат подарил им на прощанье пазуху яблок, удивленный таким удачным поворотом дела.

— Спасибо, — искренне сказал Рыжий. — Извини нас.

Они забрали лопаты и шли к лагерю, как вдруг из дома понеслись наконец звуки, извлекаемые, конечно же, Камиллой: она играла что-то из своего выпускного класса музыкальной школы.

— Есть! — сказал Рыжий, подняв палец.

— А как ее зовут, я забыл, — спросил Мартын.

— Камилла. Что значит — долгожданная.

И как это бывает в секунду покоя и блаженства, когда так просты и вероятны они, увиделось самое нелепое, что могло увидеться: Рыжий, мертвый, в какой-то другой земле, и орущий Мартын, ноги его засыпаны землей, обе, так, что не видно даже крови.

Потом они опаздывали и бежали к лагерю и вспоминали то, что было только что в этот день:

— Классный инструмент! Откуда что, да?

— А вот случайно у нас в кустах оказался рояль, кстати!

— А!!! — крикнул Рыжий коротко и услышал ответ через две секунды.

Они пошли медленнее, и Рыжий перепрыгивал иногда через тень Мартына, которая шла впереди их.

— У Орлова брат после армии ткнул в карту — и уехал куда попал. В Воронеж, что ли.

Мартын наклонился и ткнул пальцем в дорогу. Рыжий засмеялся, как будто его застали врасплох:

— Между прочим! Аккордеон есть. Тепло.

— Рыжим слабо! — повторил Мартын интонацией брата Камиллы, и Рыжий перевел «слабо» на все два чужих языка, о которых немножко знал.

— Ближе к дембелю подумаем, — сказал Мартын.

И они запели Данте, переложенного на мотив военного марша:

и попрыгивали в такт, и Рыжий с удовольствием сбивался на полонез после каждого куплета.

Утро только-только начиналось, поэтому людей в кишлаке видно не было. Один только, молодой афганец, помахал вслед БМП рукой и крикнул что-то приветственное:

— …шурави!..

Изнутри его слышно не было. Мартын посмотрел на него мельком, спросил напарника:

— Давно мирные?

— Давно. Недели две, — сказал напарник.

И сразу замолчал, потому что увидел на дороге, метрах в ста впереди, большой снарядный ящик; Мартын остановил машину, заглушил мотор: они все очень хорошо знали, что это за ящики.

— Рыжий с кем ушел? — спросил он спокойно.

— Я… фу, я их еще не запомнил. Двое. Из Харькова.

— Я посмотрю кто. — Мартын вышел из машины, сделав напарнику знак смотреть вокруг, хотя они знали, что такие ящики не минируются и засад вокруг них не бывает.

Мартын подошел к ящику, открыл крышку, увидел — и сразу опустил крышку назад, подошел к машине. Сел за руль, ответил:

— Рыжий.

Напарник заговорил в ларингофон, обращаясь к тем, кто сидел сзади него с Мартыном, за перегородкой. Шестеро из дневной смены боевого охранения выскочили и рассыпались в редкую боевую цепь.

— Сиди, — сказал Мартыну напарник. — Спокойно. Покури. — И выскочил за солдатами.

Мартын захлопнул за ним дверь. Завел двигатель. Медленно, аккуратно, плавно развернулся. Вдавил педаль газа в пол и поехал на кишлак.

— Нога! — кричал Мартын. — Освободи!

— Ну что, ну что, что? — Медсестра опять наклонилась к нему. — Что — освободи?

— Очень больно, внизу, — сказал Мартын.

— Знаешь что! — сказала медсестра, расстроенная и уставшая от бесконечных слов. — Тебе девятнадцать лет, ты взрослый человек, тебе все сказали — доктор сказал, я сказала: потерпи, ничего у тебя болеть не может. Ну что? Ну, скажи сам: как называются такие боли? Смотри на меня. Ну?

— Фантомные боли, — сказал Мартын.

— Правильно. Ты же все знаешь. — Ей было очень жалко его.

— Я очень сильно вдавил педаль, — сказал Мартын.

— Правильно. Поэтому тебе кажется, что у тебя что-то болит. — Она погладила одеяло Мартына. — Нужно постараться и потерпеть. И все. Все прошло. — Ей надо было быть терпеливой и жестокой сразу. — Ты же не девочка. И не дурачок. У меня от ваших криков скоро… Я спрошу, может быть, амнопон… — Она встала и ушла.

— Рыжий, подойди, — сказал Мартын.

Рыжий стоял рядом, спокойный. Лица его видно не было, но выглядел он так, как будто не был убит: ни одной царапины.

Мартын вытащил из-под одеяла руку и протянул Рыжему. Тот не понял, взял руку, пожал. Мартын потянул его к себе:

— Послушай меня. Сейчас мне поставят амнопон, я могу не успеть. Ты слушаешь?

— Конечно, — сказал Рыжий.

— Тебе всегда везло. Ты умер. Чистый. Так вот. Обещай, что ты сделаешь для меня одну вещь.

— Да, — Рыжий присел перед лицом Мартына.

— Они отрезали мне ногу и забыли о ней, — говорил Мартын. — Они закопают ее живой. А она должна умереть.

— Я проверю. — Рыжий смотрел в конец коридора, откуда возвращалась сестра. Улыбнулсй вдруг. — А помнишь аккордеон?

— Так ты убьешь ногу? — заторопился Мартын. — Всего только ногу!

— Если смогу! Я найду, обязательно!

И первый сон был совсем не страшный: они с Рыжим спускались с трапа самолета, подняв вверх разноцветные гитары, и весь аэропорт аплодировал и кричал от восторга.

Когда Мартын первый раз встал на костыли, у него закружилась голова, но он только на секунду закрыл глаза и пошел, от кровати — к двери. Обратно. Все, устал. Сел на кровать и дышал тяжело, улыбался во все стороны: так давно не был в вертикальном положении.

— Молоток, — сказал сосед постарше. — Вырастешь — кувалдой будешь.

— Голова кружится? — спросила медсестра.

— Нет, — улыбался Мартын.

Новенький, которого привезли вчера, лежал напротив, скулил, отвернувшись к стене, плакал непрерывно, длинно. Медсестра тронула его плечо, сморщилась, вышла в коридор.

— Аня! — И добавила кому-то тихим быстрым басом: — Да отвали же ты когда-нибудь!

В палату вошла нянечка, за ней — Рыжий. Нянечка ушла обратно.

Мартын показал Рыжему костыли. Улыбался. Спросил потом:

— Все еще не нашел? А ты хорошо искал?

— Да. Все облазил. Смотрел и там, и тут. Наверное, с ней все в порядке. Ее, наверное, убили.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, и все. Я ее чувствую. Не умерла она.

— Ладно. Поищу еще.

— Найди ее, — попросил Мартын. — Не нравится мне все это.

Нянечка вернулась с чистым бельем, вытаскивала из-под новичка мокрые простыни. Медсестра присела около него на корточки, говорила что-то невыразительным приветливым голосом. Халат обтягивал ей зад туго, без морщинки. Больной постарше сел удобнее, чтобы видеть сестру без помех. Новичок перестал плакать.

спел сосед постарше.

Рыжий посидел немного и исчез.

Мартын смотрел на дверь, на медсестру, которая все сидела перед новичком. Потом отвернулся к стене.

Если долго смотреть на узоры на обоях, они сливались в другой узор — и он опять начинал видеть Камиллу. Она была не такая, как в тот раз, не там, где он ее видел. Может быть, было просто темно? Мартын — на двух ногах — шел к ней, ронял ее на землю, спокойно, по-хозяйски, расстегивал платье, ласкал по-мужски, а она отвечала не дико, не удивлялась, только молча закрывала глаза, а если обижалась, так же по-хозяйски отталкивала его. Они играли, наверное?

Мартын отбросил сон, встал. Было уже темно, свет в палате не горел. Он вышел в коридор на костылях. Он шел по черному коридору и вдруг увидел приоткрытую дальнюю дверь. Ему стало страшно. Он нюхал воздух и пугался незнакомого запаха. Он хотел вернуться, но один костыль застрял: пол оказался не полом, а вязкой жижей, застывающей на глазах, как хороший клей. Он почувствовал ужас, отвращение и решимость, как если бы увидел в комнате змею. Запах становился гуще, материальнее, он задыхался уже от запаха, но все же пытался разглядеть, что там, в комнате, медленно выползало из эмалированной кюветы: какое-то голое тело, очень похожее на человеческое. И сразу проснулся — весь в поту, мускулы натянулись до предела. Вспыхнула спичка, выхватив из темноты склоненное над ним лицо, откуда оно, уже невидимое, спросило:

— Теперь порядок?

— Да, извините, — сказал Мартын. — Что-то померещилось.

— «Извините», — фыркнуло лицо. — Я свет не буду зажигать: салага спит. Как мальчик. Обиделся: всех как людей, а его — в мошонку.

И они послушали, как спит мальчик.

— Ну что, Валерий Мартынов? — Врач отнес костыли в сторону.

— Все хорошо. — Мартын улыбнулся.

— Спишь?

— Хорошо.

Медсестра принесла протез — дюралевую ногу, — они с врачом присели возле Мартына.

— Давно спишь? — спросил врач.

— Да. Уже, наверное, неделю. Даже больше.

Врач кивнул.

— Последние сны были не страшные. А может быть, привык. Ужас есть, но какой-то… Как будто восторг. — Он хихикнул. — Наверное, похоже на роды.

— О-о! — Врач удивился и посмотрел ему в лицо.

— Правда. И что нога болит, уже не кажется.

— Встаем? — Сестра готовилась держать Мартына за локти.

— А можно мне быть здесь, пока я научусь ходить? — Мартын боялся подняться.

— Встали! — Врач стал серьезным.

Его взяли под локти — и он поднялся.

— Снов-то больше нет, — сказал он.

Ночью, чтобы не уснуть, медсестра Маруся кривлялась сама себе, глядясь в выгнутую никелированную поверхность бикса. И увидела в ней отражение осторожно подходящего к ней человека. Дождалась, когда он подошел совсем, и обернулась, чтобы напугать первой:

— Ну, чего, Мартын?! Что ты бродишь ночью? Спи!

Подошедший не ожидал и, растерявшись, попросил радедорм.

— Иди! — сказала Маруся. — На три месяца вперед радедорм сожрали. Через неделю зайдешь…

— Жалко, — сказал подошедший и пошел прочь по коридору.

Он едва успел дойти до двери, ведущей на лестницу, — сестра закричала страшно, одним воплем отпихивая от себя зачем-то стол, чтобы убежать, чтобы догнать? Спрятаться? Кричала и не могла оторвать взгляда от человека, который, быстро оглянувшись, исчез на лестнице. Он был как две капли воды похож на Мартына, но у него было две ноги.

Опять было лето. Мартын ходил по двору на протезе почти уверенно, хотя и уставал.

Они собирались в садике возле кухни перед обедом и после ужина. Играли на гитарах, рассматривали армейские альбомы, играли в карты, пели, говорили об оружии и были недосягаемы для остального мира, потому что в прошлом их была война. Медсестра, которая когда-то пристегивала Мартыну протез, ждала его соседа постарше.

пел тот, которого ранило в мошонку. Лицо у него было вдохновленное и суровое. Он готов был сражаться и дальше.

— Маруся, слышал, Мартына видела на двух ногах.

— Опять?

— Не, тогда еще. Я ей сказал: «Ты, старуха, при аптеке, осторожнее с препаратами, еще не то увидишь».

— …и в Африке туз.

— У нас Рыжий был. Ни разу не выстрелил — там же.

— Я говорю: «Ты, сука, ты второй день из Союза, оглядись! Не та точка, здесь „духи“ сейчас будут и „шмели“ — тюх-тюх — через время».

— Какие шмели? — спросил парень с перевязанным носом.

— Ты сколько там был?

— Одиннадцать часов.

— «Шмель» — это вертолет огневой поддержки, — объяснили ему. — Прилетает — и пятнадцать минут обрабатывает. И все. У него только руль не стреляет.

— А…

— Он мне: «Неисполнение приказа!..» Я ребят отозвал, все умные — за мной, а он там как стоял, так и стоит навечно с исполнительными…

— …переулок Дружбы, дом 5…

Мартын подошел к сестре. Она улыбнулась — сморщила лицо:

— Все?

— Отползаем, — сказал Мартын.

— Куда решил?

— А куда первый самолет.

— Счастливо. — И опять посмотрела на «своего». Он переписывал песню, которую пел раненный в мошонку:

— Обожди, помедленней. «Я глотаю пыль…»

— И трясу яйцами от страха, — бросил кто-то, проходивший мимо.

— Правда, что ли?

— Козел. «Глотаю пыль и обливаюсь потом».

Мартын закрыл глаза и подставил лицо солнцу и не сразу увидел Рыжего, который появился внезапно за больными. Не подходил, смотрел и смотрел на Мартына, во взгляде его не было укора, он смотрел, как смотрят на чужого, лицо его было видно теперь: оно было чистым. Он повзрослел, если может повзрослеть убитый в девятнадцать лет безвинный человек.

Мартын увидел его и обрадовался. Показал протез, улыбался. Сказал:

— Тебя давно не было. Где ты теперь живешь?

— Там.

— А почему домой не едешь?

— А ты поедешь?

— Нет.

— А спрашиваешь.

— Хорошо там сейчас? Конечно, хорошо. И аккордеон.

— Ой, правоверные идут! — заговорили раненые на двоих, которые всегда приходили позже, чтобы не привлекать внимания, но всегда его привлекали: азербайджанцы или абхазцы.

— Ты почему правоверных резала? — коверкая язык, полез к ним кто-то поздоровее. — Аллях-баши не простит!

Азербайджанцы огрызались, все внимание перешло к ним, но Рыжий сказал вдруг Мартыну строго и тихо:

— Вчера вечером ты бросил меня.

— Бросил? Я?!

— Ты так спешил. Если тебе хотелось побыть одному, надо было так и сказать.

— Я не понимаю! — Мартын помолчал, подумал. — А ты хорошо искал?

Рыжий молчал.

— Ладно, потом найдешь. Подумаешь, нога. Что она может одна?.. Я убежал от тебя… а больше я ничего не делал?

— Я не могу сказать. Только Камиллы нет уже несколько часов.

— Кого?!

— Аллях один! — говорил здоровый, и все смеялись. — Не велел обижать! Ай-яй!

Рыжий помолчал еще и исчез, дернувшись вдруг на неслышный Мартыну крик оттуда, куда он скрывался после встреч.

Это был счастливый, хотя и трудный день.

У Мартына теперь была комната, где всегда был порядок. Перед тем как уйти на работу, он постоял в тот день перед зеркалом, разглядывая опухшее от вчерашнего питья и скандала лицо. Усы — гордость — «песнярские». Пошел, так же внимательно, как усы, оглядев комнату. Все в порядке.

Ждал целую минуту, спрятавшись за угол. Она появилась — высокая, гораздо выше его, — почти красивая.

Она уже взялась за ручку двери, когда он подошел и сказал открыто и просто, как репетировал:

— Привет.

Она отдернула руку, смотрела молча и мрачно.

— Я вчера тебе нахамил, извини, — сказал он и похлопал себя в наказание по рукам, коснулся ее руки. — Мне вообще нельзя пить.

Она, оскорбленная его вчерашней наглостью и вынужденная быть великодушной потому, что он калека, все-таки, почти неожиданно для себя, простила и усмехнулась грустно, не ему, а всем этим проклятым обстоятельствам:

— Да ладно. — И сразу нахмурилась опять. — Только больше не лезь, понял? У меня своя жизнь, у тебя — своя! И я не собираюсь!

— Я правда не хотел, — сказал он и опять тронул ее рукой.

— Пошли. — Она вздохнула и опять открыла дверь.

Плохо только, что они работали в одной комнате. Кроме них там сидела еще одна девушка, Анжелика, настолько некрасивая, что ее можно было не принимать в расчет. Мартынов — а работали они в отделе учета военкомата — старался вести день прилично: его, кажется, простили.

Ночью дверь в комнату Мартына открылась. Человек вошел и долго стоял у двери, вслушиваясь в дыхание спящего. Вытащил нож — нож едва видно сверкнул в свете с улицы, — и пошел к кровати, неслышно и отчаянно. Наткнулся в темноте на протез, стоящий у кровати, загрохотал стулом и протезом. Мартын вскочил, вошедший упал, Мартын хватил его протезом, наткнулся рукой на нож, закричал от боли, — и сразу спрыгнул с кровати и ударил вошедшего, машинально, как учили, крикнул:

— Помогите!

А тот застонал и пробормотал что-то неразборчиво, ясно было только одно слово:

— Слабо!.. — и мычал, и ругался по-своему, на языке, которому Мартына не учили ни в школе, ни на первом курсе института.

— В мире страстей, — сказал следователь. — Садись.

Мартын сел — у него была перевязана рука, ему было неудобно на костылях, — сел и сразу сказал:

— Я его не хотел так… уродовать. Мне сейчас сказали, что он… Квартира была закрыта, у него нож…

— Ну и зря сказали, — ответил следователь.

Мартын потянулся за спичками, и следователь не помог ему.

— А ты нормально отделался. Сам ходишь.

— Повезло. Если бы не нога, он попал бы в кишки, а не в руку.

— Нога?

— Я ставлю ее на стул у кровати, чтобы сразу дотягиваться. А он споткнулся, и я проснулся. А то бы прирезал, как свинью. Я же оборонялся.

— Не волнуйся.

— Я не волнуюсь. — Мартын осекся и почувствовал, что может поймать у следователя то самое, брезгливое выражение, каким смотрела высокая девушка, и это почему-то успокоило его.

Следователь достал бумаги, ручку, пачку фотографий.

— Ну что. Дело будет продолжено, но с тобой мы прощаемся. Остались формальности. Кого из этих женщин ты знаешь? — Перед Мартыном легли фотографии, на одной из них была Камилла.

Он ткнул в ее фотографию. Следователь кивнул, писал.

— Имя, где познакомились, когда.

— Камилла. Еще до присяги. Фамилию не знаю. Следователь писал: он знал наперед и писал вперед.

— Больше не встречались, — не спрашивал — диктовал сам себе.

— Откуда? Нас после присяги через сутки уже…

— И напавший на вас вам не известен.

— Я его видел один раз, тогда. Обычно дома был ее отец, один раз — брат. Но сам бы я его не вспомнил.

— Значит, что. Ваше присутствие в госпитале в день смерти девушки подтвердили более двадцати человек. Алиби есть. — И вдруг замолчал, как будто ждал.

— А как? — сказал Мартын. — Я что, на протезе… на минуточку смотался, убил и приехал?

— Конечно, — улыбнулся следователь. — Конечно нет. И у напавшего на вас тоже нет доказательств, хотя он считает, что есть. Но юридической силы они не имеют. Хотя понять его можно: сестра умерла, через неделю — отец.

— Отец?

— Отец Камиллы, через неделю после похорон. Но брат ее категорически утверждает, что в течение нескольких вечеров слышал мужской смех возле дома.

— Нельзя же резать незнакомого человека за то, что кто-то где-то смеялся. Он с ума сошел.

— Да, может быть. Кстати, похоже. Он утверждает также, что, когда Камилла начала уходить по вечерам, он выследил ее и ее мужчину. И категорически утверждает, что это был ты.

— Пусть проверит числа. — Мартын пожал плечами.

— Потом они стали запирать ее на ночь, — продолжал следователь, — но однажды она все-таки выбралась из дома и вернулась только через день… Не вернулась — ее нашли утром без памяти. Кто-то над ней издевался, и издевался, судя по «почерку», профессионально. Вечером она умерла. И тогда ее брат нашел в ее вещах вот это. — Он выложил перед Мартыном еще одну фотографию. Тот взял ее — и сразу повернул обратной стороной. Следователь внимательно смотрел на него.

— Насчет дарственной надписи — не красней. В армии пошлятина — дело известное. И этот почерк твой, экспертиза установила. Но оснований для обвинений это не дает. Естественно. Хотя брат девушки решил, что дает, и взялся за розыск. И ведь искал почти полгода, упорно! Нашел, опознал. В принципе, его можно понять: сначала сестра, потом отец. Потом — восток, это тоже что-то… Распишись.

Мартын расписался.

— Теперь что?

— Все. Можно идти.

Мартын неловко, грузно вставал, следователь опять не помог.

— А как у нее фамилия? — кивнул Мартын на фотографию Камиллы.

— Зачем тебе?

— А я-то что? — почти крикнул Мартын.

— Ну, — следователь удивился. — Спокойно, — встал, чтобы проводить. — Все нормально. Иди и лечись.

— А я в Архангельск собирался, — сказал Мартын. — Парень один из госпиталя женится.

— А вы переписываетесь, поддерживаете отношения? — Следователь отвернулся, чтобы высморкаться, и Мартын успел схватить со стола фотографию, которую видел последней.

— Конечно, — сказал Мартын. — Я сам, может быть, женюсь. Еще не решил. На сотруднице.

— А, прости, который протез? — спросил следователь.

— Вот.

— Да? Я бы не догадался. А из чего?

— Дюралевый.

— Да, у нас протезы чудовищные. Хотя я бы не догадался.

Он вывел Мартына на улицу и уже совсем искренно удивился, когда увидел, что Мартын приехал на мотоцикле с коляской:

— Это ты на мотоцикле катаешь?

— Да. — Мартын сложил костыли в коляску.

— Ты смотри! Действительно, молодец.

— Обживаемся.

— И в Архангельск на мотоцикле?

— Нет. Слабо. — Мартын завел мотоцикл и уехал.

— А то давай, — с опозданием пошутил следователь.

Мартын доехал до перекрестка, остановился перед красным светом, посмотрел по сторонам. Увидел двух девушек на тротуаре, рядом с собой. Взревел газом на месте, напугал девушек и ухмыльнулся их испугу.

Он сидел дома и смотрел фотографию.

На него смотрело его собственное лицо. Выражение лица было не его: жестокое, наглое. Внизу четким и неуклюжим почерком была написана похабщина. Стояла дата.

И все-таки это было его лицо, и он сидел и не мог оторвать от него глаз.

— Рыжий, салага, я же просил тебя как человека!.. Я же велел тебе убить!.. Я же просил. А ты знал!

— Знал. А что толку… Мертвый не может убить живого, правильно? Кого убивать-то: его, тебя? Правильно? Ты меня с ума свел, старик. — Рыжий сидел рядом, совершенно сумасшедший и добрый. — Ты не прав, старик. Ты, старик, меня убил, козел. Тьфу! Специально! — И погрозил пальцем, и опять посмеялся.

В пропускном зале аэровокзала проверяющая аппаратура сработала, милиционер подскочил к Мартыну, но он уже знал, что так будет, поэтому сошел со ступеньки, задрал штанину и показал протез:

— Могу отстегнуть. Только тогда на ручках понесешь. Отстегнуть?

Милиционер промолчал и пропустил. Остальные сразу смотрели вслед, не сказать чтобы с жалостью. Если и жалели, то недолго, до тех пор пока он не скрылся из виду. А самая молоденькая сморщилась и передернулась, как если бы примерила на себя «такой ужас».

Его видно было через стекло, когда он ждал автобуса. К нему пристал мужик, здоровый, плохо бритый. Говорил и спрашивал. Мартын отвечал коротко, мужик разговорился, возмущался.

Он был в точности такой, как Мартын.

Он лежал у воды, загорал или просто спал. Мартыну было плохо видно, но он понял, что это именно Тот, кто ему нужен. Он посидел, долго. Совсем отдышался и опять надел протез.

Он еще зашел на почту и отправил оттуда длинную телеграмму.

— На бланке? — спросила почтальон.

— Да, обязательно.

— Рубль восемьдесят, — сказала почтальон.

Он опять забрался на гору, опять устал и опять сидел, отдыхая.

Тот, спавший, проснулся, потянулся. Его движения не были движениями Мартына, совсем. Он двигался плавнее, наверное, он уже был мужчиной, он был взрослый и сильный. Он зевнул, клацнул зубами и засмеялся от удовольствия, что так смачно клацнул. Уверенный и абсолютно голый.

Потом он купался в ручье, а Мартын смотрел на дом.

В доме, видно, никто не жил с тех пор. Дверь была заколочена. Он оглянулся и увидел столб, который они с Рыжим успели вкопать в тот раз.

Тот вылез из воды — и вдруг в доме неслышно почти, негромко брякнул аккордеон. Как будто кто-то двинул мехи.

Мартын вздрогнул всем телом — Тот обернулся рывком, и на лице его был оскал, как у животного, когда оно недовольно или готовится к прыжку. Мартын улучил эту секунду, чтобы внимательно и жадно рассмотреть Того еще раз.

Если бы оказалось, что в доме есть кто-то живой, Тот вцепился бы ему в горло и задавил… или выслеживал бы, а убил потом, с наслаждением. Он умел убивать!

Дом молчал.

Тот надел джинсы и пошел. Здоровый и сильный, на двух ногах. Свирепый и мстительный, как животное.

Мартын дождался, когда Тот скроется из виду, достал пистолет, прикрепленный к протезу, вложил дуло себе в ухо — и спустил курок.

Тот обернулся на звук выстрела — выстрелов он не боялся — и пошел дальше, с горы. В долину. К людям.