Вечер не принес желанной прохлады в разомлевшую от июльской жары Москву. Заходящее солнце как будто забыло, что его трудовая вахта заканчивается, и с полуденной силой раскаляло пыльные улицы, обжигало вялую листву деревьев, заполняло тоскливой духотой бетонные коробки квартир.

Но не всех.

В двухкомнатной квартире на двенадцатом этаже современного панельного дома по Большой Филевской улице электронный термометр на стене показывал привычные плюс 20. Причиной тому был еле слышно жужжащий кондиционер, заполнявший комнату прохладным морским воздухом.

Светлана Савина подошла к окну, отодвинула пальчиком розовую полоску жалюзи, задумчиво посмотрела вниз. Ничего интересного… Прохожих стало меньше, да машин, стремящихся к Кутузовскому проспекту, на улице Барклая поубавилось…

Месяц назад Светлане исполнилось тридцать лет. У нее были коротко стриженные соломенные волосы, короткий прямой нос, пухлые губы, огромные голубые глаза. Одета она была соответственно погоде: лишь розовые трусики да короткая белая маечка прикрывали ее красивое, загорелое тело с широкими бедрами, мягкими, приятными глазу линиями длинных, стройных ног.

Грусть и одиночество светились в ее красивых голубых глазах. Поскольку за окном ничего интересного так и не возникло, Светлана присела на красный велюровый диван, машинально поглаживая гладкие бедра, чей светло-коричневый цвет контрастировал с ослепительно белыми полосками у краев трусиков.

Голубые черточки на табло видеомагнитофона складывались в цифры 21.20. Вот и вечер наступил, а на душе все так же тоскливо, как и днем…

Сенбернар Билл, который подремывал на ковре, положив голову на могучие лапы, хоть и был умным псом и верным другом, разговаривать пока еще не научился.

Проще всего было бы пойти в другую комнату и спросить мужа, не желает ли он хоть как-то развлечь свою супругу? Но муж вернулся домой злой, раздраженный, наскоро перекусил и уселся за компьютер, всем своим видом давая понять, что беспокоить его не следует. Банковский кризис, валютный коридор и прочие мсрзопакости не позволяли директору «ЛЕВС-БАНКА» Льву Савину спокойно наслаждаться жизнью. Бедолаге приходилось и вечерами сидеть за персональным компьютером, просчитывая варианты возможных потерь и находок в бурном финансовом море.

А жене в такие вечера что делать? Телевизор смотреть? Надоело. Видеофильмы? Все, что было хорошего из голливудской продукции, давно уже посмотрела, а остальное — пусть сами американцы смотрят. Что еще? Книжку почитать? В такую погоду что-то не читается… В ресторан или кафе одной лучше не соваться, чтобы не нарваться на сомнительные приключения. Но может быть, господин Савин уже разобрался с неотложными делами и готов что-нибудь придумать для своей красивой, соблазнительной, особенно в этом наряде, жены?

Светлана встала с дивана, потянулась и неторопливо направилась в соседнюю комнату. Сенбернар поднял голову, раздумывая, нужно ли ему сопровождать хозяйку или нет, решил, что разговор с хозяином вполне состоится и без него, и снова, положив голову на лапы, прикрыл глаза.

— Дорогой, — капризно протянула женщина, останавливаясь за спинкой добротного кожаного кресла на колесиках (директор и дома должен сидеть в кресле, соответствующем его должности!), — мне скучно. Может быть, ты отвлечешься от своих проблем, а?

— Света, я тебя сколько раз просил: не называй меня «дорогой»! — раздраженно обернулся Савин. — Насмотрелась этих идиотских мексиканских и бразильских «мыльных опер», так держи при себе свои впечатления. Меня тошнит, когда наши бабы начинают выпендриваться на мексиканский манер!

Он бросил на нее короткий взгляд и снова уткнулся в монитор компьютера. Любой другой мужчина при виде белокурой красавицы в розовых трусиках вскочил бы с кресла и встал на колени, умоляя сжалиться над его чувствами. Но Лев Савин, невысокий, широкоплечий мужчина с густыми вьющимися волосами, черными «генсековскими» бровями и коротким носом-картошкой, обладал, видимо, особым иммунитетом к женской красоте. Или все дело в том, что и самая красивая жена со временем становится просто привычной добавкой к напряженной деловой жизни?

Иногда — ненужной…

— Тебя всегда тошнит, когда что-то не ладится, пупсик, — дерзко улыбнулась Света, спокойно выдержав гневный взгляд супруга.

— Я не пупсик! — заорал он.

— Хорошо, не буду называть тебя «дорогим» и «пупсиком» тоже. — Она грациозно взмахнула рукой, поправляя прическу. — Уважаемый Лев Константинович, ты думаешь как-нибудь помочь своей жене скоротать этот ужасно тоскливый вечер или нет, черт тебя побери?! — И обворожительно улыбнулась.

Эта многообещающая улыбка полуобнаженной женщины могла бы оживить и бронзового Аполлона с Большого театра, но директор банка оказался еще более «бронзовым».

— Нет, не думаю, — коротко ответил он.

Улыбка медленно сошла с ее губ.

— Почему?

— Потому, что у меня других дел по горло. Ты разве не знаешь, в какой стране живешь, что в ней происходит?

— Знаю, в России. В ней есть товарищ… ой, прости, госпожа Парамонова, которая не дает тебе спокойно жить, все какие-то гадости придумывает. А ты не думай о ней, давай лучше съездим куда-нибудь, развлечемся. Говорят, в «России» сейчас концерты какой-то известной группы… Ой, совсем вылетело из головы название…

— Какой группы?! О чем ты говоришь? Посмотри на время, лапочка! Если там сейчас концерт, он уже к концу подходит!

— Ну вот мы и послушаем, что они поют в конце. Обычно в конце бывает самое интересное… Господи, ну как же она называется, эта группа?

Савин вытаращился на нее с таким видом, будто ему сунули под нос только что открытую баночку с ядреной домашней горчицей. Потом судорожно сглотнул и сказал, нервно постукивая пальцами по столу:

— Это все, что ты хотела мне сказать?

— Все, — утвердительно кивнула Светлана.

— Тогда послушай меня внимательно. Музыкой ты можешь наслаждаться и дома, в своей комнате. Поставь лазерный диск в музыкальный центр и наслаждайся, хоть до утра. А мне, пожалуйста, не мешай работать.

— Ты тоже сказал все, что хотел?

— Именно, ч-черт возьми!

— Дело не в музыке, а в том, чтобы отдохнуть вместе, — она призывно поглядела на него, давая понять, что это можно сделать и не выходя из квартиры.

— Тогда поезжай в какой-нибудь кабак, подыщи себе компанию для отдыха, — сквозь зубы процедил Савин.

— Какой ты странный, Лева… Я ведь ничего особенного не прошу. Ты можешь хоть на один вечер оторваться от своей дурацкой работы и уделить внимание жене? Мы уже тыщу лет никуда вместе не ходили, даже в гости. Между прочим, я устала сидеть в одиночестве.

— Ну так займись чем-нибудь! Найди какое-то дело, марки коллекционируй или коврики вяжи, фигурки из глины вылепливай.

— У меня глины нет.

— Выясни, где можно взять, я помогу донести. И все, хватит! Отстань от меня. Ведь ты целых две недели гостила в Испании у своей матери, могла бы и еще на месяц задержаться.

— Тебе так плохо со мной? — нахмурилась Светлана.

— Сейчас мне важно, чтобы никто не отвлекал меня от работы. А тебе, я вижу, хочется развлечений! Вот и развлекалась бы в Испании, там тебе и компании, и концерты, и все, что хочешь.

— Ты прав, там было замечательно… Димке так понравилось, что он полдня прыгал по дому от радости, когда узнал, что останется с бабкой до конца лета. Да я же рассказывала, но ты все уже забыл. А дон Хавьер такой заботливый, такой любящий супруг, ну прямо настоящий испанский кабальеро. Не то что ты.

Год назад испанский бизнесмен дон Хавьер Ферера заключил крупный контракт с российской компанией «Тропикус». Сделку финансировал «ЛЕВС-БАНК», и Савин после того, как документы были подписаны, пригласил испанца к себе на ужин. А чтобы поразить гостя русской кухней, попросил помочь тещу, Нину Павловну, — готовила она прекрасно, чего не скажешь о Светлане. Нина Павловна действительно поразила испанца, то ли стряпней, то ли еще чем, но пятидесятитрехлетний бизнесмен на следующий же день сделал сорокавосьмилетней женщине официальное предложение, а через две недели увез ее в солнечную Испанию.

— Дон Хавьер — кабальеро?! — презрительно хмыкнул Савин. — Да он самый настоящий проходимец! По дешевке купил огромную партию соков с просроченным сроком годности и сплавил ее нам! Целое состояние на этой операции сделал, а мы и уши развесили — выгодно, выгодно!

— Но ведь и вправду выгодно! Твоему начальнику Лизуткину, твоему банку — все остались с большой прибылью, — резонно возразила Светлана. — Чего же ты теперь стонешь?

— А то, что я никогда бы не пошел на это! Лизуткин ради прибыли готов не только свой народ травить всякой гадостью, но и мать родную тоже! Это же кошмар! Продаем нефть по дешевке, а взамен покупаем соки с просроченным сроком годности! Вот она, экономика наша замечательная! А эти паршивые донхавьеры тут как тут со своими услугами!

— Между прочим, он маму называет не иначе как «моя дорогая», а она его — «дорогой». И почти каждый вечер они бывают в ресторане в Картахене, и еще на яхте ходят вместе то в Марокко, то во Францию или на Мальорку. Вот как живут «эти паршивые донхавьеры», понятно! даже на концерт жену сводить не желаешь, директор банка!

— Вот как?! Тогда я тем более не пойму, какого черта ты приперлась так быстро! Оставалась бы до конца лета, вместе со своим сыном, — Савин зло крутанулся в кресле, уставился на жену недобро сощуренными черными глазами. — Нашла бы себе какого-нибудь временного педру для полноты ощущений и называла бы его «дорогой»! Я-то думал, что все нормально, ты отдохнула по полной программе и вернулась вполне удовлетворенная.

— Как ты смеешь говорить такое?! — возмутилась Светлана. У нее перехватило дыхание от волнения. Как бы трудно ни складывались их отношения в последнее время, этого она никак не ожидала услышать.

— Что, неужели не было? Ни одного засранного гранда, которые живут за счет чужих жен? — притворно удивился Савин.

— Ты негодяй, Лева! — сжав кулачки, крикнула Света. — Никаких грандов у меня там не было и быть не могло! А тебе, значит, хотелось, чтобы я прыгнула в постель к первому попавшемуся мужику, да? Наверное, потому, что сам здесь вовсю развлекался с какой-нибудь потаскушкой из своего банка?

Она не врала насчет «грандов». Две недели она отдыхала в Испании, и за это время не случилось даже самой невинной интрижки с каким-либо мужчиной, хотя предложений было в избытке. Темпераментные кабальеро пытались познакомиться с ней на пляже и в магазинчиках, на улице, и куда только не приглашали! От ближайшего местного ресторанчика до Гавайских островов. Но вот ведь как бывает: когда тебе хорошо, никаких проблем не только сейчас, но и в будущем, можно и совершить какую-нибудь курортную глупость, даже нечаянно изменить мужу. А когда в душе полная неопределенность, ничего не хочется, не хочется даже изменять тому, из-за кого и возникла эта душевная сумятица.

Потому-то и не отзывалась она на призывы темпераментных испанских «грандов», и поспешила с возвращением, надеясь, что поведение мужа изменится: в лучшую ли, в худшую ли сторону — все равно, только бы появилась ясность. Но нет, он по-прежнему был равнодушен к ней, с головой уходя в свою работу, и — никаких объяснений. Просто: я занят, не мешай.

Это началось в прошлом году, после того как он побывал в Женеве на какой-то межбанковской конференции. Вернулся — и как подменили мужика. Светлана подспудно чувствовала, что это наверняка связано с другой женщиной, не раз пыталась вызвать мужа на откровенность — безрезультатно. Ни «да» ни «нет» Савин не говорил, а уйти от него самой сил не хватало. Все-таки — директор банка, не так-то просто найти мужа, способного обеспечивать такой уровень жизни, к которому она уже успела привыкнуть.

Но сегодня он не просто отмахнулся от нее — чуть ли не открыто заявил, что не возражает против того, чтобы она завела любовника!

Ну и как это прикажете понимать?

— Я работал и ни о чем больше не думал, — пробурчал Савин, отворачиваясь к компьютеру. — А сейчас просто хотел сказать, что уж если тебе скучно в Москве, то могла бы и задержаться в Испании, развлекаться, как тебе вздумается. По крайней мере, не отрывала бы меня от неотложных дел. А если уж поспешила, вернулась так скоро, найди себе занятие по душе. Ну хотя бы позвони своей подружке Ленке Семеновой, пойдите вместе позагорайте, жара стоит не хуже чем в Испании. Ведь нельзя же целый день слоняться по квартире, маяться от безделья и требовать, чтобы тебя развлекали!

— Не ври, мой дорогой! — Она резко повернула его кресло, угрожающе помахала пальцем перед носом Савина. — Ты напрямую сказал, что вовсе не возражаешь против того, чтобы у меня появился любовник. Ты даже предлагаешь мне одной отправиться в ресторан, где всегда пристают какие-то пьяные идиоты!

— Я возражаю, возражаю! И вообще, ничего не желаю знать об этом. И даже думать не хочу, у меня другие проблемы! — Савин дернулся, желая отвернуться — не получилось, левой рукой Света крепко держала спинку его кресла. На ненавистное слово «дорогой» он уже не обращал внимания.

— Объясни, что все это значит! — настойчиво потребовала она.

Савин глубоко вздохнул, беспомощно развел руками.

— Только то, что я чертовски устал. Извини, наговорил тебе глупостей. Пожалуйста, извини. Сама ведь понимаешь, что дела в банке идут чертовски плохо, хуже некуда. Мы вроде мелкой рыбешки в стае хищников — и государство хочет прибрать нас к рукам, и крупные частные банки. Вот и приходится ломать голову над тем, как выкрутиться…

— Не ври!

— Я же извинился… И я не вру. У нас тут не Испания, там разоряются, а все равно загорают на собственных яхтах, а у нас даже после выгодной сделки не знаешь, что с тобой завтра будет. Ну а если начнут охотиться — надеяться можно только на себя самого. Закон — тайга, медведь — хозяин…

— Хорошо, я послушаюсь твоего совета. — Она нервно усмехнулась и после короткой паузы запальчиво добавила: — Заведу себе любовника. Он будет водить меня по ресторанам и развлекать, а ты в это время сможешь преспокойно работать.

— Ради Бога, не придирайся к словам и не мели глупостей! Ладно, так уж и быть, минут через двадцать я закончу, и мы махнем куда-нибудь. На концерт, который к тому времени благополучно закончится, в ресторан, к черту на кулички, только бы ты не стонала от безделья. Иди одевайся.

— Нет уж, дорогой, спасибочки! — язвительно сказала Светлана. — Мне совершенно расхотелось куда-то ехать с тобой. Я лучше пойду погуляю с Биллом, это намного приятнее! И безопаснее.

И, круто повернувшись, зашагала к двери. Савин задержал взгляд на ее упругих, едва прикрытых ягодицах, покачал головой и крикнул вдогонку:

— Смотри, суки станут ревновать тебя к Биллу!

— Дурак!

Савин обиженно поджал губы, стукнул кулаком по столу и в сердцах крикнул:

— Прямо так и иди, тогда любовника долго искать не придется!

— Не волнуйся, дорогой, я и в шубе его быстро найду! — не замедлила с ответом Светлана. — Билл, Билл! Хватит валяться, мы идем гулять. Ты не слышал, что сказал наш уважаемый директор банка? Надеяться можно только на себя! Но я все-таки еще и на тебя надеюсь, если какие-то подонки пристанут.

К одиннадцати часам вечера в полутемном зале ресторана все посетители уже говорили в полный голос даже о самых интимных проблемах. На пятачке сцены худая, вульгарно размалеванная певица кричала во весь голос, тщетно надеясь пробиться к сердцам захмелевших посетителей, но голос ее тонул в коктейле крепких мужских басов и баритонов с вишенками женских взвизгов. И только золотые вуалехвосты в огромном аквариуме у окна оставались по-прежнему величавы и элегантны.

В отличие от людей.

— Ну давай, Макс, под лангетики еще раз — за тебя! — пробасил здоровенный детина в поношенном джинсовом костюме.

Курносый, с крупными чертами лица, злыми голубыми глазами и всклокоченной рыжей шевелюрой, он походил на уличного громилу. Хмурый швейцар поначалу даже не хотел пропускать его в ресторан, мол, не так одет. И респектабельные посетители нет-нет да и посматривали в его сторону с нескрываемым удивлением: а этот как сюда попал? Но, сталкиваясь со злым взглядом, поспешно отворачивались. Знали бы, что громила — вовсе не главарь банды рэкетиров, а всего-навсего писатель Юрий Алтухов, наверное, по-другому отнеслись бы к его вызывающему виду. Да кто ж теперь знает писателей в лицо, тем более если за последние три года у него не вышло ни одной книги?

Макс улыбнулся и поднял бокал.

Он-то был полной противоположностью Алтухову: среднего роста, худой, элегантно причесанный, с тонким прямым носом и тонкими губами, с внимательным взглядом умных карих глаз. В добротном сером костюме, белой рубашке с красным шелковым галстуком, заколотым золотой булавкой. Глядя со стороны, можно было подумать, что это «новый русский» пришел в ресторан со своим телохранителем. Но Макс, или Максим Данилов, тоже был писателем. Однако, в отличие от Алтухова, более удачливым — три его книги вышли за последний год, последняя всего две недели назад. Ее-то приятели сегодня и «обмывали».

— За тебя, — повторил Алтухов. — Хотя, честно говоря, мне совсем не нравится, что мы сидим в этом вертепе и обмываем твой халтурный роман.

— Я понимаю тебя, Ал, — улыбнулся Данилов. Больше десяти лет он знал Алтухова и не помнил, чтобы кто-то в узкой компании называл его по имени: Юра. Только — Ал. — Конечно, лучше бы мы сидели в дубовом зале ЦДЛ и обмывали твою книгу. Но это уже было, и не раз.

— Ты мне скажи серьезно — халтурку состряпал? Ведь нельзя за три месяца сочинить серьезный роман! Нель-зя!

— Если работать двадцать четыре часа в сутки, то можно, — уверенно ответил Данилов. — Ты попробуй, сам увидишь. Я же тебе предлагал не раз: напиши, подскажу тему, которая пройдет сейчас на «ура», сведу с издателями, и все будет отлично.

— Как я могу писать то, что пройдет сейчас? Я пишу только то, что душа прикажет! Раньше меня знали и уважали именно за это, а теперь долбаные демократы перевернули все с ног на голову!

— А ты вспомни получше, как ты писал раньше, — настаивал Данилов. — Об этом говорить нельзя, это непременно вычеркнут, а за это могут и посадить. Цензор-то в голове сидел, мешал работать.

— Не мешал, Макс, не мешал, а помогал! Если нельзя, значит, я должен подумать, какой образ найти, чтобы и сказать все, что хочу, и редактора не подставлять. Находил! Если как следует подумать, все можно сказать, абсолютно все! На том и стоит русская литература. Это и есть творчество, образное мышление. А сейчас что? Дерьмо! Что думают, то и брякают борзописцы, радетели народные! А почитаешь — ни образа, ни метафоры. Дерьмо, Макс, и не спорь со мной. Но если тебе нравится гробить свой талант — я не возражаю.

— Нравится, Ал. Ты знаешь, я даже втянулся в такой ритм работы. Три месяца пишу роман, отношу в издательство, еще через три месяца держу в руках книгу. Знаю, что она неплохо расходится, значит, люди покупают, читают, даже и в это непростое время. О чем же еще мечтать писателю?

— О творчестве, Макс! — рявкнул Алтухов.

— Творчеству нужен выход, иначе оно задохнется и протухнет, — заметил Данилов. — Ну что, выпьем еще раз за меня, или ты передумал?

— Почему передумал? Выпьем. — Алтухов решительно опрокинул содержимое своей рюмки, вытер губы бумажной салфеткой и отрезал сочный кусок свинины. Прожевал и махнул рукой. — С другим бы и разговаривать не стал, но тебя, Макс, мне жаль.

— А мне — тебя, — пожал плечами Данилов. — Чем ты занимаешься, Ал? Читаешь лекции в каком-то Гуманитарном университете, мучаешься, денег ни на что не хватает, а писать для читателей не желаешь. Ну и где тут логика?

— Не для читателей, а на потребу толпе.

— Толпа — это и есть читатели. И если у нее нет потребности в твоих книгах, тогда кому они вообще нужны?

— Раньше-то мои книги нужны были, а теперь совсем развратили народ бульварным чтивом! Ну и хрен с ними, с такими читателями! Ты хоть настоящий писатель, Макс, это я знаю, а большинство авторов дерьмовых теперешних романчиков? Щенок начитался Хэммета и сочинил свое: «Я его в челюсть — трах! А к ней под юбку — р-раз!» Орлы, мать их за ногу!

— Они твое место занимают, Ал. И ты сам уступил его. Если настоящие писатели сидят и думают о вечности, кто-то пишет романы. Их издают и читают. Все просто. Нужно сидеть и писать, вроде бы для читателей, на потребу публики, а на самом деле — то, о чем просит душа. Вот тебе и творчество, образность! А заодно и средства к существованию. Это же здорово, когда любимая работа еще тебя и кормит.

— Не пой-дет! — отрезал Алтухов. — Все это дешевка, Макс. Три-четыре тысячи баксов, которые они тебе платят, ничего не решают. И Пукера тебе за твои романы все равно не дадут.

— Премию Букера? Я о ней и не мечтаю. Чтобы ее получить, нужно быть либо писателем с былыми заслугами, либо низко и часто кланяться критикам, которые сейчас больше всего заинтересованы в том, чтобы вывести в люди своего человечка, а потом на весь мир кричать: это я его открыл, я нужный, нужный человек в литературе! Ищите меня, зовите меня, спрашивайте мое мнение, платите за него!.. Ладно, пусть они без меня доказывают свою нужность. Я просто делаю то, что умею лучше многих, честно зарабатываю себе на более-менее нормальную жизнь.

— А что такое — нормальная жизнь? — ухмыльнулся Алтухов. — Шастать по ресторанам, пить «Абсолют», закусывать осетринкой и выписывать шикарных шлюх? А я вот пью «Михайловскую» за шесть двести, закусываю салом с луком — и доволен. Вполне! Соседка по коммуналке бесплатно дает, еще и подкармливает, со стиркой помогает. Нормально! Нет, Макс, если уж продавать свой талант, свою искру Божью, то уж за другую цену. И знаешь что? Я придумал как.

— Поделись своими глубокими соображениями, — из вежливости сказал Данилов. Давно известно, что каждый неудачник отлично знает пути к богатству и славе, да только идти по ним почему-то не может.

Алтухов нагнулся, достал из потертого пластикового «дипломата» газету бесплатных объявлений «Из рук в руки». Данилов молча ждал, когда приятель раскроет секрет быстрого обогащения за счет продажи собственного таланта.

В эту минуту к столику подошел официант. В черном костюме, с черной «бабочкой» и гладко зализанными назад волосами, он почтительно положил перед Даниловым листок с расчетом, безошибочно угадав того, кто будет платить.

— Рассчитаемся?

Данилов посмотрел на Алтухова.

— Ты как, Ал? Водка у нас еще есть, закуска тоже. В конце концов, если что-то понадобится, сделаем еще один заказ, верно?

— Ты все правильно посчитал? — сурово спросил официанта Алтухов, сграбастав листок со столбиком цифр.

Официант не счел нужным отвечать. Он с первого взгляда понял, что этот вызывающе одетый и вульгарный тип здесь оказался случайно, ему бы на троих соображать у магазина, а он, видите ли, в ресторан приперся, лох!

— Ни хрена себе! — возмущенно воскликнул Алтухов. — Да здесь же две месячные зарплаты учителя! Послушай, Макс, у меня такое ощущение, что холуй просто накалывает нас. Я вот сейчас посчитаю, у меня в школе пятерка была по арифметике.

— Попрошу не оскорблять, — брезгливо поморщился официант.

— А я тебя и не оскорбляю, — сказал Алтухов, внимательно разглядывая цифры. — Холуй — это синоним слова «официант». То есть человек, который прислуживает другим людям. Ты прислуживаешь? Значит, холуй. Объяснить, что такое синоним?

— Ал, прекрати, — попросил Данилов, доставая из внутреннего кармана пиджака пачку стотысячных купюр.

— Я не намерен выслушивать оскорбления от всяких там… — крикнул официант. Видно, устал к концу рабочего дня.

— Я так и думал, — удовлетворенно констатировал Алтухов, закончив подсчет. — Холуй обсчитал нас на пятьдесят тысяч! Ты только представь себе, Макс, он не ждет, когда мы дадим на чай за культурное обслуживание, что вполне естественно при его должности, а требует: ну-ка, дайте мне пятьдесят тысяч! Да это не холуй, а самый настоящий бандит. Рэкетир! И он думает, что это сойдет ему с рук?!

Данилов торопливо отсчитывал деньги, стараясь не обращать внимания на Алтухова, размахивающего бумажкой с цифрами.

— Если я ошибся, могу пересчитать, — торопливо сказал официант, нервно подергивая уголок «бабочки». — Но если для вас пятьдесят тысяч — такая огромная сумма, нужно было…

— Ах ты тварь! — заорал Алтухов, вскакивая со стула. — Да я тебе морду сейчас набью за такие слова! Если холуй наглеет, он и рубля не получит лишнего, а если не понимает этого — нужно объяснить товарищу!

Он схватил официанта за грудки, легко оторвал его от пола и тряхнул так, что голова бедняги резко мотнулась из стороны в сторону. Данилов бросился к ним, с трудом оторвал Алтухова от его жертвы, усадил за стол и повел официанта в сторону, заново пересчитывая купюры.

Между тем в полутемном зале наконец-то зазвучал в полную силу голос певицы — это притихли посетители, с интересом наблюдая за происходящим.

Данилов отвел официанта в сторону, сунул ему в потную ладонь деньги.

— Здесь все, что ты посчитал. Извини, начальник, бывает.

— Да я сейчас скажу ребятам из охраны, они его по стенке размажут, козла! — зло выкрикнул официант.

— Я тебе заплатил по полной программе, — жестко сказал Данилов. — Ну а за причиненные неудобства держи еще, — он махнул перед носом официанта десятидолларовой купюрой и элегантным движением отправил ее в нагрудный карман пострадавшего. — Все нормально. Мой приятель немного перебрал, сам знаешь, бывает. Никаких обид. Лады?

— О чем речь, — пожал плечами официант. Деньги вернули ему душевное равновесие. Он даже улыбнулся и, хлопнув Данилова по плечу, посоветовал: — Найди себе телохранителя получше. Он же дубина стоеросовая, не умеет себя вести.

— Зато дело свое знает отлично, — улыбнулся в ответ Данилов и вернулся к столу.

Алтухов с мрачным видом уставился на него.

— Забудь, — сказал Данилов, наполняя рюмки. — Выпьем за тебя, Ал, а потом расскажешь мне про свою гениальную идею, как подороже продать свой талант.

— Да пошел ты! — махнул рукой Алтухов. — Тоже мне, демократ хренов! Его грабят, а он улыбается! Надоело все это. Мало того, что холуи наверху водят за нос Большого Папу, смеются над нами и ловят кайф от этого, так еще и малые холуи свое урвать с нас же хотят! Не жизнь, а малина…

Однако ж выпил, захрустел огурцом.

— А как насчет гениальной идеи?

— Да никак. Не хочу ничего рассказывать, Макс. Посмотрел на этого человечка, и тошно стало. Ноги тонкие, а жить-то хочется… Надо было в морду ему дать, может, задумался бы о смысле бытия.

Данилов взял со стола газету, принялся листать страницы.

— Не задумается, Ал, его уже не исправишь. Слушай, мне всегда нравились объявления о знакомствах. Просто балдею от пожеланий наших дорогих сограждан. Они все хотят того, чего не бывает на свете, представляешь? Вот смотри… «22 года, красивая, со стройной фигурой… желает встретить мужчину приятной наружности не старше тридцати, без вредных привычек, материально обеспеченного и с квартирой, для…» Ну, понятно для чего.

— Правильно желает, — буркнул Алтухов. — Давать по полной программе, но и получать — тоже по полной. Все мы к этому стремимся.

— Да, но таких мужчин в природе не бывает! — с улыбкой возразил Данилов. — Без вредных-то привычек!

— Идеал и должен быть недосягаем.

— Я уже несколько раз думал об этих нереальных желаниях, и знаешь, что хочу сделать?

— Дать объявление с советом думать о чем-то более реальном.

— Нет, другое! — Данилов с воодушевлением взмахнул рукой. — Хочу дать объявление примерно с таким текстом: «Писатель, зарабатывающий две тысячи баксов в месяц, пьющий, курящий и со скверным характером ищет красивую девушку, которая помогла бы ему тратить деньги». Как ты думаешь, отзовутся красавицы?

— Если они за бабки с неграми трахаются, почему ж не отозваться, — все так же мрачно сказал Алтухов.

— Давай проведем эксперимент и посмотрим, что из этого получится?

— Ничего не получится. — Алтухов закурил «Яву», с наслаждением затянулся и шумно выдохнул дым. — Во-первых, никто из нас не подходит под твое описание, у меня баксов нет, а у тебя характер нормальный, да и привычка вредная только одна — писать на потребу толпе. А во-вторых, будут звонить какие-то стервы, которым невтерпеж две тысячи баксов в месяц тратить. Ничего интересного я в этом не вижу, как, впрочем, и в твоем новом романе.

— Но попробовать-то можно? Подари мне эту газету, я завтра же отправлю объявление. А потом посмотрим, что из этого получится. Может быть — новый роман.

— Возьми. Ладно, Макс, не обижайся, ты же знаешь, я уважаю тебя, да что-то хреново на душе стало. Пошли-ка на свежий воздух. Похоже, я форму теряю, литр всего-то выпили, и под хорошую закусь, а чувствую себя неважно. И домой идти неохота. Опять с утра нужно думать, как прожить до зарплаты. Дерьмо все!

Данилов прикинул, что из выпитого литра граммов семьсот пришлось на долю приятеля, сам-то он пил осторожно, больше закусывал, поэтому и чувствовал себя вполне сносно. Но говорить об этом не стал.

Алтухов поднялся, взял свой «дипломат» и, покачиваясь, направился к выходу. Данилов, схватив со стола газету, бросился следом, глядя по сторонам, нет ли поблизости злополучного официанта. Не дай Бог встретится у Ала на пути — скандала не миновать.

Обошлось.

— Зачем тебе думать, как прожить до зарплаты? — сказал Данилов, когда они вышли в вечернюю духоту улицы. — Скажи, сколько нужно, я тебе одолжу.

— Не надо, сам разберусь.

— Тогда вот что. Завтра, как оклемаешься, звони мне и заходи. Сгоняем в издательство, я попрошу, чтобы тебе дали на редактирование какую-нибудь рукопись. Они неплохо платят… Дня три-четыре посидишь над двадцатилистовым романом — тысяч шестьсот твои. Договорились?

— Ладно, там видно будет…

Солнечные блики весело играли на коричневатой глади Москвы-реки. Неподалеку от Филевского парка, там, где начинается бетонный забор знаменитого космического завода имени Хруничева, сбоку от тропинки, ведущей к многоэтажным зданиям красивого микрорайона, именуемого в народе Филевской поймой, на берегу реки загорала Светлана Савина. На ней был розовый ультрамодный купальник. Розовые бретельки лифчика лежали на розовом же махровом полотенце. Смелая женщина, идущая в ногу с эпохой, просто обожала розовый цвет.

Рядом с нею, согнув ноги в коленках и подперев голову кулачками, расположилась давняя ее подруга Лена Семенова. Ее купальник был самым обыкновенным и явно купленным лет пять-шесть назад где-нибудь в «Москвичке» на Калининском или в ближайшем универмаге. У Лены было смуглое лицо, красивые черные глаза с восточным разрезом. Мягкая линия носа, если смотреть в профиль, и роскошные каштановые волосы, отливающие золотом в лучах жаркого июльского солнца.

Чаще бывает так, что красивые девчонки дружат с теми, кто явно проигрывает им во внешности. Польза от такой дружбы обоюдная: красавица чувствует свое превосходство, а та, что поскромнее, не остается без внимания парней благодаря подруге. Светлана с Леной были редким случаем: лет десять назад парни в «Метелице», подходя к их столику, до самого последнего момента не могли решить, кого же пригласить на танец: блондинку или шатенку? Хотелось обеих сразу…

— Ты меня огорчила, Светка, — сказала Лена. — Я-то надеялась, что хоть у тебя все хорошо, а ты, оказывается, уже неделю с мужем не разговариваешь.

— Я так и поняла, что ты огорчилась, — лениво ответила Светлана, не поднимая головы. — Целую неделю не могла выбраться на пляж со мной. Некому даже рассказать о своих проблемах.

— Я же тебе объяснила: маму из больницы забирала, а потом устраивала ее в пансионат под Тулой. Некогда было. Могла бы и сама приехать.

— Как, кстати, себя чувствует Алла Васильевна?

— Да вроде ничего. Она еще две недели там пробудет. Звонила, говорит, нравится. А ты сама-то хороша! Вернулась из Испании — и даже не позвонила. Тоже мне, подруга!

— Вернулась и слегла с температурой, наверное, от перемены климата.

— Да ладно, не оправдывайся, — улыбнулась Лена. — В последние три года, с тех пор как второй раз выскочила замуж, стала богатой дамой, ты вообще редко звонишь, видимся раз в год по большим праздникам. Честно говоря, мне уже страшновато самой звонить.

— Ну и дура.

— Конечно, дура. По-прежнему работаю в школе учительницей, получаю триста тысяч в месяц и сама не понимаю, как умудряюсь жить на эти деньги.

— А кто виноват? — Светлана лениво повернула голову, внимательно посмотрела на подругу. — Красивая баба, могла бы найти себе подходящего бизнесменчика и не думать о том, как крутиться на триста тысяч в месяц.

— Были, были у меня знакомые, — вздохнула Лена. — Вроде и богатые, на иномарках у подъезда ждали, но что-то не получалось…

— Небось сама и привередничала! — язвительно уточнила Света.

— Не нравились они мне, вот и все. Как представлю, что с этим человеком жить вместе придется, так яснее ясного становится: лучше буду жить, как жила.

— Вот и доживешь ты, мать, до старой девы. А может, правильно делаешь… Это со стороны кажется, если есть деньги — никаких проблем! Да их еще больше, чем у обычных, то есть бедных, людей. И самая главная знаешь в чем?

— Ну, скажи.

— Скучно. Поначалу, конечно, интересно. Пойдешь в «Манхэттен-экспресс» или «Арлекино», смотришь: ах, Кристина Орбакайте с Пресняковым за соседним столиком сидят! Ах, Лев Лещенко — вот он, можно за рукав потрогать! А потом понимаешь: у них свой круг, и они тебя в него не пустят. Ну улыбнутся в ответ, что-то скажут —, и все. После этого на тех, кто рядом с тобой, и смотреть не хочется. И грустно так становится: вроде это — то, к чему стремилась, ан не совсем то. А потом надоедают и рестораны эти, и морды, которые там каждый вечер ошиваются. Все, как в том стихотворении… Прочла однажды в «Литературке». Кто автор — забыла, а сами стихи врезались в память. Вот послушай. — Она принялась негромко читать:

— «Рваться» — неудачное слово, — заметила Лена.

— А ты, пожалуйста, не придирайся. Подумаешь, преподаватель русского языка и литературы! Сами стихи отличные, вот о чем я тебе толкую. То же самое и я чувствую — бег по замкнутому кругу.

— Вот проблема! — засмеялась Лена. — Видела бы ты меня, когда наш телевизор сломался и «молния» на единственных зимних сапогах полетела в марте, когда еще снег лежал! Я даже заплакала от отчаяния. А о том, чтобы новый холодильник купить или телевизор, и мечтать не приходится!

— И мне не приходится. Чего ж тут мечтать, просто звонишь в фирму, тебе и привозят на следующий день все, что закажешь. Тоска зеленая.

— Ничего себе тоска! — возмутилась Лена. — Да ты просто зажралась, Светка!

— Может быть… — передернула плечами Светлана. — Но знаешь, иногда вспоминаю, как раньше было, как мать доставала новый холодильник ЗИЛ… Целая эпопея! Нашла какую-то знакомую с завода, та ей очередь уступила, целый месяц жили как на иголках: вот-вот новый холодильник появится, да какой дефицит — ЗИЛ! И когда он появился, я даже ночью вскакивала посмотреть, стоит ли, работает? А телевизор? За «Рубин» маманя пятьдесят рублей дала рабочему из магазина, и тоже больше месяца ждали, когда завезут, да не обманет ли тот рабочий-пьянчужка. Не обманул, приволокли телевизор, и что было — трудно описать! Понимаешь, привыкли мы все доставать, это ж вроде второй работы было. А теперь что? Самая настоящая тоска.

— Ну вот эти твои проблемы я пока что не понимаю.

— А ты вспомни мой день рождения в восемьдесят восьмом году, ты еще удивлялась, за что пострадал первый мой муж Вовка, помнишь? А он тогда три бутылки водки купил. Полдня в жуткой очереди стоял, вернулся с синяком под глазом, «молния» на куртке порвана, но — с тремя бутылками! Герой! Я его зацеловала, готова была любить прямо в прихожей на полу за это! Хотя уже тогда подумывала о том, что мы не пара и лучше было бы развестись, что и случилось потом. Но тогда!.. Три бутылки водки!

— Если сделаешь глупость и разведешься с Левой, потом будешь вспоминать, как могла заказать любую красивую вещь и тебе на следующий день привозили ее, — усмехнулась Лена.

— Ничего страшного. Я же сдаю мамину квартиру семье аспирантов, выгоню их и перееду туда. На работу устроюсь. Надоело дома торчать. Или уеду к ней в Испанию, там и зимой тепло, загорать можно.

— Теперь я могу со спокойной совестью сказать: ты тоже дура, Светка.

— Какой видок! — неожиданно послышался грубый голос.

Женщины одновременно повернули головы. Метрах в трех позади них на тропинке стояли два парня, обоим лет по двадцать, коротко, по нынешней моде, стриженные и в разухабистых разноцветных панталонах, которые понимающие люди называют «бермудами».

Кто знает, может быть, на Бермудских островах какой-нибудь рослый атлет в этих панталонах и кажется отдыхающим дамам верхом элегантности и мужества, но насколько далеки экзотические острова от Филевского парка, настолько не похожи были на мужской идеал парни в «бермудах». Стоявший поближе был жирным, разноцветная ткань едва не лопалась на ляжках, а над резинкой экзотических панталон свисали толстые складки кожи, будто подошедшее тесто над краями кастрюли. Другой, низкорослый, едва доставал макушкой до плеча первого, у него были кривые волосатые ноги и такие длинные руки, что пальцами он мог бы достать до нижних краев «бермудов», если б размер их не был таким же, как у жирного.

И тем не менее оба явно были большими любителями красивых женщин, что и хотели доказать.

— Может быть, вместе позагораем? — развязно предложил жирный, шагнув вперед. — Надеюсь, дамы не против? Полное удовольствие гарантирую. — Он довольно хохотнул.

— Иди, куда шел, это и будет удовольствие, — сердито сказала Светлана, приподнимаясь и поправляя сползающий вниз лифчик.

— Кла-асс! — присвистнул кривоногий. — Да вы не бойтесь, мы очень добрые и ласковые. Хотите убедиться?

— Ну правда, ребята, не приставайте, — попросила Лена. — У нас тут серьезный разговор, пожалуйста, не мешайте.

— Мы в серьезных делах отлично разбираемся, — снова хохотнул жирный. Складки кожи вокруг резинки «бермудов» затряслись.

Светлана огорченно покачала головой:

— Не понимают люди, что мешают отдыхать… Не понимаете, да? Ну смотрите, как бы жалеть потом не пришлось! — с угрозой сказала она.

— Мужу пожалуешься? — осведомился кривоногий. — Ну давай, где он там у тебя? Пусть покажется, мы извинимся перед ним.

— Пожалуюсь, — решительно кивнула Светлана. — Но не мужу, а Биллу.

— Клинтону? — развеселился жирный. — Письмо напишешь, что тут у женщин прав никаких нету? Ну давай, он прилетит, разберемся и с Клинтоном. Тут ему не Америка.

— Ну, пеняйте на себя, — загадочно улыбнулась Светлана и громко позвала: — Билл! Билл, иди, дорогой, тут для тебя работка появилась.

На прибрежную полянку стремительно выпрыгнул громадный сенбернар и остановился напротив жирного. Умный пес внимательно наблюдал из кустов, где прятался от жаркого солнца, за донжуанами в «бермудах», готовый в любое мгновенье броситься на помощь хозяйке. И вот она позвала его.

— Ни хрена себе — Клинтон… — пробормотал жирный, пятясь к тропинке. — Да это ж… Бетховен!

— Сейчас он тебе сочинит симфонию, — пообещала Светлана.

Билл пристально смотрел на парня, а потом вдруг его слюнявые губы затряслись, обнажая страшные клыки.

— Убери… убери кобеля! — пробормотал кривоногий, нервно озираясь вокруг, видимо, прикидывал, убежит ли от собаки или нет, если рванет по тропинке.

— Два кобеля против одного, — засмеялась Светлана. — Посмотрим, кто кого?

— Извините, дамы, мы пошутили… — выдавил из себя жирный. — Ну так мы пошли, да? Смотри, чтоб он того… Извините…

Светлана подозвала Билла, обхватила его за шею, давая возможность филевским бермудцам удалиться восвояси. Лифчик упал на полотенце, но красивая женская грудь, похоже, не вызвала никаких эмоций у больших любителей женщин. Они резво зашагали по тропинке, а, добравшись до ближайших кустов, рванули бегом.

— Молодец, Билл, выручил нас, — Лена погладила пса. — Что бы мы без тебя делали, прямо не знаю.

— Слушали бы идиотские рассуждения двух дебилов, — Светлана хлопнула пса по загривку. — Иди, Билл, ты умница, иди отдыхай, а то здесь жарко.

— В Испании тоже пристают к девушкам на пляже?

— Но не так нагло, и не такие идиоты, — махнула рукой Светлана. — Совсем не везет, надо же! Я в Испании и не смотрела на мужиков, а сегодня не прочь бы и познакомиться, и тебя познакомить, как в былые времена, помнишь?

— Еще бы не помнить!

— Но не с такими же придурками!

— Ну, значит, не будем знакомиться, — с притворным облегчением вздохнула Лена. — Честно говоря, мне приятнее поболтать с тобой.

— А о чем мы говорили, подружка?

— О том, как трудно быть богатой женщиной.

— Да уж, нелегко, — проворчала Светлана, завязывая тесемки лифчика. — А что у тебя за газета в сумочке, можно посмотреть? Сил больше нету разговаривать о всяких проблемах.

— «Из рук в руки». Газета бесплатных объявлений.

— Хочешь бесплатно найти богатого мужа?

— Маму отправила в пансионат и послала им объявление. Хочу подработать немного, репетиторством заняться. Вот купила, думала, уже напечатали, оказалось — еще нет.

— Напечатают, попадутся ученички вроде этих двоих, что делать будешь?

— Эти вряд ли в институт собираются поступать, — неуверенно ответила Лена. — Им и так жизнь медом кажется.

— А Билл — каплей дегтя в бочке меда! — засмеялась Светлана. — Нет, мне жутко интересно читать всякие объявления о знакомствах. Слушай, Ленка, давай найдем тебе какого-нибудь богатенького и без вредных привычек, а?

— Таких не бывает, — уверенно ответила Лена. — Ты вот не куришь и пьешь немного, а вредных привычек у тебя — жуть сколько. Я-то про них знаю.

— Ну так найдем тебе с вредными привычками! — воскликнула Светлана.

— Ни за что! — отрезала Лена. — Чтобы я стала знакомиться по объявлению? Не надейся! И вообще, если уж разговора приятного не получается, давай просто полежим на солнышке, помолчим. Хорошо здесь…

— А мне вот хочется понять, что это за люди такие, которые не могут найти себе мужчину или женщину обычным способом. Познакомиться в ресторане или на пляже, да хоть в очереди!

— В очереди за чем? — ехидно полюбопытствовала Лена. — Сейчас не восемьдесят восьмой год.

— Ну в метро, — не уступала Светлана. Она развернула газету, нашла интересующую ее рубрику. — Просто на улице.

Лена опустила голову на ладони, подставив спину горячим солнечным лучам, которые время от времени развеивал легкий ветерок. Светлана углубилась в чтение.

— Слушай, Ленка! — закричала она с таким восторгом, что из кустов высунул голову Билл, озабоченно посмотрел на хозяйку и, убедившись, что новых кавалеров в «бермудах» поблизости не наблюдается, снова спрятался в спасительной тени. — Классное объявление, я еще такого не встречала. Ты только послушай!

— А может, мы все же позагораем? — недовольно сказала Лена. — А объявления ты почитаешь потом, дома?

— Загар вреден для кожи, нужно знать меру, — уверенно ответила Светлана. — Ладно, удели минутку своей подруге, которая отыскала прямо-таки фантастическое сообщение специально для тебя.

— Вреден, говоришь? Поэтому ты вернулась из Испании совсем белая? — Лена усмехнулась, глядя на бронзовую кожу Светланы.

— Но там же никто не публикует таких фантастических объявлений. Что еще оставалось делать? Вот я и загорала в ущерб своему здоровью. Не повторяй моих ошибок, Ленка, лучше послушай: «Писатель, тридцати пяти лет, зарабатывающий две тысячи долларов в месяц, пьющий, курящий и со скверным характером, ищет красивую стройную женщину до тридцати, которая помогала бы ему тратить заработанное». Ну?!

— Что — ну? — не поняла Лена.

— Писатель! Про вредные привычки и скверный характер — выпендривается, понимаешь? Тут и телефон, начинается со 145… Где-то неподалеку живет! Звони и встречайся, чувствую, это будет жутко интересно.

— И не подумаю, — решительно ответила Лена.

— Две тысячи долларов в месяц, ты хоть соображаешь, что это такое? Это… десять миллионов рублей. Ты сколько получаешь в месяц, триста тысяч?

— Отстань, Светка! — недовольно сказала Лена.

— Дура ты самая настоящая! — махнула рукой Светлана. — Так и вправду сама не заметишь, как превратишься в старую деву. Писатель, он же не такой, как эти дебилы в «бермудах»! Интеллигентный, умный.

— Урод какой-нибудь.

— Но ты могла бы посмотреть для начала.

— И не проси.

— Хорошо, давай сделаем так. Я позвоню ему, встречусь, посмотрю, что это за человек, а потом, если он ничего, передам тебе.

Лена приподнялась на локте, с удивлением уставилась на подругу.

— Ты чего это развила такую бурную деятельность? Хочешь досадить Леве? Или поразвлечься немного?

— Да еще и тебе помочь, — усмехнулась Светлана.

Лена покачала головой и вдруг расхохоталась, уткнувшись лицом в зеленую траву.

— Ну и как же ты думаешь передать его мне? — спросила она через минуту.

— Увижу, что хороший человек, умный, интересный, с деньгами у него все в порядке, и скажу, что у меня есть муж, а его избавит от одиночества моя прекрасная подруга, которая сможет стать верной спутницей жизни и вообще украсить его существование. Потом познакомлю вас и отойду в сторонку, чтоб не мешать.

— Он вежливо поблагодарит тебя за заботу о подруге и раскроет мне свои объятия? — снова засмеялась Лена.

— А что ему останется делать?

— Скажи лучше, что хочешь немного поразвлечься, Светка! Но с такими делами не шутят. Попадется какой-нибудь сумасшедший или — еще хуже — маньяк, что тогда?

— Я же не идиотка, сразу не побегу к нему домой! Вначале встретимся, поговорим, посмотрю, что за человек, а потом буду выводы делать.

— После твоего рассказа о семейных огорчениях я это понимаю как страшную женскую месть Леве. Верно?

— Абсолютно нет. Я же тебе предлагаю: позвони! А вдруг это то, что надо? Но ты уперлась: нет, не буду, не могу, это не соответствует моим моральным принципам…

— Да, не соответствует.

— Ну вот! Я просто хочу тебе помочь! Сделать первый шаг, преодолеть страх и моральные принципы, которые сегодня никому не нужны. Ну что, рискнем? Я позвоню ему? Только учти, если он мне понравится и я пойму, что это выгодная для тебя партия, дам ему для связи твой телефон. Чтобы Леву по пустякам не расстраивать.

Лена неуверенно пожала плечами.

— Ну попробуй. Но учти, даже если он тебе очень понравится, это еще ничего не значит. Я не обязана буду потом встречаться с ним.

— Если все будет нормально, один раз — обязана. А потом поступай как знаешь. Договорились?

— Ну да, я скажу ему: извини, дорогой, ты мне не пара, а он станет названивать мне!

— Во-первых, может, и ты ему не понравишься, и никаких звонков не будет. А во-вторых, всегда можешь послать его, если будет надоедать… Или я сама объясню ему, в чем дело. Обещаю тебе, что буду рядом, если что — вместе с Биллом.

Глядя в голубые, блестящие глаза подруги, Лена поняла, что она не на шутку загорелась своей идеей. И вдруг сама, вспомнив долгие, тоскливые вечера за книгой или перед опостылевшим телевизором, звонки полузабытых знакомых, которые вспомнили о ней только потому, что их жены или подруги уехали отдыхать, подумала: а почему бы и нет? В конце концов, хуже не будет. И решительно махнула рукой.

— Ты меня уговорила, Светка!

— Вот это мне нравится, — Алтухов сладко потянулся, его правая рука резко спланировала к столу и, словно степной орел неосторожного суслика, подхватила хрустальную рюмку с прозрачной влагой. — Давай, Макс, спасибо, что помог, теперь можно и расслабиться.

— Пожалуйста, — улыбнулся Данилов, поднимая свою рюмку. — Рад, что у тебя все получилось.

— Ребята в издательстве нормальные. Я, правда, посидел дня четыре над рукописью. Дерьмо невероятное, плевался, но вылизал ее до последней запятой. Они остались довольны. Главный редактор, Эдуард Иванович, вытащил из кармана шестьсот шестьдесят тысяч, в рукописи двадцать два листа было — и все дела. Я, дурак, собрался расписываться в ведомости, а он смеется: говорит, у нас тут бумажной волокиты нет. Слушай, где они раньше были, а?

— Другими делами занимались, — сказал Данилов, поднимая свою рюмку.

— Да? — Алтухов озабоченно почесал затылок, потом неуверенно пожат плечами. — Жаль. Мы бы сработались. Я раньше для трех издательств внутренние рецензии писал. По десять рублей за лист платили. Возьмешь парочку графоманских рукописей по двадцать листиков, посидишь недельку — четыреста рэ в кармане, правда, налоги вычитали. Дальше можно было спокойно писать свои вещи. А если деньги нужны, так и три и пять рукописей за месяц мог оприходовать. Их и читать не нужно было, просмотрел — и ясно, что за штучка. Хорошая была жизнь… Но и с этими ребятами работать можно.

— Я тебе давно об этом твержу, — напомнил Данилов.

— Нет, писать я для них не собираюсь. А вот редактировать пару рукописей в месяц — это было бы просто замечательно. Ну, поехали. Я твой должник…

Он лихо опрокинул в рот содержимое рюмки, поддел вилкой кусочек селедки, одобрительно крякнул.

— Закуска не то, что в ресторане, — сказал Данилов.

— Отличная закуска! Картошка, селедочка, лук зеленый, сало — лучше не придумаешь. И никакого ресторанного выпендрежа, никаких холуев над душой. Нет, нравится мне здесь. Как в добрые старые времена… Помнишь, как мы в ЦДРИ сиживали?

— Еще бы не помнить! В червонец укладывались. Бутылка водки, по лангету, зелень, овощи, напиток, после всего — кофе. Приятные были цены.

— И официанты были приятные, не то что вчерашний холуй. Если и обсчитывали, то копеек на двадцать, не больше.

— Да мы же их сразу и предупреждали: у нас на двоих червонец, лишнего не приносите.

— И не обижались!

— Умные были, понимали — творческая интеллигенция пришла, все же — Центральный Дом работников искусств.

— Да-а… Ну, я гляжу, ты нормально устроился. Давно от Марины сбежал?

— Год назад.

— Вот уж не думал, что решишься на такой шаг. Она, правда, злая баба была, хоть и красивая, но зато — папа со связями. Квартиру вам сварганил — живи не хочу. Работай, сочиняй для вечности! Мне бы такого папу.

— У тебя такая теща была, первая, — усмехнулся Данилов. — Ты от нее, а заодно и от жены через полгода смотался.

— Так она мой кожаный пиджак демонстративно выносила в лоджию проветривать! — засмеялся Алтухов. — Представь себе: прихожу из ЦДЛ, вешаю пиджак в прихожей, теща тут как тут. Нет бы сказать: «Добрый вечер, зять, иди, я тебя ужином накормлю», ну или хотя бы: «Где был? Как дела?» Нет, молча снимает пиджак с вешалки и тащит в лоджию — сигаретным дымом, видите ли, воняет! А жена помалкивает. И обе сидят на диете, вегетарианки, видишь ли! Как я полгода такой жизни вытерпел — до сих пор не понимаю.

— Про твой пиджак в лоджии уже легенды рассказывали. Ну а вторая-то жена вроде любила тебя, — вспомнил Данилов.

— Редакторша из «Совписа»? — мрачно буркнул Алтухов. — Любила, когда у меня деньги были, когда двухкомнатную кооперативную квартиру купил. А когда эта сволочная перестройка началась, сообразила, что Алтухов никак не вписывается в эти долбаные рыночные отношения. Я и оглянуться не успел, а уже мы развелись и квартиру разменяли — ей отдельную, а мне комнату в коммуналке. С тех пор я твердо решил — больше не женюсь. Все, хватит с меня этих мучений.

— Ну вот и я так решил. Книжка вышла, получил гонорар, заказ на другую книгу — и ушел. Марина в это время в Женеве была со своим боссом, директором банка. Папаша ее в банк устроил заведующей отделом валютных операций… что-то в этом роде. Как будто на какой-то там симпозиум поехали, а на самом деле — сам понимаешь для чего.

— Потрахаться, да? — догадался Алтухов. — Далеко уехали, можно было не опасаться, что ты их застукаешь! — Он довольно хохотнул, но тут же лицо его стало серьезным. — Вот козел, а! Ну ты ему хоть морду набил?

— Зачем? Просто взял самое необходимое и ушел. Снял эту квартирку, двести долларов в месяц плачу — и все нормально.

— Ну ты даешь, Макс! Если б я узнал, что хоть одна из моих жен с каким-то директором банка уехала в Женеву еще до того, как я сам от нее ушел, прибил бы директора!

— Самое интересное то, что Марина до сих пор со мной разводиться не хочет. Вернулась из Женевы, нашла меня, стала говорить о том, что ошиблась, давай, мол, начнем сначала и все такое. Но я ведь еще раньше хотел уйти. Она жутко обиделась, когда поняла, что я и не собираюсь возвращаться! Мы на кухне сидели, так Марина перевернула стулья, побила посуду, которая под рукой оказалась, хотела и компьютер в окно выбросить, да я не пустил ее в комнату. Так и живем неразведенные. Мне лень проявлять инициативу, а она хочет, чтобы я сначала вернулся, а уж потом говорил бы о разводе.

— Так она ж привыкла, что весь мир вокруг нее вертится благодаря папе, думала, и ты никуда не денешься. А ты, значит, все-таки делся? Ну хоть в этом молодец, Макс. А хочешь, мы вместе набьем морду этому директору? Прямо сейчас пойдем, вызовем его — и набьем!

— Не смеши меня, Ал! У него, наверное, телохранители под дверью сидят.

— И телохранителям набьем морды! Что ж это получается? Какой-то задрипанный директор банка увозит в Женеву жену талантливого русского писателя Макса Данилова?! Да кто он такой?! Ты знаешь, где живет этот хренов бухгалтер? Не пойдем, да? Ну ладно… Жаль, что ты его не пригласил сюда, я бы поговорил с ним…

— Давай лучше выпьем. Предлагаю тост: за прекрасных дам!

— За баб-с? — удивился Алтухов. — После всего, что мы тут говорили про них?

— Ну да. За то, что они есть, и немало дарили нам прекрасных мгновений, за то, что сейчас их с нами нет, и это не менее прекрасно!

— Слушай, Макс, у тебя в комнате компьютер, ты на нем работаешь, да?

— На нем. Хочешь, покажу, как?

— Интересно. А какие-нибудь игры у тебя есть? Я лет пять назад в одной редакции пристрастился, а потом разругался с ними… Не наигрался, представляешь?

— Представляю. Я и сам поработаю час-другой, потом поиграю полчасика. За это время какие-то идеи в голове рождаются. Пошли в комнату, продемонстрирую тебе возможности современной техники. Правда, это уже не современная, а вчерашняя техника, он у меня 286-й, но для работы вполне годится. И для игр тоже.

Они прошли в комнату. Пока Данилов возился с компьютером, Алтухов плюхнулся в дешевое кресло с жесткими подлокотниками, огляделся и довольно усмехнулся. Комната была похожа на ту, в которой он жил сейчас: диван, пара кресел и журнальный столик, гардероб, небольшой телевизор «Сони» в углу на тумбочке, письменный стол и полки с книгами. Правда, у него телевизора не было, зато письменный стол — не сравнить с этим! Дубовый двухтумбовый антикварный красавец, купленный когда-то в комиссионке на Фрунзенской набережной. Меняя квартиры, Алтухов первым делом перевозил стол и двигал его по комнате до тех пор, пока не находил самое удобное место. Лишь после этого в комнате появлялась остальная мебель. Да, у него был не просто письменный, а настоящий писательский стол. Правда, в последние три года он лишь напоминал Алтухову о его предназначении в этом мире. Ни одного рассказа не было написано за этим роскошным столом, не говоря уж о повестях и романах…

Рядом на журнальном столике зазвонил телефон. Алтухов машинально взял трубку.

— Добрый вечер, — услышал он слегка взволнованный женский голос.

— Макс, кажется, Марина звонит, — сказал Алтухов, прикрыв ладонью микрофон. — Хочешь поговорить с ней?

Данилов замер перед распахнутым на мониторе синим «окном» «Лексикона», потом решительно замотал головой.

— Ал, пожалуйста, скажи, что меня нет… вышел в магазин… или еще куда, в общем, нет и все.

— Понял, — удовлетворенно хмыкнул Алтухов. — Я ей сейчас такое скажу, что она немедленно побежит разводиться с тобой. — Он открыл микрофон и суровым голосом сказал: — Что, лапочка, надоел тебе твой директор банка, да?

— Мой… директор банка?.. — в трубке возникла долгая пауза.

— Марина, ты с Алтуховым говоришь, помнишь такого? А он, между прочим, шуток не любит! — рявкнул Ал. — Приводи его сюда, будем судить за аморальное поведение!

— Я не Марина… — растерянно пробормотала женщина, похоже, изрядно напуганная яростным напором Алтухова.

— Вот как? — удивился он. — А кто же ты?

— Светлана, — ее голос звучал увереннее. — А вы писатель?

— Разумеется, — подтвердил догадку Алтухов. Он снова прикрыл микрофон и сообщил Данилову: — Оказывается, это не Марина.

Данилов подошел к креслу, протянул руку, намереваясь взять у Алтухова трубку, но тот, похоже, не собирался с нею расставаться.

— И у вас отвратительный характер, да? — спросила женщина.

У нее был негромкий, но очень мелодичный голос, будто колокольчик звенел в трубке: динь-динь-динь. И так приятно было слышать это!

— Отвратительный? Кто тебе сказал?! — возмутился Алтухов. — Да я ему морду набью за такие слова! У меня просто ангельский характер.

Женщина на другом конце провода осмелела.

— Ну как же, в объявлении написано: писатель со скверным характером, пьющий и курящий, желает познакомиться с красивой, стройной женщиной до тридцати лет. Вот я и звоню.

— В объявлении?! А-а-а! В газете «Из рук в руки»? Вспомнил! Да, да, характер у меня, конечно… то скверный, то не скверный, но в общем-то скверный. То есть такой, какой нужен. Это зависит от того, с кем я разговариваю. Вот, когда с тобо… с вами… Светлана, да? А я — Алтухов, Юрий. Светланочка, с вами он, кажется, даже и не очень скверным становится.

— Ал, кончай дурить, дай мне трубку, — потребовал Данилов. Алтухов опять прикрыл микрофон ладонью и покачал головой: — Макс, она хочет встретиться именно со мной, ты не подходишь под ее идеалы.

— Что у вас там, совещание? — спросила Светлана.

— Да приятель мой, тоже писатель, и тоже хочет поговорить с вами, но у него параметры совсем другие. Пьет мало, не курит, и характер просто ангельский. Я ему сказал, чтоб не приставал. Ну что, Светланочка, мы встретимся? Может быть, прямо сейчас?

Данилов сел в свободное кресло, засмеялся, глядя на Алтухова.

— А вы и вправду богатый писатель? Две тысячи долларов зарабатываете в месяц?

— Две тысячи?.. — Алтухов озабоченно почесал затылок. — Да что такое две тысячи! Это ж мелочевка! Об этом даже и говорить неинтересно. Я скоро пятьдесят тысяч получу за свою работу. Ну так что вы думаете по поводу нашей встречи?

— Возможно, завтра… Судя по номеру телефона, вы живете где-то в районе Кутузовского?

— Не в районе, а прямо на Кутузовском, неподалеку от дома Брежнева. Ну а где еще должен жить уважающий себя писатель? Только здесь, — вдохновенно врал Алтухов.

— Давайте договоримся: завтра, на пляже Филевского парка. У причала, где трамвайчики останавливаются. Пойдете по главной аллее прямо, до конца, потом спуститесь по лестнице вниз, к Москве-реке, и там встретимся. У меня короткие, светлые волосы, натуральные, между прочим, и голубые глаза.

— Отлично! — заорал Алтухов. — У меня тоже светлые и тоже натуральные!

— На мне будут белые шорты и розовая маечка, и я буду с собачкой.

— Обожаю собачек! Я найду вас по голосу, Светланочка, он у вас волшебный, такой мелодичный, будто лесные колокольчики позванивают, а ангелы в небе подпевают им.

— Теперь я верю, что вы писатель, — улыбнулась Светлана. — Значит, до завтра, Юра.

Алтухов положил трубку, победоносно взглянул на Данилова и яростно захлопал ладонями по своим коленкам.

— Нахал, — усмехнулся Данилов. — Это же я объявление дал, интересно было посмотреть на ситуацию, хотел потом использовать ее в новом романе, а ты увел мою девушку.

— Макс, прости, виноват, но ты ведь все равно не знаешь ее. Дашь еще разок объявление и посмотришь… на ситуацию. Понимаешь, я, когда услышал ее голос, просто не мог передать… передать трубку тебе. Сил не было.

— Сирена! Такой чарующий голос?

— Фантастический!

— Но ты ведь не богатый писатель, Ал. А ей нужны деньги, не из-за скверного же характера она позвонила, — напомнил Данилов.

— Она поняла твое объявление творчески. Скверный — значит, самобытный, независимый характер, именно такой и должен быть у настоящего писателя. А ты человек спокойный, даже с холуями в ресторане умеешь разговаривать.

— Скверный — это скверный, Ал. Денег-то у тебя для нее нет. Вот попросит для начала сводить в какой-нибудь закрытый клуб — и что тогда?

— У меня полмиллиона еще осталось. Свожу в ЦДЛ, там меня все знают, — уверенно ответил Алтухов. — А потом что-нибудь придумаю. Ну Макс, ты не обижаешься? Если бы вы хоть раз встретились с нею, я бы никогда себе не позволил такое, но эксперимент… Поставишь на другой даме, хорошо? Тебе ведь все равно, на ком. Другая, может, прямо сегодня позвонит.

— Ты же сам доказывал мне в ресторане, что на такой звонок может отважиться только прожженная стерва, которая ради баксов готова на все, — напомнил Данилов. — Ну, как хочешь. Я не обижаюсь, но ты непременно расскажешь мне, как вы встретились, о чем говорили, что было потом. Это мой сюжет, Ал.

— Хорошо. Обещаю, что писать об этом не буду. Согласен поработать на тебя литературным негром, сборщиком материала. Но какой у нее голос!

Пожилой мужчина с пышной, тщательно причесанной седой шевелюрой и в длинном домашнем халате, из-под которого выглядывала ослепительно белая рубашка, поудобнее устроился в кресле и сказал в трубку телефона, сработанного под старину:

— Марина, мы тут с Региной Васильевной беспокоимся. Не знаем, понимаешь, почему ты не приезжаешь домой, а сбежала в Крылатское. Что-то случилось?

— Ох, папа, не говори глупостей. Домработница нашептала, а ты и поверил, сидишь там, думаешь, что случилось?

— И мама звонила из Неаполя, о тебе спрашивала. Я сказал, что все хорошо. Кстати, она очень довольна этим круизом, жалеет, что ты не составила ей компанию.

— У меня в банке работы много.

— Это мой банк, — нахмурился Григорий Анисимович Лизуткин. — А значит — и твой. И есть люди, которые должны работать, за это они хорошие деньги получают. За то, чтобы ты могла позволить себе отдохнуть летом. Или у Савина другое мнение?

— При чем тут Савин, папа?

— Я подумал, может, Савин загружает тебя работой сверх меры? Тут, понимаешь, Регина Васильевна всяких вкусностей наготовила для тебя, а ты сбежала в Крылатское.

— Ну почему, папа, тебя это беспокоит?! Это моя квартира, и когда я жила здесь с Максом, ты не волновался. А теперь вдруг — какие-то подозрения!

— Одно дело — с Максимом, и совсем другое, понимаешь, непонятно с кем. Вот что меня тревожит, девочка.

— Я здесь совершенно одна, папа. Не веришь — можешь приехать и проверить.

— И это мне не нравится, дочка. Ты ведь не из тех, кто любит одиночество. Я, разумеется, понимаю, что молодая, красивая женщина имеет право жить так, как ей хочется, но… ты все-таки Марина Лизуткина…

— Пока еще — Данилова.

— А что Максим? Не звонит? Честно тебе признаюсь, дочка, я был бы счастлив, если бы вы миром уладили все свои проблемы.

— Нет, не звонит, папа. Он же теперь великим писателем себя возомнил. Я купила на днях его книгу, прочитала…

— И что?

— Да ничего. Обыкновенный бульварный романчик.

Но Григорий Анисимович уловил фальшь в голосе дочери.

— Ну так сама позвони ему, — осторожно начал он. — Бывают, конечно, в жизни сложности, но не следует возводить их в ранг закона. Максим симпатичный, порядочный парень…

— Будешь напоминать мне об этом дураке, не приеду к тебе.

— Не буду. Спокойной ночи, Марина, — с грустью сказал Григорий Анисимович и положил трубку.

Хозяин крупной торгово-закупочной фирмы «Тропикус» и многих параллельных структур, включая и «ЛЕВС-БАНК», Григорий Анисимович Лизуткин был всерьез озабочен поведением своей единственной дочери. До поры до времени он терпел ее выходки, связь с директором его банка Савиным, из-за чего, собственно, она и лишилась мужа, семьи, но теперь пришло время действовать.

Иначе нельзя. Пропадет девка!

Этот Савин приклеился к ней, понимаешь, как банный лист к жопе! И — ни туда ни сюда. Жена у него есть, Светлана, и не просто жена, а родственница испанца Хавьера Фереры, давнего делового партнера «Тропикуса». Живут они с Савиным плохо, скандалят, что может сказаться и на деловых отношениях фирмы с Хавьером. Мать Светланы, жена испанца, — баба с характером, надавит на него, заставит работать с украинцами, узбеками, с другими московскими фирмами, только не с «Тропикусом». Кому это надо?

А с другой стороны — Марина мается в неопределенности: и к мужу не вернулась, и не развелась. Да и как тут думать о Максиме, когда Савин вокруг увивается, небось и теперь торчит у нее в Крылатском, сбивает дочку с панталыку!

В зятья рвется?

А зачем ему, Лизуткину, такой зять? Был Максим Данилов, неплохой парень, писатель, в дела не лез, не думал, как бы все к своим рукам прибрать — и хорошо было. Савин же, если станет зятем, своего не упустит.

Как ни крути, получается, что нужно этого Савина поставить на место. А как это сделать, чтобы девочку не травмировать? Говорить с нею, убеждать — без толку. Поговорить с Савиным или вытурить его к чертовой бабушке — Марина такое устроит, волком взвоешь! Да и жена будет на ее стороне… К тому же заменить Савина в банке не так-то просто, свое дело знает крепко, и вообще, много, очень много знает.

Остается одно: заставить его работать так, чтобы ни о чем другом думать не мог. Задание дать… Как там в сказках — «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»? Мудрые сказки народ сочинял, ох какие мудрые!

А за это время Марина, глядишь, помирится с Максимом. Не зря же она его книгу читает.

Вернувшись в банк, расположенный на Кастанаевской улице, Савин первым делом снял пиджак, повесил его в шкаф, потом ослабил узел галстука и, откинувшись на спинку мягкого, удобного кресла, задумался.

Чертов старикан! Иезуит проклятый! Срочный контракт с Хавьером, конкуренты поджимают!.. Какой, к чертям собачьим, контракт? Он бы знал об этом. Или теща позвонила бы, или сам Хавьер — прощупать почву, конъюнктуру, как бы между делом выяснить финансовое положение фирмы на этот момент. Он всегда так делал, родственничек!

Даже если Светлана настроила мать против него, Савина, даже если та прожужжала Хавьеру уши о том, какой у ее дочери нехороший муж, все равно позвонил бы! Этот испанский бизнесмен не упустит случая использовать родственные связи ради собственной выгоды!

А он молчит. Самому звонить в Испанию бесполезно. Хавьер любит спрашивать, но никогда не скажет прямо о своих ближайших планах. К тому же, если теща подойдет к телефону, неизвестно, что вообще придется услышать…

Дерьмо!

Не деньги нужны Лизуткину, а что-то другое. Что? Может быть, решил убрать его? Не нашел кредит — плохо работаешь, подвел фирму, не оправдал доверия… Это у них запросто!

Но тогда — зачем был предложен первый, главный вариант? Ползи на коленях к жене, уговаривай ее помочь, то есть… люби жену, угождай ей во всем, думай только о ней…

Марина!

Забудь о Марине — вот что хотел сказать Лизуткин! Или ищи льготный кредит, найдешь — молодец, можешь надеяться на мое согласие…

Да, да, да! Именно это имел в виду старый хитрован, черт бы его побрал! Узнал о том, что дочь встречается со своим шефом, кто-то шепнул, или Марина проболталась нечаянно, или сам догадался и решил устроить генеральную проверку. Льготный кредит — вот плата за Марину!

Это сейчас, в июльскую жару, когда в финансовом мире мертвый сезон, когда нужных людей нет в Москве: кто на Багамах, кто на Бермудах, а кто по тундре путешествует — каждый по-своему с ума сходит, как говорится. Но главное — нет их! Остались заместители, секретарши и мелкие клерки, которые ничего не решают. Ничего!

Ну и как тут быть?

Спустя час директор банка злорадно усмехнулся, потирая вспотевшие ладони. Он нашел выход, он выберется из этой ситуации! Главное — не пятиться назад, вперед и только вперед! К Марине. Жена? Да провались она, дура несчастная! Никакой помощи он просить у нее не станет, зря надеется уважаемый Григорий Анисимович! Папаша… Две недели — достаточный срок, чтобы убедить Марину выйти за него замуж. Развод, регистрация нового брака — это все можно оформить в один день.

Марина — вот ключ к решению всех проблем! Если она скажет «да», станет его женой — Лизуткин оставит зятя в покое. Будь он хоть сто раз Хозяин, да не враг же единственной своей дочери.

Ну а если не получится — придется искать кредит… Но почему-то верилось, что ему удастся убедить Марину сказать «да».

Ободренный этими мыслями, Савин плеснул себе виски — говорят, в Африке только им и спасаются от жары, а в Москве этим летом стоит поистине африканская жара, — с удовольствием выпил и пошел в отдел валютных операций. Нужно было серьезно поговорить с Мариной, да и просто увидеть ее, услышать, почувствовать ее возбуждающую близость. Может быть, поцеловать, может быть… но это — вряд ли. Она действительно не любила делать это впопыхах.

— А вот и начальник, — улыбнулась Марина, увидев его. — Господин директор, вас просили заехать в Центробанк Российской Федерации. Желательно не откладывать этот визит.

— Подождут, — отмахнулся Савин, присаживаясь на стол.

Он резко наклонился, обнял Марину, жадно прильнул губами к ее сухим губам.

— Ты что, Лева? — испуганно отпрянула она. — А если кто-то войдет, потом отцу заложит? Перестань сейчас же!

— Ты ничего не говорила ему про нас?

— Нет. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Да просто так… Соскучился я по тебе, Мариночка, — прошептал Савин. — Сколько можно терпеть твою нерешительность? Живу с одной женщиной, думаю о другой — кошмар!

— Пожалуйста, сядь в кресло, Лева, — приказала Марина. И когда Савин повиновался, продолжила: — Что, наверное, отец устроил тебе разгон?

— Да нет, обычный деловой разговор. За две недели нужно найти кредит на два миллиарда под льготные проценты. Пустяковая проблема.

— Ничего себе — пустяковая! — ужаснулась Марина. — Это сейчас-то, когда в Москве тишь да гладь, все выжидают, стараются не рисковать?!

— Разберемся, решим. Это мелочи. Для меня главное — ты, дорогая. Горы сверну и два миллиарда приволоку Григорию Анисимовичу, если ты будешь моей. Ну? Прекращай читать дурацкий роман своего бывшего муженька и скажи, наконец, мне «да».

— Не торопи меня, Лева, — нахмурилась Марина. — Он, во-первых, еще не бывший, а настоящий мой муженек, а во-вторых, совсем не дурак. Я внимательно прочитала его книгу…

— И законспектировала, — не удержался от сарказма Савин.

— Не ерничай, Лева, — строго поджала губы Марина.

— Да ну его к черту, Мариночка! Слышать не хочу об этом человеке и его дерьмовых, извини за выражение, книжонках!

— Не хочешь — не слушай, кто же тебя заставляет?

— Ты. Любимая, я думаю о тебе, я с ума схожу без тебя! А что получаю взамен? Рассказ о том, как ты сидишь в своей квартире в Крылатском, одна, читаешь какую-то макулатуру и не хочешь видеть меня! А наша любовь, твои обещания — это уже в прошлом, да? — с горечью сказал Савин.

— Не передергивай, Лева, — недовольно поморщилась Марина. — Если бы твоя жена сочинила роман о вашей жизни, ты бы тоже читал его с интересом, даже если не любишь эту женщину.

— Не знаю, не знаю… Ты же сама говорила, что Данилов дешевка, — с презрением сказал Савин. — Пишет какую-то чушь для господ с умственным развитием ниже среднего.

— Говорила, — Марина пожала плечами. — Можешь считать меня госпожой с умственным развитием ниже среднего.

Савин хотел сказать: ты госпожа с умственным развитием выше среднего, отсюда все сложности, но промолчал. Еще обидится…

— Марина, давай, наконец, расставим точки над «i».

— А для чего отцу понадобились деньги? — спросила Марина, пропустив мимо ушей его предложение.

— Григорий Анисимович примерно через месяц собирается заключить новый контракт с этим испанским проходимцем Хавьером Ферерой, моим родственничком, будь он неладен!

— Странно, что я об этом ничего не знаю, — удивилась Марина. — Мог бы посоветоваться со мной. И вообще, что это за глупости: все резервы забирает, отдачи никакой, только новые требования! Ты не мог объяснить ему, что из воздуха делать деньги умеют только джинны в сказках?

— Не об этом я думал, милая! О тебе.

— Ну что ты все заладил: обо мне да обо мне! — Зеленые искры вспыхнули в ее глазах, ослепили Савина.

— Потому заладил, что в последнее время ты совсем забыла меня, увлеклась романом своего бывшего мужа. Да ну его к черту! — с мукой в голосе сказал Савин. — Сплошные неприятности от этого человека — куда ни плюнь, повсюду Данилов! Марина, ты можешь мне сказать…

— Нет, сейчас не могу, — покачала головой Марина.

— Почему? Ты снова влюбилась в этого кретина? Говорила, что терпеть его не можешь, надоел до чертиков, не знаешь, как избавиться, а теперь…

Он запнулся — искры в зеленых глазах женщины погасли, теперь в них была глубокая задумчивость. Марина не слушала его, думая о чем-то своем.

Максим… Спокойный, вежливый, холодный… красивый, уверенный в себе, но со стороны это было трудно понять. Только когда она прожила с ним пять лет, ужаснулась — какая же гордыня в его душе, в невозмутимых карих глазах! Ему бы английским лордом родиться в прошлом веке или американским нефтяным магнатом в нынешнем, да хотя бы стать удачливым писателем вроде Стивена Кинга — был бы щедрым и заботливым, ласковым супругом, душой любой компании. А он был, по сути дела, на содержании ее семьи, потому что романы не печатали, а зарплату в издательстве получал такую, что ей этих денег едва хватало на неделю… Неудачник! Но гонору!.. Даже в постели, когда она хотела чего-то необычного, смотрел на нее как на сумасшедшую, а однажды просто оттолкнул ее! Ну вот и получил то, чего заслуживал! Она нашла человека, способного удовлетворить самые причудливые ее фантазии, а потом улетела с ним в Женеву.

Но Максим и тут поступил по-своему! Не стал страдать и каяться, признавать свои ошибки и прощать ошибки ее. Взял и ушел. Когда она вернулась в их квартиру в Крылатском, там ее ждала записка: «Марина, спасибо за все, что у нас было. Не осуждаю за то, что у тебя теперь есть. Не обижайся, что больше у нас ничего не будет. Максим».

Такой наглости она не ожидала.

И не поверила, что это — серьезно. С трудом узнала в издательстве его новый адрес, пришла. Он был спокоен, вежлив и холоден. И наотрез отказался вернуться в Крылатское. Сказал, что заходил в банк, выяснил, с кем она улетела в Женеву, и считает, что не должен мешать ей развлекаться, как хочется и с кем хочется.

Он и не думал винить себя в том, что случилось!

И это никак не укладывалось в голове. От нее, Марины Лизуткиной, тогда уже Даниловой, ушел муж? Ее, Марину, — бросил?! Не сделал даже попытки серьезно поговорить, разобраться в сложившейся ситуации?! Столь страшного удара по самолюбию она никогда не получала. Стыдно было в глаза смотреть подругам, знакомым. Казалось, все, кто ее знал, хихикают за спиной, злорадствуют…

С месяц, наверное, она ходила сама не своя, даже родителям не решалась рассказать о случившемся. Днем на службе отмахивалась от надоевшего Савина, которому в Женеве обещала развестись с мужем и стать его женой, вечером сидела дома в Крылатском, проклиная то Максима, то Савина, а то ругая себя на чем свет стоит.

А потом, когда оцепенение прошло, вернулась к родителям, поплакала, рассказала обо всем (кроме того, что было в Женеве, разумеется) и… успокоилась. Даже стала время от времени встречаться с Савиным в своей брошенной квартире. Но развестись с Максимом и выйти замуж за влюбленного директора, который клялся оформить развод с женой в течение суток после того, как Марина согласится, так и не смогла. В отношениях с Максимом она сама хотела поставить последнюю точку. Сама! Но как это сделать, до сих пор так и не решила.

— Марина, Марина… — откуда-то издалека прорвался в ее сознание настойчивый голос. — Ты меня совершенно не слушаешь!

Несколько мгновений она смотрела на Савина, будто впервые увидела его, а потом собралась, тряхнула головой, гордо выпрямила спину и взглянула уже по-новому — со злой усмешкой в красивых зеленых глазах.

— Ты уже знаешь, как выполнить задание отца?

«Да пошел он со своим заданием!..» — чуть было не вырвалось у Савина. Даже страшно стало: как же он мог такое даже подумать в присутствии дочери Хозяина?

— Я не об этом, Марина. Кредит мы найдем, у меня есть… свои ходы-выходы, разберемся. Но ты думаешь о чем-то совершенно другом, вспоминаешь мужа, да? Так понравился его роман, что снова к нему захотелось?

— Я уже говорила, чем заинтриговал меня его роман. Могу добавить: конкретно — описаниями постельных сцен, — медленно произнесла Марина.

— В которых ты принимала непосредственное участие? — ревниво спросил Савин.

— Ну да, — она ничуть не смутилась. — Я уж многое забыла, оказывается, а он помнит. Интересно узнавать, что он в те моменты думал, что чувствовал, как воспринимал все это. И самой вспоминать свои ощущения.

— А что я в похожие моменты чувствовал, тебе совсем не интересно? — обиделся Савин.

— Одно дело воспринимать это в процессе… и совсем другое — потом, спустя несколько лет. Смотришь на себя и на все, что было, как бы со стороны.

— Что же мне, написать роман о том, как я люблю тебя? Как мы любили друг друга в Женеве?

— Я бы с удовольствием прочитала, — Марина задумчиво усмехнулась. — Но ты ведь не умеешь сочинять романы, Лева.

— И поэтому ты решила не выходить за меня замуж? — напрямую спросил Савин. Решился-таки.

— Разве я сказала это? Я же прошу тебя: подожди немного. Мне нужно как следует обдумать такой серьезный шаг. Кто же выходит замуж сразу после семейной катастрофы?

— Сколько ждать, Марина? Пойми, я больше не могу так, честное слово — не могу! Вспомни, сколько я терпел, не торопил тебя с ответом, надеялся, вот-вот все решится! Но теперь мое терпение кончилось.

— Сейчас я ничего не могу сказать.

— Завтра? Мариночка!..

— Ты лапочка, Лева! Ну пожалуйста, не смотри на меня так печально. Неделя-другая ничего ведь не решают.

— Хорошо, я готов ждать неделю. Только одну неделю, на другую у меня сил не хватит.

— И что тогда случится?

— Поеду в Испанию уговаривать Хавьера подождать с проплатой контракта до октября. Но сперва встану на колени перед женой, попрошу прощения и помощи в переговорах, — мрачно пробурчал Савин. — Ты этого добиваешься?

— Но ты же утверждал, что с кредитом проблемы не будет, есть у тебя ходы-выходы?

— Есть. Но для того, чтобы добраться до них, нужно время и много сил. А у меня перед глазами — ты, только ты, Мариночка…

— Хорошо, — усталым голосом сказала она. — Ровно через неделю ты все узнаешь.

— Моя любимая!.. — он снова наклонился к ее сухим, четко очерченным губам, но Марина отстранилась.

— Извини, Лева, я что-то неважно себя чувствую, голова разболелась. Наверное, от жары.

— Я хотел сказать… может, махнем сегодня вечером к тебе в Крылатское? — предложил Савин, не сомневаясь, что ответ будет отрицательным.

— Нет, сегодня не получится, но, может быть, завтра или послезавтра… Ты надейся, Лева.

— Что еще остается делать? — пробормотал Савин. — У меня на это есть целая неделя.

Алтухов долго раздумывал, как может выглядеть богатый писатель в такую жару? С одной стороны — человек серьезный, вроде и не должен носить всякие там шорты и бейсболки. Это хорошо, потому что ни того, ни другого у него не было. А с другой стороны, должен выглядеть все-таки солидно. Но не в костюме же с галстуком идти? А в джинсах — несерьезно, теперь в них пенсионеры бедные ходят…

В конце концов он достал из гардероба старые брюки из светлой плащевки. Когда-то, лет шесть назад, они были серого цвета, теперь же стали просто светлыми. Но если погладить — вроде и ничего получается. Потом начистил черные, потертые сандалии губкой, пропитанной каким-то турецким составом — никакого гуталина не нужно, обувь любого цвета начинает блестеть, как новенькая, если ее потереть этой губкой. Правда, потертости кожи не закрасишь, но зато и вони в квартире нет. Соседка по квартире, Валя Уткина, купила.

В ванной он долго причесывался, пытаясь уложить непокорные волосы. Но даже обильно смоченные водой из-под крана, они упорно не желали оставаться там, куда их зачесывал Алтухов. Отчаявшись, он уже подумывал, а не воспользоваться ли стоящим на полочке Валиным лаком для волос, но не решился — чего доброго новая знакомая за голубого примет. Да и времени для раздумий уже не оставалось: от Волгоградского проспекта, где жил Алтухов, до Филевского парка ехать не меньше часа, пора и в путь.

Спускаясь вниз, к бетонному причалу для речных трамвайчиков, отгороженному от реки железной оградой, он сразу узнал Светлану. В широких, просвечивающих белых шортах (если б на них поменьше складок было!), в розовой маечке, высокая, с короткими соломенными волосами — это была она! Ей, только ей, мог принадлежать чарующий, пьянящий голос, пронизывающий насквозь душу. Немного похожа на американскую актрису Шарон Стоун! Да нет, нет! Куда там актрисе до этой женщины! Сердце не стучало, а грохотало в его груди, заглушая крики и визги купающихся.

Но вот собачка рядом с нею могла быть и поменьше.

— Привет, — сказал он, опасливо косясь на Билла. — Вы Светлана, да? А я Алтухов, Юрий. Можно просто Юра.

— Вот так, значит, выглядят состоятельные писатели? — с заметным разочарованием протянула Светлана.

— Иногда и не так, но в данном случае — примерно так. — Алтухову очень хотелось галантно поцеловать даме ручку, но он не знал, как отнесется к этому «собачка», подозревая, что ей может не понравиться столь галантный жест.

— Почему — примерно? Я думала, что в данном случае — именно так. Или у вас другое мнение?

— Хорошая собачка, просто замечательная… — Алтухов подмигнул Биллу, надеясь, что пес оценит его дружественный жест.

Билл совершенно бесстрастно наблюдал за писателем, казалось, он ждал, когда же здоровенный светловолосый мужчина спляшет вприсядку или расскажет анекдот, после которого можно посмеяться от всего собачьего сердца. А Светлана с трудом сдерживала ироническую усмешку, так и хотелось сказать себе: дура, дура, ну и зачем тебе все это нужно? Ничего интересного в этом писателе нет, уж лучше б позагорали с Ленкой…

— Похоже, я ему не очень понравился, — озадаченно сказал Алтухов, машинально почесывая затылок. — Честно говоря, он меня смущает. Светлана, я хотел бы поцеловать вашу прекрасную, загорелую ручку, хотел бы поговорить с вами, но не знаю, как этот зверь отнесется ко всему этому. Похоже, тон в разговоре задает именно он… Друг человека!

— Билл, пойди погуляй! — приказала Светлана. — Или полежи в тени поблизости.

Пес послушно двинулся к ближайшим кустам. Алтухов подождал, когда он отойдет подальше, и лишь тогда галантно поцеловал тыльную сторону ее загорелой ладошки.

— У вас красивая ладонь, Света, — сказал он, поднимая голову. — Она удивительно пропорциональна и гармонична.

— Вы это губами почувствовали?

— Всем телом. Разумом, сердцем и душой. Значит, вы хотите познакомиться с писателем, у которого масса дурных привычек, или вредных, как пишут в объявлениях, и скверным характером? Так вот, это я и есть. В точности такой, какой вам нужен.

— Я не сказала, что вы мне нужны.

— Но вы откликнулись на объявление в газете и пришли на свидание. Это уже о чем-то говорит.

— Только о моем любопытстве, — она пожала плечами. — И, похоже, я его удовлетворила. Надеюсь, вы понимаете, что мой приход вовсе не означает того, что я готова… готова на что-то большее.

— Я на это и не надеюсь, — живо отреагировал Алтухов.

— Интересно… Тогда зачем же… ничего не понимаю.

— В этом вопросе у меня вредных привычек нет, все нормально. А не надеюсь потому, что понимаю: вы прекрасны и знаете об этом, я — не очень, и тоже знаю об этом. Поэтому прошу лишь об одном: не уходите так скоро. Вы ведь собираетесь уйти, верно? Продлите мой праздник хотя бы еще на полчаса. — И он с усмешкой процитировал слова известной песенки: — «Я не прекрасен, может быть, наружно, зато душой красив наверняка».

Светлана задумалась. Подобная искренность вызывала доверие, но… Только доверие. И она не нашла ничего лучшего, как сказать:

— С дурными привычками и скверным характером — красив душой? Так не бывает.

— Именно так и бывает. Поверьте, люди, у которых нет вредных привычек, никогда не бывают прекраснодушными. К тому же… вы ведь сами решили встретиться именно с таким человеком.

— Я же сказала, все дело в моем любопытстве. Захотелось посмотреть на богатого писателя со скверным характером. Ну вот и посмотрела.

— Вам скучно в этом изнывающем от жары городе? Захотелось немного поразвлечься, верно? И вы пошли не в цирк, не в зоопарк, а на встречу с писателем?

И снова она никак не могла сообразить, что ответить. Если он смеется над нею — это одно, если обижается — другое… Какой странный!

— Почему бы и нет? — решительно сказала она. — Вы же развлекаетесь объявлениями в газете.

— Это не развлечение, это поиск единственной и неповторимой. Мне приснился сон, что нужно дать самое глупое объявление, какое только можно придумать, и на него откликнется одна, только одна женщина, и она будет именно той единственной. Во всяком случае, клянусь вам, больше — никаких объявлений.

— Ну а я развлекаюсь. Потому что… Знаете, все это можно выразить одним замечательным стихотворением, которое я когда-то прочитала в «Литературке»: «Превращается жизнь наша в замкнутый круг…»

— «И настолько бесцельно кружение, что живет человек, как без ног и без рук, а потом — вообще без движения», — продолжил Алтухов.

— О, вы тоже знаете это стихотворение? — Светлана с изумлением уставилась на него. — Может, и знаете, кто его написал?

— Я и написал, — просто ответил Алтухов. — Сам удивляюсь, как его напечатали в советской газете. Оно же проповедует упадочнические настроения.

— Вы?! Не может быть!

— Неужели я похож на человека, который присваивает чужие стихи? — нахмурился Алтухов. — Скорее от своего откажусь. И даже если вы отыщете газету за август восемьдесят пятого года и прочтете над стихотворением фамилию «Алтухов», все равно не верьте, что это мое стихотворение.

— Простите, я не хотела вас обидеть… Просто… вы ведь писатель, а не поэт.

— Каждый писатель когда-то был поэтом, и каждый поэт в конце концов становится писателем, то есть прозаиком.

— Да?.. Это замечательное стихотворение, и ничуть оно не упадочническое, напротив… правдивое.

Светлана совсем другими глазами посмотрела на Алтухова. С интересом. Ироническая усмешка погасла, а на ярких и без помады, чуть припухших губах блеснула смущенная улыбка.

— Тогда я жил со своей первой женой, в общем-то совершенно чужим человеком, и часто слушал гениальные вещи Высоцкого. Одна песня, помните: «Я на коне, толкани — я с коня. Только «не», только «ни» у меня…» — и подтолкнула меня к этим стихам. Так вот это и было…

— Вам нравится Высоцкий?

— Нравится — это не то слово, — серьезно ответил Алтухов. — Он был гений. Он заменял нам книги, журналы, газеты, решения партии и правительства, инструкции чиновников, мнения редакторов… Потому что все лгали, а он говорил правду. И как говорил!

Светлана смотрела на него и думала: «Где же твой скверный характер?»

— У меня тоже такое было, — тихо сказала она. — Значит, получается, иногда мы думаем одинаково?

— Или мы вообще родственные души, — смело предположил Алтухов. — Когда я вчера услышал вас… вас… Может быть, мы перейдем на «ты»? Называй меня Юрой, или Алтуховым, или просто Ал.

— Ал? — Светлана улыбнулась. — Почти Аладдин!

— И совершенно точно — Алтухов, — улыбнулся он. — Может, мы пройдемся по берегу, поговорим? А то стоим тут, купальщиков смущаем.

— Пойдем, — неуверенно пожала плечами Светлана. — Именно по берегу?

— Почему бы и нет? У тебя же есть надежный телохранитель, да и я не похож на ужасного насильника. К тому же тебе нравится мое стихотворение, а ценители моего таланта мне дороже родственников. Обидеть такого человека — все равно что руку себе отпилить.

— Поэтому от тебя две жены сбежали? — улыбнулась Света.

— Напротив, потому что им плевать было на мои стихи, а это оскорбляло меня до глубины души. Пришлось сказать: бегите, милые, бегите, для вас нигде преграды нет. Ну что, я убедил тебя в том, что не так страшен, как кажусь?

— А я и не сомневалась в этом!

Они поднялись вверх и по тропинке вдоль берега направились в сторону Филевской поймы. С левой стороны серебрилась в солнечных лучах водная гладь, с правой наверху тянулся бетонный забор с рядами колючей проволоки и низко склоненными шеями фонарей над нею. Билл неторопливой трусцой следовал за ними на расстоянии пяти шагов или двух-трех прыжков.

Чем дальше уходили они от Филевского парка, тем больше Светлана чувствовала себя царевной Будур или принцессой Жасмин из диснеевского мультфильма. И лишь потому, что рядом шагал человек по имени Ал. Странно, что, глядя на него, слушая его мягкий баритон, она понимала, что это не любовь с первого взгляда, не страсть, которая может внезапно захлестнуть душу женщины. Просто ей было хорошо.

День чудесный, солнечный, тенистая тропинка меж высоких лип и кленов, интересный разговор. Хорошо.

— Ты загадочная женщина, — неожиданно сказал Алтухов. — Прекрасная незнакомка… Даже писателю трудно понять, почему у такой красивой женщины возникает чувство одиночества? Что заставляет ее звонить незнакомому и явно странному человеку, встречаться с ним? Ведь не деньги же.

— Почему ты так считаешь? — Светлана подумала, что он прав и лучше было бы не хитрить, а сразу сказать, что она старается для своей подруги, которая не знает, как прожить на учительскую зарплату. Но в последний момент что-то остановило ее.

— Это видно невооруженным глазом. У тебя есть муж, семейная жизнь не ладится, и ты решилась немного развлечься?

Он сказал то, в чем она даже себе не могла признаться. Надо же, какой проницательный! Прямо телепат.

— А у тебя есть жена, но ты снял квартиру, чтобы там уединяться с какой-нибудь экстравагантной дамой? Может быть, ее зовут Мариной? — вопросом на вопрос ответила она, вспомнив, что лучшая защита — нападение.

— A-а, ну да, я поначалу принял тебя за Марину. Это жена моего приятеля, бывшая жена. Она сбежала с директором банка, а теперь хочет вернуться обратно. Но дороги назад нет, это я и хотел сказать ей.

— Жена приятеля звонила тебе?

— Она его повсюду разыскивает, — не задумываясь, соврал Алтухов. — А у меня жены нет. Были… две, но теперь нет.

— А у меня… муж был. А сейчас все так, как ты написал в стихотворении. Поэтому оно и нравится мне. А какие ты еще книги написал?

— И сколько мне за них платят?

— Да, и это интересно.

— Четыре-пять тысяч баксов, — Алтухов вспомнил, что говорил Данилов о нынешних гонорарах. — Пару месяцев — и роман готов. Так что насчет оплаты все нормально.

— Их продают на лотках, да? Или только в книжных магазинах? Что-то я не встречала такой фамилии — Алтухов.

— И не встретишь. Пока. Потому что я пишу под псевдонимом. Когда-то меня считали чуть ли не наследником Юрия Казакова, журналы просто гонялись за моими рассказами. А сейчас Алтухов никому не нужен. А кто нужен? Даниэла Стил, Виктория Холт и прочие забугорные кумушки. Такие романы я могу писать левой пяткой. Два месяца — и пожалуйста, читайте новый роман Аманды Брех, якобы английской писательницы.

— Не жалко талант свой тратить на чужие имена? — живо спросила Светлана, обрадованная, что разговор ушел от опасной темы семейных проблем.

— Света! Ты не только красивая, но еще и умница! — воскликнул Алтухов. — Ну конечно, жалко, просто до слез жалко. Можно я тебя поцелую? Никогда не встречал женщины, которая так понимала бы страдания писателя в современном мире.

— Не раньше, чем я потрачу первые две тысячи долларов, — довольно усмехнулась Светлана. Две тысячи — замечательный предлог, чтобы остановить любое нежелательное действие.

— Пожалуйста! — Он достал из кармана брюк смятую пачку денег, пятьсот тысяч, которые остались от вчерашнего гонорара. — Пошли прямо сейчас тратить. Говори, что мы будем делать.

— Пожалуйста, Ал… — Она улыбнулась, покачала головой. — Извини, я нечаянно так назвала тебя.

— Не надо извиняться, мне нравится эта кличка. Ну так что? Здесь не две тысячи, немного меньше. Но, я думаю, на поцелуй хватит.

«Вот я и лишилась главного своего козыря», — подумала Светлана, но почему-то не огорчилась.

— Ты считаешь, что мои поцелуи можно купить?

— Я так не считаю, ты сама об этом сказала. Тогда я просто выброшу эти деньги в Москву-реку, и будем считать, что оба правы: я выполнил свое обещание, а ты не продала поцелуй, а подарила его мне.

— Пожалуйста, спрячь деньги и не говори глупостей. — Светлана уверенно взяла его под руку. — Ты всегда такой невоздержанный?

— Так у меня же скверный характер, забыла, что ли? — Алтухов покачал головой и сунул деньги снова в карман.

— Ал… как странно. Мне нравится это имя.

— И мне тоже.

— Расскажи лучше, как ты работаешь? Это, наверное, интересное занятие — сочинять романы про американских кинозвезд и миллионеров.

— Чушь собачья. Сажусь за компьютер и пишу: ее прекрасные голубые глаза с любовью смотрели на его мужественное, волевое лицо с треугольным подбородком.

— Волевое? С треугольным? — Светлана захохотала. — Ой, не могу! Разве такое бывает?

— Теперь у всех моих героинь будут прекрасные голубые глаза, а у их любовников не только треугольные подбородки, но еще и квадратные глаза, пирамидальные губы и носы, как спелые груши, — заверил ее Алтухов.

Светлана смеялась, уткнувшись лицом в его плечо. Двадцать минут назад и представить себе не могла такого, но теперь это получилось так просто и естественно, сама не заметила — как. Алтухов осторожно обнял ее, коснулся губами соломенных чистых волос, пахнущих лавандой.

Сзади послышалось глухое рычание.

— Я и забыл про тебя, парень, — сказал Алтухов, повернувшись к Биллу. — Ты не злись на меня, я хороший. В следующий раз куплю тебе колбасы. Ты любишь колбасу? Или это, что все время рекламируют по телевизору… «Чаппи», станешь еще здоровей.

— Все нормально, Билл, — сказала Светлана и погрозила Алтухову пальцем. — Но ты больше не позволяй себе лишнего. Билл этого не любит, и колбасой его не подкупишь. Он очень ревнивый пес.

— Понятно, понятно… — Алтухов дурашливо почесал затылок. — В таком разе предлагаю тебе на выбор два варианта: или твоим четвероногим другом стану я, ходить временно буду на двоих, но ошейник носить — с гордостью. Или мы вступаем в смертельную схватку с моим соперником, кто выживет, тот и получит право сопровождать тебя.

— А ты не подумал, что может быть и третий вариант?

— Третий? Ах да, третий… — Лицо его приняло серьезное выражение. — Третий автоматически исключает первые два. Тут и говорить не о чем.

В молчании они вышли к домам на Филевском бульваре, остановились неподалеку от асфальтового круга конечной остановки автобуса. Поначалу Светлана собиралась зайти в гости к Лене, которая жила неподалеку, рассказать о свидании с писателем, но теперь ей хотелось домой, полежать в одиночестве на диване, поразмыслить обо всем, что случилось сегодня. Она еще не знала, захочет ли снова встретиться с этим смешным и неуклюжим парнем, продолжить это случайное знакомство. Нужно было подумать.

— Я не могу пригласить тебя к себе, это было бы пошло, — сказал Алтухов. — Давай пойдем куда-нибудь, посидим в ресторане или еще что-нибудь придумаем…

Светлана чуть было не сказала, что рестораны ей надоели.

— Нет, пожалуй, я пойду. Приятно было познакомиться с тобой, Ал, но мне пора домой.

— Я провожу тебя.

— Нет, пожалуйста, не надо. Я живу неподалеку, мы с Биллом вернемся той же дорогой, что и пришли сюда. А ты садись в автобус, он привезет тебя к метро «Фили».

— Ты уйдешь и больше не вернешься? — с тревогой спросил он.

— Я не знаю, — честно ответила она.

— Я найду тебе машину, заплачу водителю, и ты вместе с моим счастливым соперником, — Алтухов бросил недовольный взгляд на Билла, — доберешься домой с комфортом.

— Спасибо, Ал, но… я хочу пройтись, подумать…

— Значит, у меня есть надежда?

— Я не знаю…

— Если мы больше не встретимся, я не смогу прочесть тебе еще одно стихотворение, оно мне очень нравится и, наверное, определит мое будущее. А ты и не узнаешь, какое именно. Кстати, а как я узнаю о твоем решении? Ты ведь вряд ли позвонишь.

— Вот что, — Светлана достала из сумочки записную книжку, авторучку, торопливо написала номер телефона и протянула вырванный листок Алтухову. — Это телефон моей подруги, ее зовут Лена. Позвони завтра, она тебе скажет… Хорошо?

Савин достал из бара початую бутылку виски, плеснул светло-коричневой жидкости в хрустальный фужер. Надо бы сходить на кухню за льдом, но там, наверное, Светлана… Савин досадливо поморщился, добавил в фужер еще виски и залпом выпил.

Вечер не принес облегчения, ибо ни один из вопросов, внезапно возникших перед ним сегодня, не был решен, и новых идей на сей счет не появилось. Поездка в Центробанк не улучшила его настроения, да и потом, когда вернулся, радоваться тоже было нечему. Знакомые банкиры из тех, что еще не укатили отдыхать, вежливо отказывали в кредите, напуганные разразившимся межбанковским кризисом. Или заламывали такие проценты, объясняя их повышенным риском, что приходилось отказываться.

Нужен был умный, тонкий, хитрый ход, но придумать его, просчитать не удавалось. Правда, когда стало ясно, что замыслил Лизуткин, деньги отошли на задний план. Теперь голова его была занята поиском срочных решений проблемы, которая, по идее, должна была решиться сама собой, тихо, мирно, естественно. И называлась она — личная жизнь. Две женщины напрочь выбили директора «ЛЕВС-БАНКА» из рабочей колеи.

Первая — Марина. Более яркого примера непостижимой женской логики и придумать трудно. В Женеве она была счастлива с ним, если и вспоминала мужа, то лишь с явным пренебрежением, и под конец командировки согласилась уйти от своего писателя к нему. Такая женщина рядом — и красавица, и в постели неистовая, прямо-таки сумасшедшая! И папа большой авторитет в мире бизнеса, все, к чему стремился Лев Савин, сосредоточилось в ней. Как говорится, а счастье было так близко! Вернулись в Москву, и выяснилось, что муж сам ушел от нее. Казалось бы, ну и прекрасно! Я тебя люблю, ты меня тоже (прямо не говорила, но разве трудно было об этом догадаться!), муж сам устранился — что еще тебе нужно? Так нет же! Именно потому, что муж сам сбежал от нее, вот уже год упрямо твердит, что еще не решила, станет ли его женой или нет. Утверждает, мол, оскорблена и теперь совсем по-другому смотрит на замужество.

Парадокс!

Ну и как после этого понимать их, женщин?!

Вторая — нынешняя жена, Светлана. После Женевы она совсем перестала интересовать его как женщина. И, наверное, почувствовала это. Но вместо того чтобы больше заботиться о муже, который дает ей возможность жить без проблем, выделяя каждый месяц триста долларов на личные расходы и семьсот на питание (это помимо крупных покупок!); вместо того чтобы вкусно кормить, быть нежной и ласковой ночью да вообще пылинки сдувать, — она то с глупыми идеями в самый неподходящий момент лезет, то обижается и не разговаривает. И это во время межбанковского кризиса, когда у всех банкиров голова идет кругом от множества нерешенных вопросов! А ей наплевать на все, какие-то свои глупые проблемки важнее! Ну, ничего! Вот останется одна, тогда поймет, что потеряла. Взвоет, да будет поздно. Второго такого мужа, как Лев Савин, она вряд ли найдет. И пусть не надеется, что те, кто говорил ей комплименты в ресторанах и ночных клубах, будут столь же щедрыми и терпеливыми, как он!

И конечно же, просить ее о помощи в переговорах с Хавьером он не станет. Это исключено.

А Марина… Черт побери! Зачитывается романом своего мужа. Просто кошмар какой-то. Может, она собирается вернуть его? Пойдет, расплачется, уговорит? Не так-то просто было представить себе Марину плачущей, но чем черт не шутит! Мужик-то сейчас на коне, романчик написал, книжка везде продается, народ покупает, читает… Дожили, мать их так! Не Аксенова и Евтушенко читают, а какого-то задрипанного Максима Данилова! И когда?! Как нарочно, именно сейчас, не год назад, когда Марина была готова стать Савиной, не потом, когда это наконец-то случится — сейчас!

И вот результат: она раздумывает о постельных сценах в романе своего бывшего мужа, а ему, Льву Савину, говорит: «Подожди неделю, я еще не готова принять окончательное решение!»

Савин с досадой поморщился, вспомнив, что Марине особенно нравится описание постельных сцен, в которых она сама некогда участвовала. Если б он мог, сочинил бы для нее такое!.. Как любит ее, как думает о ней днем и ночью, ну и, конечно, как им хорошо было вдвоем. Интересно посмотреть, с каким бы видом читал это писатель Данилов. А Марина, наверное, была бы довольна. Да только не может он писать. Деловую бумагу сочинить и то референтам поручает, какой уж там роман!

На журнальном столике у телефона лежала газета с потрепанными краями. Черт побери! Мало того, что эта дура и ужин ему не приготовила, так еще и какие-то газеты бросает в кабинете. Не могла в своей комнате оставить этот хлам?! Савин пересел из рабочего кресла в мягкое, взял газету. «Из рук в руки», и открыта на объявлениях о знакомствах. Понятно, чем она занималась тут весь день, чем развлекалась!

Он рассеянно полистал газету, машинально задержал взгляд на разделе «Услуги» — может, кто предложит услугу в виде льготного кредита? Черта с два, дураков нет. И вдруг наклонился, принялся внимательно перечитывать то, что секунду назад пробежал глазами: «Писатель, автор многих книг, напишет роман о жизни и любви крупного предпринимателя. Быстро. Конфиденциальность гарантируется. Дорого». И телефон.

Савин дважды перечитал написанное, пока наконец не понял, что, собственно, его заинтересовало. Писатель-то может сочинить роман о его любви к Марине! Для этого нужно лишь позвонить ему, договориться и, наверное, дать магнитофонную кассету с рассказом о событиях, которые должны быть в романе!

И даже если Марина откажет ему через неделю, он окончательно покорит ее сердце романом об их любви!

А это, пожалуй, выход.

Память тотчас же подсказала похожую ситуацию: песня «Марина», которую сочинил Шуфутинский для жены Дмитрия Якубовского! Это был самый роскошный и оригинальный подарок женщине в прошлом году. А тут — целый роман! Посвященный тоже Марине! То-то мужики в «Манхэттен-экспрессе» ахнут, когда узнают. Машины, квартиры, брильянты — это уже неинтересно. Роман! Кто еще на такое способен? Только Лев Савин!

Отличная идея.

Он вырвал страницу с объявлением, спрятал во внутренний карман пиджака. Газету отнес на кухню, в мусорное ведро.

И сразу почувствовал, как улучшается настроение. Даже Светлана, молча существовавшая в этой квартире где-то за стенами его кабинета, уже не раздражала. Сунув руки в карманы тренировочных брюк, Савин с усмешкой заглянул в ее комнату. Жена лежала на диване, упершись взглядом в экран «Панасоника», однако нетрудно было заметить, что мысли ее далеки от программы «Сегодня» по каналу НТВ.

— Так и будешь молчать? — спросил Савин, покачиваясь с пяток на носки. — Или, может быть, приготовишь ужин?

— Я не хочу есть, а ты можешь сварить себе сардельки.

— По-моему, ты слишком много времени проводишь дома, у телевизора, отсюда все твои проблемы.

— Я не сижу дома. Я гуляю с Биллом, загораю с Ленкой на речке в Филевском парке и думаю о том, как нам жить дальше. По-моему, теперь самое время поговорить об этом.

— Ну давай, говори, — усмехнулся Савин. — Впрочем, не надо, все, что ты скажешь, я уже знаю. И даже больше — кто на тебя так дурно влияет. Ты, наверное, все рассказала Ленке, и она, конечно же, возмутилась и посоветовала не разговаривать со мной и дальше, не готовить ужин и вообще мелкими пакостями отравлять мне жизнь. Верно?

— Да, рассказала, но она гораздо умнее, чем ты себе представляешь. Очень высокого мнения о тебе и надеется, что скоро все у нас будет нормально. В чем лично я сомневаюсь.

— С таким отношением к семейным обязанностям правильно делаешь, что сомневаешься. А насчет Ленки… Тут уж я сомневаюсь в том, что она желает мне добра. А пресловутая женская солидарность? А зависть бедной неудачницы к богатой подруге? Ты глупа, лапочка! Она, конечно, надеется, что ты будешь счастлива со мной, это временное недоразумение и так далее, а между тем исподтишка навтыкала столько шпилек, что даже тебе стало ясно: лучше всего и дальше отравлять мое существование, сделать его совсем невыносимым.

— Ты напрасно думаешь плохо о Ленке, она действительно хочет, чтобы у нас все было хорошо.

— И будет подпрыгивать от злорадства, когда все станет совсем плохо. Знаю я этих бедных добрячек-неудачниц!

— Ничего ты не знаешь! — покачала головой Светлана. — Думаешь, если у тебя друзья такие завистливые, то и все остальные люди тоже? Мне жаль тебя, дорогой.

— А мне тебя… дорогая! — язвительно сказал Савин. — Твоя Ленка обыкновенная учительница, по вечерам трусы свои штопает, потому что не умеет жить и денег на новые у нее нет. Баба со странностями, мы об этом уже говорили, помнишь, когда ты пыталась познакомить ее с Костиком?

— Твой Костик — самый обыкновенный хам, если не забыл, именно это я тебе и сказала тогда. И Ленка права, что отшила его. Кстати, и твои слова о Ленке тоже хамские. Но мы не о том говорим.

— Нет, моя дорогая… Дорогуша! Именно о том. Тебе хотелось поговорить о следствии: у нас что-то не ладится, нужно говорить об этом. А главное — причины. Твоего поведения, твоего отношения к мужу. Когда ты задумаешься о причинах, поймешь их и сделаешь соответствующие выводы, можно будет и поговорить. А пока что — не вижу смысла.

— Когда увидишь, поздно будет.

— Даже так? Тогда позволь тебе сказать, что, когда будет поздно, ты первая горько пожалеешь об этом. И, между прочим, я вполне серьезно! Надоели твои выкрутасы. В конце концов, я делаю все, что могу, для тебя и мальчишки, хоть он и не мой сын! И что же вижу в ответ? Ничего хорошего! Особенно после того, как ты вернулась из Испании.

— Потому что увидела, как дон Хавьер относится к моей матери, — со слезами на глазах сказала Светлана. — Совсем не так, как ты обращаешься со мной. Как с прислугой… Даже на работу не разрешаешь устроиться.

— На работу? А потом выслушивать идиотские сообщения о том, как ты устала, какие там сложности, зарплату вовремя не дают, интриги всякие… Зачем это мне нужно? Зачем я тогда женился? Мне нужна женщина, а не трудящаяся феминистка, Ленкина подруга. Это вполне нормальное, естественное желание для мужчины, который зарабатывает достаточно денег, чтобы семья ни в чем не нуждалась.

— Ты уверен, что деньги — это все, что необходимо мне?

— А ты разве сомневаешься, что это так?

— Теперь сомневаюсь.

— Подумай о причинах, и все станет ясно, — назидательно повторил Савин. — Кстати, я собираюсь поехать в какой-нибудь кабачок, поужинать. Если хочешь, возьму тебя с собой. Будут приглашать на танцы — возражать не стану.

— Спасибо, я не хочу танцевать по твоему разрешению.

— А мне не хочется оставаться здесь, — раздраженно отрезал Савин. Задело, что его предложение было отвергнуто. — Надеюсь, ты не будешь скучать!

Он вернулся в свой кабинет, достал из ящика стола диктофон, чистую кассету, сунул их в «дипломат». Решил, что за ужином обдумает, о чем должен быть роман, который он посвятит Марине, а потом часа два посидит в машине, запишет все свои мысли на кассету и завтра же позвонит писателю.

Вспомнил последнее слово в объявлении: дорого. Тоже мнит себя писателем, халтурщик несчастный! Ничего, как услышит, скажем… ну, самое большее — о трех-четырех тысячах долларов, так и забудет о своем гоноре. Это нормальная плата за вещь, сделанную по особому заказу. За отлично сделанную вещь!

А потом нужно будет договориться с каким-то издателем, чтобы выпустили книгу «молнией». С красивым оформлением и Мариной на обложке!

Отличная идея.

Когда Светлана скрылась за деревьями, обступившими извилистую тропинку вдоль Москвы-реки, Алтухов не сразу направился домой. Он доехал на метро до станции «Александровский сад», пешком прошагал по Охотному ряду до Тверской и еще долго бродил по главной улице страны, заглядывая в роскошные магазины. Давненько он здесь не бывал. Вроде улица стала чище, красивее, но, даже имея в кармане полмиллиона, немногое можно было купить в магазинах с экзотическими названиями. А вот выпить — никаких проблем. На складных столиках вдоль тротуара стояли запотевшие бутылки с пепси-колой, кувшины с соками и початые бутылки с коньяком, рядом с которыми замерли в ожидании стеклянные рюмочки. Не самый ходовой товар в такую жару, но, коли продавали, значит, был спрос.

Алтухов опрокинул пятидесятиграммовую рюмку коньяка «Белый аист» — хорошо пошел, — и на душе стало светлее. Грех было не выпить и вторую рюмашку, что он и сделал. Закусил столь осмеянным в народе «Сникерсом», символом нищеты и убожества некогда великой державы. Конфетка на самом деле вкусная, да не вовремя пришла к нам и слишком нагло заявила о себе в те дни, когда многие дети чай без сахара пили. А появись она лет на пять раньше, так стала бы всенародной любимицей. Так думал Алтухов, сосредоточенно пережевывая «жареный арахис, мягкую карамель и великолепный молочный шоколад».

После второй рюмки на душе стало совсем хорошо. Алтухов уже не заходил в роскошные магазины, а просто шел по горячему асфальту, иногда приостанавливаясь, чтобы еще улучшить настроение, благо возможности для этого были. Потом он купил пачку сигарет «Кэмэл», ведь состоятельный писатель должен курить дорогие сигареты. Когда шел со Светланой по тропинке к Филевской пойме, очень хотелось курить, но достать из кармана пачку «Явы» он так и не решился. Теперь, если он встретится с ней, обязательно закурит этот «Кэмэл», а пока что и «Явой» вполне обойдется. Еще купил бутылку водки, полкилограмма докторской колбасы и килограмм малосольных огурцов у бабульки неподалеку от Белорусского вокзала и двинул домой.

Небольшую двухкомнатную квартиру на третьем этаже панельной пятиэтажки он делил вместе с Валей Уткиной, тридцатипятилетней полной женщиной, артисткой нового кукольного театра «Одиссей». То ли жена специально так постаралась, разменивая квартиру, то ли случайно получилось, но Алтухов получил комнату в квартире, где хозяйничала не очень красивая, властная и решительная женщина. У Вали было широкое лицо, химическая завивка и нос-пуговка, а еще много складок на животе, под которыми, если постараться, можно было отыскать то, что требовалось Алтухову для личной жизни. Хоть и была она на год младше своего соседа, но относилась к нему, как мать к взрослому сыну, напоминая, когда мусорное ведро вынести, когда ванну почистить или постельное белье поменять: грязное отдать ей в стирку, а чистое она сама застелит на его диване. Правда, ночью Алтухов решительно и грубовато отыгрывался за все это, что весьма нравилось Вале, но утром она как ни в чем не бывало хозяйничала во всей квартире, и ничего нельзя было с этим поделать. Воевать с женщинами Алтухов не умел.

В своей комнате он сел за любимый письменный стол, с которым было связано столько приятных воспоминаний и который в последнее время неизменно возбуждал чувство горечи за пустое и бесцельное времяпрепровождение, налил в фаянсовую чашку «Московской» (все рюмки принадлежали Вале и хранились в ее комнате, но в ящике стола, единственного предмета в квартире, над которым соседка не имела власти, Алтухов хранил чайную чашку на случай, если понадобится выпить, не оповещая об этом Валю), закусил бутербродом с колбасой и малосольным огурчиком.

Думать он мог только о Светлане, об этой прекрасной женщине в просвечивающих шортах со многими складками и розовой короткой маечке. Теперь ему даже нравилось, что на шортах было так много складок, это делало ее красивую фигуру еще более загадочной и желанной. А какие у нее глаза!.. Какая улыбка! Вначале была настороженной, а потом как будто растаял лед в ее груди, и она стала ближе, роднее, красивее. Понятно, эта женщина знает себе цену, она не из тех, кто за деньги готов на что угодно. А на объявление откликнулась просто потому, что захотела немного развлечься. И развлеклась… И окончательно выбила его из колеи, ибо теперь невозможно было представить себе жизнь без нее.

Черт бы побрал Макса Данилова, придумал затею с объявлением! И надо ж такому случиться, что он, Алтухов, оказался в квартире именно в тот момент, когда позвонила Светлана! И не просто оказался, а взял трубку…

И пошел на свидание — «состоятельный» писатель в старых, давно вышедших из моды штанах, в темной клетчатой рубашке с закатанными рукавами и в потертых сандалетах… Идиот! Не мог купить какие-то новые, современные брюки, приличную рубашку и что-нибудь на ноги? Деньги-то были! Не мог… Привык, что женщины любят Алтухова таким, какой он есть, пусть одет кое-как, пусть нестрижен — это ведь Алтухов, талантливый писатель!

Неожиданно он увидел себя со стороны, и ее, Светлану, рядом — и понял, как глупо, убого выглядел на фоне этой прекрасной женщины с коротко стриженными соломенными волосами. И такая тоска захлестнула душу, что хоть плачь, хоть волком вой.

Ни того, ни другого Алтухов делать не стал, просто выпил еще одну чашку водки, выкурил пару сигарет, оправдывая объявление в газете о наличии скверных привычек, и уснул на диване.

Проснулся часа через три от того, что в комнату вошла раскрасневшаяся от жары, вульгарно накрашенная Валя. Спал он глубоко, снов не видел, но, открыв глаза, тут же вспомнил о Светлане. И почему-то подумал с надеждой: а может, она все же захочет увидеться с ним? Ведь помнит же его стихотворение…

— Юрочка, ты тут празднуешь или грустишь без меня? — тонким голосом спросила Валя. Алтухов до сих пор не знал, всегда ли у нее был такой голосок, или это последствия профессии, ведь ей каждый день приходилось играть всяких там сказочных персонажей.

— Да так, настроение паршивое, — махнул рукой Алтухов.

— Ох, а я пока добралась, прямо сварилась вся. Что, опять студенты в Гуманитарном университете невнимательно слушали твою лекцию, и ты расстроился? Глупости. У нас в театре тоже, бывает, зрители ведут себя ужасно, что поделаешь! Пойду приму душ, а потом будем ужинать. Я купила помидоров, огурчиков, потушу «ножки Буша» и, может быть, погрущу вместе с тобой, — она кивнула в сторону бутылки. — Ты пока вставай, Юрочка.

— Иди, иди, — пробормотал Алтухов.

Вот уж кто никогда не называл его «Ал»! Валя непоколебимо была уверена, что клички могут быть только у животных и политических деятелей, что для нее было одно и то же.

Голова просто раскалывалась на части, вспомнилось поучение мудрой бабушки: не спи на закате, голова будет болеть. А он еще и выпил перед этим… Алтухов сел за стол, плеснул в чашку теплой «Московской», выпил, поморщился.

Не слишком ли много он пьет в последнее время? Наверное, многовато. Но что делать, если объявление, которое он дал в газету «Из рук в руки», пока не сработало? Он даже не знал и не пытался узнать, напечатали его или нет. Главное — не звонят, а почему — какая разница! Вспомнил, что так и не рассказал Максу о своем способе подороже продать талант. Но зато та единственная газета, которую он купил на третий день после звонка в редакцию, надеясь уже увидеть свое объявление, и послужила причиной его знакомства со Светланой.

Может, она все же согласится встретиться с ним? Завтра же, с утра позвонит ее подружке и узнает. Завтра!

Пока он раздумывал, сидя за столом, Валя приняла душ и снова появилась в его комнате, предусмотрительно не запахнув полы халата, под которым никакой одежды не было. Алтухов хмуро взглянул на складки кожи в низу живота, на рыхлые, белые, несмотря на то, что Валя была шатенкой, ноги и недовольно пробурчал:

— Ты бы прикрылась, что ли.

— Неужели не нравится? — кокетливо спросила Валя и закружилась перед ним, пошире распахнув полы халата.

— Да нет, почему же… — пожал плечами Алтухов.

Мужчине всегда приятно видеть обнаженное женское тело, но есть и еще кое-что. Или оно восхищает, заставляя забыть обо всем на свете, возбуждает, распаляет в душе страсть, или оставляет спокойным, и тогда вряд ли стоит спрашивать, нравится или нет. Не в этом дело.

С марта девяноста второго года он жил в этой квартире бок о бок с Валей, и первые полгода она была неимоверно строга с ним, решительно отмахиваясь даже от безобидного пьяного поцелуя в щеку. Как потом выяснилось, причиной тому была не этакая моральная устойчивость, а вполне естественный страх заразиться нехорошей болезнью от беспутного писателя, который приводит в квартиру каких-то подозрительных девок. В конце концов, с трудом выдержав очередной пьяный приступ Алтухова, она так и сказала ему: пожалуйста, не возражаю, но чтобы ни одной стервы я рядом с тобой не видела. Думай, Юрочка.

Он думал неделю, советовался с тремя женщинами, которые разделяли его одиночество, и пришел к убеждению, что в опасениях Вали есть доля правды, и, решив свои интимные проблемы не выходя из квартиры, он сохранит время и силы для работы за письменным столом. С той поры, вот уже почти два с половиной года, он жил с Валей как с женой, хотя о каком-то чувстве к ней и речи быть не могло, и работать за письменным столом по-прежнему не получалось.

— А теперь нравится? — Валя перестала кружиться, присела на корточки рядом со стулом, на котором сидел Алтухов, положила влажные ладони на его колени.

Нет, не волновала его эта женщина, не возбуждала ее обнаженная плоть. Он хотел смотреть на другую, прикрытую полупрозрачной тканью.

— Знаешь, я что-то не в настроении сегодня, так что извини, Валя.

— Хорошо, — решительно сказала она, поднимаясь и запахивая полы халата. — Я знаю, в чем дело. Сейчас приготовлю ужин, как следует накормлю тебя, колбасой и солеными огурцами сыт не будешь, мы выпьем по рюмочке и тогда посмотрим, что там у тебя с настроением.

— Я и есть не хочу. Отстань.

— Юрочка, ты сегодня совсем какой-то странный. Ну расскажи, в чем дело? Ты с кем вчера встречался на Кутузовском проспекте? Вернулся поздно и пьяный?

— Откуда ты знаешь, что именно на Кутузовском?

— Я нашла бумажку с адресом на диване.

— Тебе бы Штирлица играть, а не Карлсонов, — раздраженно усмехнулся Алтухов.

— Ну, и с кем же ты там встречался? — не обращая внимания на его тон, потребовала ответа Валя.

— С Максом, ты его знаешь. Он привез меня домой после ресторана. Очень вежливый и приятный молодой человек, судя по твоим словам.

— Точно? А если я проверю? Адрес, между прочим, запомнила.

— Пожалуйста, проверяй. Могу дать номер телефона, позвони и все выясни. Он там с женой живет, — неожиданно для себя добавил Алтухов. — А меня в гости пригласил.

— С женой? Ты не обманываешь меня?

— А ты позвони и спроси. Правда, он человек богатый, три книги за год выпустил, таким нравится, когда незнакомые женщины спрашивают: «А вы женаты?» Они тут же говорят: «После того, как услышал ваш голос, можно сказать, что свободен. А как вас зовут? Может быть, мы встретимся?» Ты соглашайся, Валя, тогда-то и узнаешь обо мне всю правду, — расслабленно бормотал Алтухов. — Может, у вас роман получится, сама же говорила, что Данилов понравился тебе. Такой воспитанный, симпатичный.

— Мне не нужны никакие Даниловы, Юра. Я всего лишь хочу знать, где ты бываешь и с кем.

Алтухов разозлился.

— А почему, собственно, тебе нужно знать это? Кто ты такая, елки-палки?!

— Я думала, это уже не стоит объяснять.

— И не стоит делать далеко идущих выводов из того, что мы иногда спим вместе.

— Это называется «иногда»? — язвительно спросила Валя.

— Да плевать мне на то, как это называется! — рявкнул Алтухов. — Иногда, часто или время от времени! Если ты была моей любовницей, это не значит, что я обязан отчитываться перед тобой, где и с кем бываю. Все, вопрос закрыт.

— Я — твоя любовница?! — ужаснулась Валя. — Ты просто нахал, Юра! Немедленно извинись и назови меня как-то по-другому.

— А как по-другому это называется? — развел руками Алтухов. — Я не знаю.

— Зато я знаю, как это называется! — закричала Валя. — Пьянство и алкоголизм! И не смей даже прикасаться ко мне, не то я вызову милицию и тебе влепят пятнадцать суток! Или еще больше, если будешь рукам волю давать!

— Не волнуйся, не буду, — успокоил ее Алтухов. — Ни рукам, ни ногам, ни чему другому воли в твоем присутствии не будет. Как только увижу тебя, сразу железная команда: всем смирно! Не двигаться! Шаг вправо, шаг влево — стреляю без предупреждения!

— Спившийся негодяй! — Она выскочила из комнаты, сердито хлопнув дверью.

— От любви до ненависти один шаг… — с мрачной усмешкой пробормотал Алтухов.

За окном сгущались синие летние сумерки. Интересно, что сейчас делает Светлана? О чем думает? Как жаль, что нельзя позвонить ей, услышать ее голос. Но даже если подруга скажет завтра, что Светлана не желает больше встречаться с ним, он узнает ее адрес, найдет ее! Хотя бы для того, чтобы взглянуть издалека, просто увидеть эту необыкновенную женщину…

На кухне Валя яростно гремела кастрюлями, вымещая на них досаду за крайне неприличное и обидное для всякой порядочной женщины слово «любовница». Алтухов лег на диван, закрыл глаза. Прекрасная, стройная женщина в белых шортах и розовой маечке уплывала от него по тропинке, расчерченной резкими тенями деревьев…

— Не навсегда, — прошептал он. — Пожалуйста, умоляю тебя, не навсегда!..

Что не нравилось Марине в родительской квартире — так это чинные семейные ужины. Сидеть за огромным овальным столом и ждать, когда домработница Регина Васильевна поставит перед тобой тарелку, а отец поднимет неизменную рюмку водки со словами: «Спасибо за то, что мы прожили этот день», — такая тоска! Особенно теперь, когда мать уехала в круиз вокруг Европы, а отец, не желая ужинать в одиночестве, непрестанно напоминает, чтобы она не опаздывала в столовую.

Вот и приходится терпеть: он на одном конце стола, она на другом, словно в средневековом замке! Семейная традиция. А на самом деле — маскарад! Когда Максим ушел от нее и Марине пришлось вернуться к родителям, не так-то просто было заново привыкать к этому благочинию. В Крылатском было куда проще: перехватила на скорую руку — и занимайся своими делами. И она, и Максим совершенно равнодушно относились к еде. Есть что-то в холодильнике, ну и ладно. Нет? Ну тогда кому-то нужно в супермаркет идти.

Теперь все это в прошлом, одной и в супермаркет ходить лень. Неделю жила в Крылатском — растворимый кофе с крекерами да яблоко или апельсин — вот и завтрак, и ужин. А обедать Савин возил ее в ресторан. Да только в последние дни и кофе осточертел, потому и вернулась.

Сегодня на ужин была телятина с зеленым горошком, свежими овощами и маринованными шампиньонами. Блюдо получилось — пальчики оближешь, но когда в душе царствуют тоска и одиночество, даже такой лакомый кусок в горло не лезет. Марина с удовольствием променяла бы этот ужин на чашку кофе с крекерами… но чтобы это происходило в «прошлой» жизни, когда этот негодяй Данилов еще не сбежал, и все кругом было… не сказать, чтобы очень уж здорово, но, по крайней мере, понятно и удобно.

— Спасибо, Региночка, вы сегодня превзошли себя. Невероятно вкусно, — сказал Григорий Анисимович, отодвигая тарелку. Он промокнул губы накрахмаленной салфеткой, отложил ее в сторону и внимательно посмотрел на дочь. — Марина, ты почти ничего не ела, дочка. Посмотри, как Регина Васильевна к твоему возвращению расстаралась. И она, понимаешь, и я скучали тут без тебя.

— А может, приготовить яичницу, ты же любишь, Мариша? — спросила Регина Васильевна.

Двадцать лет она жила с ними на одной лестничной клетке. Еще когда Марина в школу ходила, родители, задерживаясь на службе или еще где-либо, просили: Регина, присмотрите за Маринкой, мы сегодня поздно вернемся. И Регина Васильевна присматривала, кормила девочку, выслушивала ее рассказы, утешала и ободряла. Прямо как вторая мать. С нею Марина была гораздо откровеннее, чем с родной. Разумеется, Григорий Анисимович не оставался в долгу перед доброй, бездетной женщиной — возможности для этого у заведующего отделом ЦК профсоюза работников пищевой промышленности были практически неограниченные. А потом Регина Васильевна овдовела, вышла на пенсию и предложение Григория Анисимовича стать домработницей, или, как он говорил, домохозяйкой, восприняла с радостью. Дело было даже не в пятистах тысячах, которые ежемесячно платил ей хозяин, — она просто привыкла к этому дому, скучала без его обитателей и была для них уже почти родственницей. Только ей Марина рассказала всю правду о том, что случилось у них с Максимом.

— Нет-нет, спасибо, тетя Регина, — отказалась Марина. — Все было очень вкусно, только у меня совершенно нет аппетита. Жара, проблемы в банке…

— Что за проблемы у вас появились? — спросил Григорий Анисимович.

— А ты как будто не знаешь! — сердито отозвалась Марина. — Тебе ведь срочно понадобились деньги, нагрузил Савина заданиями, а он требует, чтобы мы шли к нему со своими предложениями.

Ничего такого Савин от нее не требовал, может, кому-то и дал задание продумать вариант со льготным кредитом, но только не ей. Ему нужна была она сама, а не кредит под льготные проценты.

— Ты устала, девочка, — обеспокоенно вмешалась Регина Васильевна. — Жара и вправду стоит невыносимая, я и сама уже думаю: да хоть бы скорее она закончилась, не привыкли мы к ней. Поди, Мариша, ляг, отдохни, а я тебе что-нибудь вкусненькое приготовлю. Ананасовый сок со льдом хочешь?

— Нет, тетя Регина, спасибо. Единственное, что я хочу, — выяснить у своего сурового родителя кое-какие подробности его секретных деловых планов, — сказала Марина и, дождавшись, когда Регина Васильевна унесла посуду на кухню, спросила: — Папа, это верно, что ты собираешься заключить новый контракт с Хавьером Ферерой?

— Верно, — кивнул Лизуткин, внимательно глядя на дочь.

— И мне об этом ничего не сказал?

— Ну, видишь ли, дочка, мне показалось, у тебя сейчас и своих забот хватает. Ты ведь целую неделю жила в Крылатском. Кстати, то, что я поручил Савину, тебя не касается. Пока. Так и передай ему, если потребует от твоего отдела какие-то предложения.

— Ты что, совсем дурой меня считаешь? — зло спросила Марина. — Про какие такие мои заботы говоришь?

— Прежде всего, про семейные. Мне кажется, пришло время разобраться в собственной жизни, прибиться, как говорят, к твердому, понимаешь, берегу. Ты чем занималась эти дни в Крылатском?

— Думала о том, какой, оказывается, мудрый и заботливый у меня папаша! — язвительно сказала Марина.

— И что придумала? — снисходительно усмехнулся Григорий Анисимович.

— Ничего хорошего. Ты забираешь из банка всю выручку, полученную в результате валютных операций и работы с ценными бумагами, а взамен требуешь, чтобы мы сейчас, в мертвый сезон, притащили льготный кредит на два миллиарда! Ты что, папа, хочешь разорить наш банк? Только не нужно прикрываться рассуждениями о моей семейной жизни!

— Она-то больше всего меня и тревожит, — вздохнул Григорий Анисимович. — Эту пылкую речь поручил тебе сказать Савин?

— С чего ты взял? Савин не только банкир толковый, но еще и умный человек, и такого поручения дать мне просто не может. Мне самой небезразлична судьба банка, в котором я работаю, понимаешь? Не хочу, чтобы он лопнул! А ты даже не мог рассказать о своих предполагаемых контрактах, не мог посоветоваться с дочерью, которая отлично знает положение дел в банке! Что случилось, папа?

— Тебя ведь не было, а по телефону такие вопросы не обсуждают. Ну ладно, ладно, — миролюбиво улыбнулся Лизуткин. — Не будем об этом.

Банк не лопнет, я гарантирую, а что не посоветовался — сама виновата. Расскажи-ка мне лучше о романе Максима. Рад, что у него книги выходят.

— Это уже третья, — холодно сказала Марина.

— Вот как? Значит, я втройне рад за парня.

— Ты всегда был неравнодушен к Максиму, папа.

— Да уж, помню, когда ты собиралась за него замуж, я не возражал, не отговаривал тебя.

— Еще бы ты стал возражать! Это ведь мое личное дело.

— И потом, когда вы жили вместе, старался всячески помогать вам, поддерживал парня. Квартиру вам купил… Это о чем-то говорит?

— Говорит. О том, что ты доверяешь мне. Ну и что?

— Не только, дочка, не только. Это говорит еще и о том, что я уважаю твоего мужа и считаю, что лучше этого парня тебе не найти.

— Ну и уважай себе на здоровье! — обиженно поджала губы Марина. — Меня это мало интересует.

— Видишь ли, Марина, мне нравится, когда мужчина четко знает свою цель и, невзирая на все трудности, идет к ней. Ничего, что не сразу получается, главное — верить в себя и работать, работать, работать. Максим именно таков… в отличие от некоторых банкиров. И я действительно рад за него. Поэтому и подумал, может быть, сейчас, когда он добился успеха, тебе следует поговорить с ним? Раньше ему гордость не позволяла вернуться, а теперь, глядишь, по-другому посмотрит на вашу семейную жизнь. Да и ты кое-что поняла, дочка.

— Я весь этот год понимала и до сих пор понимаю только одно — он ушел, бросил меня! А ты, вижу, ничего не понимаешь, если радуешься за этого человека. Ну спасибо тебе, папочка! — недобро прищурилась Марина.

— Я очень люблю тебя, дочка. Но если честно, в том, что Максим ушел, есть и твоя вина. Не верю, что он хитрил, обманывал тебя, лгал в глаза — не такой он человек.

Марина несколько мгновений соображала, что ответить отцу, ничего не придумала и решила вернуться к началу разговора.

— Ладно, хватит об этом, папа! — крикнула она. — Для своей сделки ты мог бы найти деньги в другом месте, что-то придумать, а не давить на наш банк!

— Банк должен работать, — жестко ответил Григорий Анисимович.

— Но есть объективные причины, когда нормально работать невозможно, а ненормально — такой контроль, что лучше и не пытаться! — тотчас же возразила Марина.

— А что, и вправду хороший роман сочинил Максим? — неожиданно спросил Лизуткин. — Ты прочла его?

— Прочла… Есть интересные страницы, но в общем — так себе. Ширпотреб на тему любви и разлуки.

— Ой, не ври, дочка. Люди, у которых довольно-таки неплохой вкус, ширпотреб не читают. Я имею в виду прежде всего свою дочь.

— Надо же знать, чем занимается человек, который по закону все еще мой муж. Я тут подумала, а может быть, мне потребовать половину гонорара? Имею полное право.

Григорий Анисимович нахмурился.

— Пожалуйста, доченька, больше никогда не говори мне такое. Это неприлично. Разве Максим когда-нибудь говорил, что претендует на часть квартиры, где он прописан? На мебель или другие какие вещи? И не скажет. И моя дочь не должна быть попрошайкой. Если ваш брак уже в прошлом, я в состоянии решить любую твою проблему.

— Это дело принципа, — неуверенно возразила Марина. — Я бы эти деньги отдала в какой-нибудь фонд помощи бедным или беженцам.

— Отдай свою зарплату, если возникло такое желание. Максим честно заработал свои деньги.

— Вот как?! Может быть, тебе следовало пригласить на ужин его, а не меня?

— Может быть, — твердо сказал Григорий Анисимович. — И об этом я хотел посоветоваться с тобой.

— Да? Ну так знай, папа: я не желаю видеть этого придурка! Ты уважаешь его, рад за него, а он хотя бы позвонил? Мог бы справиться о здоровье, книгу свою подарить. И не подумал! Свинья неблагодарная, вот он кто!

— Не подарил, да. А кто виноват в этом, дочка? Только ли Максим?

— А мне — наплевать!

— Марина, дочка, — Лизуткин встал, отодвинув стул, подошел к дочери, ласково потрепал ее длинные светлые волосы. — Пожалуйста, поговори с Максимом. Ты ведь сидела в Крылатском, читала его книгу, думала о нем. Для меня главное, чтобы моя дочь была счастлива.

— С ним?!

— Поговори. Я верю, что он станет известным писателем, если не богатым, то по крайней мере — достаточно состоятельным, чтобы обеспечить свою семью. Вот и будет у тебя прочная опора в жизни. И аппетит улучшится независимо от положения дел в банке. И думать будешь не о том, что я граблю банк и не советуюсь с тобой по поводу заключения очередных контрактов, а о своей семье, о детях, в конце концов. Это куда приятнее, поверь мне.

Лизуткин улыбнулся и неторопливо направился в свой кабинет. Обдумывать в тишине планы предстоящих сделок. Об их выгоде и о трудностях, которые необходимо преодолеть, — тоже.

Марина еще несколько минут молча сидела в столовой, а потом стремительно пошла в свою комнату. На диване лежала книга в яркой обложке, блестящей в лучах заходящего солнца. Максим Данилов. «Рассвет над розовой вуалью». Марина схватила ее и в ярости швырнула в стену. Печально шелестя страницами, книга упала на пол.

Часа два, наверное, Марина лежала на диване, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Вначале злилась на отца, потом стала думать о Максиме. Из колонок музыкального центра «Technics» страстно рвался голос Филиппа Киркорова, но она не слушала любимого певца. Чтобы дать ответ Савину, надо знать, что думает о ней сейчас Максим. А вдруг он переменил свое мнение? Скажет: «Знаешь, мы оба поступили глупо год назад, я скучаю без тебя, приезжай немедленно… Ведь было же время, когда мы прекрасно чувствовали себя вдвоем? Почему бы не попробовать снова?»

Нужно было только позвонить. И предлог подходящий как раз есть. Он же написал книгу о своей любви к ней, о разлуке, о том, как страдал без своей любимой. Это же просто: набрать номер и сказать, что прочитала роман, многое узнала, вспомнила… спросить, а правда ли, что он так страдал без нес?

И она решилась.

— Привет, Макс. Это я, Марина…

— Привет, — ответил ей спокойный голос.

И замолчал.

— Я прочитала твой роман, купила его… — Она задвинула ногой лежащую на полу книгу под журнальный столик, будто он мог увидеть, как она обращается с его «Рассветом…». — И знаешь, мне понравилось.

— Да, роман получился неплохой, хотя с поездкой в Женеву его, конечно, не сравнить.

— Я уже забыла об этой поездке. А ты все помнишь, да?

— Мне кажется, такое не забывается.

— Макс, ты не хочешь со мной встретиться, поговорить? Нам есть что сказать друг другу.

— Я так не думаю.

— Да?.. — растерялась Марина. — А я решила, что ты… Между прочим, если тебе кажется, что я тут страдаю от одиночества, то ты ошибаешься! — После секундной растерянности в ее груди закипело бешенство. Надо же, как он с ней разговаривает, нахал несчастный! — Ты, наверное, тоже. Но мы все еще муж и жена, между прочим! И есть вопросы, которые необходимо решать вместе!

— Я рад, что у тебя много поклонников. Никогда не сомневался в этом, собственно, потому и ушел, чтобы не мешать тебе жить, как хочется. Мы не муж и жена, это в прошлом.

— Ты так считаешь?

— Я так считаю.

— Но это же… Это же!.. — Слезы выступили у нес на глазах. — Просто подлость! Я звоню тебе, предлагаю встретиться, а ты и слушать не желаешь! Я хочу поговорить с тобой, ведь можно же просто поговорить, как нормальные люди. Вместе подумать о том, что с нами случилось!

— Со мной ничего не случилось, и говорить нам не о чем. Извини, Марина, но это так. О некоторых вещах бессмысленно рассуждать, их нужно принимать к сведению и стараться, чтобы впредь они не повторились. Что я и делаю.

— Ты злобный, подлый, жестокий человек!

— Может быть. В таком случае тебе не стоит тратить драгоценное время на разговоры со мной.

— Дурак! Скотина! Ты еще пожалеешь об этом! Обещаю тебе — сильно пожалеешь! — сквозь слезы выкрикнула Марина и швырнула трубку.

Надо ж было представить себе такое: он скажет, что соскучился, пригласит к себе!.. Черствая, бездушная скотина! Она ему покажет! Она его… уничтожит!

Как там говорится? Предавший единожды предаст еще… опять… снова? Предаст и второй раз? И третий… Неважно, главное — предаст.

Данилов положил трубку, из которой вот уже несколько минут слышались тревожные короткие гудки, откинулся на спинку кресла, в котором вчера сидел Ал и разговаривал с девушкой, позвонившей по объявлению. Кстати, мог бы рассказать, чем закончилось его свидание, но почему-то молчит. Ну да ладно, об этом и завтра можно узнать, а сегодня…

Любой поступок можно понять, можно простить. Даже измену. Всякое бывает в жизни. Нельзя простить стремление к измене как способ самоутверждения. Как принцип супружеской жизни. Нельзя, нельзя, нельзя!

Когда-то белокурая, зеленоглазая красавица Марина сводила его с ума. Как он любил ее, как ждал свидания, как мечтал о том, что скоро они будут вместе. Всегда-всегда! И ничего, что ее представления о том, как они будут жить, сводятся в основном к тому, что они будут иметь. Ничего, что характер у нес взбалмошный, капризный. Он любит свою глупенькую девчонку, он будет рядом, объяснит, что мир устроен немножко не так, как видится ей из-за широкой папиной спины. Объяснит и прикроет собой от злобы и жестокости, от грязи и подлости, которых не так уж и мало вокруг. Она любит его, верит ему, она поймет, и они будут жить долго и счастливо.

В действительности же все оказалось иначе. И неизвестно, как долго продолжалась бы их семейная жизнь, если бы не заботливое отношение к Максиму со стороны тестя и тещи. Видимо, они слишком хорошо знали свою дочь и пришли к выводу, что симпатичный, интеллигентный, умный парень, который почти никогда не задерживался на службе, предпочитая лишний час посидеть за пишущей машинкой, а не развлекаться в шумной компании, — идеальная партия для их Марины. То, что он зарабатывает не очень много, меньше всего беспокоило их.

Частенько после очередной истерики Марины с непременным битьем очередной вазы Григорий Анисимович уводил Максима в свой кабинет, обняв за плечи, и там по-дружески объяснял, что с женщинами такое бывает, не надо придавать этому значения и вообще обращать серьезное внимание. Главное, Марина его любит, а нервничает — так это у нее характер такой. Дурацкий, и он, отец, сегодня же поговорит с нею. А потом они выпивали по пятьдесят граммов хорошего конька из личных запасов тестя, и Максим успокаивался. Через день и Марина уже не дулась на него, и жизнь снова казалась прекрасной.

О, да! Когда они любили друг друга, это было настоящим счастьем. Но увы, подобные счастливые периоды их жизни выпадали все реже и реже, а когда они переехали в новую двухкомнатную квартиру в Крылатском, жизнь превратилась в сплошные мучения.

Психология Марины была проста и понятна, как дважды два: я тебе нужна, без меня ты, краснодарец, не сможешь даже просто жить в Москве, а уж так хорошо (благодаря родителям!) — тем более. Ты мне вроде бы тоже нужен, но не забывай, кто есть кто. Знай свое место. А тут еще она стала работать в банке, и те небольшие радости, согревающие душу в дни зарплаты, когда он покупал торт, бутылку шампанского и всякие безделушки в подарок жене, растаяли как дым. Разве можно чем-то удивить жену, если зарабатываешь ровно в шесть раз меньше ее?..

Одиночество вдвоем — страшнее обычного, человеческого одиночества. Если дом стоит на одном каменном столбе, он все-таки стоит, но если на двух, один из которых в любой момент может подломиться, — жить в нем вряд ли стоит.

Данилов обижался, замыкался в себе или, наоборот, предпринимал судорожные попытки хоть как-то наладить семейную жизнь. Но Марина будто задалась целью окончательно сломить мужа. Ах, он обижается? А она на следующий день приходит домой в первом часу ночи. Где была, с кем была? Не твое дело, ты же слишком увлечен собой, любимым, вот и продолжай увлекаться дальше. Ах, тебе не нравится это? Следующим вечером она вообще не вернется домой. Потом, ласкаясь, объяснит: осталась у подруги. Или — у родителей, забежала проведать и засиделась. Можешь позвонить им, спросить. А позвонить от подруги или родителей не могла? Уж не думаешь ли ты, что я провожу время с другим мужчиной? Как ты смеешь даже предположить такое?!

Он не думал — он чувствовал это. Не раз, не два порывался уйти, пожить на даче у приятеля, но не мог. Еще теплилась надежда, что Марина одумается, поймет, что ломает не его, а их любовь, их семью. К тому времени он уже ушел со службы и написал свой первый «коммерческий» роман.

Собираясь в Женеву, она была особенно взвинченна, раздражалась по любому пустяковому поводу, будто хотела увидеть сразу все недостатки мужа, а если их было мало — приписать то, о чем он и не подозревал.

Он понял: она хочет убедить себя в том, что поступает правильно, желает успокоить свою совесть, мол, с этим дураком только так и можно обходиться.

На следующий день после того, как она улетела в Швейцарию, Максим пошел в ее банк и, представившись клиентом, который хочет открыть валютный счет на крупную сумму, сказал, что хочет поговорить с начальником отдела валютных операций. Марина никогда не приглашала мужа на служебные банкеты, и Максима здесь никто не знал в лицо. Симпатичная девушка в просторном, пустом операционном зале банка с важностью заявила, что начальник отдела валютных операций сейчас на международном банковском симпозиуме в Женеве. По ее мнению, такое сообщение должно было убедить клиента в солидности и надежности банка. Тогда Максим попросил разрешения встретиться с директором банка, Львом Константиновичем Савиным, слишком часто в разговорах Марины звучало это имя. Девушка ответила, что и Савин улетел в Женеву, они туда вдвоем отправились. И хитренько улыбнулась, думая, что клиенту непонятна истинная причина ее улыбки, он ведь не знает, что начальник отдела валютных операций — красивая молодая женщина.

Максим вежливо поблагодарил ее, сказал, что зайдет позже, когда начальники вернутся, и ушел.

Он был писателем и мог нарисовать в своем воображении белокурую зеленоглазую женщину в одном номере женевского отеля вместе с самодовольным директором банка. Увидеть все, что между ними происходило, не составляло труда…

Это был единственный случай, когда он проклинал свой дар писателя.

И впервые за последние двадцать лет Максим плакал, уткнувшись влажным от слез лицом в мягкий велюр дивана. Тогда-то и стало окончательно ясно: жены у него больше нет, все, что было связано с Мариной, осталось в прошлом, вспоминать об этом, пытаться вернуть его не имеет смысла, так можно и свихнуться.

На следующий день в издательстве ему выдали гонорар за первый роман: четыре тысячи долларов. По дороге домой Максим купил у метро все газеты, в которых печатались объявления о сдаче квартир, и вечером уже заплатил задаток за три месяца вперед сухонькой старушке, хозяйке небольшой однокомнатной квартиры с пятиметровой кухней на Кутузовском проспекте. Вещей набралось немного: пара чемоданов с одеждой, две пачки самых необходимых и любимых книг да портативная пишущая машинка «де люкс», все это поместилось в «москвиче», быстро доставившем Максима к его новой обители.

Мебель старушка оставила свою, посуду он покупал по мере необходимости в хозяйственном на Дорогомиловской: нужна сковородка — пошел и купил. Одной кастрюли мало — купил еще одну. Чайник, чашки, вилки-ложки…

Тоску и мучительное чувство безысходности выветривала из души работа. Он писал с утра до ночи — роман о красивой, трудной, но счастливой любви. Сутки делились не на часы и минуты, а лишь на день и ночь. Числа, месяцы, времена года как будто перестали существовать для Данилова.

Марина появилась неожиданно (только в издательстве могли сообщить его телефон, который он оставил на всякий случай, ну а по номеру телефона она узнала адрес). Максим даже удивился, как скоро она вернулась из красивого города Женевы. За работой не заметил, как пролетели две недели. Удивился и другому: ничто не дрогнуло в его душе при виде белокурой дамы с зелеными глазами. Пришла чужая женщина, которую он вежливо проводил на кухню и угостил чаем.

Она все еще не верила, что он ушел навсегда. Хотела поговорить, разобраться в том, что случилось. Растерянно повторяла, что, может быть, ошиблась, но в этом есть и его вина. Потом злилась, била посуду.

Потом убежала.

Поступок можно простить. Даже измену. Если бы она совершила это случайно, в какой-то развеселой компании, поддавшись общему настроению, если бы поняла и решила для себя, что в такой компании она больше никогда не окажется без мужа, — он бы простил. Кто из нас не совершал ошибок? Но Марина хотела сломать его. Кто ты такой, чтобы указывать мне, когда возвращаться домой?

Она этого хотела?! Она это получила.

Второй роман он написал за тридцать восемь дней. Отнес в издательство, там прочли и остались довольны. Выдали аванс, а вскоре после выхода книги и остальной гонорар.

Максим улетел в Краснодар, к родителям, потом целый месяц провел в Сочи, где у него было немало старых приятелей. Вернувшись в Москву, он купил компьютер и начал писать «Рассвет над розовой вуалью», грустный роман о любви и разлуке, о вере и предательстве.

О себе.

Он тряхнул головой, стараясь избавиться от нахлынувших воспоминаний. Все это в прошлом. Зачем она позвонила? Все еще возмущается тем, что у него хватило сил уйти?

Ошибку можно простить. Расчетливое, холодное предательство — никогда.

Лена выскочила из-под ледяного душа, накинула старенький махровый халат и пошла на кухню. Кожа на спине и на ногах покраснела, все-таки обгорела она позавчера. Надо бы осторожнее с солнцем, теперь только и говорят, что загар вреден. И Светка о том же твердила, хотя сама на испанских пляжах стала прямо-таки бронзовой.

Хорошо, наверное, в Испании, на берегу теплого моря… Если бы ее мама жила там — все три месяца провела бы у нее. Но ее мама поправлялась после операции в пансионате под Тулой. Нужно будет съездить, навестить мамулю. Лена надеялась, что позвонят по ее объявлению, предложат работу с абитуриентами, все легче будет жить — нет, не звонят.

Ни заботливые родители выпускников-оболтусов, ни Светка. Она же вчера должна была встретиться с богатым писателем, который предназначался ей, Лене. И хотя это глупость, конечно, все же хотелось узнать, чем же закончилась эта встреча. Скорее всего явился мужичок с красным носом и стал рассказывать о том, что он знаменитый и нужно сейчас же пойти к нему домой и посмотреть его романы.

И все же интересно. А Светка даже не позвонила вчера. Может, она сама решила поразвлечься с этим писателем, потому и молчит? У богатых свои причуды.

Лена пошла на кухню, сварила кофе, сделала бутерброд с тонким ломтиком зачерствевшего в холодильнике сыра и села завтракать.

Решила, что поест и сама позвонит подружке, спросит: «Ну как там мой писатель? Чего у него больше, скверных привычек или денег?» И заулыбалась, так ей понравился хитрый вопрос.

Но в это время два телефонных аппарата в разных комнатах возвестили о том, что кто-то желает поговорить с нею. Может быть, это насчет работы? Вряд ли. Во многих вузах уже начались вступительные экзамены. Скорее всего, это Светка.

Лена помчалась в свою комнату, она была ближе к кухне.

— Але, это Лена? — услышала она в трубке хриплый голос.

И растерялась. Понятно, что это не Светка, но если какой-нибудь заботливый родитель, откуда он знает ее имя? Знакомых с таким голосом у нее не было, это точно.

— Да… А, собственно, какая Лена вам нужна?

— Да откуда я знаю, мне все равно какая. Это ваш телефон? — Незнакомец продиктовал ей собственный номер телефона.

— Мой…

— И вы — Лена?

— Да, но я не понимаю…

— Сейчас объясню. Этот телефон дала мне Света. Высокая, с короткими, светлыми волосами, в белых шортах, таких, со складками и в розовой маечке. Вы ее знаете? Ну если не ее, то хоть кобеля по кличке Билл?

— Знаю. — Лена поняла наконец, кто это. Писатель со скверным характером. Судя по голосу, характер у него действительно не сахар, да и привычек вредных, похоже, больше чем достаточно. Ну и ну!

— Отлично! А то я уж думал, что Света «продинамила» меня с телефоном. Она сказала, чтобы я позвонил вам и спросил, когда и где мы встретимся.

— Вот как? — удивилась Лена. — А вы кто такой?

— Писатель Юрий Алтухов. Можете называть меня просто Ал, все знакомые так меня и называют.

— Но я вас совершенно не знаю.

— А меня и незнакомые женщины так называют. Как увидят, сразу говорят: «Привет, Ал!» Я уже привык. Ну так что, Света сказала, когда мы встретимся?

«Не такой уж он и страшный, как показался вначале», — подумала Лена.

— Нет. Она мне вчера не звонила.

— А сегодня позвонит?

— Не знаю, — пожала плечами Лена, как будто незнакомец мог видеть этот ее жест.

— Лена, я вас очень прошу, позвоните ей и передайте, что я сегодня жду ее на том же месте в то же время, что и вчера. Так будет проще. Хорошо?

— А если она не захочет с вами встречаться?

— Ну тогда что ж… — Незнакомец тяжело вздохнул. — А почему она не дала мне свой телефон? Помогите мне понять прекрасную Светлану, а то я ночь не спал, все думал: что бы это могло значить?

— Потому что она, как мне кажется, не желает иметь лишних осложнений в своей жизни, — решительно сказала Лена. — Кто вас знает, что вы за писатель?

— Что я за писатель, даже Билл понял. Правда, лапу мне подавать не стал, видимо, он приверженец другого литературного направления. А вот что за человек — этого я и сам не знаю. Но бывают и хуже.

Лена улыбнулась — веселый писатель! И характер у него не такой уж скверный.

— Хорошо, я позвоню Светлане, передам ей ваше пожелание. Но учтите, если она не хочет с вами встречаться, вы больше звонить мне не станете. Обещаете?

— Как же я узнаю, что она не хочет? Один раз я вам позвоню, через полчаса. Договорились? Я мог бы и не звонить, просто поехать в Филевский парк и там ждать, придет или нет, но вдруг она захочет встретиться в другом месте? Скажем, на Кутузовском, где я живу?

— Так уж и быть, позвоните через полчаса, — разрешила Лена.

— Спасибо, Лена, я ваш должник, — у писателя Ала явно поднялось настроение. — Привет Биллу передайте, скажите, что сегодня обещали собачьи магнитные бури, так что лучше ему дома остаться.

— Непременно передам, — засмеявшись, пообещала Лена, положила трубку и вернулась на кухню.

Кофе остыл, бутерброд показался невкусным. Интересно, что же расскажет Светка? Она по-прежнему хочет свести ее с писателем или нет? Дожевывая бутерброд, Лена мысленно разговаривала с подругой, пытаясь угадать ее ответы.

А спустя пару минут уже могла сравнивать свои догадки с реальными ответами Светланы.

— Ты молодец, Светка, затеяла какую-то невероятную комбинацию — и помалкиваешь!

— Хотела позвонить, да этот дурак все настроение испортил вечером.

— Кто, Лева?

— Ну а кто же еще! Не только звонить, вообще ничего делать не могла, представляешь? Он смотрит на меня, как на пустое место, разговаривает, как с прислугой! Если б ты знала, как мне надоело это!

— Перестань, Светка! Ты просто вбила себе в голову, что он плохо к тебе относится, а на самом деле это не так. Улыбнись ему, накорми чем-нибудь вкусным — все будет хорошо, вот увидишь.

— Ничего хорошего с ним я уже не увижу, — невесело усмехнулась Светлана.

— Приезжай ко мне, я тебе кофе налью и успокою.

— Думаешь, откажусь? Готовь кофе, я бутылку ликера прихвачу и коробку конфет.

— А просто так ты не можешь приехать?

— Приехать могу, просто так кофе пить неинтересно.

— Понятно. А как твое вчерашнее свидание?

— Ох, и не спрашивай, Ленка. Сама не знаю. Всю ночь думала, да так ничего и не придумала.

— О том, как я с ним рядом смотреться буду? — засмеялась Лена. — Или о чем-то другом?

— О тебе, конечно…

— А между прочим, он только что звонил.

— Правда?

— Просил передать, что хочет встретиться с тобой сегодня на том же месте и в тот же час. Прямо как в песне поется.

— А ты что сказала?

— Что я могла сказать? Ты же сидишь дома, дуешься на Леву и не можешь даже позвонить мне! Между прочим, он смешной, этот писатель. Просил передать привет Биллу, говорит, я такой знаменитый, что даже Билл понял это, правда, лапу не подал, видно, у него другие литературные пристрастия. А, вот еще вспомнила! Сказал, что по радио обещали собачьи магнитные бури, так что Биллу лучше остаться дома. Ну как тебе этот юмор?

Светлана тихо засмеялась в трубку.

— Он действительно такой… занятный человек.

— А скверный характер и вредные привычки? Вначале мне показалось, что он звонит, мучаясь от одной из них, сама понимаешь, какая привычка истязает людей по утрам.

— Похмелье? Знаешь, Ленка, может, характер у него и скверный… со скверными людьми. Лично я этого не заметила.

— А теперь скажи, пожалуйста, это ты меня убеждаешь познакомиться с ним или сама себя?

— Тебя, конечно, тебя, — неуверенно сказала Светлана.

— Ох, Светка, я-то не обижусь, если ты сама займешься писателем, но лучше оставь эту затею. У тебя сейчас такое настроение, что можешь любую глупость совершить, а потом будешь всю жизнь об этом жалеть. Чего ты мучаешься, дура? Сколько тебе повторять: муж замечательный, ты за ним — как за каменной стеной, деньги есть, квартира есть, в Испанию мотаешься… Лучше перестань обижаться на Леву, и все будет хорошо.

— Ты когда-нибудь жила за каменной стеной, дорогая моя? — спросила Светлана. И, не дожидаясь ответа, продолжила: — И в золотой клетке не жила, правильно? Так вот, Ленка, я тебе и не советую.

— Надо же! А богатого писателя, к тому же с вредными привычками, сватаешь! Это ведь не золотая, а Бог его знает какая клетка. Ну ладно, приезжай, поболтаем. Так что сказать ему, он через десять минут мне перезвонит?

— Придется встретиться, чтобы еще раз убедиться, подходит он тебе или нет. Уж если я сведу тебя с ним, то должна быть уверена, что это нормальный человек и клетка у тебя будет с дверцей, захотела — улетела.

— Как ты собираешься убеждаться в этом?

— Как и все. Повожу его по краешку… пропасти и посмотрю, как он себя ведет.

— Ох, Светка, смотри, как бы самой не свалиться! — встревожилась Лена. — Они же, писатели эти, — не совсем нормальные люди.

— А где ты видела нормальных? — усмехнулась Светлана. — Их ни здесь, ни в Испании нет.

— Ну как знаешь, — махнула рукой Лена. И вдруг вспомнила вопрос, который придумала накануне и который так интересно было задать подруге. — А чего у него больше, Светка, вредных привычек или денег?

— Меня он приглашал в ресторан, вытащил из кармана пачку денег, наверное, около миллиона. А когда я отказалась, хотел выбросить их в Москву-реку. Вот и суди сама.

— Вместе обсудим. Значит, ты согласна с ним встретиться?

— Да. Но знаешь что? Скажи, что буду ждать его не на прежнем месте, а у метро «Кутузовская». Там есть магазин «Спорт», вот у него. И попозже, часов в семь. Не хочется бродить по городу в самое пекло.

— Значит, на «Кутузовской» в семь, у магазина «Спорт», — повторила Лена. — Хорошо, так и передам. А ты одевайся и дуй ко мне. Жду.

— Да, это главное, не забыть одеться. В такую погоду можно выскочить на улицу голой…

Данилов открыл дверь и присвистнул от удивления.

— Ты хочешь сказать, что я неплохо замаскировался? — с довольной улыбкой сказал Алтухов, заходя в квартиру.

Данилов покачал головой, разглядывая приятеля, и вдруг расхохотался. Снизу до пояса Алтухов выглядел весьма респектабельно: белые туфли с дырочками, легкие светло-серые брюки с плетеным кожаным ремнем. Но вот выше — черная футболка с оранжевой надписью на груди «Metallika» и черные очки в пластмассовой оправе превращали респектабельного господина в заурядного вышибалу из ресторана.

— Я так и знал, что не похвалишь, — проворчал Алтухов. — Как же, дождешься от тебя понимания!

— Не переживай, Ал, все нормально, — махнул рукой Данилов, с трудом удерживаясь от нового приступа смеха. — Очки можно сунуть в карман, людям на улице спокойнее будет, а вот с футболкой проблема сложнее… Ты что, поклонник этой группы?

— Да нет, я и не слыхал про такую. Спросил, что сейчас модно, мне продавщица и сказала: вот это. Ну я и купил. А эта группа она что, уже распалась?

— По-моему, нет, правда, я про нее не больше тебя знаю. Но то, что в таких футболках разгуливают в основном пятнадцатилетние пацаны, — это невооруженным взглядом заметно. Ты хоть бы оглядывался иногда по сторонам, Ал!

— Ты хочешь сказать, зря я ее купил?

— Уже сказал.

— Черт! — пробормотал Алтухов, машинально почесывая затылок. — Я же вначале хотел другую взять, но девушка…

— Выслушай девушку и сделай по-своему, — со смехом посоветовал Данилов, направляясь к гардеробу в комнате. Открыл дверцу, переворошил груду белья на средней полке, нашел и протянул Алтухову синюю «адидасовскую» футболку. — По-моему, это тебе подойдет.

— Ты думаешь? — засомневался Алтухов. — А если она порвется? Небось кучу денег стоит, не расплачусь потом с тобой, Макс. Размер-то у меня совсем другой.

— Не порвется, — уверенно сказал Данилов. — Надевай, посмотрим. Во всяком случае, такую футболку не стыдно надеть известному писателю.

— «Тот, кто носит «Адидас», он и Родину продаст…» — вспомнил Алтухов известную поговорку времен позднего застоя.

— Не волнуйся, все, что можно, без тебя уже продали.

Футболка туго облегла мощную грудь Алтухова, и можно было надеяться, что по крайней мере до вечера она не разойдется по швам. Алтухов придирчиво осмотрел себя в зеркале на раскрытой дверце гардероба и остался доволен. Плюхнувшись в кресло, он улыбнулся Данилову:

— Спасибо, Макс. Вечером верну.

— Так ты вечером встречаешься с нею? Не сейчас?

— В семь, — уточнил Алтухов.

Данилов сел в другое кресло, с интересом взглянул на приятеля.

— Ну давай, рассказывай. Я-то думал, вчера вечером позвонишь, поделишься впечатлениями с автором гениальной идеи. Не позвонил. Так увлекла искательница приключений?

— Вчера поддал крепенько, а потом с Валентиной поругался. Приходит, понимаешь, голая в мою комнату, чего-то требует, а я, к примеру, не хочу! Неудобно бабе напрямую об этом говорить, попытался объяснить — не понимает. А потом обиделась, орать стала. Милицию, кричит, вызову, если вздумаешь хоть пальцем дотронуться. Где ж тут логика? Злится на то, что не хочу дотрагиваться, а потом — милицию… Пришлось еще малость выпить. Потому и не звонил.

— Я начинаю кое-что понимать. Прекрасная незнакомка так понравилась тебе, что на Валентину и смотреть не хочется, да?

— Ничего особенного, нормальная… — Алтухов запнулся. Не мог он назвать Светлану «бабой» или «телкой». — Нормальная женщина…

— Нормальная? — усмехнулся Данилов.

— Ну да.

— С виду — это понятно, я же в объявлении написал, что нужна симпатичная, стройная девушка до тридцати. Ты мне лучше скажи, кем же она оказалась на самом деле? Дамой себе на уме, готовой за деньги на все, или Эллочкой-людоедкой? Что за всем этим кроется, трезвый расчет или глупость?

— Да ничего не кроется. Просто у нее тоже что-то там не сложилось, вот и решила встретиться с писателем.

— У которого масса вредных привычек?

— У кого их нет. Слушай, Макс, почему тебе нужно, чтобы за этим что-то скрывалось?

— Потому, что нормальная женщина на такое объявление не откликнется, — уверенно сказал Данилов.

— Это тебе так кажется, — пробурчал Алтухов. — Ты думаешь, что поставил гениальный эксперимент и теперь будут какие-то сногсшибательные результаты. А мы просто встретились… И сегодня снова встречаемся, вот и все.

— Не темни, Ал! Ну что, она такая красивая, что ты решил себе новые штаны купить и футболку? Смотри, внешность частенько бывает обманчивой!

— Ей стихи нравятся.

— Надо же! Да она тоже с недостатками! — воскликнул Данилов. — Или наврала, чтобы покрепче зацепить тебя.

— Макс, на все можно посмотреть по-разному, — сердито сказал Алтухов. — И с разных точек зрения. Кто-то представляет, как принцесса Диана танцует вальс — и видит прекрасную женщину, а кто-то — как она тампон вставляет, и видит совсем другое. Между прочим, Светлане нравятся именно мои стихи, она даже знает наизусть то, которое было опубликовано в «Литературке».

— Ничего не могу понять, — покачал головой Данилов. — Отыскать это стихотворение — нужно в Ленинку идти. Ради чего такие жертвы?

— А если она просто знает его наизусть? Прочла когда-то и запомнила?

— Тогда это фантастическое совпадение! Ну рассказывай, она красива? Про деньги спрашивала или, как увидела тебя, так сразу и поняла, что ты не только ее любимый поэт, но еще и богатый мужчина?

— Спрашивала, но дело не в этом. Симпатичная молодая женщина, блондинка… Ты же знаешь, я неравнодушен к блондинкам.

— А я с некоторых пор предпочитаю брюнеток, — усмехнулся Данилов. — Ты странно ведешь себя, Ал! Между прочим, у нас уговор: ты будешь рассказывать мне обо всем, что вышло из этой моей затеи. Только на таких условиях я уступил ее тебе вчера.

— У тебя чайку не найдется? Голова начинает побаливать.

— Может, водочки?

— Да нет, мы же сегодня встречаемся. Ничего пока не происходит, и рассказывать не о чем. Потом я вас познакомлю, сам увидишь, какая она. Собственно, я к тебе по делу пришел.

На кухне Данилов поставил на газ чайник, достал из холодильника ветчину, сделал бутерброды.

— Может, суп сварить из порошка? Я, правда, встал поздно, обедать не собирался, но если хочешь — сделаю.

— Нет, спасибо. Я перекусил на улице.

— Кстати, у меня тоже вчера был инцидент с дамой. Правда, к счастью, все обошлось телефонным разговором. Марина звонила.

— Что хочет? Познакомить тебя со своим банкиром? Соглашайся, Макс, пусть приходит, я ему морду набью. И будем в расчете. Ты мне Светлану уступил, я за тебя отомстил банкиру.

— Нет, она хочет со мной встретиться, поговорить о совершенных ошибках.

— Да? — оживился Алтухов. — Зауважала, выходит, писателя! Деньги ей твои, понятное дело, не нужны, там папа, да и зарплата банкира с твоей не скоро еще сравнится. А вот книги на лотках — это уже кое-что! Можно сказать, слава! Ну вот! Если даже твоя Марина теперь жалеет о том, что сотворила, то почему незнакомая женщина не может уважать меня за стихи, которые ей нравятся?

— Не знаю, — пожал плечами Данилов. — Странный звонок. И тоже разозлилась, когда я отказался встретиться. Угрожать стала, мол, ты пожалеешь еще об этом.

— В точности, как Валентина. Не бери дурного в голову, Макс. Позлится и перестанет. Давай о деле поговорим.

— Давай.

Чайник вскипел. Данилов разлил горячий чай по чашкам и приготовился слушать.

— Мы сегодня встречаемся. И она, может быть, согласится зайти ко мне. Ну там, шампанского выпить, книги мои посмотреть.

— Уже?

— Макс, ты все время думаешь не о том. Я хочу пригласить ее, просто посидеть, поговорить… с нею интересно разговаривать, понимаешь? Ну не на улице же бродить, там и вечером духота жуткая?

— Понятно, — согласно кивнул Данилов. — Просто поразговаривать, это очень похоже на писателя Алтухова. Ну и при чем тут я?

— Я же не могу пригласить ее к себе в коммуналку. Состоятельные писатели в коммуналках не живут. Да и Валентина, если увидит, скандал устроит. Вот я и подумал, что надо пригласить ее к тебе.

— И мы будем сидеть здесь втроем и разговаривать?

— Нет, мы будем сидеть вдвоем, а ты пока погуляешь, свежим воздухом подышишь.

— На улице? Где и вечером духота жуткая? — с иронией уточнил Данилов.

— К тому же она звонила в эту квартиру, думает, что я живу на Кутузовском, — не обращая внимания на его иронию, продолжал Алтухов. — Короче, я загляну к тебе вечером. Мы с ней встречаемся в семь у метро «Кутузовская», там где-то есть магазин «Спорт». Скажем, к шести я приеду к тебе. Беру ключи и шагаю на свидание. Чистоту и порядок гарантирую.

— Погоди, погоди, я что-то не понимаю. Как ты представишь эту квартиру своей? Тут мои вещи, мои книги… Допустим, я соглашусь погулять пару часов, но она же все равно не поверит, что здесь живешь ты!

— Поверит. Я привезу свои книги, поставлю на полку, твои куда-нибудь спрячу — и все.

— У меня тут целая полка чужих книг, и все с дарственными надписями: Максиму Данилову!

— Их тоже уберу, поставлю другие, где написано: Алу. Или Юре Алтухову на добрую память.

— Стратег! — усмехнулся Данилов. — Все детали продумал, осталось только перевернуть мне всю квартиру. Но это мелочи. А если она все же поймет, что здесь живет другой, ведь обидится не на шутку. И пиши пропало!

— Пиши — не пиши, другого выхода нет. Поможешь?

— Ладно, нет проблем. Поеду в центр, давно там не был. Но все же я сомневаюсь, что ты ее убедишь.

— Спасибо, Макс. Я постараюсь. А потом подожду тебя и верну ключи.

— Но если у тебя серьезные планы, ты должен понимать, что рано или поздно выяснится, что ты обманывал ее! Тогда что будешь делать?

— Скажу, что бедного писателя Данилова жена из дому выгнала — пришлось приютить. Поставлю тебе раскладушку на кухне…

— И будем жить втроем, как в Швеции?

— А они там втроем живут?

— Да вроде бы. Не зря же говорят: «шведская семья».

— Ну, это еще терпимо, а то я думал — впятером. Нет, мы будем жить вдвоем, а ты себе другую квартирку подыщешь. Ну ладно, я шучу.

— А может, мне сразу переехать к твоей Валентине?

— Вот она обрадуется! Ты ей понравился: хоть один, говорит, знакомый — настоящий интеллигент, и книжка его на всех лотках продается. А какой приятный молодой человек!.. Ты, главное, предупреди ее, чтоб не шибко прыгала от счастья, дом-то старенький, развалится… А в остальном, я думаю, вас ждет самая настоящая идиллия.

— Пойду собирать вещи, — вздохнул Данилов.

Скотина! Подлец! Мерзавец! Идиот несчастный! С этими словами она засыпала вчера, с ними проснулась утром. Они звучали в ее голове, когда она принимала душ, обтирая свое прекрасное, такое желанное для всех мужчин тело массажной варежкой. Для всех — кроме одного! Скотина! Она даже в отпуске не была этим жарким летом, хотя Савин предлагал поехать в Бразилию, никак не могла решить, что же делать с этим идиотом Даниловым, то ли развестись и забыть, то ли попытаться возродить семью. Развестись-то нынче нетрудно, но вот забыть его… Почему-то казалось, что после развода это сделать будет еще труднее. Ведь не забыла же за год жизни порознь! Решала… И что же? Руки-ноги загорели, на груди, где вырез блузки, — красное пятно, а живот белый! Прямо-таки мозаика получается!

С этими словами она завтракала и ехала на службу. Припарковала свой коричневый «ВАЗ-21099» у подъезда банка, включила сигнализацию, а потом вспомнила, что забыла на сиденье сумочку. Рванула дверцу — сирена взвыла…

Ну прямо все из рук валится. И слова, которые звучали в ее голове, стучали в ее сердце, жестокие, грубые, не могли выразить весь накал ее злости.

И ведь не заставишь Данилова прибежать с извинениями, со словами раскаяния и заверениями, что ему без нее трудно! А ведь именно такое она предполагала как естественный ход событий, когда решилась вчера позвонить ему.

Скотина!

Или что-то можно сделать? Заставить… не прибежать, а приползти к ней, не извиняться, а умолять простить его, идиота несчастного?

Что он возомнил о себе? Подумаешь, писатель! Сейчас все кому не лень сочиняют романчики, и чем глупее получается, тем лучше покупают их книги! Уже и на трибуны не лезут, понимают, что всего-то развлекают домохозяек за деньги. Массовики… затейники! А этот? Все еще гением себя считает?!

Подлый лжец! Насочинял, как он любил, как ему трудно было пережить разлуку с любимой женщиной, — и ведь про нее, про жену свою, написал! А когда она позвонила — и встретиться с ней не желает! Так-то он любил, страдал? Надеялся? Ложь, ложь, ложь!

Ну разве можно работать в таком состоянии? Нужно было сказать отцу, что сегодня она плохо себя чувствует, он бы сам предупредил Савина. Но сидеть в одиночестве дома — еще хуже!

К полудню разболелась голова. Марина выпила таблетку растворимого аспирина и долго сидела без движения, глядя на свои ладони, лежащие на столе поверх сводок, счетов, компьютерных выкладок. Солнце продвинулось на запад, жаркие лучи уперлись в ее лицо. Марина вскочила с кресла, раздраженно дернула за шнурок пластиковых жалюзи. Похоже, всю силу вложила в этот рывок — жалюзи посыпались вниз, едва успела отскочить от окна.

В кабинет стремительно вошел Савин.

— Что случилось, Марина? — Он смотрел то на нее, то на пластиковые полоски, беспорядочно лежавшие под окном.

— Солнце… — пробормотала Марина, усаживаясь в кресло. — Хотела жалюзи прикрыть, а они упали. День какой-то жуткий, настроение паршивое… все из рук валится!

— Ну, это мелочи. Ты не ушиблась? — Он подошел почти вплотную, белоснежным носовым платком принялся стряхивать пыль с ее блузки. — Я вызову ремонтников, они мигом все исправят. Ты такая красивая, когда злишься, Марина…

Она нервно передернула плечами, несильно оттолкнула.

— Пожалуйста, Лева… У меня и вправду сегодня ужасный день. Я вчера позвонила ему…

— Кому? — насторожился Савин.

— Мужу своему, Данилову. Отец попросил. Прописка и все такое…

— И что же?

— Да ничего! Он вел себя отвратительно, разговаривал со мной по-хамски! Даже вспоминать противно.

— Ну, Мариночка, ну зачем же так себя расстраивать? Забудь ты о нем, вот и все. А выписать его из твоей квартиры — это не проблема. Если Григория Анисимовича беспокоит его незримое присутствие там, уберем нахала.

— Григория Анисимовича беспокоит совсем другое…

— Что именно?

Марина глубоко вздохнула и решила не говорить Савину, что именно беспокоит ее отца.

— Бизнес, вот что, — сказала она.

— Это естественно, — согласно кивнул Савин. — Григорий Анисимович настоящий деловой человек, хозяин.

— Этот хозяин мог бы посоветоваться с дочерью, прежде чем давать дурацкие задания тебе, Лева. Я ему так и сказала вчера. Ты знаешь, где взять деньги, Лева?

— Пока нет. Честно тебе признаюсь, ночью я думаю о другом. Никак не могу сосредоточиться, понимаешь. Вот когда мы наш с тобой главный вопрос решим, этот просто смешным покажется. Не надо напрягаться, ссориться с отцом, положись на меня, любимая. И не огорчайся, если тебе нахамил какой-то чужой человек. Забудь. Ты выполнила просьбу Григория Анисимовича и не виновата, что пришлось разговаривать с хамом.

— Между прочим, он все еще мой муж! Мог бы нормальным голосом разговаривать!

— Пожалуйста, не огорчайся. Ну какой он тебе муж? Так, чистые формальности, штамп в паспорте.

— Нет, не формальности! — сердито сказала Марина. — Я, между прочим, серьезно отношусь к браку! И если этот человек по паспорту до сих пор мой супруг, значит, так оно и есть!

— Может быть, убить его? — со смехом предложил Савин.

— Как? Совсем?

Лева нахмурился. Не нужно было ему говорить такое. А вдруг с ее мужем и вправду что-то случится?

— Я пошутил, Мариночка, но в принципе можно попросить моих ребят проучить нахала. Чтобы знал, как разговаривать с прекрасными дамами.

— Нет… — нерешительно сказала Марина. — Пока не нужно. Я сама придумаю, как ему отомстить. Ты же знаешь, отец категорически против нашего участия в криминальных делах.

— Да разве я настаиваю? — удивился Савин. — Просто сказал первое, что взбрело в голову. И потом, это ведь твой муж. Разве я могу себе позволить даже думать о подобных методах?

— Ну, в общем-то, первое, что взбрело тебе в голову, не так уж и плохо, — усмехнулась Марина, впервые после вчерашнего звонка чувствуя растущую уверенность в себе. — Но пока не будем ничего предпринимать, подождем. — Помолчала минуту и со значением повторила: — Подождем.

Савин согласно улыбнулся и поцеловал ее сухие губы. На этот раз она не отстранилась, напротив, страстно обвила руками его шею, привставая с кресла. Она даже тихонько застонала, как это было в Женеве. Савина этот жадный поцелуй и обрадовал и напугал. Причина его радости была понятной, испуга — тоже: а вдруг кто войдет?

— Скоро ты получишь от меня фантастический подарок, любимая, — прошептал он, когда ее ладони медленно сползли с его плеч. — После этого ты не будешь читать романы своего бывшего мужа и даже вспоминать о нем не будешь, это я тебе гарантирую на сто процентов.

— Интересно, интересно! И что же ты мне подаришь?

— Это секрет. Но могу с полной уверенностью сказать: такого подарка ни одна женщина в Москве не получала.

— Ну хоть намекни, Лева!

— Не могу, Мариночка, это будет сюрприз. Потерпи немного, и ты увидишь. И не просто увидишь, а поймешь, как сильно я тебя люблю, как жажду тебя каждый день, как помню все, что между нами было.

— Нет, а правда, что ни одной женщине в Москве такого не дарили?

— Правда. Ну, я вижу, настроение у тебя немного поднялось, пошел к себе, надо еще поработать, — Савин опасался, как бы она снова не потянулась к нему губами — отказаться от поцелуя невозможно, а войти могут в любую минуту.

Он торопливо одернул пиджак, нежно улыбнулся и стремительно вышел из кабинета. Через пару минут, сидя в своем директорском кресле, он, прежде чем снять трубку телефона, нащупал во внутреннем кармане пиджака магнитофонную кассету и вдруг понял, что это не только подарок, но еще и ловушка для Марины! Только он и она будут знать, о чьей страстной любви рассказывает этот роман, но если Марина захочет увильнуть от него, об этой любви узнает вся Москва, а такое вряд ли придется ей по душе! Роман-то будет весьма и весьма откровенным. Автор же никогда не узнает, о какой женщине он все это написал.

Гениальная идея!

Это было похоже на чудо: из дрожащего знойного марева возникла белая фигура ослепительно красивой женщины. Она не шла, а словно бы выплывала ему навстречу. В широких белых брюках. В просторной белой же блузке, под которой покачивались едва прикрытые ажурным лифчиком груди. С черной блестящей сумочкой на длинном ремешке. Она была так красива, что Алтухов даже забыл про алые розы, которые держал в руке. Шипы впились в ладонь, но он и этого не чувствовал, все смотрел и смотрел.

— Привет, — кивнула Светлана, останавливаясь в шаге от него. — Ну вот мы и встретились снова. Извини, я немного опоздала. Ты тут, наверное, исстрадался от жары, да? Какой-то взгляд у тебя странный, Ал…

— Теперь только я понял истинную силу пушкинских строк: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…»

— «…Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты»? — улыбнулась Светлана.

— Чистой, — кивнул Алтухов. — А я-то, балбес, думал, что это неправильно, чуть ли не тавтология.

— Напомни девушке, что такое тавтология? — шутливо потребовала Светлана.

— Масло масляное. Гений — он ведь сам по себе красота и совершенство. Но Александр Сергеевич оказался прав, просто я раньше не мог понять его. Все верно: гений чистой красоты — это женщина в белом. Не зря же говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Вот я и увидел. И сразу все понял…

— Спасибо за комплимент. И ты сегодня какой-то особенный — нарядный, серьезный и с цветами. Это мне, да?

Алтухов почувствовал легкий аромат духов и… чего-то покрепче. Сам он пил, не заботясь, что об этом думают другие, но когда бывал трезвым, терпеть не мог запаха спиртного, так же, как и сигаретного дыма, если сам не курил. Но этой загадочной женщине все было к лицу, и едва уловимый запах ликера только подчеркивал ее красоту.

— Тебе, — Алтухов протянул ей три алые розочки. — Ты такая красивая сегодня, Света… я даже растерялся.

— Ой, смотри-ка, у тебя кровь на ладони. Это, наверное, от шипов! — воскликнула она и смущенно улыбнулась. — Неужели ты так растерялся, когда увидел меня, Ал?

— Точно! — подтвердил Алтухов. — Как будто вообще первый раз в жизни увидел женщину. Да, это мелочи…

Он полез левой рукой в задний правый карман брюк, где лежал носовой платок, но толку от этого сложного маневра было мало: карман оказался слишком тесным. Светлана раскрыла сумочку, достала яркий шелковый платочек, принялась вытирать его ладонь.

— Да… не надо, — заупрямился он, не зная, как высвободить свою ладонь из ее горячих сухих ладошек. — Это мелочи, не стоит платочек пачкать…

— Но ты ведь пострадал из-за меня? — засмеялась она.

— Это разве страдания?

— Ну вот, все в порядке. Раны неглубокие, жить будешь, — объявила Светлана. — А я была в гостях у подружки, у Ленки, ты ей звонил сегодня днем.

— Да, звонил. По-моему, она очень симпатичная девушка. Но ты самая красивая.

— Ох, смотри не перехвали. Ну так вот, мы посидели, поболтали, кофе с ликером выпили, а потом я поехала на свидание с писателем Алом, у которого много вредных привычек и ужасно скверный характер. Ну и где они?

— Кто?

— Не кто, а что! Привычки и характер?

— Ну… это же мое достояние. Как я теперь понимаю, именно из-за них мы и познакомились. Значит, нужно беречь их, прятать от посторонних глаз в глубине души. Я вот хочу закурить, но при тебе не могу. Это вульгарно, курить рядом с такой женщиной.

— А ты совсем не потеряешь их… в глубине души? — дурашливо допытывалась Светлана.

Сегодня писатель Ал казался ей очень симпатичным парнем, а его неподдельное смущение — просто бальзам на душу. Давненько она не видела такого искреннего и такого простодушного восторга в глазах мужчины.

— Если и потеряю, кто-нибудь любезный отыщет и вернет, о чем долго потом жалеть будет, — усмехнулся Алтухов.

— Понятно. А что мы сегодня делать будем? Только, пожалуйста, не зови меня в рестораны и ночные клубы, я их терпеть не могу.

На самом деле это было не так. Просто во многих клубах, где она в последние два года частенько бывала с Левой, непременно встретились бы знакомые. Так что, вероятнее всего, Лева тут же узнает об этом и потребует ответа: с кем это она ходит по ночным заведениям?!

— Я и сам не очень-то люблю там бывать, — нехотя признался Алтухов.

И это было неправдой, ибо ни одно ночное заведение писатель Алтухов до сих пор не почтил своим присутствием из-за временных финансовых затруднений.

— Тогда придумай что-нибудь интересное, — капризно потребовала Светлана. — Если сам не можешь, попроси своего джинна.

— Да, моя принцесса! — Алтухов поклонился со всей галантностью, на которую был способен. — Я уже придумал. Мы немножко почувствуем себя буржуями.

— В каком смысле? Погреемся у «буржуйки»? — засмеялась Светлана.

— Нет, охладимся у холодильника. Помнишь, что сказал Маяковский? «Ешь ананасы, рябчиков жуй…» Ну вот мы этим и займемся.

— С ананасами дело ясное, но неужели и рябчики есть? — притворно удивилась Светлана.

За разговором с подругой, за кофе с ликером она совсем забыла о своем намерении провести писателя «по краю пропасти» и посмотреть на его поведение. Вспомнила об этом только что, выйдя из метро. Вспомнила — и неприятный даже в эту жару холодок пробежал по спине. А вдруг он и вправду ненормальный какой? Затащит куда-нибудь в грязную дыру и… Как назло, торопилась к Ленке, даже баллончик со слезоточивым газом не прихватила! Хотя с таким, как Ал, и с баллончиком вряд ли справишься… И если бы он просто сказал сейчас: пойдем ко мне, или что-то в этом роде, она, пожалуй, не согласилась бы. Даже если он и нормальный, неприлично так быстро принимать столь подозрительное приглашение.

Но теперь, когда разговор пошел о рябчиках и ананасах, она вдруг поняла, что уже согласилась, и это почему-то не пугало ее.

— Рябчиков, к сожалению, нет, — виновато сказал Алтухов. — Дело в том, что у нас изменились вкусы по сравнению с настоящими дореволюционными буржуями.

— Как это?

— Когда-то в Москве не было ананасов, для нормальных, конечно, горожан, зато рябчиков было навалом. Я как-то купил одного в магазине «Лесная быль» на Сретенке. Знаешь, такие кооперативные магазинчики были? Там продавали всякую экзотику, даже оленину и медвежатину, грибы, ягоды… Ну вот, купил я рябчика, дай, думаю, хоть наполовину почувствую себя буржуем: без ананасов, но с рябчиком. Принес домой, целый час ощипывал, смотрю — а он размером чуть побольше голубя. Я сварил из него суп. Получилось нечто ужасное. Да и сам рябчик оказался с каким-то запахом. Короче, выбросил я все это дело. Понял, что лучше куриной ножки ничего не придумаешь. Так уж воспитали нас, что ни индейка, ни гусь, ни тетерева-рябчики нам не по вкусу. Курица! Вот главная птица.

— Ну, наверное, нужно было потушить твоего рябчика в сметане, с грибами или кореньями какими-то, — предположила Светлана. — Тогда, глядишь, и понравился бы.

— А если курицу потушить с грибами? Да нашпиговать ее чесноком? — спросил Алтухов. — К великому сожалению, нам уже не быть настоящими буржуями.

— Притворимся бедными папуасами?

— Нет. Представим себя буржуями интеллигентными. Про них написал знаменитый поэт.

— Знаю! — воскликнула Светлана. — «Ананасы в шампанском»! Игорь Северянин!

— Ты согласна?

— Если бы рябчики были… — капризно протянула она.

— В таком случае берем такси и едем искать рябчиков, — решительно сказал Алтухов.

— …тогда бы я, пожалуй, отказалась. Ты так живо описал, какие они невкусные! — хитро засмеялась Светлана, довольная, что провела своего кавалера. — А так как Северянина я тоже люблю, придется согласиться. Но ты должен пообещать мне…

— Клянусь! — не дослушав, сказал Алтухов.

— Даже не знаю, почему я тебе верю, — удивилась Светлана, беря его под руку.

Яркие звезды весело перемигивались в чистом синем небе. Вдали светился лимонными и голубыми окнами национальный позор страны, восставший из пепла Белый дом на Краснопресненской набережной, теперь — Дом правительства, которое изо всех сил работало на благо России, не боясь теней погибших непонятно за что людей. Чуть ближе сверкали окна высотного здания гостиницы «Украина».

— Засиделись мы с тобой, — улыбнулась Светлана. — Я и не заметила, как стемнело.

Над головой мягко шелестели зеленые листья старого тополя. Днем они были вялыми и пыльными, а теперь вот, с приходом ночной прохлады, ожили. Впереди, по ярко освещенному Кутузовскому проспекту с тихим шипением проносились машины. Но в тихом переулке, куда Алтухов и Светлана вышли из дома, было темно и даже прохладно.

— Я тоже не заметил. Иногда с людьми случается такое, что они часов не наблюдают. Не знаешь, как их называют?

— Знаю, но не скажу. Спасибо тебе, Ал, за чудесный вечер, мне даже не хочется уходить домой…

Алтухов подумал вдруг: а что, если она захочет остаться с ним? Данилов не согласится искать ночлег на стороне и даже в его квартиру, в Кузьминки, не поедет. Что тогда делать? Ох, сколько же у них сложностей!

Светлана с улыбкой смотрела в звездное небо. И вправду не хотелось уходить отсюда, расставаться с этим парнем, с Алом. Разве можно сравнить его с мужем? Небо и земля! Ал и вправду ненормальный, не знаешь, чего ждать от него. Но так даже интереснее.

Трудно было даже представить что-либо подобное со Львом. Он всегда уверен в себе, уверен, что любая женщина, в том числе и она, Светлана, должна быть счастлива, чувствуя его внимание и заботу. Он предсказуем и скучен, ибо считает, что его должность, положение в деловом мире, деньги компенсируют абсолютно все. И ему-то уже не нужно лезть из кожи, доказывая свою любовь, не стоит сомневаться — это должны делать те, на кого он обратит свой взор. И обращал: в ресторанах и ночных клубах, когда ее приглашали танцевать, уводили за свой столик его приятели; и получал то, что хотел, — подтверждение незыблемой правоты своих взглядов. Деньги могут все!

Как же не похож на него этот непростой, неуклюжий и элегантный Ал! И как приятно ей быть рядом с ним, чувствовать себя женщиной с большой буквы, принцессой Будур или Жасмин!

Она провела его «по краю пропасти»? Это он провел ее по краю! Потому что не его поведение волновало Светлану весь этот вечер — а ее собственное. Он вел себя просто великолепно, и она почему-то принимала это как должное, не сомневаясь, что иного и быть не может. Но как самой вести себя — так и не могла решить, вот и получилось, что о себе думала в этот вечер больше, чем об «испытуемом писателе».

— Мне тоже не хочется расставаться с тобой, — сказал Алтухов. — Мы завтра встретимся?

— Не знаю… Позвони Ленке, я ей скажу.

— Ты же обещала, что мы обязательно скоро встретимся еще раз, — напомнил Алтухов. — А теперь — позвони…

— Да, но я не сказала, что это будет обязательно завтра. Кто знает, как сложится у меня день.

— Хорошо, я сегодня же позвоню.

— Нет, лучше завтра. Какой хороший вечер, правда?

— Был хороший, а теперь не очень. Я провожу тебя, Света.

— Нет. Поймай мне такси, я сама доберусь. Тут близко, до Большой Филевской минут семь ехать, ну, может быть, десять, не больше.

— Почему… — не выдержал Алтухов, но лишь рукой махнул. Ладно, мол, как прикажешь, принцесса.

Из-за угла дома неторопливо вырулила черная «волга», направляясь к Кутузовскому. Алтухов резко махнул рукой, останавливая машину. Она мягко затормозила около Светланы.

— До Большой Филевской подбросишь даму? — спросил Алтухов, не зная, следует ли предупреждать водителя, что если с дамой что случится — он эту машину вместо костюма наденет на хозяина?

— До Большой Филевской? Можно, — сказал водитель, коротко стриженный парень в красном пиджаке. — Полтинник.

— Чего — полтинник? — не понял Алтухов.

— Ну не баксов же, — усмехнулся парень. — Тысяч деревянных.

— Пятьдесят тысяч? — не поверил Алтухов.

Светлана дернула его за руку, чувствуя, что сейчас может случиться что-то страшное.

— А ты как думал? Ночная такса, — невозмутимо сказал водитель.

Алтухов мрачно усмехнулся и вдруг изо всех сил врезал ногой по передней дверце машины, оставив на ней приличную вмятину.

— Ты что, козел, делаешь?! — заорал водитель. — Ты на хрена мне тачку гробишь? Да я тебя, с-сука!.. — Он выдернул откуда-то снизу черный пистолет, направил ствол на Алтухова. — Продырявлю, падлу, век помнишь будешь!

Алтухов резко нагнулся, приподнял машину сантиметров на двадцать над асфальтом и отпустил. «Волга» с лязгом приземлилась, водитель закачался в кабине, на мгновение потеряв ориентировку. За это мгновение Алтухов оказался с другой стороны, рядом с ним и заорал:

— Ты в меня стрелять собираешься?! Ну стреляй, быдло! Стреляй в русского писателя, Дантес хренов! Только помни, что после этого я тебя замурую в этой машине!

Водитель заколебался. Если русский писатель позволяет себе такое, значит, он не простой писатель, кто знает, какая у него «крыша»? К тому же быть Дантесом в России не желают даже самые отъявленные бандиты. Нероном — да, Калигулой, Наполеоном, даже Гитлером — могут себя представить, но Дантесом, гнусным французишкой, который убил лучшего русского поэта, — нет. И пусть не читали они Пушкина, помнили лишь то, что когда-то говорила учительница в школе, но быть Дантесом — нет.

— Да пошел ты, мудак! — злобно прошипел водитель, бросая пистолет на сиденье рядом с собой. — В психушку обратись, козел!

И, включив скорость, рванул с места так стремительно, что Алтухов ударил ногой в пустоту, а ведь собирался и вторую дверцу искорежить.

— Ты с ума сошел, Ал! — закричала Светлана, хватая его за руку. — Ну разве можно так? Что для тебя пятьдесят тысяч — деньги?

Алтухов опустил голову, ковырнул носком туфли смятую банку из-под пива.

— Извини, Света, дело не в деньгах…

— А в чем же тогда? — Она посмотрела на него и неожиданно даже для себя самой расхохоталась. — Почему ты развоевался? Он ведь мог пристрелить тебя!

— Пусть бы только попробовал!

— А я-то думала, что скверный характер — это выдумка. Оказывается, нет. Вот я и увидела его, ужас какой характер!

— Понимаешь, Света… деньги — это пустяк. Я сейчас разорву пятидесятитысячную бумажку, чтоб ты не думала, будто я для тебя денег пожалел.

— Не вздумай! — приказала она. — Хватит того, что было.

— Он — на «волге», в красном пиджаке. Вроде бы нормальный мужик. Его просят подвезти прекрасную женщину, всего-то семь минут, пустяк. Человеком бы почувствовал себя рядом с такой женщиной! Нет бы распахнуть дверцу: садитесь, пожалуйста, с удовольствием подвезу вас — он требует пятьдесят тысяч! За семь минут! Дерьмо в красном пиджаке, — мрачно произнес Алтухов.

— Ну и не стал бы с ним разговаривать, пусть едет, раз он так плохо воспитан.

— Он не плохо воспитан. Он извращенец, который возомнил, что главное в жизни — деньги, и делать их нужно на всем! Женщину подвезти поздно ночью, ребенка в больницу доставить — пятьдесят тысяч и весь разговор!

— А ты думаешь по-другому?

— У меня нет машины, но если появится, я буду подвозить всех красивых женщин бесплатно. Ради своего удовольствия.

— Попробуй только! — пригрозила Светлана.

Алтухов с удивлением посмотрел на нее.

— Пошли на Кутузовский, я сама поймаю машину и договорюсь о цене, — решительно заявила Светлана. — Не то, чувствую, ты все машины переколотишь! — И с восхищением покачала головой. — Ну надо же какой! У меня коленки затряслись, когда увидела, что он пистолет достал.

— Такой вот у меня скверный характер… — виновато пробурчал Алтухов.

Она быстро поймала машину, быстро договорилась с водителем, потом вернулась к Алтухову, который, скрестив на груди руки, молча наблюдал эту сцену, чмокнула в щеку.

— Ты очень хороший, Ал… Спокойной ночи!

— А если я набью морду этому шоферу, ты подумаешь, что я плохой и не уедешь? — мрачно усмехнулся он.

— Уйду пешком, но больше мы не встретимся. Тебя это устраивает?

— Тогда я прошу прощения за свои дурные мысли. А завтра буду ждать тебя у метро, там же, где и сегодня.

— Завтра позвонишь Ленке, она тебе все скажет. Счастливо!

— Какое уж тут счастье… — пробормотал Алтухов.

— Дура ты, Ленка, самая настоящая дура! — сердито сказала Светлана, наливая из прозрачной емкости кофеварки ароматный черный кофе в небьющиеся чашечки. — Ну кто тебя просил говорить, чтобы он позвонил завтра? Попросила бы перезвонить, как вчера, спросила бы, что я думаю по этому поводу!

— Сама ты дура, — спокойно ответила Лена, рассматривая темно-коричневые полки и столы с мраморными столешницами. Итальянская кухня! С воздухоочистителем, с печью-СВЧ, встроенным холодильником и стеклокерамической электроплитой «Bosch», на которой конфорки были всего лишь нарисованы. Такую кухню она видела по телевизору, но даже представить себе не могла, что у ближайшей ее подруги уже есть такие чудеса бытовой техники. — Посмотри, как ты живешь, Светка! Сколько людей мечтают об этом, а у тебя — пожалуйста! Ну и благодари своего Леву, живи с ним дружно! А ты чем занимаешься?

— Знаешь, как это называется, Ленка? Вещизм! А еще точнее — капкан, в который ловят наивных дурех вроде тебя. Ах, как удобно, как здорово, красиво, уютно! Что ж ты не побежала за богатыми своими ухажерами, они б тебе такое же сотворили. Только, можешь не сомневаться, либо взвыла б скоро, либо смирилась с тем, что тебя купили и, значит, надо вести себя так, как одна из этих вещей. Да мы уже говорили об этом. Ну зачем, зачем ты сказала Алу, чтобы он перезвонил завтра?

— Будешь орать, я уйду, — решительно заявила Лена.

— Ладно, ладно… А если муж, который тебя всем этим обеспечит, прикажет кофе сварить для компании пьяных мужиков, каждый из которых так и норовит залезть к тебе под юбку, тогда что скажешь?

— Выгоню эту компанию. Но что ты меня пугаешь, Светка? Неужели твой Лева позволял такое? Никогда не поверю. Человек умный, спокойный, уважает тебя.

— Такого не позволял, это верно. Но не возражал, если в ночном клубе его пьяные знакомые тащили меня к своему столику и там пытались напоить да по крайней мере облапать всю. А чуть выпьешь лишнего, зазеваешься — и ты уже в каком-то темном закутке, с юбкой выше носа. В то время как муж рассуждает о биржевом курсе и операциях с ГКО. Пей кофе, хороший получается, да коньячку не забудь добавить. Вкусно!

— А ты, значит, хотела сегодня снова встретиться с этим странным писателем по кличке Ал?

— Это не кличка, просто его так называют друзья.

— Но — хотела?

— Да, хотела. Потому что вчера мы не все вопросы решили.

— Интересно, какие это вопросы ты решала с моим писателем? Нужно было выяснить, не псих ли он, так для этого достаточно полчаса поговорить с человеком. А уж если пойти к нему домой, так и десяти минут хватит, чтобы все понять.

— Знаешь, Ленка, мне почему-то кажется, что это мой писатель. Ты уж извини, но так получилось, что я встретила человека, с которым мне хочется быть вместе. Ну вот хочется, и все тут.

— Понравился он тебе, да? Хороша подружка, говорит, что для меня старается, а сама…

— Но ты ведь и не собиралась встречаться с ним.

— Я же не дура, звонить по всяким сумасшедшим объявлениям.

— Тогда почему же обижаешься?

— И не думаю обижаться. Просто интересно: такая забота обо мне, и вдруг выясняется, что я всего лишь прикрытие для твоих любовных похождений! Замечательно! Ты и Леве, наверное, сказала, что была у меня. А если он позвонит и спросит? Я что, врать должна? В таком случае хоть бы предупредила.

— О чем?

— О том, что у тебя любовь с писателем по кличке Ал.

Светлана глотнула кофе с коньяком, поставила чашку на мраморную столешницу и задумчиво подперла кулачком подбородок.

— Да я и сама не думала, что так получится, — тихо произнесла она. — До вчерашнего вечера я старалась для тебя, но вдруг поняла… нет, это невозможно объяснить.

— Это еще почему?

— Не могу объяснить… Если бы ты видела Ала, ты бы сама все поняла. Мы сидели в его квартире, пили шампанское с ананасами, разговаривали, ничего такого не было, и, знаешь, так хорошо было, так интересно… Вот как с тобой, когда ты не злишься, только еще лучше.

— Очень толково объяснила, — засмеялась Лена. — А что Лева сказал, когда ты так поздно вернулась?

— Он еще позже вернулся. Понимаешь, Ленка, я знаю, что у Левы есть другая женщина.

— Знаешь? — ужаснулась Лена. — И терпишь?

— Я это чувствую. Она появилась в прошлом году, после того как он вернулся из командировки в Женеву. Уехал один человек, приехал совсем другой. Если ты все время рядом, это нетрудно понять. С тех пор все и пошло наперекосяк. А вчера он даже не потрудился объяснить, где шастал до полуночи. Ну и, конечно, меня ни о чем не спрашивал. Такая вот у нас теперь семейная жизнь. Думаю, что долго это продолжаться не может.

— И ты решила найти себе другого… третьего уже мужа?

— Нет, поначалу я и вправду хотела помочь тебе. Но когда узнала получше Ала, поняла, что он хороший человек.

— Влюбилась?

— Отстань! Я такие слова уже и слышать не могу.

— А лишиться всего этого, — Лена обвела взглядом уютную, красивую кухню, — можешь?

— Ты забыла, что есть еще мамина квартира. Там тоже кое-что имеется. На первое время хватит. Ну и, конечно же, пойду снова работать, я все же экономист по профессии, и как ты знаешь, до знакомства с Левой в солидной фирме служила. Зря ты пугаешь меня, Ленка.

— Ладно, больше не буду, поступай как знаешь. Ты у нас взрослая девушка. Расскажи лучше, когда ты поняла, что он хороший человек со скверным характером и дурными привычками? С первого взгляда?

Светлана задумалась. Пожалуй, с первого взгляда он ей не понравился. Потом выяснилось, что он сочинил стихотворение, которое она помнит, и это ее заинтересовало. Но не больше. Потом — его изумленные глаза, когда они встретились, разговор о буржуях, ананасах и рябчиках, за которым она не заметила, как согласилась пойти к нему. Потом… слезы на его глазах. А как он смотрел на нее! Как верный пес, готовый умереть за хозяйку, только бы она изредка гладила его. И то, что она расслабилась и едва не совершила глупость (отдаться мужчине, которого видишь второй раз в жизни, — это все же глупость!), было просто жалостью, и ничем больше. Но сцена с незадачливым водителем черной «волги» показала, что рядом с нею не пес, а тигр! Дикий, необузданный зверь. Который… слушается ее! Сколько страсти, сколько ярости было в его словах, в его движениях, настоящей, не показушной, ведь пистолет в руке водителя был настоящим! А сколько силы — как он приподнял машину!

Но и тогда она все-таки не понимала, хочет ли встречаться с ним еще или вполне достаточно того, что было? И только ночью, ворочаясь без сна, соединила все воспоминания в единую картину и вдруг почувствовала: да, да, она хочет увидеться с ним, хочет быть с ним рядом, хочет, хочет!

— Нет, не с первого взгляда. — Светлана допила кофе, налила себе еще, добавила коньяка, вопросительно посмотрела на Лену. Та утвердительно кивнула. Наполнив чашечку подруги, Светлана усмехнулась. — Не с первого взгляда, а после долгих, мучительных раздумий и тщательного анализа всего, что было. Тебя такой ответ устраивает?

— Другого все равно от тебя не дождешься, — махнула рукой Лена. — Но я вот что хочу сказать. Мне жутко интересно посмотреть на этого необыкновенного писателя. Ты хоть книги-то его видела? Может, он все наврал?

— Конечно видела, с его портретом. А какие люди ему свои книги дарили!

— А кто такой Макс, который столь любезно согласился познакомиться со мной? — неожиданно спросила Лена.

— Ох, совсем вылетело из головы! Я же собиралась поговорить с тобой про этого Макса, на самом деле его зовут Максим Данилов, он тоже писатель. Недавно вышла его книга, на всех лотках продается, сама видела.

— Поэтому я и должна с ним знакомиться? Здрасьте, вы написали книгу и теперь желаете со мной пообщаться? Ну что ж, я бедная, никчемная, никому не нужная, безумно рада такому счастью! Этого ты от меня ждешь, милая?

— Максим — приятель Ала. Ты — моя подруга. Я просто подумала, что было бы неплохо встретиться нам вчетвером. Почему бы и нет? А вдруг он тебе понравится?

— Прямо в той квартире, где ты была вчера?

— Ну да.

— Выходит, я еще большая дура, чем ты!

— Почему?

— Ты звонила по сумасшедшему объявлению, но шла в гости к человеку, о котором уже имела какое-то представление. А я должна идти встречаться с кем-то, даже не зная, как он выглядит! Можешь передать этому Максу — мне он не нужен.

— Ал говорил, что парень симпатичный, без вредных привычек и с ангельским характером. Ленка, перестань корчить из себя непонятно кого! Пообщаешься с писателем, не понравится он тебе — ну и скажешь ему: «Чао, малыш! Пиши дальше».

— Перестань принимать меня непонятно за кого, — решительно отрезала Лена.

— Ну, сегодня все равно ничего не получится. И кто тебя просил брякнуть Алу, чтобы он позвонил завтра?

— Я думала, тебе нужно подумать, посоветоваться со мной, а уж потом и решать. Разве я могла представить, что тебе не терпится опять увидеть его?

— Завтра, да? Тогда сделаем вот что, Ленка. Уж если ты не желаешь идти к Алу в гости, мы устроим пикник на берегу Москвы-реки. Это ведь не возбраняется выпускницам пансионата благородных девиц? Я, когда шла по берегу к Филевской пойме, видела много замечательных уголков, где можно расположиться. Разведем костер, сделаем шашлыки, будем купаться! Ну?

— И пить шампанское с ананасами? — ехидно спросила Лена.

— К шашлыкам нужно красное вино. Пусть купят «Кинзмараули» или «Хванчкару». Немедленно соглашайся, Ленка! Теперь у тебя нет ни одной причины для отказа.

— Они купят вино, мясо для шашлыков, а мы наденем сарафаны и будем ждать, когда нас начнут кормить и поить. А потом плакать пьяными слезами и умолять отпустить?

— Ну, какая же ты! Настоящая учительница! Если так опасаешься, возьмем с собой Билла. Ты же помнишь, как он «поговорил» с нахалами, которые приставали к нам? И учти — это последнее мое слово. Откажешься — обижусь.

— А завтра не ожидаются собачьи магнитные бури? — со смехом спросила Лена, вспомнив свой первый телефонный разговор с писателем по кличке Ал.

Глубину синего неба беззвучно прорезал серебристый крестик самолета, оставляя за собой белый пенистый след. Запрокинув голову, Светлана молча следила за его полетом.

— Ждешь, когда он напишет «Я тебя люблю», как в песне группы «Браво» про мальчиков-романтиков? — с иронией спросила Лена.

Они сидели на зеленой лужайке под сенью старой липы. Прямо рядом, за тропинкой серебрилась на солнце Москва-река. Рядом лежала их одежда и сумка с овощами и двухлитровыми пластиковыми бутылками с пепси-колой. Верный Билл, как обычно, устроился в кустах неподалеку. Он уже успел искупаться и теперь подремывал, положив на лапы массивную голову.

— Этот не напишет, — вздохнула Светлана. — Он же меня совершенно не знает.

— А твой неподражаемый Ал не умеет летать. И вообще, все твои романтические штучки, моя дорогая, самый настоящий бред. Сама влипла в какую-то историю и меня втравливаешь. Ну где это видано, чтобы женщины пришли раньше мужчин и сидели, ждали их?

Лена искренне сожалела о том, что поддалась на уговоры подруги и согласилась поучаствовать в этом странном пикнике. Это же кошмар — Светка познакомит ее с каким-то мужчиной, и нужно будет битых два-три часа уделять ему внимание, разговаривать, улыбаться! А если он ей противен? Если станет приставать с глупыми намеками и предложениями? Светка-то на своего Ала любоваться будет! И уйти вряд ли получится… Вот дура, что согласилась!

— А где видано, чтобы мужчинам говорили: идите от Филевского парка по тропинке вдоль берега Москвы-реки и смотрите направо, так и найдете нас, а сами приходили позже их? Кого, интересно, они искать будут? И где?

— Твоя дурацкая идея! — сердито махнула рукой Лена. — Договорились бы встретиться у метро или на конечной остановке автобуса, пусть бы они подождали нас. Просто и естественно. Да тебе же все нужно с какими-то выкрутасами. Теперь вот сидим, ждем, когда нас начнут шашлыками кормить и вином поить! Две дуры!

— Ох-ох, расстоналась! Перестань корчить из себя неврастеничку, Ленка. Ты же у нас очень воспитанная и спокойная девушка. Мы сидим на бережку и отдыхаем.

— Не сидим, а ждем! — упрямо сказала Лена. — И, между прочим, если мне этот Макс не понравится, я уйду через полчаса. А ты обязана сделать так, чтобы он не увязался со мной.

— А если понравится? — с усмешкой спросила Светлана.

— Очень сомневаюсь!

— А вот и они. — Светлана вскочила. — Почти не опоздали, если учесть, что мы далековато забрели от Филевского парка.

— Привет! — закричал Алтухов, перепрыгивая через густые заросли бурьяна.

Он так стремительно рванулся к Светлане, что это не могло не привлечь внимания верного Билла. Глухо ворча, он выбрался из-под кустов и уставился на Алтухова.

— Осторожнее, Ал! — крикнул Данилов, машинально перекладывая тяжелую сумку в другую руку. Всю дорогу ее нес Алтухов, но в Филевском парке убедил приятеля, что богатые сумки не носят, это делают их менее состоятельные друзья.

— Билл? Привет, старина! — радостно улыбнулся псу Алтухов. — Как поживаешь? Вижу, искупался уже. Ну иди, отдыхай. Отдыхай себе и ни о чем не думай, теперь на вахту по охране твоей драгоценной хозяйки заступаю я!

Он хотел обнять Светлану, закружить на этой зеленой полянке, но в последний момент передумал, встал перед нею на одно колено и галантно поцеловал ручку. Билл еще раз оскалил свои страшные клыки, но на сей раз это было похоже на ироничную усмешку. И последовал совету Алтухова — лениво полез на облюбованное место в спасительной тени прибрежной зелени.

— Что случилось, почему ты вчера не смогла прийти?

— Мы готовились к пикнику, — улыбнулась Светлана.

Алтухов с восхищением посмотрел на ее стройную фигуру в купальнике. На сей раз купальник не был столь откровенным, как тот, в котором Светлана загорала вместе с Леной несколько дней назад, и, может быть, поэтому она выглядела еще обольстительнее. Алтухов покачал головой:

— Ты фея, ты сказка, ты принцесса! — простонал он.

— Ал, давай же познакомим наших друзей, а то я неловко себя чувствую, да и они тоже.

— Сначала цветы! — провозгласил Алтухов.

Он выхватил у Данилова сумку, достал огромную красную розу, с поклоном протянул Светлане. Потом достал еще одну и, не раздумывая, протянул Лене.

— Рад с вами познакомиться, Леночка, это от Макса.

— Передайте Максу мое огромное спасибо, — усмехнулась Лена.

— Пожалуйста, — сказал Данилов, протягивая Лене руку. — Приятно познакомиться, меня зовут Максим Данилов.

— Лена. Скажите, ваш приятель Ал всегда дарит цветы дамам от вашего имени? А вы за это сумки таскаете?

— Что поделаешь, — пожал плечами Данилов. — Он богатый писатель, а я бедный. Приходится иногда и сумки таскать, чтобы добиться благосклонности корифея.

Это прозвучало так убедительно, что все засмеялись. Лена прищурилась, разглядывая нового знакомого. Он был полной противоположностью Алу: невысокий, худой, аккуратно подстрижен, вежлив. Если судить по одежде, она бы сказала, что богатым писателем является скорее Данилов, но кто их поймет, этих писателей! Они же любят шокировать общественность своим поведением и одеждой. И, наконец, он был вполне симпатичным и приятным молодым человеком. Не так уж и плохо, что она согласилась на эту встречу.

— Ох, не притворяйся, Макс! Мы ведь на «ты» все, да? — не переставая смеяться, возразила Светлана. — Я видела, твоя книга повсюду сейчас продается и люди покупают. Разве такой автор может быть бедным?

— Видишь ли, Света, — улыбнулся Данилов. — Пишу я медленно, платят мне мало, потому что писатель Данилов не так известен читателям, как некая… скажем, Анжелика Бюст, — и посмотрел при этом на Алтухова.

— Я не Бюст, — возразил тот. — Я — Барбара Брест. Но все это — коммерческая тайна.

— Бюст, Брест, Брюст — какая разница, — пожал плечами Данилов. — Главное, что именно поэтому я вынужден таскать сумку за моим более удачливым и состоятельным коллегой.

Алтухов с некоторым напряжением выслушал Данилова и с облегчением улыбнулся.

— Я много наслышан о вас, Светлана…

— Мы же на «ты», — напомнила она.

— О тебе, Света. И теперь только понимаю, почему мой друг Ал в последние дни стал похож на тигра в клетке. Он даже о своих вредных привычках стал забывать, это просто фантастика.

— Нет, он о них вспоминает… иногда, — сказала Светлана. — Когда разговаривает с жадным шофером-частником.

— А у вас, говорят, ангельский характер? — спросила Лена; ее слегка задевало, что внимание обоих мужчин было направлено на подругу.

— Светлана только что поправила меня, следовательно, и я имею право напомнить тебе, Лена, что мы на «ты». Ну-у… это смотря с кем сравнивать. Если с Алом — пожалуй, так оно и есть. Если со строгой учительницей — пожалуй, нет.

Лена задумалась, пытаясь понять: намек на ее профессию, это что? Замаскированная насмешка?

— Какой хитрый! — воскликнула Светлана. — Ну что же мы все разговариваем да разговариваем? Ал, как обстоят дела с шашлыками и вином?

— Отлично! Я думаю, нам нужно разделиться на некоторое время. Мы с тобой пойдем собирать дрова для костра, а Макс и Лена займутся шашлыками.

— И всем остальным, — сказала Светлана. — Мы еще овощей купили, луку, зелени, пепси.

— Что значит «всем остальным»? — усмехнулась Лена, поглядывая на Данилова. Он был совершенно спокоен.

— Тем, что у нас есть, — пояснила Светлана.

Данилов улыбнулся и добавил:

— В сумках и пакетах.

— Ну да, — подтвердила Светлана и вдруг рассмеялась, глядя на подругу. — А ты думала — где?

Лена выразительно покрутила пальцем у виска.

— Какие вы разные, — заметила она, когда Алтухов и Света удалились в поисках сучьев для костра.

— Одинаковых людей не бывает. — Данилов принялся доставать из сумки бутылки с вином, кастрюльку с маринованным мясом, хлеб, кетчуп. — Ты, похоже, обиделась, когда я упомянул про учительницу. Извини, я просто хотел сказать…

— Ну вот еще! — перебила его Лена, тоже вытаскивая продукты из пластикового пакета. — Я и в самом деле учительница. Бедная. Получаю триста тысяч в месяц, но в сентябре обещали прибавить. Живу с мамой, шумных компаний не люблю, и вообще — «синий чулок». Но богатого мужа не ищу.

— Женщине трудно одной, — посочувствовал Данилов. — Но я тебя понимаю больше, чем кто-либо другой. У меня была богатая жена, к счастью, мы расстались. Выходит, мы бедные, а те, кто занят поисками дров, — богатые? Интересный расклад.

Как просто и спокойно он говорил об этом. И вряд ли — серьезно. Интересно, кто он на самом деле? Похоже, не такой уж бедный и скромный, как пытается казаться. Лена посмотрела на него и улыбнулась.

— Не только бедные и богатые.

— Что же еще?

— Они светлые, а мы темные.

— Да? Действительно. А я как-то не обратил на это внимания. Ну что ж, Алу нравятся блондинки, а мне — брюнетки.

— Это что, намек?

— Нет, просто констатация факта. Кстати, ты очень красивая… учительница.

«Началось», — подумала Лена, но почему-то это даже понравилось ей. Однако Данилов больше ничего не сказал, молча нанизывая куски мяса на шампуры. Лена резала овощи и ждала, что же он еще скажет? Или, может быть, предпримет? Наконец, не выдержав затянувшейся паузы, она спросила:

— А почему вы разошлись с женой?

— Она была выше условностей. Делала то, что хотела. Но когда укатила в Женеву с директором банка, в котором работает, я собрал самое необходимое и ушел. Теперь снимаю угол, но ничуть не жалею о том, что сделал.

— А она? Я слышала, хочет вернуться к тебе?

— Теперь, когда у меня вышла книга, да. Но это исключено. Не потому, что я такой гордый, просто… — Он посмотрел ей в глаза, невесело усмехнулся. — Просто я не люблю ее.

И этот взгляд, и спокойный голос, в искренности которого трудно было усомниться, понравились Лене.

— Наверное, трудно было?

— Нет.

— Странно… Ты что, женился из-за денег? А потом, когда встал на ноги, преспокойно ушел?

— Нет. Я любил ее. Трудно было жить вместе последние месяцы. Больно, обидно. Но когда ушел, я по пятнадцать часов в сутки писал роман и так увлекся работой, что ни о чем больше не думал. Все эмоции остались на бумаге, в том самом романе, который сейчас продается.

Данилов был не совсем искренен, «Рассвет над розовой вуалью» он написал спустя несколько месяцев после того, как ушел от Марины, а боль свою заглушал работой над другим романом, но говорить о том, что «Рассвет…» его третья книга за последний год, было нельзя. Он ведь представился бедным писателем, который медленно работает и мало получает.

— Я обязательно куплю и прочту твою книгу, — сказала Лена и, не удержавшись, спросила: — А сколько она стоит?

— Я подарю тебе. — Данилов невозмутимо укладывал шампуры с мясом на полиэтиленовый пакет. — С автографом. Прекрасной учительнице от бедного писателя Данилова.

Лена старательно отрезала зеленые «вершки» редиски, складывая на тарелку сочные красные «корешки». Последние слова Данилова не понравились ей, показались насмешкой. Она резко встала, повернулась к нему, собираясь сказать, что не нуждается в подарках и, если нужно будет, сама купит книгу. В то же самое мгновенье поднялся с корточек и Данилов. Что он хотел сказать, она так и не поняла, потому что совсем неожиданно их губы оказались в сантиметре друг от друга, и (а вот это почему-то не показалось Лене неожиданностью) Данилов нежно поцеловал ее.

Тем не менее Лена возмутилась.

— Это еще что значит? — сердито спросила она. — Думаешь, если писатель, так тебе все можно?

— Нет, — он улыбнулся, покачал головой. — Извини, но… я просто не мог удержаться. Это получилось… — Он развел руками, смущенно улыбнулся. — Как-то само собой. А тебе… это было противно? Ты совсем не хотела этого?

— Не хотела, — отрезала Лена и тут же поняла, что сказала неправду. Не ждала, что он поцелует ее через пятнадцать минут после знакомства, — да. А вот сказать, что это было противно, — язык не поворачивался. — Пожалуйста, больше не надо, — неуверенно добавила она.

— Хорошо, — согласился Данилов.

Его темные глаза смотрели на нее, с нежностью, и взгляд этот был сродни поцелую. Лена опустила ресницы.

— Есть много причин, их знает каждый воспитанный человек, — сказала она. — Стоит ли перечислять?

— Официальных, — уточнил Данилов. — И на каждую причину есть контрпричина, опровергающая ее. Этот невинный поцелуй сделал меня счастливым, так хорошо я давно себя не чувствовал. Правда-правда. Разве это плохо — сделать человека счастливым?

— Это хорошо, но не любым способом. А мои чувства, мое отношение ко всему этому как-то учитываются или нет?

— Разумеется. Если тебе не нравится, я не почувствую себя счастливым… Но вот же — чувствую.

— С тобой трудно спорить, — улыбнулась Лена.

— А зачем?

Его губы снова потянулись к ней, но на сей раз она со смехом отстранилась.

— Надо еще посмотреть на твое поведение, стоит ли делать тебя счастливым или лучше оставить все как есть.

— Давай попробуем что-то изменить? Господи, мне так хорошо с тобой. Хоть бы Ал и Света еще час-другой собирали дрова!

— А вот дрова, кому дрова? Меняю на шашлыки, готовые к употреблению! — раздался с тропинки зычный голос Алтухова.

Лена еще пуще залилась смехом.

— Чтобы приготовить шашлыки, нужны дрова! — воскликнула она. — Иначе как же они станут… готовыми к употреблению?!

— Запросто! — уверенно сказал Алтухов. — На огне страсти можно приготовить любое блюдо! У вас как, уже есть этот огонь или еще нет? Что-то, я вижу, намечается, но пока что не огонь. Так что придется отдать вам дрова за просто так. Правильно я говорю, Света?

— Учитывая то, что у тебя скверный характер, я довольна твоим поступком, дорогой, — улыбнулась Светлана.

По ее сверкающим глазам и чуть припухшим губам Данилов понял, что большую часть времени они с Алом целовались. Но дров принесли достаточно — неподалеку стояло наполовину засохшее дерево, и Алу ничего не стоило наломать толстых сучьев.

— У меня еще и вредных привычек много, — сказал Алтухов, сбрасывая сучья рядом с шампурами. — Я вижу, Лена уже приготовила неплохую закуску, так, может, мы немного выпьем?

— Я — за! — будто примерная школьница, подняла руку Светлана и посмотрела на подругу.

— Если только понемножку, — неуверенно пожала плечами Лена.

Данилов достал из сумки две бутылки, одну с «Хванчкарой», другую с «Кремлевской де люкс», и пластиковые одноразовые стаканчики.

— «Если женщина просит…» — вспомнил он слова популярной некогда песни, выразительно поглядывая на Лену.

— Ну и хитрец же ты, Макс, — покачала головой Лена и легонько шлепнула его по плечу.

Алтухов одобрительно улыбнулся.

Прозрачные, голубоватые язычки пламени лениво колыхались над ярко-красными углями. Розовые куски мяса аппетитно поджаривались на стальных шампурах. Время от времени Данилов обрызгивал мясо белым вином «Вазисубани», купленным специально для этого. После рюмки водки, которая на самом деле оказалась полным пластиковым стаканчиком, Алтухов изъявил желание искупаться, и Светлана охотно составила ему компанию. Приглядывать за шашлыками оставили Данилова, как специалиста по этому блюду — краснодарец, южанин, следовательно, знает, как приготовить мясо. Данилов не возражал, купаться ему не хотелось, а вот побыть наедине с Леной — да. Если, конечно, она не уйдет купаться вместе со светловолосой парочкой. И она осталась.

Это было похоже на обещание.

— Давай помогу тебе, только скажи, что делать, — попросила Лена.

— Хорошо здесь, правда?

— Хорошо, — Лена задрала голову, разглядывая верхушки деревьев на фоне синего неба. — А делать-то что? Можешь дать мне какое-то поручение?

— Могу. Но вначале небольшое предисловие. Во-первых, готовить мясо — дело мужчины, и не следует поручать его женщине. Во-вторых, мне хочется постараться для тебя, надеюсь, ты оценишь мои кулинарные способности. А вот теперь и поручение: сиди, наслаждайся погодой, природой, чистым воздухом и жди, когда будут готовы шашлыки.

— Но я не привыкла сидеть и ждать, — настаивала Лена.

— Ты не просто сидишь и ждешь, ты еще и доставляешь мне несказанное удовольствие своим присутствием. Хочется работать за троих и сделать много-много хорошего.

— Несказанное… — задумчиво повторила Лена. — Надо же, слова-то какие. Я уже отвыкла от таких. А вот скажи мне, Макс, если бы Светлана была свободна, кого бы ты выбрал из нас двоих?

— Тебя, — не раздумывая ответил Данилов.

— Почему?

— Не знаю, — честно признался Максим.

— Но ты же писатель, должен понимать природу человеческих чувств. Попробуй, объясни себе и мне, только честно, почему ты обратил внимание на меня? Только потому, что это было запланировано заранее?

— Нет. Это — честно. Я не хотел идти на этот… пикник. И пошел лишь потому, что Ал говорил.

— Надо же, и я не хотела идти, и меня упросила Светка. Ну вот мы встретились, и что ты увидел?

— Красивую смуглолицую женщину с каштановыми волосами. Мне не нравятся блондинки.

— А если бы мы обе были смуглолицыми? — продолжала допытываться Лена.

— Светлана тоже красивая женщина. Я рад за Ала, но видишь ли… мне никогда не сможет понравиться женщина, которая ищет приключений, отыскивая в газетах объявления о знакомствах. Тем более идти на встречу по такому странному объявлению. Не знаю, что ею движет: деньги или страсть к приключениям, но принять этого не могу. Вот с тобой мы встретились случайно, и это замечательно.

Лена задумалась. Это категоричное заявление расстроило ее. В общем, она и сама так думала, но ведь в данном случае Светка пошла на встречу с Алом ради нее, выходит, это она, Лена, готова была познакомиться по объявлению, сулящему богатого приятеля! Если он узнает…

— А мне не нравятся писатели, которые пишут всякую белиберду под псевдонимами ради денег, — с усмешкой сказала она, чтобы, упрекнув его друга, оправдать подругу. — Я бы никогда не стала встречаться с таким. Если уж он свой талант продает, значит, и все что угодно может продать. Мне нравится, что ты, Макс, пишешь о том, что сам пережил, и не стараешься угодить читателям.

Теперь уже Данилов задумался. Серьезное заявление! Слышал бы ее Ал, надулся бы от гордости, несмотря на то, что камень был брошен как бы в его огород. Она же, сама того не подозревая, высказала его мнение о творчестве. Хорошо, хоть Лена всей правды не знает, нужно будет предупредить Ала, чтобы ни в коем случае не рассказывал Светлане о том, кто есть кто.

Между тем Алтухов, шумно отфыркиваясь, карабкался наверх по прибрежному обрыву. И, высунув голову, нос к носу столкнулся с Биллом, наблюдающим за своей хозяйкой с тропинки.

— Не бойся, он своих не трогает! — со смехом сказала Светлана, приглаживая мокрые волосы и ожидая, когда Алтухов подаст ей руку и втянет наверх.

— Это я своих не трогаю, — заявил Алтухов, выбравшись на тропинку. Он встал на четвереньки, сломал ветку, приставил ее к собственному копчику и, покачивая ею, посмотрел на Билла так, будто хотел сказать: «А ты кто такой?»

Теперь Алтухов и Билл были примерно одинакового роста. Светлана захохотала, а пес, похоже, решил, что общаться с подобными существами — ниже его собачьего достоинства, и, презрительно зевнув, затрусил на свое место в кустах.

Данилов и Лена улыбались, наблюдая за Алтуховым.

У всех было прекрасное настроение.

— Почему она скрывает, где живет, почему?! — в который уже раз повторил Алтухов, стуча кулаком по журнальному столику.

— Телефон свалишь, Ал, — лениво откликнулся Данилов. Он сидел в другом кресле, прикрыв глаза. — И не пей больше, завтра будет голова болеть. Допил водку — и хватит. Оставь «Вазисубани» на завтра, опохмелишься.

— Нет, Макс, ты мне скажи, почему она не позволяет проводить себя? Ведь все так замечательно было: посидели, выпили, шашлыки — высший класс, водка, зелень, а женщины!.. Особенно Светлана! А потом как-то быстро все кончилось. Это неправильно!

— Все было действительно прекрасно. И расстались мы нормально.

— Это ты — нормально! Проводил свою Ленку до подъезда, узнал, в какой квартире она живет, телефон, договорился, что завтра позвонишь… А я — нет! Я, получается, тоже провожал не Свету, а Ленку.

— Не передергивай, Ал. Ты провожал свою Светлану, просто она решила заглянуть в гости к Лене, и мы проводили их обеих. Конечно, они могли бы пригласить нас в гости, но теперь я думаю, все было сделано правильно. Мы познакомились, получше узнали друг друга, и, кажется, все остались довольны. Теперь нужно подумать об этом, решить, как вести себя дальше. Нормально.

— Ничего подобного! — закричал Алтухов и потянулся к бутылке с «Вазисубани», но Данилов вовремя убрал ее подальше. — Я до сих пор не знаю номер телефона Светланы. Не знаю, где она живет, чем занимается! Сказала, что служит в какой-то фирме. Ну и что? Если в фирме, то зачем откликнулась на объявление?! В фирме и без писателей можно заработать прилично. Я ничего не понимаю, Макс!

— А раньше о чем думал? Выяснил бы все сразу.

— Раньше думал о том, как бы еще раз увидеть ее. Кем бы она ни была, пусть даже самой последней шлюхой, только бы увидеть, услышать ее, понимаешь? И — ни о чем больше. А теперь чувствую — она хорошая, умная, добрая, она любит меня, и я влюбился, Макс, по уши. И хочу понять ее. Не для того, чтобы выведать какие-то тайны, плевать мне на них, а для того, чтобы знать: может что-то или кто-то помешать нам быть вместе? Если да, я уже сейчас пойду и уничтожу это препятствие. В щепки разнесу! Может, у нее муж есть, а?

— Может, и есть, — кивнул Данилов.

— Заткнись, Макс! — в ярости заорал Алтухов. — Думай, что несешь!

— Ты спросил, я ответил, — спокойно сказал Данилов. — А почему это тебя пугает? Светлана действительно влюблена в тебя, это заметно невооруженным глазом. Что бы там ни было — сейчас она твоя. Но пока не хочет, чтобы об этом кто-то знал. Причины могут быть самые разные, в том числе и наличие мужа. Тут все ясно, а вот Лена… Слушай, как здорово, что ты уговорил меня пойти на этот пикничок! Прекрасная женщина. Кажется, и я начинаю пробуждаться…

— Да что Лена, — махнул рукой Алтухов. — С нею все ясно. Ты ей понравился, где она живет — знаешь, телефон знаешь. Учительница, с виду тихая, скромная, но в тихом омуте черти водятся.

— Что ты имеешь в виду? — Данилов выпрямился в кресле, уставившись на приятеля.

— Не дергайся, ничего плохого. Страстная женщина, горячая, но долгое время скрывала это. Если растормошишь ее — в Сибирь за тобой побежит. Опять у тебя все просто и ясно, а у меня сплошные загадки, черт побери!

— Я и сам такой, меня тоже растормошить нужно, и, похоже, она уже сделала это. — Данилов снова откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.

— Вот позвонишь ей завтра, и начнете тормошить друг друга. А Светлана не такая. Она простая, открытая, естественная. Тем более странно, что я завтра не могу позвонить ей! Не могу пригласить к себе. Кошмар! Так здорово было на берегу, так хотелось продолжить это, не только мне, и ей хотелось! И вдруг — взяли и расстались. Это ты со своей деликатностью виноват, я бы что-нибудь обязательно придумал.

— В следующий раз придумаешь. Кстати, Лене не нравится, когда писатели сочиняют ради денег. Так что ты, пожалуйста, не проболтайся о трех моих романах. Она так серьезно об этом говорила. Учительница, филолог!

— Правильно говорила. Черт побери! Когда простились с ними, у меня в душе такая злость была, хотелось автобусную остановку разломать.

— Ты вместо этого с двумя мужиками чуть было не подрался в автобусе, — напомнил Данилов. — Уже кулаками стал размахивать, хорошо, я вовремя оттащил тебя, не то были бы неприятности.

— Набил бы им обоим морды, и все дела, — хмуро ответил Алтухов. — В следующий раз подумали бы, как материться в автобусе.

— Ну вот что, блюститель автобусной морали, давай-ка мы ляжем спать? Возвращаться домой тебе не имеет смысла, поздно уже. Я устроюсь на кухне, на раскладушке, а ты располагайся на диване. Все хорошо, к чему еще думать, страдать?

— Все хорошо, верно. А было бы прекрасно, если б мы провели эту ночь… ты с Леной, а я…

— Нет, Ал, в таких делах не следует торопить события. Всему свой срок. Мы с Леной еще не готовы к этому.

— А мы со Светой давно готовы. Но ты все время мешаешь. То приперся, начал трезвонить в квартиру в самый неподходящий момент; то преспокойно соглашаешься, что пришло время расставаться. Хоть бы спросил у меня, что делать дальше.

— А я и сам знаю. Спать. Завтра я позвоню Лене, а потом ты с нею поговоришь о Светлане.

Длинный, тревожный звонок в дверь распорол душный полумрак комнаты.

— Это еще что такое? — удивился Алтухов.

— Не знаю, — пожал плечами Данилов, направляясь к двери. — Кто-то в гости пожаловал, сейчас увидим кто.

— А может, послать его? Какого хрена приперся в одиннадцать вечера без звонка? — Алтухов нервно выдернул из пачки сигарету, закурил.

Но Данилов уже открыл дверь и замер от неожиданности.

На пороге стояла Марина. В легкой синей блузке и белых модных брюках, красивая, с затаенной злостью в зеленых глазах.

— Здравствуй, Макс. Может, пригласишь меня в комнату, или я не вовремя? У тебя гости?

— Проходи, — посторонился Данилов, пропуская Марину в квартиру. — У меня действительно гости. Ал, помнишь его?

— Этот пьянчужка и буян? — презрительно спросила Марина.

— Талантливый писатель и прекрасный человек, — поправил ее Данилов, опасаясь, как бы Алтухов не услышал ее столь нелестное мнение о себе и не устроил бы скандал.

Марина вошла в комнату, наморщила нос, почувствовав запах сигаретного дыма.

— Ты можешь не курить в комнате? — раздраженно спросила она Алтухова, который удивился не меньше приятеля, увидев, кто пожаловал в гости.

— А ты чего пришла? — хмуро спросил Алтухов. — Директора банка своего потеряла? Здесь его нет, поищи в другом месте.

— Не смей хамить мне! — крикнула Марина. Видно было, что она пришла в эту квартиру взвинченная до предела. — Макс, ты можешь отправить этого… человека домой? Нам нужно поговорить, дело срочное и очень важное.

— Поздно уже, — опустив голову, сказал Данилов. — Если у тебя дело, пошли на кухню, поговорим. А вообще-то мы уже спать собирались.

— Уж не вдвоем ли? — язвительно спросила Марина.

— Вдвоем, — пробасил Алтухов. — Только один на кухне, а другой в комнате. Думаешь, если сама бросаешься на шею каждому директору банка, так и все другие тоже извращенцы?

— Макс, я тебя очень прошу, убери этого человека! После нашего телефонного разговора мне трудно было решиться на этот визит. Но я все же решилась. В третий раз прихожу к тебе сегодня! Но слушать хамские речи — это уже выше моих сил. Пожалуйста, сделай, как я прошу.

— Извини, Марина, но я обещал Алу устроить его здесь.

— Черт с тобой, — неожиданно сказал Алтухов, вскакивая с кресла. — Макс, я лучше уйду. Сам знаешь, какое у меня настроение, а с бабами я не воюю. Завтра позвоню, договоримся, что будем делать. Все нормально, я не обижаюсь, да и ты понимаешь, что тут моя помощь тебе не нужна. Если б директор банка пожаловал, тогда другое дело. Пока!

Он вскинул на плечо свою сумку и стремительно вышел.

Марина сама заперла за ним дверь, благо замок был простейшим, вернулась в комнату, села на диван. Данилов молча следил за ее нервными передвижениями, стоя у двери комнаты и ожидая, когда она объяснит цель своего визита.

— Не ждал меня, да? — спросила Марина, облизнув пересохшие губы. — Душно у тебя тут. Может, предложишь своей жене чего-нибудь выпить?

Данилов достал из-за кресла бутылку «Вазисубани», принес из кухни фужер, налил вина, протянул Марине.

— Бывшей жене, — напомнил он при этом.

— По закону — настоящей. Между прочим, я имею право на часть твоих гонораров.

— Пришла, чтобы сообщить мне об этом? Скажи, сколько тебе нужно, если смогу, дам. Но, честно говоря, мне трудно забыть твои постоянные заявления о том, что в материальном плане ты не зависишь и никогда не будешь зависеть от мужа.

— Так оно и есть. Да это я просто так сказала.

— Тогда говори, зачем пришла. Я действительно устал и хочу лечь спать.

Марина молча смотрела на него, склонив набок голову. Зачем пришла? Так уж получилось, что к вечеру осточертело все: и банк, и Савин с его ожидающим взглядом. Домой, к непременному семейному ужину с хитрыми разговорами отца о том, что надо бы определиться в личной жизни, возвращаться тоже не хотелось. О своей квартире в Крылатском и говорить не стоит, сидеть там в одиночестве — мука смертная. Но был же в этом городе человек, написавший, как он любил ее, как страдал без нее, и это не было враньем, потому что многое из этой книги она видела и знала. Правда, совсем с другой стороны. Позавчера он был холоден с нею, разговаривая по телефону, но прошло время и унесло ее злость. Пришло другое время и принесло спасительные надежды: наверное, у него было плохое настроение, а еще он не видел ее, вот когда увидит, наверное, заговорит по-другому. Как это объяснишь?

К тому ж еще этот идиот Алтухов оказался в квартире и своим хамством испортил все настроение. Теперь она почти не сомневалась, что пришла напрасно.

— Спать? — переспросила она треснувшим голосом. Отпила глоток вина и сказала: — Хочешь со мной?

Данилов скрестил руки на груди, опустил голову и глухо сказал:

— Нет. Извини, Марина.

Он понял, зачем она пришла, и жалел ее. Красивая, самоуверенная глупышка… То жестокая, высокомерная, одуревшая от вседозволенности, а то наивная, как ребенок, жалкая, беззащитная. Именно эту Марину, вторую, он любил, ее хотел защитить от грязи и пошлости. Не получилось. Потому что лишь малая часть души этой женщины страдала от грязи и пошлости. Да и то не часто. Чаще же она искала наслаждения именно в грязи и пошлости.

Да, не получилось. И слава Богу, что он в конце концов понял это. И нашел в себе силы уйти.

— Макс, это же я. — Она встала с дивана, подошла к нему, положила руки на плечи. — Я, твоя Марина. Прочла твою книгу и все последние дни только и думаю о тебе. Ты ведь о нас написал этот роман, да? Может быть, попробуем все начать сначала? Хочешь, я разденусь? И останусь у тебя? Хочешь, Макс?

— Нет, Марина, нет, — с трудом выговорил Данилов. Он вспомнил настороженные и доверчивые, лукавые и нежные глаза Лены и решительнее повторил: — Нет. Если тебе поздно возвращаться, могу уступить диван, я там Ала собирался уложить, а сам буду спать на кухне. Но между нами все кончено.

— Посмотри, посмотри! — закричала Марина, отстраняясь. — Это же я, я, я! Та, которой ты клялся в любви, которую носил на руках! Я изменилась? Подурнела? Я тебе разонравилась? Открой же ты свои глаза! Посмотри!

— Вижу, — спокойно кивнул Данилов. — Ты все такая же красивая, соблазнительная женщина. Ты — наливное яблочко, которое жаждет куснуть каждый мужчина. Но я-то знаю, что яблочко отравленное. Ты меня травила каждый день, и лишь недавно, год спустя после того, как ушел от тебя, я почувствовал себя здоровым. Это же так замечательно! А ты снова хочешь, чтобы все началось сначала? Нет, Марина.

— Ты врешь, Макс! Ты никогда не избавишься от моей отравы и лучше не пытайся! Я знаю, что ты хочешь меня, ну так возьми, это же твое, это все — тебе! — Она рывком расстегнула пуговицу на брюках, дернула вниз «молнию». Легкая белая ткань с шелестом упала к ее ногам. — Иди ко мне, Макс, я тоже тебя хочу…

Данилов скрипнул зубами, глядя на длинные, стройные ноги, на узкую полоску прозрачных кружевных трусиков. И отчаянно замотал головой, сопротивляясь нахлынувшему вдруг желанию.

— Нет, Марина! Пожалуйста, уходи. Прошу тебя…

— Даже если ты нашел другую, она все равно не сравнится со мной, ну посмотри же, посмотри, сравни нас!

— Да, я нашел другую, — неожиданно для себя выпалил Данилов. — И она действительно другая, тут и сравнивать нечего.

Он круто развернулся и пошел на кухню, резко захлопнув за собою дверь.

— Ты скотина, Макс! — ударил в спину визгливый крик. — Я заставлю тебя пожалеть об этом!

Данилов поставил на плиту чайник, зажег газ. Через несколько минут, услышав, как хлопнула входная дверь, он вернулся в комнату. На стене, прямо над компьютером, нервно алели крупные буквы, торопливо написанные губной помадой: «СКОТИНА!» Данилов с облегчением вздохнул и пошел запирать дверь.

На кухне засвистел вскипевший чайник.

Максим проснулся от собственного крика. «Нет, Марина, нет!»— кричал он во сне. Смятые простыни были влажными от пота. Часы на стене показывали без пяти десять, горячее солнце уже вовсю заливало столицу России жаркими потоками света.

Один и тот же сон снился Данилову всю ночь: он видит яблоко, «белый налив», так называется этот сорт на Кубани, красивое, аппетитное, почти прозрачное, но едва прикасается к нему, как из яблока выползают змеи и начинают обвивать его, угрожая страшными ядовитыми зубами. И тогда он кричал: «Нет, Марина, нет!!!»

Как хорошо, что это был всего лишь сон!

А если бы он вчера поддался ее чарам, если бы неимоверным усилием воли не укротил страстное желание, жажду женщины, вспыхнувшую в нем, сон стал бы реальностью.

Чего она хочет от него, зачем приходила? Неужели и вправду осознала, наконец, что любит, жить без него не может? Вряд ли. Просто она не привыкла проигрывать в вечном споре женщины с мужчиной. Неизменная победительница — славь каждый день, когда я с тобой, и не пытайся вернуть меня, когда уйду. Страстная, умелая в постели, такая, что порою казалась сумасшедшей, хитрая, злая зеленоглазая красавица. Она могла свести кого угодно с ума. А с таким папой — и подавно! И вдруг — мужчина уходит от нее, и это не попытка напугать, образумить ее, не отчаяние, а твердое, осознанное решение.

Уходит.

И не желает ее больше видеть. Отказывается от того, за что многие другие отдали бы все на свете. Ему же предлагается это даром — не берет!

С этим она не может смириться. Вот почему пришла вчера после того, как он сказал по телефону, что не желает ее видеть. Но он устоял, хотя и сейчас дрожь прокатилась по телу, когда вспомнил ее в прозрачных кружевных трусиках.

Максим встал и побрел в ванную. Обычно в таких случаях романисты описывают, а киношники снимают, как герой сует голову под струю ледяной воды, принимает холодный обжигающий душ, отфыркивается, хлопает себя по бокам, орет до тех пор, пока не войдет в норму, станет бодрым и готовым к энергичным действиям. Данилов и сам грешил подобными описаниями, нет-нет да и совал кого-то из героев под ледяной душ, но в жизни предпочитал горячую ванну. И в жаркий июльский день приятно было полежать минут сорок в горячей воде, расслабиться, подумать о предстоящих делах, а уж в холодную, ненастную погоду и подавно. Вот и сейчас он наполнил небольшую, полутораметровую ванну (единственное, о чем жалел, уйдя от Марины, так это об огромной ванне-джакузи в квартире в Крылатском), забрался в горячую воду и долго лежал, вспоминая уже не кошмарный вчерашний вечер, а прекрасный день, тенистую полянку на берегу Москвы-реки, красивую черноглазую женщину, которая пытается казаться строгой, морально устойчивой, как говорили некогда, но это у нее плохо получается. Потому что он почувствовал, что нравится ей, и был как никогда уверен в себе и уже понимал, что эту не совсем удачливую и гордую смуглянку он хочет защищать от грязи и пошлости. Ей это нужно, она поймет, оценит, она будет его верной спутницей, благодарной любовницей и преданным другом.

И ему тоже нужно быть рядом с нею, чувствовать себя сильным, добрым, заботливым. Нежным и ласковым. Чувствовать себя настоящим мужчиной. Любить ее.

После горячей ванны холодный душ — то, что надо. А потом самое время и чайку попить.

В комнате он долго рассматривал написанное губной помадой на стене слово и вдруг рассмеялся. Представил, как Ал попросит ключи и, ничего не подозревая, приведет Светлану в эту якобы свою квартиру. А тут на стене губной помадой выведено: «СКОТИНА!» Светлана ведь помнит, что прежде этой надписи не было. Вот устроит она Алу головомойку!

Недолго думая, Максим сорвал кусок обоев с «помадным» словом, выбросил в мусорное ведро, а потом приклеил на это место календарь, подаренный в издательстве.

И, довольный собой, уселся за компьютер. Полегчало на душе, да и Алу теперь не грозит опасность.

Роман, который он писал сейчас, застрял на описании ненастного декабрьского дня, герой садится в машину и едет по сумрачному, опустевшему городу к своей любовнице. Машина героя никак не могла двинуться с места. Под колесами грязь, слякоть, лужи, она рванулась с места… Да нет, спешить ему вроде бы и некуда. Поехала? Тронулась? С ума, что ли? Дернулась? Выехала? Куда, на встречную полосу?

В раскрытое окно влетал теплый ветер, доносил несмолкаемый шум машин с Кутузовского проспекта, а над крышами домов висело горячее июльское солнце.

Машина в ненастном декабре упорно не желала ехать.

А в памяти жили черные глаза, то настороженные, то смеющиеся, и немой вопрос в них: «А ты не обманываешь меня? Ты и вправду такой, каким кажешься мне?» И золотистые каштановые волосы, и красивый, чуть вздернутый носик.

Лена…

Максим пересел в кресло, набрал номер ее телефона. Долго слушал длинные гудки в трубке, а потом вернулся на свое рабочее место. Ее нет дома, наверное, вышла в магазин… И от этого еще сильнее захотелось услышать ее голос.

А машина в декабре стояла у светофора, и герой уже двое суток не мог доехать к своей любовнице.

Торжествовала старая истина, что писателю лучше всего работается тогда, когда в его душе умирает любовь. Ее нельзя вернуть в реальной жизни, но можно — в жизни иллюзорной, призрачной, бумажно-словесной. И не только вернуть, но и ход событий изменить так, чтобы все казалось более возвышенным, более значимым, более напряженным и загадочным. Нередко бывало, что заурядная интрижка, мимолетное увлечение, о которых бывалые донжуаны забывали на следующий же день, рождали гениальные стихи, повести, романы.

А вот когда в душе рождается новая любовь, работа стопорится, ибо мир иллюзий теряет свою привлекательность. Реальная жизнь торжествует в сердце писателя, ее звуки, запахи и краски волнуют его ум.

Ну и черт с ним, с декабрьским ненастным днем!

«Декабрь не принимает, нелетная погода, — усмехнулся Данилов. — Придется лететь в июль. А мне как раз туда и надо».

Он еще раз позвонил Лене, не дождался ответа и, после недолгого раздумья, отправился гулять. Не сидеть же у телефона, заклиная аппарат: отзовись ее голосом!

На Кутузовском народу было немного — жарко. Максим неторопливым шагом дошел до Большой Дорогомиловской улицы, потом добрался до Киевского вокзала, у которого и в жару не стихала бойкая торговля. Тут можно было купить почти все, что нужно для жизни: от ковров и импортной сантехники до колбасы и пива. Торговали не только украинцы, хотя их было, пожалуй, большинство, но и чеченцы, дагестанцы, белорусы, молдаване.

Международный торговый центр.

А какие диалоги здесь можно было услышать!

— Эй, красавица, слюшь, совсем не покупают твое сало, да?

— Та шо мое сало, оно ж соленое, никуда не денется. А вот твое мясо уже растаяло. Продавай скорее!

— Э-э-э… Мое мясо растаяло не от солнца, понимаешь? На тебя смотрю — и все растаяло, понимаешь? Я подумал: если соединить мое мясо и твое сало, что будет, а?

— Та шо будеть… свинья ж и будеть!..

Международный юмор. Международные связи.

Новые, демократические свинарка и пастух…

Максим часа два бродил между рядами торгующих, а потом купил две бутылки белорусского пива, крепкую гроздь южноамериканских бананов, воблу, вроде бы астраханскую, и вернулся домой.

Он почти не сомневался, что сейчас Лена ответит на его звонок, она уже дома, она ждет, когда он позвонит. Это предчувствие и радовало и волновало, поэтому Максим вначале наполнил фужер пивом и лишь потом, сделав несколько глотков, сел к телефону.

— Да? — послышался в трубке настороженный голос.

— Здравствуй, Лена, это я, вчерашний Макс.

— Здравствуй, Максим… а я думала, это Ал звонит насчет встречи со Светланой…

Голос изменился, он стал теплее, взволнованнее.

— Ты ждала моего звонка?

— Да как тебе сказать… если честно — я бы не удивилась, если бы ты не позвонил.

— Почему ты все время стараешься обо мне плохо думать? Разве я похож на обманщика?

— Нет, не похож. Поэтому лучше ни о чем не думать и не ждать… Если обманешь — кому тогда верить?

— Но ты все-таки ждала?

— Ой, да ну тебя, Максим! Спасибо, что позвонил, а больше ничего не скажу.

— Я с утра тебе звоню, звоню — никто к телефону не подходит. Ты уходила из дому?

— Не уходила, а уезжала к маме. Она в пансионате под Тулой, отдыхает после операции, а я уже несколько дней не навещала ее. Светка со своим Алом совсем закружили голову. У них же связь через меня, вот и сидела на телефоне… дежурила. — Лена засмеялась. — А сегодня прямо с утра купила фруктов, овощей и помчалась к маме. Всего минут пятнадцать как вернулась. А ты, значит, названивал мне прямо с утра?

— Как здоровье мамы?

— Поправляется…

— Это хорошо… Лена, давай встретимся сегодня? Я очень хочу тебя увидеть.

— А нужно ли?

— Ну, пожалуйста, не вредничай.

— И что же мы будем делать?

— Не знаю. Просто погуляем где-нибудь.

— В такую жару?

— Посидим в каком-нибудь ресторанчике.

— В такую жару? — повторила Лена и засмеялась. Она уже поддразнивала его.

— Найдем такой, где есть кондиционеры.

— Давай лучше просто погуляем по берегу Москвы-реки, а то мне лень куда-то далеко ехать.

— Отлично! Ну наконец-то я услышал от тебя добрые слова, Лена! А то уже сомнения всякие начали душу грызть.

— Какие такие сомнения начали грызть твою душу, Макс?

— Те самые, о которых ты только что говорила. Помнишь — если ты обманешь, кому тогда верить? Через полчаса я выезжаю. Где мы встретимся?

— Ой, только не так быстро, мне еще нужно с домашними делами управиться. Давай встретимся в четыре. Я буду ждать тебя на конечной остановке шестьсот пятьдесят третьего автобуса.

— Все-таки ты вредная, Лена. Ну ничего, я терпеливый, дождусь четырех часов.

— Жди-жди, может, и дождешься, — засмеялась она.

Он ждал минут пять, прогуливаясь на конечной остановке и поглядывая в сторону зеленого шестнадцатиэтажного дома, стоящего неподалеку от берега Москвы-реки. Ее дома.

Сюда, в Филевскую пойму, вела только одна дорога, вид которой нагонял жуткую тоску: последнюю треть с ее обеих сторон тянулись унылые серые заводские заборы. И вдруг автобус выезжал на огромную поляну, застроенную современными жилыми домами. Оазис, огороженный от остального мира Москвой-рекой и заводскими стенами знаменитого завода имени Хруничева, где строили космические станции и прочие секретные штучки. Здесь тихо, как в деревне. Изредка проскочит машина по единственной улице — Филевскому бульвару, да проплывет разомлевший от жары автобус. А неподалеку от конечной остановки прогуливаются люди в купальниках и плавках, загорают, играют в бадминтон. Прямо как в Сочи.

Он увидел ее издалека. В голубой юбке и голубой блузке, похожей на мужскую рубашку, она торопливо шагала к остановке. Увидел и помчался навстречу, так хотелось обнять ее, поцеловать…

— Ой, нет, нет, нет… Только, пожалуйста, без глупостей, — Лена предостерегающе вытянула вперед руку, видя его намерение.

— Почему, Лена? Я только хотел поцеловать тебя в щечку, — виновато пробормотал Максим.

— Потому что на нас люди смотрят.

— Да? Ну, тогда не будем целоваться. А что они скажут, если я тебе подарю вот это? — Он достал из сумки три орхидеи, купленные у метро. — Не подумают плохого?

— Нет, не подумают, — улыбнулась Лена, принимая цветы. — Ой, какие красивые! Спасибо, Макс.

— А это еще не все. Уж не знаю, как отнесутся к этому наблюдатели, но назад не понесу. — Он достал из той же сумки бутылку «Мартини» и торт «Птичье молоко».

— Тебе что, делать больше нечего, как тратить деньги на всякие глупости? — укоризненно спросила Лена. — Или ты надеешься, что я приглашу тебя к себе на чашку чая?

— Надеюсь, — честно признался Данилов. — Но если нельзя, мы можем выпить вина и закусить тортом где-нибудь на бережку. Сейчас все так делают.

Лена выразительно покрутила пальцем у виска.

— Ты забыл, с кем встречаешься?

— Нет, помню. С тобой, — озадаченно поглядел Данилов.

— А я — кто?

— Лена.

— А Лена кем работает?

— Учительницей… Ах, вон оно что! Понимаю, понимаю. Ученики не поймут педагога, выпивающего с незнакомым молодым человеком на берегу реки, так?

— Ну, конечно! Меня же здесь все знают, не только ученики, но и родители. Что они подумают, если увидят такое?

— У вас тут все, похоже, только и делают, что следят за учителями, — с огорчением сказал Максим. — Давай отойдем подальше, забредем в Филевский парк, где тебя никто не знает.

— Нет, мы просто погуляем, а потом… я посмотрю, как ты будешь себя вести, и, может быть, приглашу тебя на чашку чая с тортом…

Она смешно наморщила лоб, размышляя, не поступает ли слишком опрометчиво, приглашая его к себе?

Как она не похожа была на Марину! Та всегда чувствовала себя раскованно и, пожалуй, излишне уверенно: уж если решила пригласить домой мужчину — сделает это раньше, чем тот даже подумает об этом, а если нет — сразу так и скажет. Когда они еще не были мужем и женой, Максима не раз шокировала ее прямота: не надо целовать меня на улице, сейчас пойдем ко мне и там не спеша займемся сексом. Я не люблю делать это впопыхах. Родители вернутся только вечером, у нас достаточно времени. Или: пошли ко мне, но сегодня трахаться не будем, у меня дела. Это не только удивляло, но и привлекало: вот она, современная женщина! Никаких ужимок, никакого притворства. С нею все просто и ясно, можно называть вещи своими именами, не боясь быть непонятым. Это напоминало романы Апдайка и Джойс Кэрол Оутс и немного столь приятных сердцу Данилова латиноамериканцев: Онетти, Кортасара…

Теперь ему нравилась милая осторожность этой женщины. Эта наивная осторожность позволяла ему развеять ее опасения и оправдать ожидания. И даже его надежды в свете этого трепетного смущения казались реальными и достижимыми. Как совместить все это — предстояло решить, и это казалось более увлекательным творчеством, нежели сочинение романов.

— Гулять-то учителям разрешается? — поинтересовался Максим.

— Смотря как гулять… — неуверенно протянула Лена.

— Леночка, прошу тебя, не переживай, — ободряюще улыбнулся он. — Если придешь к выводу, что я еще не дорос до ранга твоего гостя, не обижусь. Может быть, попрошу, чтобы ты вынесла мне на лестничную площадку чашку чая, выпью, поблагодарю и уйду.

— Скажешь тоже! — И она улыбнулась наконец в ответ и вдруг уверенно взяла его под руку. — Тогда сделаем так. Я сейчас заброшу торт и вино в холодильник и вернусь, хорошо?

— Лучше не бывает, — заверил ее Максим и достал из сумки свою книгу. — Это, пожалуйста, тоже забрось в холодильник.

— Ой, это твоя книга? Спасибо, Макс! — Она не выдержала и чмокнула его в щеку, забыв о том, что кто-то может увидеть это из окна своей квартиры и не одобрить поведение учительницы. — А почему ее нужно в холодильнике хранить?

— Слишком горячий автограф. Пусть немного остынет.

— Правда? И что же ты написал?

Она хотела раскрыть книгу, но Максим остановил ее.

— Пожалуйста, не сейчас. Потом, когда раскроешь холодильник.

— Какой ты, Макс… Ну хорошо. — Она пристально вглядывалась в него, пытаясь по глазам, по выражению лица определить, что же за надпись он сделал, что откроется ее глазам… нет, не у холодильника, а уже в лифте.

Но даже проницательному педагогу не под силу было увидеть за глянцевым переплетом простые и естественные слова, которые люди все еще говорят иногда друг другу. Хорошие люди, ибо влюбленные никогда не бывают плохими.

«Я люблю тебя, Лена», — написал Данилов.

Какой же это кошмар — писать роман по заказу! Страшная пытка, издевательство над самим собой, втаптывание в грязь самого святого, что у тебя есть, — свободы. Свободы творчества.

Ну и за что ж вы боролись, господа писатели? Левые, правые, красные, зеленые, бронзовые, звездно-полосатые, голубые? За то, чтобы писать так, как вам хочется? Ну и пишите, господа хорошие, только ваша писанина теперь и на хрен никому не нужна! Раньше был госзаказ: давай о передовиках труда; госприказ: на фермы, на заводы — изучать жизнь пролетариев! А теперь частный заказ: давай о зеленоглазой блондинке, с которой предприниматель отдыхает в Париже! А свобода так и осталась недостижимой, как Шарон Стоун. Да еще хуже стало. Славное советское государство обдурить можно было: напишешь о деревенском плотнике, и столько шпилек советской власти в задницу навтыкаешь, сколько западным критиканам и не снилось. А ему хоть бы хны! Задница толстая, не чувствует хитроумные писательские шпильки.

А бизнесмену, который отдыхал в Париже с зеленоглазой блондинкой, попробуй воткни! Заставит переписывать, а то и не заплатит обещанное. Вот ведь времена пришли, не дай, не приведи, как говорится!

Так думал Алтухов, обливаясь потом в своей комнате, где и раскрытое окно не спасало от духоты, потому что влетала в него та же духота, лишь изрядно приправленная гарью с Волгоградского проспекта.

Едва проснувшись, он сел за сочинение плана заказного романа. И вот сейчас, когда солнце уже исчезло за крышами домов на западе, приближался к драматической развязке с непременным счастливым концом. А завтра нужно будет уже сочинить первую главу, страниц десять — и это за день! Такое и представить было трудно, да нужно постараться, ведь вечер он намеревался провести со Светланой. Сегодня не получится… Уже и голова тяжелая, ни черта не соображает, а драматическая развязка пока не видна. Как это Макс умудряется писать такими темпами, уму непостижимо!

Когда сюжет романа заходил в тупик, ярость охватывала Алтухова. За все трудные перестроечные годы не срывалось с его губ столько проклятий в адрес новых порядков и тех, кто их установил, сколько за этот жаркий день. Треть каждого часа он матерился, мечась по душной комнате, но все же работа мало-помалу двигалась вперед.

Единственное, что согревало душу, — скоро он получит аванс. Четыре тысячи долларов — громадная сумма, никогда прежде он не держал столько в руках. А через месяц получит еще четыре, и тогда можно будет не беспокоиться, что обманывает Свету, выдавая себя за богатого писателя. Так оно будет на самом деле! А еще он снимет квартирку где-нибудь в приличном районе, и будут они там жить со Светланой…

Хорошо было думать об этом! Ради такого Алтухов готов был в дугу согнуться. Только ради Светланы он позволил себе издеваться над самым ценным, что у него было, — собственным талантом, успокаивая себя мыслью, что талант от этого не исчезнет, а его обладатель приобретет еще одну ценность — любимую женщину. Драго-ценность!

Время от времени он хватал телефонную трубку, пытаясь дозвониться Лене, попросить, чтобы та предупредила Светлану: сегодня он никак не сможет с нею встретиться, однако в телефонной трубке неизменно слышались длинные гудки. Все утро никто не подходил к телефону. Позвонил Максу, и его дома не оказалось. Разозлился, полдня не прикасался к телефону, но и позже, вечером, и Лена и Макс упорно не желали брать трубку.

Вместе они, что ли, куда-то умотали? Прямо с утра? Ну, молодец, Макс, увел связную и даже не предупредил! А ведь знал же, что он, Алтухов, сегодня будет звонить Лене!

Ушли прямо с утра и до сих пор не вернулись? Интересно, что ж они такое придумали? Или Макс сдался на милость своей бывшей «Мадам Банк»? Очень уж озабоченная ворвалась она вчера в его квартиру.

Ничего не понятно, черт побери!

В комнату без стука вошла Валя, оторвала его — даже и сам не знал, от чего — то ли от работы, то ли от размышлений, куда подевались Данилов и Лена.

— Юра, — жалобным голосом сказала она. — Ты вчера опять пришел домой поздно и сильно пьяный…

Алтухов сердито взглянул на нее, отметил густой слой грима на лице. Несмотря на позднее для Вали время, одета она была не в привычный глазу халат, а в строгую темную юбку с легкой кофточкой бежевого цвета. Неужели это все — ради него? Негодяя, который приходит поздно, да к тому ж еще и пьяный?

— А откуда ты знаешь, что я был пьяным? — поинтересовался он. — Ты же не выходила из своей комнаты, а я туда не заходил.

— Перегаром несло знаешь как?..

— A-а, перегаром… Так это с улицы, у меня в комнате окно открыто, сам всю ночь мучился от этого запаха, а закрыть окно — совсем задохнешься, — объяснил Алтухов.

— А что ты сейчас делаешь?

— Работаю, — с гордостью сказал Алтухов.

— Что это за работа?

— Что за работа бывает у писателя? Роман сочиняю. Вот, план уже почти готов. Теперь буду каждый день писать по десять страниц. Так что ты, пожалуйста, не отвлекай меня.

— Правда роман, да? — не поверила Валя, осторожно приближаясь к столу.

Алтухов предусмотрительно перевернул лицом вниз страницы с планом, прикрыл их ладонью.

— Роман. Ты же слышала, как мне звонят, заказывают, бешеные деньги обещают. Ну, один и уломал. Так уж и быть, Алтухов напишет про него роман. И все, Валя, больше я тебе ни слова не скажу, коммерческая тайна.

— А ты все еще злишься на меня? Да, Юра?

— С чего ты взяла?

— Не заходишь ко мне…

— Как же я зайду, если ты обещала милицию вызвать и посадить меня? Да и некогда мне, видишь — ра-бо-та-ю.

— Все равно, я чувствую, ты злишься. Может быть, я не так с тобой разговаривала, но я же хотела как лучше. Я всегда тебе желаю только добра.

— Спасибо, Валя. Я знаю, ты замечательная женщина, добрая, заботливая, а мне надо работать.

— Мы завтра на гастроли уезжаем в Тулу.

— Правда? — обрадовался Алтухов. — Вот и замечательно. Отдохнешь там от вечно пьяного писателя, развеешься, вернешься помолодевшая и с новыми силами будешь развлекать московских детишек. А когда уезжаете и на сколько?

— Завтра вечером, в четыре часа сбор. На целую неделю уезжаю, — печально вздохнула Валя.

— Вот и хорошо.

— А тебе хочется, чтобы я уехала, да?

— Ну почему же… просто я буду работать как проклятый. Зато когда получу много денег, куплю тебе… — Он в задумчивости почесал затылок. — А что ты хочешь, чтоб я тебе купил, Валя?

— Я мясо приготовила на ужин и бутылку вина купила. Пойдем посидим вместе, а то ведь целую неделю не увидимся.

Что-то вроде жалости шевельнулось в душе Алтухова. Какая же она некрасивая, несчастная, как хочет удержать его… Вот уже и разговаривает с ним совсем по-другому, назови он сейчас ее своей любовницей — не обидится.

Не назовет. Как же он жил с нею все эти последние годы? И ни о чем больше не думал, ничего не хотел. Не жизнь, а сплошная пьянка, когда желанной становится любая женщина, оказавшаяся поблизости, и даже не сама женщина, а только ее тело, способное разрядить пьяную ярость, принять в себя, погасить пьяную боль… И — ничего больше.

Он протрезвел? Проснулся, очухался?

Похоже, что так. Светлана разбудила.

— Спасибо, Валя, но я уже перекусил. Когда ты была в театре, выскочил к метро, купил сала и зеленого луку, да чайку попил, так что — сыт по горло. Да и работы столько, что придется сидеть часов до двух. Ты не жди меня, ужинай сама.

— Значит, не хочешь? — Валя нервно закусила губу.

— Только без обид, ладно?

— Юра, у тебя все равно ничего не получится с той женщиной! — неожиданно выкрикнула Валя.

— С какой? — уставился на нее Алтухов.

— С той шлюхой, которая тебя окрутила! Запомни: ничего, ни-че-го не получится! Она поступит с тобой так же, как ты поступил со мной, точно так!

— Не бери дурного в голову, Валентина, — нахмурился Алтухов. — Не надо истерики устраивать, поезжай себе в Тулу.

— А ты приведешь ее сюда? Ничего у тебя не получится! Ишь ты, роман сел писать, деньги начал зарабатывать, когда его прибрала к рукам какая-то шлюха! Совсем другим человеком стал, а все хорошее, что я для него делала, — забыл!

— Да помню я, все помню! — взмолился Алтухов, не зная, что предпринять. Слушать Валины речи сил не было, но и вытолкать ее из комнаты он тоже не мог. — И всегда буду вспоминать о тебе с благодарностью. Клянусь! А вот о любви и вообще о моей личной жизни говорить больше не будем. Давай останемся друзьями, Валя, хорошими соседями…

— Ты так решил, да? Ты сам так решил?! А меня спросил?!

— Незачем было спрашивать. То, что было, — прошло. И все.

— Нет, не прошло! Оно еще аукнется тебе, вот увидишь! — кричала Валя. — Когда эта шлюха высосет из тебя все соки и вышвырнет — поймешь! Так оно и будет, именно так!

— Не каркай, — пробурчал Алтухов, отворачиваясь к столу.

Валя заплакала и выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью. Алтухов вставил в машинку чистый лист бумаги и долго смотрел на него, тщетно пытаясь вспомнить: на чем же он остановился?

Поработаешь в таких условиях!

— Ты знал, что все будет именно так?

Данилов приподнялся, упершись локтем в мягкий диван, заглянул в черные, затуманенные истомой глаза женщины. Потом перевел взгляд на едва прикрытые простыней длинные смуглые ноги, наклонился, поцеловал гладкую кожу чуть выше коленки и снова остановил взгляд на ее красивых глазах, чуть прикрытых длинными ресницами. Откинул золотисто-каштановую прядь волос, поцеловал влажный лоб и качнул головой:

— Нет, не знал.

На расписном журнальном столике у дивана тускло, на четверть мощности, светилась настольная лампа с реостатом. Тихо было в комнате, так что монотонное чмоканье электрических часов на стене казалось громким.

А когда он вошел в эту комнату, было светло, и ход часов был совсем неслышным. Квартира удивила его, никак она не походила на жилье бедной учительницы, хотя Данилов уже знал, что мама Лены была некогда секретарем райкома партии, а это по тогдашним временам — большое начальство. Просторный холл, блестящий паркет, хрустальные люстры. Здесь не было современных, модных теперь вещей, которыми спешат обзавестись нувориши: ни импортной электроники, ни бытовых наворотов на кухне, ни мебели, которую впору показывать в мексиканских телесериалах. Но ковры на стенах и ковровые дорожки были чистыми, стояли добротные югославские диваны и кресла, за которыми лет восемь-десять назад гонялись тогдашние любители комфорта. На кухне полотенца были чистыми, выглаженными, казалось, незадолго перед его приходом, а может, так оно и было. И посуда, хоть и с щербинками и трещинами, блистала чистотой. Тяжелые шторы наглухо закрывали окна, сохраняя прохладный полумрак. Она не поражала богатством, эта квартира, она поражала солидностью, строгим порядком вещей и чистотой. И еще… здесь царила атмосфера начала восьмидесятых.

Лена сварила сосиски, сделала салат из двух помидоров и длинного парникового огурца и смущенно развела руками: извини, угостить больше нечем. Максим тем временем налил в хрустальные рюмочки «Мартини»; хотелось поскорее избавиться от скованности, суетливой нервозности первых минут. Лена не стала отказываться, видимо, ей хотелось того же. Оба почти ничего не ели с утра, и пряное вино приятной теплотой разлилось по телу, возбуждая аппетит.

И не только аппетит.

Еще до того как были съедены сосиски и салат, Данилов дважды поцеловал прекрасную хозяйку. Первый раз она рассердилась и сказала, чтобы он не делал глупостей, не то останется без ужина, второй раз только смущенно опустила глаза после того, как страстно ответила на прикосновение его губ.

От былой скованности и следа не осталось. Данилов решительно взялся мыть посуду, Лена старательно вытирала тарелки и ставила в сушилку, и при этом оба смеялись и дурачились, как малые дети.

После второй рюмки «Мартини» они оказались в комнате Лены, где было прохладно и почти темно. Данилов тут же обнял ее, жадно поцеловал, крепко прижимая к себе ее гибкое тело, и ее губы снова ответили ему, а тело страстно прильнуло к его телу.

Она так и не успела включить настольную лампу. Где стоит диван, можно было разглядеть и в полумраке. И они уже не сомневались, что им будет удобно именно там, на диване. В комнате, если сравнивать с жарой за окнами, было прохладно. Данилова сотрясал озноб, хотя вряд ли он замерз, сказывалось нервное напряжение. Их губы уже не разъединялись, а тела инстинктивно тянулись навстречу друг другу. Дыхание Лены стало горячим, порывистым, тяжелые вздохи все более походили на сдерживаемый стон. Но когда Максим попытался раздеть ее, она решительно воспротивилась. Закричала: «Нет, нет, Максим, пожалуйста, нет!» Торопливо поправила трусики, которые он успел приспустить, и, оттолкнув его, с сердитым видом села на диване.

Он не стал убеждать ее, упрашивать — слова были бессильны, — а просто опустился на колени перед диваном и стал нежно целовать ее ноги, начав с сухой ступни, поднимаясь все выше и выше, но так медленно, так ласково, что она не в силах была оттолкнуть его, только тяжело вздыхала, судорожно взъерошивая пальцами его короткие волосы.

И она ничего не говорила, понимая, что нет слов, способных объяснить ее поведение. Ее охватила сладкая истома, парализовавшая волю.

Легонько отодвигая юбку, Данилов поднимался все выше и выше, губы его все крепче впивались в нежную кожу, а пальцы настойчиво и ласково гладили ее, заставляя упругие ноги слегка раздвинуться. И когда он добрался до белой полоски трусиков, она вскрикнула, наклонилась, обхватив его лицо, и, жадно целуя, повалилась вместе с ним на диван, судорожно прижимаясь горячими бедрами к его бедрам, потом извернулась, вырвалась, застонала и упала лицом вниз.

И он, задыхаясь, ткнулся носом в грубую ткань покрывала.

Она заплакала, вздрагивая всем телом и сжимая кулачки, а он сел, приподнял ее так, чтобы голова оказалась на его груди, крепко прижал к себе, ласково поглаживая ее блестящие, пахнущие розами, волосы и нежно целуя влажные щеки.

Он словно баюкал ее. И по-прежнему молчал. Говорили его руки и губы.

Она резко вскинула заплаканное лицо, долго смотрела ему в глаза, а потом тихо сказала:

— Это потому, что никогда еще не было так хорошо. И потому, что никогда не было так боязно…

— Я знаю, — прошептал он. — Я чувствую то же самое, только вот плакать, похоже, разучился…

Минуты шли и шли, а они все сидели, обнявшись, и молчали, думая о своем, а свое у них было одним и тем же: Господи! Пусть это продолжается вечно.

Потом она высвободилась из его объятий и, опустив глаза, сказала:

— Максим, ты подожди на кухне. Я застелю постель, а когда уйду в ванную, можешь устраиваться…

— И есть торт? — с улыбкой спросил он.

— Оставь и мне кусочек, — она тоже улыбнулась.

— Но вначале выпьем по рюмке «Мартини».

— Нет, я больше не хочу. Ты выпей один, хорошо?

Он выпил один, это был тот редкий случай, когда хотелось напиться допьяна, ибо то, что происходило с ним сейчас, никак не умещалось в рамки нормальной, трезвой жизни. Но вино не сгладило невыносимой остроты происходящего.

Когда Лена, в синей ночной рубашке из искусственного шелка, легла рядом, он просто обнял ее, притянул к себе, и снова они молчали, не двигаясь, прислушиваясь к биению сердец. Но вот растущее желание напрягло его тело, он потянулся к ее губам, и она почувствовала это, опустив свою ладонь вниз, нежные поцелуи и тихие ласки в мгновение ока сменились судорожными объятиями. Волна страсти, со стороны похожая на волну безумия, захлестнула их, унесла в самый прекрасный из миров, куда разрешен вход только неистовым влюбленным.

А потом снова было затишье, и снова безудержная, сумасшедшая страсть. Сколько это продолжалось, они не знали, ибо потеряли счет времени. И теперь лежали совершенно обессиленные, изнеможенные и смотрели друг на друга при неярком свете настольной лампы, которую включил Данилов.

— А у тебя всегда так быстро получается соблазнять женщин? — спросила Лена.

— Это сложный вопрос, долго объяснять, — отозвался Данилов.

— Объясни, мне интересно.

— Видишь ли, — неторопливо начал он, — давным-давно, когда я еще только начал встречаться со своей будущей женой, мне совсем не пришлось соблазнять ее. Она оказалась очень современной, эмансипированной женщиной и все четко планировала: сегодня мы занимаемся сексом, завтра нет, послезавтра посмотрим, как я себя буду чувствовать. Это можно назвать соблазнением женщины или нет?

Лена удивленно пожала плечами.

— Надо же… Только в книжках читала о подобном.

— Честно говоря, мне это жутко нравилось, потому что сам я воспитан совсем по-другому, в общем-то я сексуальный реакционер. Поэтому жене не изменял, даже когда наша совместная жизнь стала напоминать кошмар.

— Она изменяла тебе?

— Если бы она изменила случайно! Или хотя бы делала это с опаской! Нет, она могла прийти домой утром, совсем измученная, без сил и нахально заявить: «А кто ты такой, чтобы указывать, во сколько мне возвращаться?» Она получала раз в десять больше меня и считала, что материальная независимость дает ей право на независимость вообще. При этом разводиться она не хотела. Ей нужен был муж, который безропотно сносил бы все это, и, казалось, я вполне подхожу для этой роли.

— Как же ты терпел такое, бедненький?.. — Лена ласково погладила его по голове.

— Я не терпел. Я хотел изменить ее. Так педагоги частенько возятся с трудным подростком, хотя всем остальным ясно, что он неисправимый подлец. Но хочется именно такого, пропащего, наставить на путь истинный. К тому же моя бывшая жена весьма неглупая женщина. Когда я не посягал на ее независимость, она могла быть такой ласковой, такой любящей и заботливой, что сердце таяло. Политика кнута и пряника. А когда я все же ушел, то с головой окунулся в работу и, честно тебе признаюсь, даже не думал о женщинах. Я писал о них, заставлял их трепетать от страсти, бросаться на шею мужчинам, хорошим и всяким, но сам этого просто не хотел. И не стремился с кем-то знакомиться. Вот и суди, быстро ли я соблазняю женщин или не очень.

— Быстро, — улыбнулась Лена. — Но сегодня ты ведь был таким уверенным, таким умелым… что я… просто ничего не могла с собой поделать.

— Мы все всё умеем, но это как бы лежит за гранью, через которую можно переступить лишь тогда, когда начинаешь сходить с ума при виде любимого человека. Разве я думал, когда и что нужно делать? Я вообще ни о чем не думал, мною управляло одно невероятно сильное желание: доставить удовольствие тебе, любимой женщине… тебе, — он поцеловал ее припухшие губы.

— Ты свел меня с ума, сумасшедший… — прошептала Лена.

— Нет, вначале ты заставила меня свихнуться, — возразил Данилов. — Кстати, а у тебя…

— Ты хочешь спросить, а всегда ли я так быстро соглашаюсь… ну, в общем, это, да?

— Нет, это был бы грубый и глупый вопрос. Я хотел спросить, почему у тебя никого нет? Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься.

— Тогда почему красивая, умная женщина — одна?

— Да так уж получилось… — Лена задумалась, потом с грустной усмешкой продолжила: — Слишком высокого мнения о себе была, чересчур разборчивая, все ждала, когда встречу неземного принца. А получалось: вроде бы принц, а на самом деле — эгоист и маменькин сынок. А если хороший парень — то не принц. Позже спохватилась: время уходит, а я так никого и не выбрала. Заспешила, засуетилась и несколько раз так обожглась, до сих пор вспоминать и больно и противно. И как-то незаметно привыкла к одиночеству, и уже ничего не хотелось… Пока не встретила одного бедного писателя.

В углу на письменном столе в который уж раз зазвонил телефон. Лена хотела встать и взять трубку, но Максим остановил ее.

— Не надо, Лена… никого не надо пускать в наш мир.

— А вдруг это Ал звонит, он же не знает Светкин телефон.

— Сегодня все равно уже поздно, завтра позвонит и все узнает.

— А если Светка? Она ведь, наверное, волнуется.

— Завтра успокоим ее.

— Но, может быть, это мама…

— Межгород звонит по-другому. — Данилов обнял ее, поцеловал влажные, горячие губы.

— Я что-то хочу сказать, но боюсь. — Лена смущенно опустила ресницы. — Ты не подумаешь обо мне плохо?

— Даже если ты собираешься выгнать меня — нет.

— Как раз об этом я и хотела сказать…

— Мне уже одеваться? — засмеялся он.

— Нет. Если уж мы оба такие сумасшедшие, не уходи, Максим. Так хорошо с тобой, оставайся…

— Я хотел тебя увидеть, услышать… хотел обнять, поцеловать, — прошептал Данилов. — Мечтал, может быть, мы будем вместе, но не верил в это. А о таком и мечтать не смел.

Долгую, мучительную ночь, долгий, мучительный день и невыносимо тягучий вечер пришлось пережить Марине, прежде чем она решилась набрать телефонный номер. Злость и боль разъедали ее душу. Больная злость. Злобная боль. И уже не было сомнений, что избавиться от этого можно только одним способом — причинив боль ему, человеку, который виновен во всех ее несчастьях!

— Лева? Добрый вечер. Ты можешь со мной поговорить или жена мешает?

— Конечно, могу, конечно! С тобой — всегда, — послышался в трубке напряженный голос Савина. — Как настроение? Ты решила?

— Решила.

— Отлично… — Он замолчал, а потом с опаской спросил, догадавшись, что таким голосом о приятных решениях не сообщают. — А что именно?

— Помнишь, ты предложил мне покалечить моего мужа… моего бывшего мужа Данилова? Объяснить ему, как нужно разговаривать с серьезной женщиной?

— Ну… — замялся Савин. — Видишь ли, это была всего лишь шутка. Может быть, не совсем удачная, понимаю, но — не более того.

— Эту шутку надо сделать былью, Лева, — жестко отрезала Марина. — Ты можешь?

— Даже не знаю, что тебе ответить…

Он упорно не называл ее по имени, видимо, опасался, что жена может услышать. До сих пор боится жену?!

— Что-нибудь ответь, — усмехнулась она. — От этого во многом зависит другое мое решение, то самое, которого ты ждешь.

— Я понимаю, понимаю… А если Григорий Анисимович узнает? Он ведь до сих пор неплохо относится к… этому человеку. Тогда у нас возникнут большие неприятности.

— С Григорием Анисимовичем я как-нибудь сама справлюсь, Лева. Ты что, боишься?

— Дело не в этом. Пока я не уверен, что второе твое решение будет соответствовать моим устремлениям, я должен соблюдать осторожность. Вот если бы ты…

Дурак! В любви клянется, ноги целует, умоляет стать его женой, а когда любимую женщину оскорбляют, боится защитить ее, осторожность он, видите ли, должен соблюдать!

— Никаких «если бы»! Ты можешь это организовать или нет? Переломать ему руки-ноги так, чтобы не только писать, но и ходить не мог? Он оскорбил меня, разговаривал со мной, как с последней шлюхой! И ты спокойно говоришь о какой-то осторожности? Что же я должна думать о тебе после этого?!

— Понял. Все понял. Но, надеюсь, это нужно сделать не сейчас, не завтра? Необходимо все как следует продумать, ты же понимаешь, что в таких делах важно не ошибиться.

— Наконец-то я слышу голос человека, для которого что-то значу, — с удовлетворением констатировала Марина. — Да, ты прав, ошибаться нельзя. Подумай, как сделать это вообще, а потом мы в деталях обсудим наш план. Договорились?

— Завтра?

— Нет, завтра я не приду на службу, плохо себя чувствую. После того как со мной разговаривали, как с последней шлюхой, совсем расклеилась. Врач сказал — нервное переутомление и велел недельку отдохнуть. Но, думаю, послезавтра я буду в форме и смогу встретиться с тобой в Крылатском. Ты приедешь?

— Ну, разумеется! Может быть, завтра нанести тебе, так сказать, официальный визит?

— Нет, я действительно неважно себя чувствую. Но послезавтра мы поговорим по полной программе. Основательно, как в Женеве. Ты хочешь вспомнить Женеву, Лева?

— Это самое светлое воспоминание в моей жизни! — радостно воскликнул Савин. — Я все продумаю, все организую и приеду к тебе не с пустыми руками.

— И не забудь предупредить жену, что мы будем трахаться всю ночь. Дай ей деньги на вибратор.

— Это фантастика! Но у меня для тебя скоро будет готов еще один подарок. Когда увидишь — поймешь меня.

— Спасибо, Лева. Ты меня заинтриговал. Я с нетерпением буду ждать этого невероятного подарка. А сегодня… можешь трахнуть жену сегодня, чтобы завтра ей было о чем жалеть. Спокойной ночи, мой пупсик. — Марина чмокнула микрофон и положила трубку.

Он сделает. Никуда не денется. И этот негодяй Макс вряд ли захочет потом сравнивать ее с кем-то. Не с кем будет сравнивать! Потому что — кому нужен калека?

Он думает, что можно безнаказанно оскорбить Марину… Данилову? Ошибается! И скоро убедится в этом. Марина Данилова, да, именно Данилова, ей нравится эта фамилия, и никто не вправе запретить ей называться так, — это как советское КГБ: легко войти, но потом невозможно отказаться! Можно ждать, когда укажут на дверь, но самому принимать решения — ни-ни!

Ты еще не понял этого, Макс? Через несколько дней поймешь! Лживый писака! Самоуверенный дурак!

— Кажется, телефон звонит, — не открывая глаз, сказала Лена.

— Он и вправду звонит, — подтвердил Максим. — И уже не первый раз за это утро. Но у меня нет никакого желания поднимать трубку.

— А у меня — никаких сил, — улыбнулась Лена. — Мы ведь уснули, когда уже рассветать стало.

— А потом еще два раза просыпались, — уточнил Данилов. — А знаешь, который теперь час?

— Наверное, уже десять, — со вздохом предположила Лена.

— Почти угадала. Половина одиннадцатого.

— Какой ужас! Я обычно встаю в восемь, но сегодня… Ох, ты меня совсем замучил, Максим. Хочешь кофе?

— А можно всего и побольше?

— Всего и так было уже слишком много. На большее я не способна. А вот сварить кофе, наверное, смогу. Если ты донесешь меня вначале до ванной, а потом до кухни.

— Куда прикажешь, моя прекрасная леди, хоть в тундру. Не увезу, а унесу. Телефон замолчал, люди, наконец, поняли, что нам сейчас не до них.

— В тундру не надо, хочу в ванную… Но не сейчас, а через пять минут. Можно еще пять минут полежать рядом с тобой? — Она положила голову ему на грудь и замерла, слушая, как бьется его сердце.

— Лена, выходи за меня замуж, — сказал Данилов. — Мы будем по очереди варить кофе, а еще я могу ходить в магазин за покупками, стирать, убирать, готовить не только шашлыки, но и яичницу. Я люблю тебя.

— Но ты ведь еще женат, — напомнила Лена. — Официально у тебя есть уже одна жена, а иметь двух закон не позволяет, да и я не хочу делить тебя ни с кем. Ты можешь быть только моим и ничьим больше, Максим.

— Я разведусь.

— Тогда и будем говорить о моем замужестве.

— Тоже мне проблема, — вздохнул Максим. — Тогда переезжай ко мне, будем жить вместе. Я всерьез займусь разводом. А когда разведусь, ты сразу же станешь моей женой.

— К тебе, в коммуналку? Максим, а зачем это нужно?

— Ну да, коммуналка… — пробурчал Данилов, мысленно который раз недобрым словом поминая приятеля, создавшего ему столько сложностей. — Но если хочешь, я сниму другую квартиру, не коммуналку, и мы будем жить в ней. Может быть, даже неподалеку отсюда: чтобы ты могла почаще навещать свою маму.

— Да зачем же все эти трудности? — удивилась Лена. — В этой квартире три комнаты, места всем хватит.

— Нет, так не пойдет.

— Боишься мою маму? Она хоть и бывший партийный начальник, но очень современная женщина. Ты ей непременно понравишься. Хочешь, мы вместе поедем завтра в санаторий, и я вас познакомлю?

— Хочу. Решено, завтра поедем. Но жить здесь я не смогу. Просто у меня развился такой комплекс: не могу жить в квартире, где хозяйка — жена. Это исключено.

— Я разве похожа на твою бывшую жену?

— Нет, совсем не похожа. Но дело не в тебе, а во мне. Кстати, у меня есть предложение относительно сегодняшнего дня.

— Интересно послушать.

— Мы сходим в ваш супермаркет…

— Он все еще называется «Универсам».

— Ну и пусть. Накупим всяких продуктов, помидоров, огурцов, маслин, киви, бананов, в общем всего, чтобы заполнить холодильник, а потом отправимся на Москву-реку загорать и купаться. А когда накупаемся вдоволь, вернемся и устроим пир на весь мир. Ну, как тебе моя идея? По-моему, вполне симпатичная.

Лена не успела высказать свое мнение — на письменном столе раздраженно заверещал телефон.

— Смотри-ка, опять кто-то звонит, — удивилась она, поднимая голову. — Наверное, это Ал или Светка. Надо сказать, что вчера я была у мамы и задержалась там, вернулась поздно и сразу легла спать.

— А ты вернулась рано.

— Даже слишком рано. Мама удивилась: куда это я тороплюсь?

— А куда ты торопилась?

— Да просто пожалела одного бедного писателя: звонит, звонит и никак дозвониться не может. Я подумала, что это нехорошо, и помчалась в Москву.

— И примчалась… Я люблю тебя, Лена.

— А теперь надо мчаться к аппарату. Ты не возражаешь, если я завернусь в простыню?

— Возражаю. Без простыни ты выглядишь гораздо лучше.

— Я знаю. Но тебе вредно много смотреть на меня, скоро надоест. — Лена схватила простыню, завернулась в нее и пошла к телефону, который никак не желал умолкать.

Данилов обмотал вокруг себя другую простыню на манер античной тоги и усмехнулся.

— Я похож на древнеримского сенатора?

— Мы оба похожи на людей в бане, — сказала Лена, снимая трубку. — Да?

— Что-то случилось? — услышала она встревоженный голос Алтухова. — Лена, я вчера целый день не мог тебе дозвониться. Ни тебе, ни Максу. Где вы были?

— Мы? — пожала плечами Лена, хитро улыбаясь Данилову. — С чего ты взял, что мы были вместе? Я вчера ездила к маме в санаторий под Тулу, вернулась поздно, устала, по такой жаре ездить куда-то — одно мучение, и рано легла спать. Ты уж извини, Ал, но у меня и свои заботы есть, не всегда же мне дежурить на телефоне.

— А ты и не дежурь, дай мне телефон Светланы, я сам позвоню ей.

— Телефон Светланы может дать только сама Светлана. Поговори с нею.

— Значит, Макса у тебя нет? Его, кстати, до сих пор и дома нет. Я подумал, уж не вернулся ли он к своей Марине? Она позавчера приходила к нему и, похоже, с серьезными намерениями.

— Да?.. И ты думаешь…

— Мы после пикника сидели у него, и тут врывается Марина, выгоняет меня, а что у них там дальше было — понятия не имею. Но Макс после этого исчез.

Дрогнула рука, державшая трубку. Лена отвернулась к стене, тоскливо усмехнулась. А что она, собственно, знает о Максиме? Почему должна верить ему? Оказывается, позавчера к нему приходила жена, а он даже ничего не сказал об этом. А ведь мог бы рассказать, мол, вот, она приходила, но я думал о тебе… Что-то такое говорил, но так, будто это происходило давно. А на самом деле — сразу после того, как он обнимал ее на берегу Москвы-реки. И вообще — женатый человек, говорит, что ушел от жены, а на самом деле целый год не может развестись. Или не хочет? Наобещает ей горы золотые, а потом скажет: извини, жена ребенка ждет, я не могу ее бросить… Такое уже было в ее жизни.

— Але, але! Лена! Куда ты пропала? — кричал в трубку Алтухов.

— Я слушаю, — рассеянно отозвалась она, чувствуя, что Максим не сводит с нее внимательного взгляда. — Нет, я не знаю, где он. Может быть, и звонил, но я же сказала, целый день пробыла в пансионате у мамы.

— Понятно. Леночка, ниточка моя Ариаднина, понимаешь, я тут работаю, как негр на водокачке, столько сделать нужно к завтрашнему дню — даже подумать страшно. Пожалуйста, передай Свете, что я жду ее сегодня в семь на том же месте у магазина «Спорт». А если Макс объявится, скажи ему, что нам срочно необходимо увидеться сегодня, ближе к вечеру. Пусть никуда не уходит из дому, я подъеду к нему. Очень серьезное дело. Передашь?

— Если он позвонит мне…

— Спасибо, ты умница, Лена. И не переживай за Макса, это я зря наболтал, что он может вернуться к Марине. Не вернется. Ну пока, мне работать надо.

— Ал? — спросил Данилов, когда она положила трубку.

В это мгновение Лене очень хотелось, чтобы он исчез. Тогда не нужно было бы избегать его вопросительного взгляда, она бы села на смятые простыни и как следует подумала о том, что же случилось на самом деле и как быть дальше.

— Да, горит желанием увидеться сегодня со Светкой, — опустив глаза, сказала Лена. — Кстати, разыскивает тебя, говорит, очень серьезный разговор есть, он хочет приехать к тебе.

— Светлана красивая женщина, умная, веселая, но ее странная загадочность начинает раздражать меня, — недовольно сказал Данилов. — Пусть обменяются телефонами и звонят друг дружке, сколько им заблагорассудится! Ты ведь не телефонистка у них. А теперь что же делать? Придется вернуться домой, позвонить ему, встретиться… Иначе обидится. Ал — человек импульсивный… Мне так не хочется расставаться с тобой даже на пару часов, Лена! — Он подхватил ее на руки, закружил по комнате. — А теперь я понесу тебя в ванную!

Но она решительно воспротивилась.

— Нет, Максим, не надо. Я уже в состоянии сама дойти.

— Не хочешь, чтобы я отнес любимую женщину в ванную и помог ей принять душ? А лучше всего мы примем душ вместе. Или нет, я не люблю душ, давай залезем в горячую ванну и будем лежать и наслаждаться жизнью.

— Что за глупости? Подожди на кухне. Можешь поставить пока воду для кофе.

— Ты изменилась после разговора с Алом, — огорченно отметил Данилов и осторожно поставил ее на ноги. — Он что-то сказал про меня?

— Только то, что не мог найти тебя весь вчерашний день. А почему тебе нужно возвращаться домой? Позвони отсюда, скажи, что не можешь сегодня с ним встретиться. Или пусть подъедет к метро, там и поговорите.

— Нет, ты знаешь, пожалуй, мне придется ненадолго покинуть тебя, как ни жаль…

Позвонить отсюда он не мог, догадывался, что Ал хочет попросить у него ключи и привести в его квартиру Светлану. Здесь же наверняка было несколько аппаратов, и Лена могла подслушать их разговор. Она и так стала поглядывать на него как-то странно после телефонного разговора. Уж лучше съездить домой, это ведь недалеко.

— Может быть, у него какие-то проблемы возникли, помочь нужно… Я быстро, туда и обратно, Лена. — Он обнял ее, поцеловал в губы. Она тут же опустила голову.

— Вчера ты вел себя по-другому, даже к телефону не подходил и мне не позволял.

— Ну не всегда же мне скрываться от него, — развел руками Данилов. — Не обижайся, моя хорошая, я скоро вернусь. На обратном пути заскочу в супермаркет и все куплю для праздничного стола после купания и загорания. Ну? Улыбнись, моя Аленушка.

— Хорошо, — кивнула Лена, направляясь в ванную. — Пожалуйста, позвони мне из дому, вдруг и Светке понадобится помощь, и я вынуждена буду уйти.

— Светка наверняка собирается на свидание с Алом. В этом твоя помощь ей вряд ли понадобится, — с улыбкой сказал Данилов.

— Все равно, позвони перед тем, как выедешь, — настойчиво попросила Лена.

Улыбка медленно сошла с губ Максима. Он отбросил простыню и принялся одеваться. Черт бы побрал этого Ала, что он такое брякнул Лене? Она так изменилась…

Роман о любви, возбуждающий одну женщину, может вызвать совсем противоположные чувства у другой, если обеим небезразличен автор этого романа.

Перед тем как поехать к Светлане, Лена пробежала глазами сотню страниц, задерживаясь на особо интересующих ее сценах, и… пришла в уныние.

Максим обманывал ее!

Не он ли говорил, что ничего не планировал, ни о чем не думал, только хотел, чтобы ей было хорошо, делал то, что ей нравилось, доставляло несказанное удовольствие? И она поверила! Действительно, так хорошо было с ним, прямо обо всем на свете забывала. Он любит ее, поэтому такой сильный, страстный, нежный, смелый. Только с нею он может быть таким, только потому, что действительно любит. Еще и сказал ночью: «Мы все многое умеем, но лишь когда любимый человек сводит с ума, открываем в себе эти возможности». Поверила, поверила! Забыла о своей женской гордости, не стеснялась своей страсти, не скрывала ее, и вправду свихнулась от нахлынувших чувств — любви, наслаждения и счастья быть любимой…

А потом прочла то же самое в книге. Слова, чувства, ласки — все это уже было в его жизни, только с другой женщиной. Да с одной ли? Кто знает, скольким женщинам он говорил это, добиваясь своего? Судя по тому, как уверенно вел себя с нею, — многим! Конечно, не думал, не планировал говорить и делать что-то определенное. Зачем, если все это повторялось уже много раз и всегда он добивался своего? Казалось — был с нею искренним, ничего не скрывал, а про визит жены не рассказал. Да и вообще странно, что он пытается представить себя бедным писателем, который таскает сумки за своим более удачливым коллегой. Судя по его одежде, манере поведения, уверенности в себе, это совсем не так! Тогда почему он хочет убедить ее в своей бедности? И здесь если не обман, то уж неискренность — налицо.

Обидно, досадно, однако раскаяния и тем более ненависти в ее душе не было. Все же она любила Максима. Что бы там ни было — минувшая ночь была похожа на волшебный сон, и хотелось, чтобы он приснился снова. Но хотелось и понять, кто же он на самом деле, этот Максим Данилов? Прожженный ловелас, которого лучше забыть, чтобы потом не проливать горьких слез, или мужчина, действительно любящий ее, готовый ради нее на все, но пока скрывающий правду о себе? Вот же Светка, влюбилась в Ала, даже собирается с мужем разводиться, но Алу об этом ничего не говорит, и телефон свой не дает, и провожать не позволяет. Может быть, и с Максимом творится нечто похожее?

Она согласилась пойти к нему в гости с одной-единственной целью: лучше узнать, понять Максима. Пусть это комната в коммуналке, но и комната может о многом рассказать. Конечно, там она ничего не позволит ему, но если найдет ответы на все свои вопросы, если убедится, что он по-настоящему любит ее, они смогут вернуться в ее квартиру и ночь, похожая на волшебный сон, повторится.

— Ну, Ал… хватит целоваться, а то у меня губы опухнут, — капризно захныкала Светлана. — Какой же ты неугомонный, прямо ни минуты спокойно посидеть не даешь.

— Моя принцесса устала? Хочет отдохнуть? Сейчас мы это устроим! — закричал Алтухов. — Эй, джинн! Дух или как там тебя? Ну-ка давай, развлекай принцессу! — Несколько мгновений он с видимым напряжением прислушивался, приложив ладонь к уху, потом огорченно заявил: — Не хочет, говорит, у него сегодня выходной. Придется самому. Алле-оп!

Он встал на руки, упершись ногами в стену, потом оттолкнулся и засеменил на руках к центру комнаты. Но не дошел, свалился к ногам Светланы. Она засмеялась.

— Эй ты, заместитель джинна! Смотри, ребра себе сломаешь!

— Да это что! — воскликнул Алтухов. — Я еще не то могу! Никакой джинн так не умеет!

Он плеснул в хрустальный стакан водки, завел руки за спину и, вцепившись в стакан зубами, неторопливо осушил его, не касаясь пальцами.

— Джинн такое действительно не умеет! — снова засмеялась Светлана. — А даме налить?

— Сию минуту, моя госпожа! — Он поспешно наполнил ее стакан ликером «Амаретто» и, встав на одно колено, торжественно преподнес своей принцессе.

— Спасибо, Ал, — сказала она, принимая стакан.

Алтухов уселся на паласе рядом с креслом, в котором сидела Светлана, обнял ее красивые, стройные ноги, прижался к ним щекой и замер.

— Опять начинаешь приставать?

— Прости, госпожа, не могу удержаться…

— Почему? — с лукавой улыбкой допытывалась она.

— Потому что влюбился, как простой мальчуган. Раз пятнадцать я краснел, заикался и бледнел… Не заметила?

— Нет.

— Вот поэтому никто мне по-дружески не спел.

— Алтухов, Алтухов, улыбнитесь, — запела Светлана.

Он вскочил с паласа, сел на подлокотник кресла, обнял ее и нежно поцеловал в мочку уха.

— Ты меня возбуждаешь, Ал… — капризно протянула она. — Это потому, что хочешь не только целоваться, но и кое-что еще?

Он с готовностью кивнул.

— Но не могу сказать об этом. Как твой Билл — все понимаю, а сказать не могу. Ты властительница моей души, как скажешь, так и будет. Я просто твой раб… шут, влюбленный в королеву.

— Мне кажется, нам еще рано этим заниматься, — неуверенно сказала Светлана, глотнув ликера и отламывая тонкими пальцами кусочек шоколада.

— Твое слово — закон, — печально пробормотал Алтухов, целуя ее в шею. — Но ты так прекрасна, так желанна, я так люблю тебя, что терпение мое превращается в муку.

— Если ты и вправду любишь меня, то должен надеяться, что у нас все впереди. Самое интересное, — лукаво улыбнулась она.

— Так хочется, чтобы это «впереди» уже наступило, — жалобно простонал он. — Света, выходи за меня замуж, прямо сейчас.

— Прямо сейчас тебе нужно работать, чтобы получить аванс в четыре тысячи долларов. А потом еще больше работать, чтобы получить еще четыре тысячи, — уверенно сказала Светлана. — Так что меньше думай о всяких глупостях.

— Я сегодня сам себя изнасиловал, но десять страниц напечатал до вечера, чтобы встретиться с тобой. А то, что ты называешь глупостями, совсем не глупости, Света! Это природа так устроила, честное слово!

Он крепко прижал ее к себе, жадно прильнул губами к ее губам, постанывая от вожделения.

Светлана не противилась поцелую, но на более решительные действия ответила отказом.

— Пожалуйста, Ал… У меня сегодня был ужасный день, неприятности на службе, я очень устала. Давай просто посидим. Так хорошо рядом с тобой.

— Неприятности? — Алтухов заглянул ей в глаза, ласково погладил светлые волосы и решительно сказал: — Если кто-то обидел тебя, говори сразу. Я завтра же набью ему морду. Пусть он большой начальник, пусть у него телохранители и прочая дребедень, я все равно набью ему морду. Сделаю так, что он на коленях приползет просить у тебя прощения.

Светлана даже отшатнулась, такая ярость вспыхнула в глазах этого дурашливого гиганта. Вспомнила, как он разговаривал с водителем, который запросил чересчур много, и поняла, что Алтухов не шутит. Но прошло мгновение, и она почувствовала, что смотреть в эти горящие глаза ей нравится. Вот это мужчина! Однако… на кого ей жаловаться? Не на собственного же мужа, который на самом деле и был причиной ее дурного настроения весь сегодняшний день?

— Нет, спасибо, я сама разберусь, — улыбнулась она и нежно чмокнула его в щеку. — Твои дурные привычки и скверный характер я потом научусь использовать… в своих интересах! — И засмеялась, довольная сказанным.

— Все, что есть у меня дурного и скверного, — в твоем распоряжении, — заверил ее Алтухов.

— Ты хороший, и мне с тобой очень-очень хорошо, — опустив ресницы, призналась Светлана. — Я не знаю, может быть, мужчины думают по-другому, но вот мне, например, кажется, что когда мы будем спать в одной постели, что-то изменится. Мы станем ближе, что-то обретем, но что-то неизбежно потеряем. А мне сейчас хорошо с тобой именно вот так. Ничего терять не хочется, понимаешь?

— Я всегда буду для тебя таким, как сейчас, — покорно склонил голову Алтухов. — И даже еще лучшим. Но если тебе нравится так, как сейчас, будет именно так. Я хочу лишь одного, чтобы ты была счастлива. — Он принялся целовать ее короткие русые волосы.

Она улыбалась, опустив ресницы, и уже не сомневалась, что скоро станет его женой. Он действительно любит ее, с ним так хорошо, чувствуешь себя настоящей женщиной, и потом… у него есть деньги, а скоро будет еще больше. Можно и не выгонять квартирантов из маминой квартиры, а жить пока здесь… Самое трудное — объяснить все Димке. Она постарается… Или оставить его в Испании у бабки? Об этом будет нужно подумать, посоветоваться с Алом. Еще многое будет нужно ему рассказать. Не сегодня, не сейчас, но все-таки нужно. Он поймет ее. И уж он-то никогда не станет требовать отчета, на что она тратит деньги. Да она и не будет сидеть дома, вернется в фирму, где работала до знакомства с Савиным, или устроится в представительство какой-нибудь испанской компании. Дон Хавьер говорил, что, если она решит пойти на службу, он с удовольствием поможет найти ей подходящую должность. Все это еще предстоит решить, но одно уже окончательно ясно — от Савина она уйдет.

Вот она и узнала все, что хотела, получила ответы на свои вопросы, поняла причину его странного поведения… Лена бесцельно бродила по огромной, ставшей вдруг пустой и неуютной квартире, пытаясь найти занятие, которое могло бы отвлечь ее от тоскливых мыслей, но такого занятия сейчас просто не существовало не то что здесь, в квартире, — и во всем мире тоже.

Нет-нет да и мелькала в голове предательская мысль: зря она поехала с ним, зря пыталась узнать то, что он скрывал от нее. Ведь им было вдвоем хорошо, как хорошо было! Ну и пусть бы так оставалось. Есть у него жена или нет — какое ей дело до этого? Встречались бы время от времени, даже если бы он и обманывал ее, рассказывая о жене, глядишь, и вправду охладел бы к ней… А если не обманывал, тем более не следовало расставаться с ним…

Но Лена тут же прогоняла подобные мысли. Есть у него жена или нет, он все равно обманывал ее: привез в чужую квартиру, где, оказывается, живет Ал… Алтухов! Заговорил ее, затуманил голову, добился своего! А она, дура, поверила, уши распустила, слушая рассказы о бедном писателе, над которым издевается жена! Проходимец он, самый настоящий, вот кто! И чтобы она, Лена Семенова, стала и дальше встречаться с таким типом — ну уж нет! Никогда! Что бы он ни говорил — с ним покончено раз и навсегда. Потому что ничего хорошего из этого знакомства не получится. Уж если в первую ночь, когда она была так откровенна с ним, так верила, что даже забыла об осторожности, обманул, воспользовался ее доверчивостью, грязной ложью растоптал ее искренность! Нет, дальше будет только хуже.

Поэтому — все. Раз и навсегда.

А приятель его, Алтухов, тоже хорош оказался! Болтун, который живет с какой-то толстой вульгарной женщиной! Бедная Светка собралась разводиться с мужем, размечталась — богатого писателя нашла! Обе они дуры, ох какие же дуры! Интересно, она хоть знает, кто этот Алтухов на самом деле? Что встречается с ним в квартире, где то ли живет Данилов, то ли снимает для того, чтобы встречаться с женщинами?

Вернувшись домой, Лена сразу же позвонила подруге, но трубку поднял Савин и сердито сказал, что жены нет дома, и где она — он понятия не имеет.

Может, уже вернулась? Лена взяла телефонную трубку.

— Але, Света? Привет. Ну как прошел вечер? Ты можешь разговаривать, Левы поблизости нет?

— Пошел гулять с Биллом, — сердито ответила Светлана. — А насчет вечера… Ох, Ленка, спроси лучше о чем-нибудь другом. Вечер получился такой же, как и у тебя.

— У меня? А ты откуда знаешь, что было у меня?

— Не знаю, но догадываюсь. Мадам, которая застукала вас с Даниловым, навестила и нас. Много интересного рассказала. Я как вернулась, так и раздумываю над этим. Ты, наверное, тоже. Кстати, чем у вас там дело закончилось? Обиделась на Макса?

— Не то слово, Светка! Надо же, как мы влипли!

— Ну и зря, — неожиданно сказала Светлана. — У тебя-то как раз все нормально. Что, совсем разругалась с Максом?

— Я чуть сознание не потеряла, когда увидела и услышала эту женщину. Ругаться с ним просто сил не было, и без того едва добралась до дому. Ушла и все. А почему ты говоришь — зря? Я такое услышала, такое…

— Потому что Макс тебя не обманывал. Это Ал вешал мне лапшу на уши, а Макс, наоборот, скромничал. Богатый-то писатель на самом деле — он. Три книги за год выпустил.

— Ну и что? У него, оказывается, есть жена, потому он и привел меня в чужую квартиру!

— Дело вовсе не в жене, Ленка! Как же он мог привести тебя к себе, если там были мы с Алом? Он просто помогал приятелю выдавать себя за состоятельного человека, понимаешь? И конечно, не рассказывал тебе об этом. Что ему было делать, когда ты захотела поехать к нему в гости? Вот он и привез тебя в квартиру Ала.

— У него есть жена, — упрямо сказала Лена, чувствуя, что ее обида на Максима тает, как ледяной кубик в стакане «Мартини» прошлой ночью.

— Может быть, и есть, не знаю. Но в его квартире на Кутузовском я не почувствовала присутствия женщины. Ничего подобного и близко нет.

— Откуда ты знаешь, что он там живет? Может быть, снимает квартиру для свиданий? — В голосе Лены, правда, поубавилось уверенности, она вспомнила, что вечером после пикника жена Максима приходила к нему требовать, чтобы он вернулся. Вряд ли она пришла бы на квартиру, снимаемую для тайных свиданий.

— Ты была там?

— Где?

— В его квартире? Нет. А я была уже два раза. Это нормальная жилая квартира. Там не встречаются раз в неделю или два-три раза, а живут. Это ведь тоже несложно определить. Так что Макс не обманывал тебя.

— Но я чувствовала, он что-то недоговаривает…

— Когда ты только успела почувствовать? А-а, так это ты с ним была весь день, когда к телефону не подходила? — догадалась Светлана. — Неужели он у тебя и ночевать остался? Ленка, ты делаешь потрясающие успехи, даже меня опередила!

— Не успехи, а глупости. Сама себя не понимаю, как докатилась до такого?

— Ох, не скромничай, красавица, ты-то как раз все правильно сделала. Макс — отличный парень, то, что тебе нужно. И он любит тебя, я же видела, как он смотрит. А недоговаривал — так я тебе уже объяснила, почему. Ради Ала старался.

— У тебя-то что с Алом?

— Да ничего. Он потрясающий мужик. С ним я себя чувствовала на седьмом небе. Но теперь что ж… Мне такой муж не нужен.

— Останешься с Левой?

— Нет, этот вопрос решен. Завтра же займусь делами. Рассчитываю в самое ближайшее время переехать в мамину квартиру. Квартиранты накопили мне пять тысяч долларов, на первое время хватит. Ну и… постараюсь вернуться в свою фирму или найти подходящую работу.

— А как же Ал? Тебе с ним нравилось. Так ли уж важно, что он не тот, за кого себя выдавал? Если у тебя есть где жить и деньги, может быть, не стоит бросать его? Уж как он-то тебя любит, и передать трудно.

— Честно говоря, Ленка, я еще не решила. Но, скорее всего, нам не следует больше встречаться. Наверное, он был бы отличным любовником, другом, но сейчас я не могу себе позволить содержать его. Да и он не согласится на это, и другом быть не захочет… Ему нужно, чтобы я вся принадлежала ему, и только ему. Нет, лучше для нас обоих будет расстаться.

— Ох, Светка, Светка… Ну почему так получается — чем больше узнаешь, тем хуже становится? Не знала бы я, что Максим привез меня в чужую квартиру, не разозлилась бы на него. Не знала бы, что он ради Ала старался, теперь бы не думала, что же делать дальше. Уже и вправду злость прошла.

— Ну вот и позвони Максу. Телефон я тебе дам, скажи, что погорячилась, неправильно поняла его. Я думаю, и объяснять ничего не нужно, он тоже сейчас, наверное, переживает.

— Я — ему? Сама? Ни за что!

— Тогда подожди, он сам тебе позвонит. Вы хоть знаете телефоны друг друга, а мы с Алом — нет.

— А если не позвонит?

— Ленка! Перестань доставать меня своими идиотскими размышлениями. Позвонит, не позвонит… У самой голова кругом идет, надо что-то делать, да все из рук валится.

— Светик, лапочка, не могла бы ты позвонить Максиму, выяснить, собирается он мне звонить или нет?

— Мне что, делать больше нечего, да?

— А кто виноват в том, что вся эта каша заварилась? Кто вычитал объявление, побежал встречаться, потом решил всех перезнакомить, уж не ты ли, милая?

— Для тебя же старалась, — грустно усмехнулась Светлана. — И между прочим, не ошибается тот, кто ничего не делает. Я заварила эту кашу, но я же больше всех и пострадала.

— Ну что тебе стоит позвонить, Света… Я так нервничаю, что просто не могу с ним сейчас разговаривать. А ты, судя по голосу, воспринимаешь все спокойно.

— Да уж!.. Видела бы ты меня! Так хорошо все было, и вдруг является эта дама и начинает нести такое!..

— Представляю. Она и Максиму гадостей наговорила, а как на Ала злилась, ужас! Ревнивая дама. Кстати, это из-за того, что Ал бросил ее после того, как встретил тебя.

— Ну хорошо, хорошо, позвоню Данилову. И потом, если успею, тебе. А если Савин вернется, поговорим завтра. А то он чертом на меня смотрит, подслушивать станет… Понятно?

— Спасибо, Светик! — обрадовалась Лена.

— Мариночка, дочка, ну нельзя же так безответственно относиться к своему здоровью, — озабоченно сказал Григорий Анисимович, присаживаясь на розовый пуфик у постели дочери. — Как ты себя чувствуешь сегодня? Как спала?

— Спасибо, папа, — кротким голосом ответила Марина. — Уже все нормально, чувствую себя хорошо.

Этот ангельский голосок напомнил Григорию Анисимовичу белокурую девчушку, у постели которой сидел он ночи напролет, когда она металась в бреду с воспалением легких. Острая жалость кольнула сердце. Глупая девчонка… И красивая, и умница, а вот поди ж ты, что-то не получается у нее с личной жизнью. Хороший парень Максим, жила бы с ним да радовалась — квартира есть, деньги есть, чего еще нужно молодым? Родила бы ему пару внучат, как хорошо было бы! Ан нет! Вместо этого — то замкнутость, отчужденность, то истерики, и вот пожалуйста — нервный срыв, целый день вчера пролежала в постели. Ох, как крепко напугала отца и добрую Регину Васильевну. Видимо, и он виноват, что у дочери все время какие-то сложности, вовремя не подсказал, не проследил, не уберег ее от опрометчивых поступков. Надеялся, что она, его умница, сама все сделает правильно. Да, виноват, Григорий Анисимович, виноват, брат. Но не только он. Какого черта, спрашивается, этот пройдоха Савин полез к ней? Воспользовался его доверием, решил, что незаменимый и, значит, все можно! А самое главное — застрял на середине, и ни туда ни сюда. Уж если задумал увести чужую жену — так уводи, черт тебя подери! Уводи, чего бы это ни стоило! А он все выжидает да, как нашкодивший кот, поглядывает на Хозяина: знает или нет? Знает, на то он и Хозяин, чтобы все знать! Выжидает, понимаешь, совсем измучил девчонку, дурак! Жалость к дочери сменилась не менее острой злостью на своего подчиненного.

— Я рад, что тебе лучше, дочка, и очень прошу: отдыхай. Погуляй, сходи в театр или на концерт и ни в коем случае не спеши в банк, а то, я вижу, Савин замучил тебя работой. Пусть сам думает, как решить проблему, это его дело!

— Да при чем здесь Савин, папа! Савин очень хорошо ко мне относится, с уважением, считает отличным специалистом… Этот приступ не от работы, а… извини, я тебе сразу не сказала… — Марина виновато опустила ресницы.

— Ну-ну, скажи хоть сейчас. Ты же знаешь, дочка, я твой друг, всегда помогу. Все, что в моих силах, сделаю.

— Позавчера я была у Данилова. Хотела поговорить с ним, хотела, чтобы он вернулся ко мне.

— И что же? — насторожился Григорий Анисимович.

— Он выгнал меня, папа! Представляешь, эта скотина возомнил себя крупным писателем, даже разговаривать не стал! Уходи, между нами все кончено! Я просто не знаю, как домой добралась. Ехала с такой скоростью, что пешеходы обгоняли машину, потому что голова кружилась. Я сама, папа, сама приехала к этой подлой твари, и — такое оскорбление!

— Да, это плохо, — с сожалением покачал головой Григорий Анисимович. — Может быть, у него настроение было неважное, какие-то сложности приключились? Хочешь, я позвоню, поговорю с ним сам?

Глупая девчонка! Вот ведь как бывает: умница, отличница в школе, институт с красным дипломом закончила, а в простой житейской ситуации разобраться не может. По тому, с какой ненавистью говорила она о муже, нетрудно было понять, где он, Григорий Анисимович, допустил ошибку, воспитывая дочь. Она не умеет проигрывать. Если сама пришла, сделала милость, он должен простить… А если он не может и не хочет прощать? Этот парень, Максим, с характером!

Григорий Анисимович задумался. Конечно, жалко единственную, любимую дочь, но осуждать Максима он не мог. Только представил себе: а если б его супруга изменяла направо и налево, а потом взяла да и нахально укатила с директором банка в Женеву, он бы простил ее? Да никогда! Но кто-то же виноват, что его бедная дочка так переживает сейчас? Кто-то довел ее до такого состояния?!

Савин!

— Нет, папа, не нужно никому звонить, и вообще!.. Я сама с ним разберусь! — Марина выбросила из-под простыни руки, замахала ими, сжимая кулаки. Воинственно запрыгали под тонкой ночной рубашкой белые груди. Григорий Анисимович опустил глаза. — Я не намерена прощать ему оскорбления, не намерена!

— Ну-ну, успокойся, дочка, успокойся, — ласково попросил Григорий Анисимович. — В подобной ситуации лучший выход — поехать куда-то отдохнуть. Развеяться, забыть о неприятностях. Море, пальмы, солнце, шумная, веселая компания, а? Только скажи, куда бы тебе хотелось махнуть.

— В Крылатское, папа. Хочу побыть одна. У этой сволочи, Данилова, куча других женщин, а он, между прочим, все еще мой муж. Я не намерена терпеть такое!

— Ты точно знаешь? Видела?

— Я это чувствую!

Григорий Анисимович вздохнул.

— Мариночка, дочка… Тебе нужно понять одно: насильно мил не будешь. Ну, не хочет он — и Бог с ним! Ты же красавица, знаю, парни глаз оторвать не могут, когда мимо проходишь. Выбери себе самого лучшего и забудь Максима. Тебе ли печалиться о таких пустяках?

— Ты ничего не понимаешь, папа! — раздраженно огрызнулась Марина. — Дело совсем в другом. Меня оскорбили!

— Давай договоримся так, — предложил Григорий Анисимович. — Я подумаю, как тебе помочь, а ты выбери, куда поехать на отдых. Хорошо, дочка? Ну, поправляйся, Регина Васильевна присмотрит за тобой, а мне пора на службу.

Он поцеловал Марину в лоб и неторопливо зашагал к двери. Наказать Максима? Это можно, да за что ж его все-таки наказывать-то? Он был куда более примерным мужем, чем сам Григорий Анисимович в его годы. Терпел, надеялся, но всякому терпению есть предел. И этим пределом стал Савин!

Горячий воздух вместе с городским шумом врывался в открытые окна машины. Горячий шум… горячее напряжение.

Откинувшись на спинку сиденья, Алтухов со скучающим видом разглядывал Бородинский мост. Но этот барственно-равнодушный вид был всего лишь маской. Потому что рядом сидел богатый предприниматель Лев Константинович и, положив стопку машинописных страниц на руль, внимательно читал план и первую главу заказанного романа. Алтухов ждал. Многое зависело от того, что сейчас скажет бизнесмен. Одобрит, выдаст аванс — и Алтухов начнет совсем другую жизнь. Вначале позвонит Лене, чтобы передала Свете его просьбу: нужно срочно встретиться. Хотя бы на пять минут. Если у него будут деньги, он убедит Свету не бросать его. Все расскажет, все объяснит… она поймет и снова будет с ним. Ну а потом он снимет квартиру, как это сделал Макс. Жить рядом с Валей он больше не мог. Она правильно сделала, что ушла вместе со Светой, не то — убил бы! Но теперь злость его почти прошла, превратилась в твердое желание никогда больше не видеть эту злобную фурию. Он снимет квартиру и станет работать каждый день над романом, а вечером — встречаться со Светой.

Это и есть новая жизнь.

И начнется она через несколько минут, если, конечно, бизнесмену понравится его план и первая глава, если он еще не раздумал увековечить свою любовь к зеленоглазой блондинке.

Вроде бы нет, внимательно читает каждую страницу, что-то помечает золотым пером на полях. В белой рубашке с короткими рукавами, при галстуке, в дорогих темных очках — держит марку! А ведь был недавно каким-то бухгалтером или младшим научным сотрудником в НИИ; может быть, считал за счастье попасть на чей-то творческий вечер в ЦДЛ, с завистью поглядывал на сидящего в президиуме Алтухова — бывало, сиживал, как же: смена, талантливая молодежь! — но не запомнил его, далеко сидел…

Теперь сидит близко, но уже не завидует писателю. Бизнесмен! Деловой человек… Деловой, мать его за ногу! Восемь тысяч готов отстегнуть за роман о своей бабе. Это значит, все остальное уже есть. Сколько ж у него денег? A-а, что об этом думать! Сколько бы ни было — все его, проехали эту остановку.

Алтухов медленно отвел со лба влажную прядь. Когда ж она кончится, эта жара? Осточертела уже. Так и подмывало спросить: ну как, нравится? Все нормально? Аванс даете? Но он крепился, молчал, разглядывая Бородинский мост. Чего суетиться? Прочтет, скажет.

А если ничего не получится? Света не вернется к нему? Придется опять жить под одной крышей с Валей и вспоминать красивые голубые глаза и два чудесных вечера в квартире Макса…

Чего он там разглядывает?! Буквы забыл, что ли?

Савин сбил страницы в аккуратную стопку, положил ее на свое колено и лишь после этого повернулся к Алтухову.

— Ну что ж, Юрий Александрович, я вполне удовлетворен вашей работой. Честно признаюсь, волновался, когда читал. Кое-кто уже с нетерпением ожидает мой подарок, а вдруг у вас ничего не получилось, вдруг это неинтересно, скучно? По-моему, получается неплохо. Этот роман станет настоящей сенсацией в Москве. Представляете? Все, у кого есть деньги, кинутся заказывать писателям романы о себе, о своих, так сказать, подругах, но я-то был первым! — Он самодовольно усмехнулся.

Алтухову очень хотелось сказать: тогда гони деньги! Но это от радости. Скакнуло вверх настроение, и захотелось немного подурачиться. Не надо, держись.

— Тогда будем работать дальше, — кивнул он.

— Я сделал несколько замечаний, вы обратите на них внимание, — Савин протянул Алтухову рукопись. — И давайте уточним кое-какие детали нашей с вами работы.

— Детали — после аванса, — небрежно заметил Алтухов.

— Ну да, я же с вами еще не расплатился. Итак, на какой сумме мы с вами тогда остановились?

У него что, память отшибло? По новой хочет торговаться? Столько сил тогда потратили, чуть до драки дело не дошло, а он забыл!

— А действительно, на какой? — язвительно спросил Алтухов.

Савин внимательно взглянул на него, словно проверял, стоит ли начинать торг. Решил, что не стоит.

— Если я не ошибаюсь, четыре тысячи сейчас, четыре после окончания работы.

— Сразу после окончания, — уточнил Алтухов.

— Ну, разумеется. — Савин достал с заднего сиденья кожаный «дипломат» с цифровыми замками, раскрыл его. — Вот текст договора, это, естественно, документ не для общественности, о нем будем знать только вы и я, а при необходимости и другие заинтересованные лица, вы понимаете, что я имею в виду. Прочитайте и распишитесь на каждой странице. А в конце проставьте данные вашего паспорта, я, помнится, просил вас взять его с собой.

— Взял, вот он.

Алтухов быстро пробежал глазами красиво отпечатанные на лазерном принтере страницы, дописал то, что требовалось.

— Только один вопрос, Лев Константинович. После завершения романа я совершенно не имею никаких прав на него?

— Я покупаю вещь в свое личное пользование, уважаемый Юрий Александрович. А вы продаете ее. Как телевизор, магнитофон или килограмм апельсинов. Продали — и все.

— Или килограмм огурцов, — пробурчал Алтухов, расписываясь на каждой странице. — Продал — и не спрашивай потом, где они, что с ними сделали. Съели.

— Совершенно верно, — усмехнулся Савин.

Два экземпляра договора исчезли в «дипломате», на смену им из черного чрева выплыл пухлый бумажник, из которого Савин выдернул пачку пятидесятидолларовых купюр в банковской упаковке. Неторопливо отсчитал двадцать бумажек, сунул их в карман, остальные протянул Алтухову.

— Можете не пересчитывать.

Алтухов и не собирался пересчитывать. Он никогда не пересчитывал свои гонорары. Четыре тысячи! Это ж сколько миллионов будет в наших деньгах? И сосчитать сразу трудно!

— Не сомневайтесь, Лев Константинович, я учту все ваши замечания.

— И самое главное, Юрий Александрович, это сцены любви. Сюжет у вас получился достаточно напряженным, даже план было интересно читать, но прежде необходимо особое внимание уделить сценам любви. Тут важно показать не женщину, вернее, показывать ее нужно, но очень аккуратно, деликатно, я бы сказал, постоянно подчеркивая ее красоту. Ну так вот, главное — ярко и убедительно выразить мои чувства, как мне было хорошо, как я… ну, вы понимаете. Эти описания должны быть сочными, красивыми, запоминающимися. Сделаете?

— Сделаю, — кивнул Алтухов. Он потерял всякий интерес к разговору. Деньги перекочевали в карман его джинсов, а мысли витали вокруг предстоящей встречи со Светой. Теперь она не уйдет от него!

— Дама у вас получилась очень похожей на оригинал. Это меня больше всего радует: умная, резкая, ироничная, красивая, загадочная. Но почему у нее — короткие волосы? Я же несколько раз подчеркнул: длинные волосы. Блондинкам не идут короткие прически.

— А мне казалось, именно короткие прически делают блондинок по-настоящему привлекательными, — возразил Алтухов.

— О вкусах, как говорится, не спорят, но вы, пожалуйста, сделайте так, как нужно, — жестко потребовал Савин. — У нашей героини — длинные золотистые волосы. И зеленые глаза.

— Нет проблем, Лев Константинович, — кивнул Алтухов.

— Теперь детали. В конце каждой недели вы передаете мне очередные семьдесят страниц. Если понадобится, доработаете текст, внесете необходимые изменения. Впрочем, этот пункт был в договоре. Вы ведь ничего против него не имели, так?

— Так.

Алтухов чувствовал, что еще немного и он поставит бизнесмена на место. Деньги заплатил? Договор подписали? Детали прояснили еще в прошлую встречу. Дело ясное. Ну и какого хрена он важничает, большого начальника из себя корчит? Будет роман, хороший и в срок. Все! Пора уже Лене звонить. Впрочем… одно обстоятельство не мешало бы выяснить.

— Лев Константинович, я так и не знаю, где вас можно найти в случае необходимости? Вдруг у меня вопросы возникнут, нужно будет посоветоваться, да мало ли что. Если вы такой уж законспирированный, дайте хотя бы координаты своих телохранителей, или тестя, или кого-нибудь из родственников.

— Тестя, — усмехнулся Савин, представив, как писатель будет звонить в Испанию, разыскивая его. Но мгновение спустя серьезно и строго посмотрел на Алтухова, а потом вырвал листок из записной книжки, черкнул два номера телефона. — Первый — служебный. Прямой. Я бываю в офисе каждый день, кроме воскресенья. Второй — домашний. Звонить строго после одиннадцати вечера, и только в самых крайних, неотложных, я бы сказал, случаях. Когда дело никак не может подождать до следующего утра. И еще. Если нечаянно к телефону подойдет жена, хотя вообще-то она спать ложится рано, ни в коем случае не разговаривать с ней. Ни о чем.

— Все ясно, — усмехнулся Алтухов, пряча листок с телефонными номерами в карман рубашки. — Жена у вас не зеленоглазая блондинка.

— Без комментариев, — резко отрезал Савин.

— Какие уж тут комментарии… Ну так я пошел? Через неделю приношу вам семьдесят страниц текста. Надеюсь, вы останетесь довольны. — Заметив, что бизнесмен чересчур напряженно смотрит на него, добавил: — не беспокойтесь, я свое слово держу. Что бы там ни случилось, через месяц вы получите хороший роман о любви к зеленоглазой блондинке с длинными волосами.

— Надеюсь, — выдохнул Савин.

— Ну что, подружка, влипли мы с тобой в нехорошую историю? — грустно улыбнулась Светлана и, не дожидаясь ответа, продекламировала: — «Превращается жизнь наша в замкнутый круг, и настолько бесцельно кружение, что живет человек как без ног и без рук, а потом — вообще без движения…» Хорошее стихотворение он сочинил, да и вообще мужчина интересный. Вроде бы понимаю, что не следует мне с ним встречаться, а… погоди, как же он говорил? Вспомнила! Как Билл — все понимаю, а не могу сказать. И даже — не могу сделать.

— Ты-то почему влипла? — возразила Лена. — Позвонит твой Ал, никуда не денется, и побежишь к нему, как миленькая. А вот я действительно влипла.

Они сидели на кухне в квартире Лены, куда Светлана прибежала, встревоженная звонком подруги. Такой у нее был голос, казалось, вот-вот и выбросится из окна. Слава Богу, обошлось. Выпили греческого коньяка «Метакса» по паре рюмочек, по чашке кофе, и Лена понемногу пришла в себя.

— Куда побегу? — усмехнулась Светлана. — В коммуналку, где живет его бывшая любовница? Ну уж нет, подружка, не хочу, чтобы меня задушили в приступе ревности.

— Ох, Светка, перестань, пожалуйста, придуряться. Можете и дальше встречаться на квартире Данилова, тот возражать не станет. А если ты разведешься с Левой и переселишься в мамину квартиру, так и вообще никаких проблем.

— Зазывать его к себе, ты это имеешь в виду?

— Можешь в третий раз выскочить замуж. Все у тебя нормально, не то что у меня. Да и отношения у вас были нормальные, это я прямо как с ума сошла. Сама не понимаю, что на меня накатило. Ужас, да и только.

— Влюбилась, дорогуша. Слишком долго осторожничала, ничего хорошего из этого не вышло. Вот и вырвались твои чувства на волю так резко, что теперь самой удивительно. А вообще-то ничего необычного тут нет.

— Но ты-то не вырвалась!

— Даже не знаю почему. Если бы он был решительнее, я бы не выдержала приступа. Но он, такой здоровый, такой смелый, задиристый, со мною был похож… на Билла, представляешь? Скажешь: нет! И он слушается. Такое удовольствие посильнее, чем твои постельные фантазии.

— Это не фантазии, а дурость!

— Ну чего ты злишься, Ленка? Сама виновата, упустила вполне нормального мужика. И деньги у него есть, и симпатичный, и влюбился в тебя, что еще нужно было нашей Елене? Проверять, выведывать, подозревать! Вот и получила, что хотела. Нет бы жить и радоваться, готовиться к вполне обеспеченной жизни, захотелось немного пострадать.

— Замечательно ты рассуждаешь, Светка! — язвительно сказала Лена. — А раньше, когда встречалась с Алом и думала, что он богатый, о моей обеспеченной жизни не думала, да? А говорила!.. Для тебя, мол, стараюсь, для тебя…

— Ну вот и постаралась, нашла тебе отличного парня.

— Слышала бы, что он тут городил, этот отличный парень! — в отчаянии махнула рукой Лена. — Я встречалась с ним из-за денег, я затащила его к себе, соблазнила и бросила, а потом, когда узнала, что он привел меня в чужую квартиру, а сам живет на Кутузовском, решила опять соблазнить его! Таких обидных вещей я никогда не слышала. Как он мог подумать, что я встречаюсь с ним из-за денег?

— Да, вы с ним похожи, — заметила Светлана. — Поразмышляй над своими подозрениями и поймешь его.

— Мои подозрения, между прочим, подтвердились!

— И его — тоже.

— Интересно, каким образом?

— Таким, что ты действительно хотела познакомиться с состоятельным писателем, но не отважилась пойти на встречу, пошла я и тогда действительно старалась только ради тебя.

— Нужно было говорить об этом Максиму, да?

— Конечно. Иначе мы бы все окончательно запутались. А теперь понятно, что же получилось на самом деле.

— На самом деле мы обе о деньгах не думали, — сказала Лена.

— Ты не думала, а я думала. Но теперь это неважно. Если б ты не стала подозревать Макса в обмане, не хотела выяснить, где он живет, а просто сказала бы: приезжай, Макс, квартира у меня свободна, здесь нам было так хорошо вдвоем, что я сама себя узнавать перестала, все и дальше было бы хорошо. С твоих дурацких подозрений, Ленка, все и началось.

— А что же мне было делать, если… — неуверенно начала Лена, но вдруг всхлипнула, вытерла кулачком глаза. — Наверное, такая уж я неудачница…

— Ох, только хныкать не надо, — Светлана обняла подругу, похлопала ее по плечу. — Еще коньячку хочешь? Он успокаивает.

— Нет, спасибо.

— Ну давай я поговорю с Максом, попытаюсь ему объяснить, что вы оба такие, очень уж боязливые и мнительные. Так привыкли к плохому, что, когда вам хорошо, начинаете думать: что-то здесь не так! Он ведь, когда уходил, извинился, обещал позвонить?

— Нет, Светка, не надо. Ты вчера звонила, все только хуже стало. Если он и вправду такой, как я, сам позвонит, а если нет — то и не надо.

— Ленка! Нельзя сидеть, ждать и хныкать, что ты неудачница! Нужно действовать, решать свои проблемы. А то под лежачий камень и вода не течет.

— Вот я сегодня и действовала, звонила Максиму. Он не хотел приезжать, говорил, что работает, не может оторваться, но я упросила. И что же? Какая польза от этих действий? Пришел, наговорил гадостей, извинился и ушел. Ну и пожалуйста! Я и сама не хочу его видеть. И слышать!

— Мне-то хотя бы не ври, — фыркнула Светлана.

Плеснула себе в рюмку коньяка, выпила и, после некоторого раздумья, достала из сумочки пачку сигарет «Салем». Курила она очень редко, только когда сильно волновалась, но сигареты и зажигалку носила с собой всегда. На всякий случай. Закурила, взмахнула узкой ладошкой с матовым лаком на ногтях, разгоняя дым.

— Ты уже захмелела, Светка, — определила Лена. — Если хочешь, оставайся у меня, я тебе в маминой комнате постелю. Или опасаешься, что Лева скандал закатит?

— У нас с Левой уже год как разные интересы, — невесело усмехнулась Светлана. — Я ждала, когда он вернется ко мне, попросит прощения — простила бы. А чего ждал и до сих пор ждет он — не знаю. Но теперь уже и знать не хочу.

— Светка, а если Ал не позвонит тебе? — ужаснулась Лена. — Ты ведь ждешь его звонка, верно?

— Если они все не позвонят, пусть катятся к чертовой бабушке. Все, кто не желает нам звонить, вот так, Ленка. Наверное, я останусь у тебя, здесь мне гораздо спокойнее, чем дома.

Лена довольно улыбнулась. Вот и хорошо. А то ужас как не хочется оставаться одной в пустой квартире. И в этот миг зазвонил телефон.

Подруги переглянулись.

— Иди, возьми трубку, — велела Светлана. — Ты же хозяйка.

— А если это Ал, будешь с ним говорить?

— Только не сегодня.

— Что мне сказать ему?

— То же, что и всегда. Скажи, что передашь его пожелания мне, а завтра утром будет известно, что я думаю по этому поводу. А если это Макс, передай привет и пожелание удачи. Ну иди, а то не успеешь.

Лена побежала в свою комнату, схватила трубку телефона.

— Да?

— Здравствуй, Леночка! — услышала она знакомый бас. — Тебя беспокоит несправедливо презираемый, всеми обижаемый и отовсюду выгоняемый бедный писатель Юрий Алтухов!

— Привет, Ал, — дрогнувшим голосом ответила Лена, она втайне все же надеялась, что это будет Максим. И, прикрыв на мгновение микрофон ладонью, торопливо зашептала Светлане, которая остановилась в дверях. — Это Ал, в маминой комнате есть параллельный аппарат, если хочешь, послушай.

Светлана опрометью метнулась в соседнюю комнату.

— Лена, случилось невероятное событие! — провозгласил Алтухов, судя по голосу, он дал волю своим дурным привычкам. — Материальное положение бедного писателя Алтухова резко изменилось в лучшую сторону. Значит, и отношение к нему должно измениться. А что ты думаешь по этому поводу?

— Ничего я не думаю, Ал, у меня своих дел по горло.

— Понимаю, понимаю. Недоразумение в виде моей соседки возникло между вами и помешало насладиться обществом друг друга? Это чепуха, Леночка! Деньги — вот что важно. А они у Данилова есть, и он с удовольствием предоставит их в твое распоряжение.

— Как раз деньги меня сейчас меньше всего волнуют, — сердито отрезала Лена. — Ты чего звонишь, Ал?

— Не волнуют? Ну тогда не будем про Данилова, давай про меня поговорим. Я теперь горю желанием выполнить все условия объявления, которое мы… вернее, Данилов напечатал в газете. Обещания нужно выполнять. Если Макс не хочет, это его дело, а я хочу. Завтра! Нет, лучше прямо сегодня.

— Какое обещание? — не поняла Лена.

— Ты скажи Свете, что я сегодня буду ждать ее там, где мы встречались, у магазина «Спорт». Как увижу, как услышу — сразу и выполню обещание.

— Сегодня вечером Светлана занята, и потом, уже поздно. Так что позвони завтра, может быть, она и встретится с тобой. Хорошо?

— Леночка, милая, дай мне ее телефон, так хочется уже сейчас услышать ее! — взмолился Алтухов. — Я знаю, что у нее имеется какой-то важный муж, ну и что? Мы же любим друг друга, лю-бим! Я обманывал ее? Да, но только в том, что представлялся этаким богатым господином. Теперь… не то чтобы и вправду разбогател, но условия объявления могу выполнить.

— Да про какие условия ты все время твердишь?

— Там было написано, что писатель ищет красивую женщину, которая помогла бы ему тратить две тысячи долларов в месяц. Вот я хочу дать Свете две тысячи, пусть тратит их, как ей угодно, и встречается со мной. А потом я дам ей еще две тысячи. Как и было объявлено.

— Ты совсем свихнулся, Ал! — непритворно возмутилась Лена. — Или пьян, как… как сапожник. Ты что, хочешь купить ее? А еще говоришь, что любишь!

— Люблю… — В трубке послышалось сосредоточенное сопение, а потом Алтухов сказал: — Ты права, Лена, во всем: я пьян, я свихнулся, деньги тут ни при чем… Все так, но я обманул ее именно в этом вопросе, понимаешь? И хочу исправить свою ошибку, загладить вину. Тогда у нее не будет повода для обиды. Ну что тут непонятного? Обманул — исправился… А все остальное у нас ведь хорошо было.

— Две тысячи, говоришь? А где ты их взял? — строго спросила Лена. Так учительница спрашивает ученика из небогатой семьи, принесшего в школу дорогой магнитофон.

— Где, где… Заработал. Вагоны разгружал, — уклончиво пробурчал Алтухов.

Светлана засмеялась в другой комнате. Хоть бы микрофон прикрыла, бестолочь!

— Ничего смешного, — сказал Алтухов, он подумал, что это смеется Лена. — Ну так что, мне завтра позвонить? Прямо с утра?

— Да, — отрезала Лена. — Позвони, пожалуйста, завтра, я уже буду знать, что думает Света по поводу твоих извинений. Спокойной ночи, Ал.

И положила трубку.

На кухне ее ждала улыбающаяся Светлана.

— Слышала?

— Ага. Вот это мужчина! Обещал две тысячи в месяц — обманул. В лепешку расшибся, а деньги достал. Возьми, только встречайся со мной. И ведь ничего конкретного не требует, хочет лишь одного — пусть все будет как было!

— И ты возьмешь деньги?

— Конечно, нет. Все мы, вы, они — правы, Ленка! Дело не в деньгах. Я не собираюсь покупать себе третью шубу. И Ал не собирается покупать меня. Просто он любит и готов сделать все, чтобы я была рядом. Ну разве это не здорово? Не подозревает в дурных намерениях, меркантильности, а — просто любит!

— А я что говорила? Все у тебя нормально, Светка… Устала я, сил больше нет. Давай постелю тебе в маминой комнате. Позвони мужу, предупреди, что останешься у меня.

— Савину-то? Он давно уже не нуждается в моих предупреждениях, — махнула рукой Светлана.

В прямоугольной гранитной ванне кипела теплая вода. Кипела потому, что тысячи воздушных пузырьков со всех сторон рвались к поверхности, приятно щекоча кожу.

Лев Савин, раскинув по краям ванны руки, облепленные рыжими волосами, с нескрываемым вожделением разглядывал сидящую напротив Марину. Пузырьки лопались вокруг белых полуостровов ее грудей, натыкались на два коричневых мыса сосков, расцвечивали таинственным мерцанием белое тело в переливающейся воде и не давали взгляду пробиться вплотную к темному гроту в низу живота, от чего он казался еще более привлекательным, более желанным.

Узкая ступня Марины с красным лаком на ногтях резвилась между ног Савина, то ныряла вниз, к темным водорослям его тела, щекотала, прижимала, отпускала, то выныривала на поверхность, легонько шлепая директора банка по щеке. Тогда он срывал руки с краев ванны, ловил проказницу и жадно целовал красные ногти, розовую пятку и смуглую кожу подъема.

Вот уже час плескались они в роскошной итальянской ванне, и бутылка шампанского на сервировочном столике рядом была почти пустой. Несколько раз тела их срывались навстречу друг другу, переплетались в жадном экстазе наслаждения, превращаясь в непонятное существо то с четырьмя ногами и четырьмя руками, которые, казалось, извивались в мерцающей воде, как щупальца осьминога, то с двумя головами, вырастающими из животов. Она кусала и царапала сто, ставила на четвереньки и с пронзительным визгом скакала по кипящему морю удовольствия на истошно ржущей акуле российского бизнеса, колотя ее голыми пятками и больно шлепая ладонью по розовым ягодицам. Потом, прижавшись грудями к его спине, отыскивала внизу твердый рычаг и дергала его в разные стороны, управляя ревущим от восторга автомобилем и доводя своего босса до полного изнеможения. Он бы принял ее за умалишенную, если б сам охотно не участвовал в этом действе.

Но когда они, расслабившись, попивали холодное шампанское и Марина, опустив длинные ресницы, улыбалась своим тайным мыслям, Савин не мог позволить себе прикрыть глаза даже на секунду. Так сладостно было то, что открывалось его взору, сладостно и после наивысшего наслаждения. Нет, этим видом невозможно было пресытиться!

А пузырьки щекотали усталое тело, напитывали кожу эвкалиптовым экстрактом, от чего мышцы вдруг снова напрягались, и четыре руки, будто сами по себе, плыли среди воздушных пузырьков навстречу друг другу, и пальцы переплетались, губы соединялись, и все начиналось сначала.

— Лева, ты не хочешь потереть мне спинку? — с томной улыбкой спросила Марина, переворачиваясь на живот.

Савин, решивший, что пора уже выходить из ванны, увидел перед глазами уже не два полуострова, а один белый округлый остров с таинственным и прекрасным темным гротом посередине. Разве можно было спокойно смотреть на это?! Савин с хриплым стоном рванулся к нему, выплескивая воду из ванны, и мягкие, теплые, скользкие стены таинственного грота впустили его дрожащую от напряжения плоть…

Каждый выдох Марины превращался в протяжный стон, время от времени она поворачивала голову, и Савин видел искаженное страстью лицо, злые зеленые глаза, возбуждающие не только страсть, но и ярость, наслаждающиеся его яростью…

Потом, полежав несколько минут среди теплых пузырьков, она резко встала. Савин тоже выпрямил спину, готовый обнять длинные, ослепительно белые вверху и бронзовые внизу ноги, прижаться лицом к темному треугольнику с крупными каплями воды.

— Все, — решительно сказала Марина. — Ты отличный мужчина, Лева, замучил меня сегодня. Больше не могу, хватит.

И хотя Савин знал, что по правде — не он ее мучил, а она делала с ним все, что хотела, слышать это было приятно.

— А ты прекрасная женщина, Мариночка, — блаженно сощурился он. — Только с тобой я способен на такие подвиги.

— Да уж не скромничай. — Марина вышла из ванны, сняла с золоченой вешалки махровый халат. — Затащи супругу в ванную, я уверена, что будет то же самое.

— Нет-нет, у меня и желания не возникает куда-либо тащить ее, — поспешно возразил Савин и тоже вылез из ванны, озабоченный тем, что сейчас махровый халат скроет от его глаз прекрасное тело, на которое он все еще не насмотрелся. — Только с тобой, Мариночка, только с тобой, — пробормотал он, обнимая ее и опускаясь на колени.

— Я же сказала: все, Лева, все! — Марина легонько оттолкнула его, набросила халат, небрежно завязала поясок, безжалостно лишая Савина прекрасного зрелища.

— Рядом с тобой я не чувствую усталости, — сказал Савин, торопливо обматывая полотенце вокруг своих бедер.

Стоять перед ней, вдруг ставшей холодной, неприступно-надменной, голым — все равно что войти в кабинет Григория Анисимовича без штанов…

— Я чувствую, — голос Марины звучал как приказ, — у нас завтра будет сложный день, необходимо хорошенько отдохнуть, выспаться, чтобы четко контролировать ситуацию.

— Ты что же… выгоняешь меня? — изумился Савин, уже решивший, что останется ночевать у нее.

— Конечно, — тряхнула головой Марина. С потемневших от влаги волос посыпались капли воды. — Нам не удастся отдохнуть, если ты останешься здесь. Да и вообще… я хорошо сплю, лишь когда рядом никого нет. Забыл, да?

— Помню, помню… — вздохнул Савин. — Кстати, сегодня видел часть подарка, который ты скоро получишь. Мне понравилось.

— Извини, Лева, я сейчас не могу ни о чем думать. Одевайся, мы еще раз обсудим все детали. — Марина вышла, оставив Савина с глупой улыбкой на лице.

Досадно было, что она так пренебрежительно отнеслась к его невероятному подарку именно сегодня, когда он заплатил четыре тысячи долларов. Но что поделаешь — такая уж она женщина. Если видит цель — идет напролом, и ничто не в силах отвлечь ее. Именно такая ему и нужна рядом, потому что подчиняться ей — одно удовольствие и никакого риска, даже если она и задумает очевидную глупость. В нужный момент папа всегда подправит, подкорректирует ситуацию так, что победительницей все равно будет она, Марина. И он — тот, кто рядом с нею.

Победитель. Но только не в семейных разборках, где все может измениться в любую минуту. Савин тяжело вздохнул, глядя на себя в зеркало. После такого наслаждения думать о том, как набить кому-то морду? Что за глупость! Тем более, что сам он уже не чувствовал злости к Данилову. То ли интуитивно представлял себя на его месте, то ли потому, что Данилов обращался с Мариной так, как ему, Савину, было выгодно. Что ж на него злиться?

Он оделся, тщательно завязал галстук на белой рубашке, причесался и пошел в комнату. Марина, подперев кулаком подбородок, в глубокой задумчивости сидела на диване.

— Роденовский мыслитель, — благодушно улыбнулся было Савин, но злой ее взгляд заставил его прикусить язык.

— Не болтай глупостей, Лева. Садись в кресло. — Она проследила взглядом за тем, как он выполнил это указание, и лишь потом продолжила: — Значит, ты считаешь, что мне следует пойти к Данилову, разозлить его, а когда стану выходить, в открытую дверь ворвутся Цуцма и Шурик в масках, искалечат Данилова и уйдут. Верно я понимаю?

— Верно, моя… — Савин нежно улыбнулся, но его сладкая речь споткнулась о пронзительный взгляд женщины. Черт побери! Только что он держал в объятиях это красивое обнаженное тело, она позволяла ему все, она стонала от наслаждения, она вызывала его ярость, издевалась над ним и подчинялась его грубой силе. Он до сих пор еще чувствует ее дрожь, ее запах, сам дрожит, вспоминая, а в ее взгляде уже и намека нет на то, что было. Жесткая, властная, высокомерная женщина! Недоступная!

— Лева, мне этот план не совсем нравится.

А Савину план совсем не нравился. Он пришел сюда с тайной надеждой, что ласками убедит ее отказаться от мести Данилову или хотя бы уговорит отложить ее на пару недель. Поэтому и упомянул в качестве возможных исполнителей своих охранников — Цуцму и Шурика. Если уж она будет настаивать, с ними можно договориться, пусть немного поколотят Данилова. Заплатить — сделают.

Если бы такое поручение дал ему Григорий Анисимович, Савин поступил бы совсем по-другому. Нашел бы надежных профессионалов, заплатил — и можно было бы не беспокоиться о том, что Данилову удастся избежать наказания. Но Григорий Анисимович вряд ли одобрит эту затею дочери, он бывшего зятя уважает, Марина не раз говорила об этом. Да и сама она может изменить свое решение, все-таки не чужой человек этот Данилов. В таких вопросах никто не знает, сколько раз женщина будет переставлять запятую в известной фразе «Казнить нельзя помиловать». Поэтому к серьезным профессионалам Савин обращаться не стал. А еще подстраховал себя тем, что Марина должна будет и сама участвовать в этом. Потом не скажет, будто ничего не знала. Но все же он надеялся, что она забудет вообще о бывшем муже.

Не забыла.

— Вполне нормальный план, — с серьезным видом возразил Савин. — Ты вне подозрений, тебя свяжут, одежду порвут… немного. Цуцму и Шурика в масках никто не узнает. Ворвутся они быстро и без лишнего шума. Сделают свое дело и уйдут. А ты потом позвонишь в милицию…

— Я долго думала над этим и пришла к выводу — плохо.

— Почему? — искренне удивился Савин. Искренне потому, что был удивлен другим: когда она думала над этим? Да еще долго?! Он едва успел рассказать ей о плане, как очутился в ванной. Там она думала, что ли?

— Потому что, во-первых, я не хочу, чтобы меня связывали и рвали на мне одежду, а во-вторых, совсем уж глупо мне иметь дело с милицией, ждать их приезда, давать показания. Это исключено.

— Тогда сделаем по-другому. Ты позвонишь из автомата, вызовешь его на улицу, а Цуцма и Шурик перехватят в подъезде и поколотят нахала. Никто не докажет, что звонила именно ты.

— Кроме них, никто не может это сделать?

— Могут. Но потом запросто могут прийти и потребовать энную сумму за то, что никому не скажут. Стопроцентной гарантии, что такого не случится, никто не даст.

— Хорошо, пусть будут наши охранники. Но я не буду звонить Данилову. Тогда милиция ничего не сможет доказать. Ведь поднимется шум, статьи в газетах… Данилов позаботится. Грязью меня обольют… нет. Лева, ты говорил, что запросто можешь решить этот вопрос. Ты что, издевался надо мной?

— Мариночка! Ну, милая моя, пожалуйста, успокойся. Я ведь шутил тогда, не думал, что ты захочешь всерьез покалечить своего бывшего мужа. На самом деле вопрос очень сложный, потому что… я бы сказал — очень деликатный. Более того — семейный.

— Вот именно — семейный! И я обратилась к тебе потому, что уже почти считаю тебя своей семьей.

— Тогда можно сделать вот что. Уходя, ты говоришь ему у раскрытой двери определенную фразу. Допустим… «Мы расстаемся навсегда!» Услышав ее, по лестнице спускаются Цуцма с Шуриком и начинают приставать к тебе. Провоцируют Данилова, понимаешь…

— Нет, я в этом участвовать не желаю. Ты не можешь сделать так, чтобы меня там не было? Или так. Я приду, поговорю с ним и, если он будет грубить мне, выйду на лестничную площадку и скажу: «Больше я не стану тебе надоедать!» Минуты через две после этого Шурик и Цуцма пусть позвонят в дверь. Он откроет. А я уже ушла и ничего не знаю.

— А если он будет вести себя как джентльмен? — с сомнением спросил Савин. — Извинится за свое недостойное поведение?

— Тогда я выйду и скажу что-нибудь другое. В этом случае твои люди пусть его не трогают.

— А ты?

— Я приму вначале его извинения, а потом… — она усмехнулась, взглянув на Савина.

— Что? — выдохнул он.

— Приму тебя здесь. И мы проведем чудесную ночь.

— Какая ты умница, Мариночка! — воскликнул Савин и, не выдержав, бросился на колени перед ней, обхватил ее ноги, заглянул в глаза. — А если он будет вести себя по-прежнему?

Она не оттолкнула его, наклонившись, поцеловала в макушку и встала с дивана. Сказала с усмешкой:

— Получите оба по заслугам. С ним расквитаются Шурик и Цуцма там, с тобой — я. Здесь. И в любом случае я скажу тебе завтра кое-что еще, Лева. Вполне определенное.

Похоже, он добился своего! И теперь, Григорий Анисимович, вам придется по-другому разговаривать с Савиным! Зятя не загоняют в угол невыполнимыми приказами. Но вот что удивительно: в это радостное мгновение почему-то хотелось, чтобы Данилов был учтив и вежлив с его любимой женщиной…

— Да ты рассказывай, Федя, не стесняйся. За то и деньги получаешь, чтобы огорчать меня всякими, понимаешь, неприятными известиями. Но огорчение — это что? Эмоции! А известия что? Понимание ситуации и возможность избежать крупных неприятностей. Вот и выходит — лучше лишний раз понервничать, чем остаться на бобах, — почти ласково сказал Григорий Анисимович.

Федору Ивановичу Казанкову, невысокому, смуглому человеку с мелкими чертами лица и крупными залысинами, на вид было лет сорок пять. Скромно одетый, неприметный на вид, он совсем не походил на капитана КГБ, коим являлся до августовского путча. Отправленный затем в отставку, Казанков не сидел долго без дела и вскоре занимался привычной работой, но уже не ради блага советского общества, а ради блага частного предпринимателя Григория Анисимовича Лизуткина.

И, надо сказать, занимался столь же умело и добросовестно, как на прежней службе. Во всяком случае, Григорий Анисимович многим был обязан именно его неутомимой деятельности.

— Ну, раз не боитесь огорчаться, я, пожалуй, начну, — без тени улыбки начал Казанков. — Савин вчера два часа двадцать пять минут провел в Крылатском.

— На Осеннем бульваре?

— Так точно.

— Номер дома и квартиры ты, конечно, не запомнил? — усмехнулся Лизуткин.

— Пытался, но память стала совсем никудышная, — нечто вроде улыбки проскользнуло на лице Казанкова.

Оба понимали, о каком доме, какой квартире идет речь. А коли так, стоит ли уточнять?

— Спасибо, Федя, я догадывался об этом, — Лизуткин стиснул зубы. — Чем еще порадуешь?

— Сегодня в восемь вечера охранники Савина Цуцма и Шурик задействованы в какой-то сомнительной операции.

— В какой? — живо спросил Григорий Анисимович.

— Не знаю, думаю, и вам не скажут.

— А если спросим нашего уважаемого банкира?

— Соврет.

— Надо что-нибудь придумать, Федя. Как бы они на пару не наломали дров. Если твои бывшие друзья с Лубянки потянут за ниточку, такое могут раскопать — не откупишься ведь. Что еще?

— Десерт, Григорий Анисимович.

— Неужели? А я думал, ты сегодня десерт раньше всего подал. Ну, выкладывай, слушаю.

Казанков приложил большой палец к простенькому с виду «дипломату», распахнул его и положил на стол перед Лизуткиным три листка ксерокопии.

— Выложил в буквальном смысле, — скупо усмехнулся он.

— Договор… — вслух прочитал Григорий Анисимович и замолчал, изучая документ. Но вскоре не выдержал. — Тьфу ты! Он что, совсем свихнулся? Как по-твоему, Федя?

— По-моему, некий писатель Алтухов сочиняет по заказу Савина роман «Любовь зеленоглазой блондинки», — охотно отрапортовал Казанков.

— Кто бы это мог быть… — пробурчал Лизуткин.

— Важнее другое, Григорий Анисимович. А именно — что там написано. Может быть, моим бывшим коллегам с Лубянки и не нужно тянуть за ниточку, весь клубок попадет им в руки?

— Где взял?

— Профессиональная тайна, — глазом не моргнув, сказал сотрудник частного компетентного органа.

— Возьми и текст романа, — приказал Лизуткин.

— Есть некоторые соображения, как связать все это воедино, — невозмутимо сказал Казанков.

— Давай.

— Часика примерно в четыре поручить Савину нашего польского компаньона Збигнева Скублинского. Пусть пригласит его домой, что маловероятно, или сводит в ресторан. Они знакомы, встречались в Варшаве, причина понятна — долг платежом красен. Знаю, вы уже поручили это коммерческому директору, измените решение.

— Ну и что? — Лизуткин наморщил лоб, пытаясь понять ход мыслей Казанкова.

— Збигнев любит выпить, часов до десяти Савин от него не отделается. Охранника дадим своего. В шесть я вызываю к себе Цуцму и Шурика и поручаю им ровно в восемь зайти к писателю Алтухову и взять то, что уже написано. Таким образом, мы срываем их операцию. Далее, они привозят текст, вы смотрите его, если есть тема для разговора, посылаем этих орлов за Савиным, он к тому времени вернется домой, и разговариваем. Обо всем. Тут уж он вряд ли посмеет врать.

— Голова! — усмехнулся Григорий Анисимович. — А Марина? Кого к ней приставить?

— Никого, — уверенно ответил Казанков.

— То есть? Ты полагаешь, она будет сидеть дома и ждать?

— Не думаю, что она согласится действовать вместе с Цуцмой и Шуриком. Но даже если и предположить это, без них и Савина она ничего не сможет сделать. Естественно, разозлится. Понимаете, на кого?

— Сие для меня тайна за семью печатями, — усмехнулся Лизуткин. — Думаешь, это не опасно для нее?

— А что она может сделать одна?

— Многое может… я все-таки приставлю к ней человечка. Но ты молодец, Федя, все просчитал. Я твой должник. Да… Цуцма и Шурик… они справятся? Не подкачают?

— Это мои заботы, Григорий Анисимович. За то и деньги получаю. И плачу.

— И премии, — напомнил Лизуткин. — Если все выйдет по-твоему — завтра станешь богаче на тысячу долларов. Это помимо компенсации за расходы.

— С вами работать — одно удовольствие, — серьезно сказал Казанков. — И чего мы раньше перестройку не сделали?

Когда он ушел, Григорий Анисимович еще долго сидел в кресле, уставившись неподвижным взглядом на золоченую ручку шкафа у противоположной стены. Он пытался понять, почему дочь остановила свой выбор на невзрачном с виду директоре банка. Ведь, как ни крути, Максим-то лучше, а деньги у нее самой есть… И не мог догадаться мудрый родитель, многоопытный руководитель, что дочери в постели нужен был раб, а Максим для этой роли не годился.

Вопреки совету отца, Марина все же приехала в банк. Разве можно было в такой день сидеть дома и слушать заботливое кудахтанье Регины? Или запереться в Крылатском, в совсем пустой и неуютной квартире? До вечера еще столько времени!

А здесь, углубившись в бумаги, пришедшие за последние дни, сама не заметила, как солнце покатилось на запад.

Савин возил ее обедать в ресторан у «Багратионовской» и был так галантен, так щедр, что Марина, вспоминая вчерашнюю ванну, уже решила, что сегодня согласится выйти за него замуж. Правда, им обоим еще нужно развестись, но это уже мелочи. Его жена сегодня не ночевала дома, значит, нашла себе другого мужика и возражать не будет. Данилов тоже… Скотина! Хорошо, пусть его нельзя вернуть, но ответить за свой поступок он должен! Как там у Эдгара По? «Никто не может обидеть меня безнаказанно», кажется, так. Вот именно!

Звук открываемой двери заставил Марину вздрогнуть, так увлеклась она своими мыслями. Энергичный, сосредоточенный Савин пружинистым шагом подошел к ее столу, плюхнулся в кресло для посетителей. Марина удивленно раскрыла глаза при виде сияющего, самодовольного лица директора. Сейчас он ничем не напоминал визжащего поросенка, на котором она так славно скакала вчера в кипящей воде.

— Ты нашел клад, Лева? — спросила она.

— Год назад нашел, но никак не мог сделать его своим достоянием, чтобы можно было видеть каждый день, любоваться, пылинки сдувать… Но, кажется, этот день совсем близок. А ты что думаешь по этому поводу, Мариночка?

— Вечером услышишь, — уклончиво ответила она, но ободряющей улыбкой дала понять, что согласна с ним. — У меня сейчас другим голова занята.

— А у меня — только этим! — торжественно сказал Савин. — Ни о чем другом я сейчас думать не могу. Но ты представляешь, как бывает? Когда бегаешь, суетишься, ломаешь голову, как решить проблему, — ничего не получается. Но как только любимая женщина приветливо, так сказать, улыбнулась, проблемы решаются сами собой! Я только что нашел кредит в два миллиарда! Под вполне приемлемые проценты. Компьютерный анализ показал — это как раз то, что нам нужно!

— Поздравляю, Лева. Как тебе удалось это? Кто-то из друзей вернулся в Москву с Канарских островов?

— Именно! Вчера, Мариночка, вчера вернулся! Я сегодня позвонил в его банк, ни на что особо не надеялся, и вдруг — за двадцать минут решил проблему! Правда, деньги дают под личную гарантию Григория Анисимовича, но это уже мелочи. Ты для меня счастливый талисман, сокровище мое, Мариночка! — Он потянулся, поцеловал ее губы.

— А ты… сияешь как медный таз.

— Начищенный медный таз?

— Ну да.

— А кто у нас главный чистильщик сегодня?

— Марина Данилова.

Савин решительно покачал вытянутым указательным пальцем:

— Никаких Даниловых! И слышать не желаю больше эту фамилию. Марина Савина! А? Звучит?

— Вечером, Лева, вечером.

— Может, не стоит нам ждать до вечера, моя милая? Запрем дверь и…

— Прямо сейчас?

— Нет, — с сожалением вздохнул Савин. — Прямо сейчас меня зачем-то вызывает Григорий Анисимович. Но через час я вернусь, и тогда… — Он с вожделением облизнулся.

— Зачем вызывает? — насторожилась Марина.

— Наверное, прослышал, что я договорился о кредите. У него же шпионы везде есть. Хочет узнать подробности.

— Шпионы у него не для того, чтобы узнавать о твоих победах, об этом ты сам прибежишь и скажешь. У них совсем другие обязанности.

— Не преувеличивай их значение, Мариночка, — бесшабашно махнул рукой Савин. — Как говорится — пусть говорят! Теперь нам с тобой и сам черт не страшен!

— И все же будь осторожен, Лева, — попросила Марина, когда он, еще раз поцеловав ее, резво вскочил на ноги. — Когда вернешься в банк, сразу же иди ко мне.

— И мы закроем дверь…

— Лева! Ты не забыл, какие у нас планы на вечер?

— Нет. Я уже проинструктировал ребят, они готовы. Но теперь я думаю… может быть, тебе не следует идти к нему? Если Данилов способен открыть дверь любому, зачем тебя втягивать в это дело?

Он уже видел ее своей, сокровищем, личным достоянием, а сокровище необходимо беречь.

— Все же я должна… должна понять, с каким настроением мы расстаемся с ним навсегда. Все же столько лет провели вместе, хочется… не вернуть его, нет, это уже невозможно, а сделать так, чтобы не осталось у человека злобы. И если он понимает, что незаслуженно оскорбил меня, извинится, тогда я уйду со спокойной душой. А если нет — пусть пеняет на себя.

— Пожалуйста, будь осторожна. Впрочем, мы еще поговорим об этом более подробно. Я сам отвезу тебя к нему и буду ждать в машине.

— А я буду ждать тебя сейчас. Жутко интересно, зачем папа вызывает тебя именно сегодня. Может быть, ему доложили о нашей вчерашней встрече?

— Наше дело правое, мы победим! — провозгласил Савин, подняв вверх два толстых пальца в виде буквы «V».

— Хотелось бы в это верить, — недоверчиво покачала головой Марина.

Прошло два часа, и от прекрасного настроения Савина не осталось и следа.

Лизуткин огорошил его настоятельной просьбой, да, собственно, приказом, встретиться с поляком Збигневом Скублинским, показать ему Москву, сводить в ресторан или пригласить домой на семейный ужин, словом, позаботиться, чтобы гость не скучал. Оказывается, больше некому заняться поляком, коммерческий директор должен был развлекать его, да, как назло, именно сегодня заболел. А Збигнев очень тепло отзывался о Савине, вспоминал их встречу в Варшаве.

И Савин помнил эту встречу. Збигнев напился тогда в ресторане до чертиков и принялся ловить в аквариуме золотых рыбок, чтобы на деле показать — богатый поляк может позволить себе абсолютно все! Едва замяли разразившийся скандал. Теперь — домой его приглашать? Особенно после того как эта тварь, Светлана, провела ночь неизвестно где и неизвестно с кем? Невозможно! И в ресторан идти — нет времени, они же договорились с Мариной…

Но ведь ни о том, ни о другом не скажешь Лизуткину! А каких-либо веских причин отказаться не было. Попытался было поведать о своей удаче, льготном кредите, о том, скольких сил и нервов стоила эта несомненная удача для фирмы, надеясь, что старик обрадуется и скажет что-то вроде:

«Голова ты у нас, Лева! Такое дело провернул! Ну что ж, ступай, отдохни малость, заслужил, заслужил отдых».

Не сказал.

Коротко улыбнулся, скороговоркой объяснил, что кредит — это хорошо, но сегодня главное — поляк, поэтому о его гарантии говорить не время, нужно продумать, как ублажить поляка. С ним завтра солидную сделку обсуждать, и, значит, человек должен быть в прекрасном расположении духа.

Старый партийный метод! И ведь работал в новых экономических условиях не хуже, чем прежде!

Савин знал об этом, не впервые работал с компаньонами, но тем не менее насторожился. Слишком уж ласковым, прямо-таки сладким был голос Лизуткина. За пять лет совместной работы Савин научился не по словам и взглядам определять настроение Хозяина, а по тембру его голоса и знал, когда оправдываться, когда возражать, а когда лучше помалкивать. Сегодня возражать не следовало.

Старик мог разозлиться, узнав о том, что его распоряжение не выполнено, но мог и простить, если на то имелись уважительные причины. А вот когда игнорировали его дружескую просьбу — забыть и простить не мог.

Все это показалось странным. Скрепя сердце Савин согласился поразвлекать поляка, надеясь, что удастся напоить его в ресторане и отвезти в гостиницу раньше восьми вечера.

Хорошо хоть Лизуткин дал ему своего лучшего охранника, молчаливого громилу Мишу Ковтуна. Цуцма и Шурик свободны вечером и выполнят его поручение. Нечасто им предлагают по тысяче долларов за то, чтобы набить кому-то морду!

Миша Ковтун — свидетельство тому, что Лизуткин ничего не знал о сегодняшнем плане и не стремился его сорвать. И все же настроение было испорчено.

А еще и Марина, когда узнала, зачем отец вызывал ее босса, пришла в ярость, наговорила резких, обидных слов, как будто Савин был виноват в том, что поляка некому больше выгуливать. Перенервничала, ожидая его, вот и сорвалась. Кого еще обвинять, не папу же?! С огромным трудом ему удалось убедить Марину, что все нормально, даже если он и задержится с поляком — Цуцма и Шурик свое дело знают, никаких сбоев быть не должно. Не нужно ничего откладывать, все должно решиться сегодня, понимаешь, Мариночка, сегодня!

Но, убеждая ее, сам он никакой уверенности в успехе их предприятия не испытывал. Что-то сломалось в нем самом, исчезло ощущение уверенности и безопасности. Будто катился по скользкой ледяной горке и с ходу вылетел на горбатую гаревую дорожку…

Разговор с Мариной окончательно выбил Савина из равновесия, и, давая последние указания охранникам, он велел избить Данилова, что бы там ни сказала Марина. Пусть не путается под ногами этот несчастный бывший муж!

Но еще больше Савин разозлился дома, куда заехал, чтобы надеть вечерний костюм и свежую рубашку. Разве можно было спокойно смотреть на празднично одетую жену, тщательно подрисовывающую у трюмо чувственные — показалось, припухшие от поцелуев! — губы? Очень хочет кому-то понравиться в элегантном легком платье за пятьсот долларов! Он заплатил пятьсот долларов за то, чтобы она понравилась какому-то козлу?!

Весь день Савин старался не думать о жене, не вспоминать о том, что она не ночевала дома, — просто времени для этого не было, но сейчас не выдержал.

— Ты где это шлялась этой ночью? — сквозь зубы процедил он, подходя к Светлане.

— Тебя это интересует? — вопросом на вопрос ответила она, не поворачивая головы.

— Представь себе — да! — заорал Савин. — Кто тебе дал такое право, шлюха несчастная?!

— Пожалуйста, не ори, — Светлана с опаской посмотрела на мужа. — Если тебе интересно, отвечу. Я была у Лены, задержалась там и осталась ночевать.

— Задержалась?! От ее дома до нашего — десять минут езды, у тебя что, денег не было взять машину и вернуться домой?

— Во-первых, это не наш, а твой дом, из которого ты грозился меня вышвырнуть. Поэтому я особо и не стремилась возвращаться сюда. А во-вторых, что касается моих прав — никто не может запретить мне встречаться с подругой.

— Заткнись, сука! Лена?! Лена скажет что угодно, Лена прикроет, эта рвань завистливая! Ты всегда так старательно красишься, когда идешь к Лене?

Светлана хотела что-то сказать, но хлесткая пощечина свалила ее на диван. Испуганно прижавшись к спинке, она выставила вперед руки, пытаясь защититься от новых ударов.

— Как ты… как смеешь? — прошептали ее дрожащие губы.

Савин шагнул к дивану, больно хлестнул ее по рукам, отметая их в сторону, а потом еще раз ударил по лицу. На разбитой губе выступила капелька крови.

— Я смею! — орал Савин. — Я не позволю тебе позорить мое имя! Когда будешь свободной — делай что хочешь, а пока ты еще моя жена и, значит, веди себя соответственно!

Он резко наклонился, сграбастал платье за край декольте и рванул с такой силой, что выдрал клок материи, обнажив левую грудь. Светлана машинально прикрыла ее ладошкой, с ужасом глядя на мужа.

— Запрещаю тебе выходить из квартиры! До тех пор, пока мы не разведемся! Я не намерен смотреть на твои выходки сквозь пальцы! А тот, к кому ты бежишь, для кого красишься и наряжаешься, — пусть подождет, пусть пока научится зарабатывать на твои краски и наряды!

— Ты… ты сумасшедший… — прошептала Светлана.

— А ты — шлюха! — Савин в бешенстве взмахнул рукой.

В это мгновение, ударив передними лапами по двери, в комнату влетел Билл, которого Светлана отослала в кабинет мужа, чтобы не подсматривал, как она одевается. В несколько прыжков пес оказался между хозяевами, оттеснив Савина от Светланы. И замер, повернув голову к хозяину, словно бы предупреждая: попробуй только тронь ее!

— Ах, так? И ты против меня?! Да ты просто дурак! — заорал Савин, с опаской поглядывая на Билла. — Я тебя… Я и тебя вышвырну из квартиры вместе с нею, понятно?

— Ты сам дурак, — всхлипывая, сказала Светлана. — Попробуй только запереть меня… Тогда я… тогда выпрыгну в окно, вот увидишь! Как ты смеешь обращаться со мной, как с вещью?

— В окно? Пожалуйста! — злобно усмехнулся Савин. — Вот я уеду — и прыгай на здоровье. Можешь — вместе с собакой! Только вначале позвони мамаше, пусть она приезжает и занимается твоими похоронами. У меня для этого нет времени!

Светлана заплакала, уткнувшись лицом в мягкий велюр дивана.

Савин вытряхнул содержимое ее сумочки на ковер себе под ноги, поднял связку ключей, сунул в карман, а потом выхватил из гардероба вешалку с вечерним костюмом и пошел в свой кабинет переодеваться.

Он задыхался от гнева. Какой мужчина будет спокоен, когда ему изменяет жена? Даже если он любит другую! Это все равно что купил новый телевизор, а старый, громоздкий, который и поставить-то некуда, не отдашь сварливой соседке по лестничной площадке. Лучше разбить и выбросить на помойку.

Вот так!

Казалось — ты свободен, можешь делать все, что угодно. Привлекла твое внимание женщина — дай ей все, что она хочет, и наслаждайся, ни о чем не думая. Решит она уйти — забудь, их много в славном городе Москве, надоест — уйди сам. Все в твоих руках!

Да не тут-то было! Ты давно уже не свободен, а опутан, скован сетью собственных комплексов, привычек, особенностями собственного характера и темперамента. В простых жизненных ситуациях это совершенно незаметно: провел вечер с проституткой — дай ей денег, признался женщине в любви — отдай ей всего себя. Но если проститутка хочет взять всего тебя или женщина, которой признался в любви, требует денег — тут-то и проявляется твоя несвобода! И, решая вопросы: почему? зачем? что за этим кроется? — ты упираешься в нее, как лбом в стенку…

К такому выводу к концу длинного, невыносимо тоскливого дня пришел Данилов. Но легче все равно не стало. Он не мог забыть Лену, не мог отделаться от мысли, что нужно всего лишь позвонить ей. Сказать, что виноват перед нею, любит ее и хочет быть рядом — всегда. До конца своей жизни! И не говорить о том, что испугался ее искренней, чистой любви, не поверил. И собственная любовь, вспыхнувшая вдруг в душе, насторожила разум: а если он окажется во власти холодной, расчетливой женщины, которой нужны только деньги?

Не раз, не два набирал он шесть цифр телефонного номера, шесть из семи, и они отнимали столько сил, что набрать последнюю цифру он так и не смог. Что говорить, что не говорить, если она, конечно, захочет его выслушать? Почему он не имеет права на сомнение? Ведь это естественно!

Ответ был прост: потому, что ты мужчина. Любишь женщину с недостатками — возьми ее и сделай такой, какая тебе нужна!

Так он думал, когда женился на Марине. Ничего хорошего из этого не получилось.

Но сердце подсказывало другой ответ: люби ее такой, какая есть, и не пытайся переделать.

И это было в его жизни…

В конце концов, ты признался ей в любви, ты увлек ее! — кричало сердце.

Да так ли это на самом деле?..

А если она любит его, но обиделась так, что никогда больше не захочет с ним встретиться, тогда к чему все эти мысли? Тогда они гроша ломаного не стоят. Бейся головой о стенку, дурак, угробивший свое счастье!

Когда зазвонил телефон, Данилов не раздумывая схватил трубку, надеясь, что это Лена. Но это был Алтухов.

— Привет, Макс, — услышал Данилов его бодрый голос и едва не швырнул трубку на аппарат, так велико было его разочарование. — Ты вчера совсем кислый был, сегодня как?

— Работаю, — вяло сказал Данилов. — А ты чего такой радостный? Нашел квартиру?

— Пока нет, тоже пашу, как папа Карло! Звонил сегодня Ленке, она такая строгая, учительница! Отчитала меня за вчерашний пьяный звонок, предупредила, чтобы я не задерживал Светлану, у нее много дел, и вообще, думал бы не только о себе, но и о том, что в Африке люди голодают. Я согласился. Теперь вот думаю: а почему в Африке? У нас тут что, лучше?

— Ал, кончай трепаться. Я работаю.

— Не звонил Ленке?

— Нет.

— Ну и дурак! И она дура. Мы вот со Светой встречаемся сегодня. Я рассуждаю просто: нужен ей богатый Ал — буду богатым, понадобится бедный — пойду милостыню просить. Если она будет рядом — мне плевать на все остальное. А вы, разлюбезные? Самокопанием занимаетесь!

— У тебя все? — холодно спросил Данилов.

— Нет, не все. Послушай, Макс, я, конечно, понимаю твое состояние, но все же…

— Нет, Ал, извини. Сегодня не получится, — твердо сказал Данилов.

— А если мы завалимся к тебе со Светой и Ленку прихватим, а? Надо же отметить мой гонорар?

— Отстань, Ал! Позвони мне завтра, хорошо? Пока.

Положив трубку, Данилов подумал: а может, и вправду сесть за стол и начать работать? Помогло же это, когда он ушел от Марины… Работа отвлекала от боли, причиненной женщиной. А боль, которую причиняешь сам себе, разве можно забыть?

Он выпил кофе, съел бутерброд, сел за компьютер и… принялся играть в «Арканоид», решив, что позвонит Лене вечером, попозже, когда она уже не будет на него злиться, если злилась, не будет ждать звонка, если ждала, но будет думать о нем… если любит.

«Бим-бом» — летает по синему полю серенький шарик, выбивая кирпичи и призы для играющего. Только успевай, управляй битой, жми на клавиши, подгоняя ее в тот угол, куда неожиданно полетел шарик! «Бим-бом» — исчезают кирпичи и уносят секунды, минуты, часы. Ничего не случается в жизни, только время уходит безвозвратно, бесценное время, когда ты молод, красив и полон сил. Кирпичи опять заполнят синее поле, если начать игру по новой, а вот вернуть потерянные часы никому еще не удавалось. «Бим-бом» — ничего хорошего не случается.

Но и плохого ничего не случается…

Максим думал, что исчезнувшие часы приближают его к Лене, сокращают их разлуку, его страдания, поэтому и уничтожал их с такой легкостью.

Он жестоко ошибался…

Цуцма и Шурик числились охранниками в «ЛЕВС-БАНКЕ», но охраняли не банк, а его директора Льва Константиновича Савина. Иногда вместе, иногда по очереди — в зависимости от того, как складывался рабочий день босса.

Несмотря на то что во всем, начиная от ведомости получения зарплаты и кончая выполнением разных щекотливых поручений, они фигурировали вместе, более непохожих людей трудно было себе представить.

Цуцма — широкоплечий, коротконогий и длиннорукий, похожий на орангутанга, мрачный, смуглый тип с перебитым носом и покатым лбом — казался ярким представителем темного криминального мира. Впрочем, не только казался, но и был им некогда, отсидев три года за ограбление сберкассы. Там, в зоне, и получил свою кличку, из-за которой многие в банке не знали его настоящего имени, а те, кто знал, забыли. Сам же он ничуть не обижался на нее, видимо, привык. Выйдя на свободу, Цуцма, или Цуцик, так называло его начальство, когда пребывало в отличном настроении, осмотрелся и пришел к выводу, что в столице многое изменилось, в четко сформировавшихся группировках вакантными были только места «шестерок». В одиночку никто не позволит заниматься прежним делом: свои же заложат или рога поотшибают. Дядя устроил его грузчиком в компанию «Тропикус», но после одной разборки с конкурентами, где Цуцма во всем блеске проявил свои недюжинные способности в драке, его пригласил к себе в банк директор Савин, потерявший в этой разборке своего телохранителя. Отказываться было бы глупо, и Цуцма, не раздумывая, согласился. Работать только на одного большого босса и спокойнее, и прибыльнее.

Шуриком звали высокого, крепкого парня с хорошо развитой мускулатурой, благородными чертами лица и вызывающей доверие, открытой улыбкой. Почти все, кто впервые видел их вместе, спрашивали себя: что связывает этих столь непохожих парней? А их связывала не только работа, но и дружба. Нередко, проводив босса домой, они отправлялись в какой-нибудь спокойный ресторанчик выпить по рюмке водки да приглядеть на ночь пару симпатичных девчонок. Шурик был сыном сотрудницы сберкассы, где Савин когда-то работал главным бухгалтером. Пожилая женщина обратилась к директору с просьбой пристроить вернувшегося из армии сына, а то как бы от рук не отбился. Савин проверил бывшего десантника в деле и остался доволен. Поскольку Шурик начал работать на директора чуть раньше Цуцмы, он считался старшим, но когда дело принимало серьезный оборот, последнее слово было за напарником, который лучше ориентировался в криминальном мире.

Оба они по-своему уважали Савина, поскольку босс ни разу не подставил их, а если поручал щекотливые дела — хорошо платил.

Они-то и вышли из потрепанного жизнью «форда» у серой пятиэтажки неподалеку от станции метро «Кузьминки». Шурик — в черной кожаной куртке и светлых брюках, Цуцма — в черном джинсовом костюме.

— Как думаешь, Цуцик, этот лох не сильно на нас обидится? — красиво улыбаясь, спросил Шурик.

О самой же доброй и приветливой улыбке Цуцмы можно было сказать не иначе, как «ухмыльнулся» или «оскалил зубы». Но он и не думал улыбаться.

— Не нравится мне эта хренотень, — мрачно ответил Цуцма. — Нутром чую — дерьмо. Босс поручил одно дело, а Федя достает с другим. Они что, договориться не могут?

— Савин поехал поляка выгуливать, а тут дело срочное из-за горизонта выплыло, — пожал плечами Шурик. — не боись, Цуцик, они обо всем договорятся.

— Дело выплыло, а послать на него некого, да? У Лизуткина своих людей нет, что ли?

— У него люди для решения серьезных проблем, а тут и мы сгодимся, — весело сказал Шурик. — Тебе же Федя все объяснил. Мужик — лох, живет в коммуналке, соседка уехала в командировку, значит, он один. Здоровый, но тупой. Дверь откроет без проблем, нам только остается сказать, что пришли из издательства по поводу его книги, потом «вырубить» его, взять все страницы романа про зеленоглазую блондинку и свалить. Потом свяжемся с боссом и спросим: надо ли сегодня выполнять его поручение или перенести на завтра.

— А почему Федя велел наехать на этого писателя именно в восемь, когда у нас другие дела? Дерьмо все это, Шурик, точно тебе говорю. И «бабки» совсем другие. Босс по «штуке» дает, а Федя пятьсот на двоих.

— В итоге мы получим по тысяче двести пятьдесят баксов на каждого, — снова улыбнулся Шурик. — Если все провернем сегодня, представляешь, каких телок можем снять завтра на ночь? Самых породистых сук выберем! И пусть работают по полной программе! — Он с воодушевлением хлопнул напарника по плечу.

— Боссу я верю, а этому Лизуткину нет, — продолжал сомневаться Цуцма. — Может, он узнал, что босс его сучку-дочку трахает, и задумал подлянку ему кинуть?

— Для твоего лба это слишком серьезные мысли! — захохотал Шурик, но тут же лицо его приняло серьезное выражение. — Кончай тюльку травить, Цуцик. Ты забыл, кто в этом заведении хозяин? Григорий Анисимович Лизуткин. А кто его представляет, когда нужно разобраться с нахалами или наказать должника? Федя. Так что не дергайся, а делай то, что сказано. Босс не обидится, когда узнает, что задание мы получили от Феди. Они ему все объяснят. Лично мне плевать на то, кто кого там трахает и что из этого может выйти. Начальство сказало — я сделал. А что, зачем — меня не касается.

— Ты думаешь, у тебя лоб, как у академика? — хмуро спросил Цуцма. — А на самом деле он пустой.

— Ошибаешься, напарничек, — с тенью превосходства сказал Шурик. — Только такой лоб способен подсказать верное решение, а совать свой нос туда, куда собака… можно и вообще без лба. Ну что, пошли? Время уже — скоро восемь.

— Пошли, умник, — вздохнул Цуцма.

Алтухов так самозабвенно барабанил пальцами по клавишам пишущей машинки, что со стороны могло показаться, будто смысл его работы не в поиске нужных слов, ярко и убедительно рисующих любовь бизнесмена к зеленоглазой блондинке, а в том, чтобы соединить сухие щелчки в красивую мелодию наподобие Сороковой симфонии Моцарта.

«…Он смотрел в ее огромные голубые глаза… — нет, не голубые — зеленые! — и чувствовал, как в груди рождается неукротимое желание прикоснуться губами к нежному, едва заметному румянцу ее щеки и своей щекой — к ее чуть припухшим, капризным губкам, и пальцами ощутить золотистый шелк ее коротких волос… — не коротких, а длинных, ладно, пусть будет так! — И увидеть потом смущенную улыбку на ее губах, и услышать тихий вопрос: зачем это? Зачем?! Да разве можно ответить на этот простейший вопрос? Сотни романов, тысячи стихов и поэм посвящены любви, но никто так и не ответил — зачем? Поэтому тысячи лет женщины спрашивают с надеждой и тревогой: зачем это? И мужчины не находят ничего лучшего, как ответить банальнейшей фразой: а зачем я дышу? Зачем хочу пить в жаркой пустыне? Но этот вопрос на самом деле не вопрос, а робкое обещание несказанного счастья, а ответ — не ответ, а едва сдерживаемая радость.

Но ее голубые… — зеленые, зеленые, черт побери! — глаза смотрели испытующе-насмешливо, будто подзадоривали: а ну-ка попробуй! — ничего не обещая при этом. И он, опасаясь, что не смущенная улыбка и робкий вопрос, а звонкая пощечина и гневный взгляд станут ответом на его нежный поцелуй, терялся, краснел, путано объяснял новой сотруднице его фирмы выгоду предстоящей сделки и уходил.

Никогда еще он, властный и решительный руководитель крупной компании, не чувствовал себя таким беспомощным и робким перед женщиной…»

Алтухов откинулся на спинку стула, вытер ладонью вспотевший лоб, довольно улыбнулся.

Не так это и плохо — писать по заказу, особенно если видишь перед глазами свою любимую, красивую, единственную, которой так много еще не сказано! Какие мысли рождались, какие образы, когда ночами он думал о ней! Но при встрече он забывал обо всем, ибо хотелось лишь одного: угадывать каждое ее желание и торопиться исполнить его. Быть шутом, идиотом, лакеем — кем угодно, только бы она радостно улыбалась!

Теперь все, что не успел сказать Свете, он скажет в романе. Не надо ничего выдумывать — только успевай пиши! Это будет красивый роман… о любви бизнесмена к зеленоглазой блондинке. Ну и пусть. Когда выйдет книга, он подарит ее Свете, она поймет, о ком он думал, о ком писал; и не смущенно — а радостно улыбнется; и не спросит: зачем? — а крепко обнимет и страстно поцелует его! А Лев Константинович будет думать, что книга о его любви. Пожалуйста! Читают же мужчины любимым женщинам строки из стихов и песен, посвященных другими мужчинами другим женщинам. Грамотные писали письма возлюбленным за своих неграмотных приятелей, смелые — признавались в любви за робких. Все это уже было, было! И будет.

А с мужем Светы нужно поговорить. Сдерживаясь, не пуская в ход кулаки, объяснить этому господину: если ты хоть пальцем до нее дотронешься, я тебя из-за телохранителей, из-под земли достану, измордую, падлу!

Звонок в дверь спутал все его мысли. Они взлетели вверх: это Света? И тут же шмякнулись на грязный линолеум пола: а вдруг Валя вернулась? Потом поднялись до уровня стола: может быть, это Макс?

Алтухов распахнул дверь и с удивлением уставился на двух парней, один из которых был высоким, симпатичным, будто из телевизионной рекламы, другой же был похож на иллюстрацию к роману «Миллион лет до нашей эры».

— Вы Юрий Александрович Алтухов? — с вежливой, приятной улыбкой спросил высокий.

— Ну я. Чего вам надо, ребятки?

— Мы из советско-американского издательства «Перстень», — не переставая улыбаться, сказал высокий. — Пришли к вам с деловым предложением.

— Золотой? — спросил Алтухов, пропуская парней в квартиру.

— Что? — спросил неандерталец.

— «Перстень» ваш — золотой, спрашиваю, или медный? — усмехнулся Алтухов.

— Золотой, золотой, — сказал высокий, запирая дверь.

Алтухов не успел понять, что все это значит. В то же мгновение неандерталец резким, неожиданным ударом в солнечное сплетение заставил его согнуться пополам и следующим, снизу в челюсть, — со стоном разогнуться.

— И вправду — здоровый лох, стоит! — удивился Шурик и с размаху ударил Алтухова сомкнутыми в «замок» пальцами по левой стороне лица.

Не только удары, но место каждого, расстояние до жертвы было рассчитано, отработано, отшлифовано на тренировках в спортивном зале и в боевых стычках, поэтому считанные секунды ушли на то, чтобы свалить Алтухова на старую циновку в коридоре. Если бы он ожидал нападения, даже им, профессионалам, вряд ли бы это удалось так быстро.

Не ожидал…

Шурик резко ударил лежащего носком лакированной туфли по ребрам. Алтухов дернулся, застонал и, к удивлению нападавших, стал приподниматься. Шурик тут же опустил свой страшный «замок» на его шею.

— Кончай, — одернул его Цуцма. — Убивать его никто не приказывал. Это стоит дороже, а нам таких денег не обещали.

— Это верно, — глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание, Шурик. — Тащи его в комнату, а я займусь рукописью.

Он вошел в комнату, выдернул из машинки недопечатанную страницу, пробежал глазами и довольно усмехнулся — то, что надо! Потом быстро просмотрел содержимое ящиков стола, книжные полки на стене и, убедившись, что кроме двух десятков страниц на столе больше ничто не напоминало о зеленоглазой блондинке, свернул их вчетверо, сунул во внутренний карман легкой кожаной куртки.

Цуцма попытался было взвалить Алтухова на диван, но не смог — слишком тяжел. Бросил его на полу, вопросительно посмотрел на Шурика.

— Нормалек, — кивнул тот. — Сматываемся, Цуцик.

Федор Иванович Казанков молча курил «Мальборо», после каждой затяжки нервно пощелкивая указательным пальцем по сигарете над пепельницей. Он ждал, когда Лизуткин закончит читать страницы рукописи, привезенные Цуцмой и Шуриком. Самого любопытство разбирало, что ж это за фокус такой, заказать писателю роман о своей любви к некоей даме? Написал бы мемуары, их даже полуграмотные члены Политбюро в отставке и бывшие обкомовские секретари строчат, едва получат новый пост или отставку. В издательстве есть редакторы, можно и заплатить немного — подправят, и все будет нормально. А Савин, видите ли, роман заказал! Ну и чем он собирался удивить свою даму? Казанкову очень хотелось сказать: нашу даму, но такого он и в мыслях себе не позволял, ведь речь шла о дочке Лизуткина. Может быть, там такие сексуальные откровения, о которых он и не подозревал, глядя на строгую, энергичную, насмешливую и злую Марину? Интересно, очень интересно!

Лизуткин дочитал последнюю страницу, швырнул рукопись на стол и задумался. Минуты три он размышлял, а потом спросил Казанкова:

— Федя, как ты думаешь, на хрена мужику заказывать роман о своей даме?

— Много может быть причин… — пожал плечами Казанков. — Что там, Григорий Анисимович? Клубок?

— Да какой, к чертям собачьим, клубок! Сплошные сопли: увидел, размечтался, но не смеет прикоснуться… Если б он и взаправду был таким!

— Понятно, — сдержанно сказал Казанков, но Лизуткин догадался — не верит.

— На, — сказал он, протягивая последнюю, недопечатанную страницу. — Это самые большие откровения.

Казанков быстро прочитал, еще раз пожал плечами.

— Наверное, хотел удивить ее и всю Москву. Честно говоря, оригинальный подарок получается, я бы до такого не додумался.

— А ты подумай все-таки, Федя, пораскинь мозгами. Зачем?

Казанков мельком взглянул на генерального директора и опустил глаза.

— Я докладывал вам о Женеве, о встречах в Крылатском, в служебном кабинете. Считаю невозможным делать выводы и предположения в таком щекотливом деле, Григорий Анисимович. Если бы эта дама была…

— Ну ладно, ладно, тоже мне, деликатный выискался!

— Когда дело касается вашей семьи, Григорий Анисимович, только так и нужно себя вести.

— Федя, я тебя не первый год знаю, доверяю, понимаешь, так чего нам тут спектакль устраивать? Мы не сумели удержать даму от опрометчивых поступков, вернее, я не хотел этого делать, все ждал: вот-вот образумится, сама поймет, что можно, а чего нельзя. Ошибся. Теперь нам вместе нужно решить, что делать. А чтобы решить это, нужно понять: зачем?

— Если так, могу высказать свое мнение.

— Вот этого-то я и добиваюсь, Федя.

— Муж дамы был писателем… — начал Казанков.

— Во-о-от! — удовлетворенно протянул Лизуткин.

— Она прочла его роман и охладела к любовнику.

— Я тоже читал его. Надо сказать, он такое там написал, и, понятное дело, про нее, будь я бабой — тоже охладел бы к любовнику.

— Ну а любовник решил перещеголять бывшего мужа и выпустить такой роман о своей любви, чтобы перебил впечатление от мужниного романа.

— И получается, Федя…

— Мы зря отнимаем кусок хлеба у писателя. Заказал ему Савин роман — ну и пусть.

— Нет, не то, — покачал головой Лизуткин. — Получается, если б не этот дурак, она спокойно вернулась бы к мужу!

— А вдруг он не хочет этого?

— Как это не хочет? Тут мы что-нибудь решим, придумаем. Но пока этот чертов Савин путается под ногами, она мечется, не знает, как быть. И то, что ходила к мужу, вроде бы хотела поговорить с ним, а он ее вытурил — чушь! Она ходила, не зная, чего хочет, понимаешь? Не так ходила, не то говорила! И сегодня там была, вылетела как ошпаренная. Конечно, когда тебе сбоку нашептывают, романы обещают в подарок, в голове каша.

— А писатель-то при чем?

— Да ни при чем! Только роман этот не нужен. Развод Савина с женой — не нужен, потому что мать его жены ты знаешь кто.

— Жена Хавьера.

— То-то. И вместо родственника, с которым полюбовно можно дела ладить, мы будем иметь врага. И метания дамы нам тоже и на хрен не нужны, Федя!

— Все, что нам не нужно, мы уберем, — спокойно сказал Казанков. — С чего начнем, Григорий Анисимович?

— Орлы здесь?

— Сидят, ждут. Нервничают, не понимают, почему их используют без ведома Савина. Но помалкивают.

— Если кто вякнет — к едрене фене отсюда в два счета! Кто тут хозяин, я или Лева?

— Они понимают, Григорий Анисимович, ребята дошлые. И толковые. Сработали чисто.

— Тогда вот что. Я сейчас звоню Савину, по моим сведениям, он уже вернулся домой, предупреждаю, чтоб никуда не отлучался, а потом посылаем за ним орлов. И чтоб — ни слова ему о том, что делали! Здесь и поговорим начистоту.

— Избавимся от всего, что нам не нужно, — кивнул Казанков. — А может, решим проблему одним махом, Григорий Анисимович?

— Я думал об этом… нет, Федя. Он толковый бухгалтер, поработает еще… для общей пользы.

— Значит, пусть живет, — весело сказал Казанков, поднимаясь с кресла.

Лизуткин потянулся к телефону.

За тобой приедут… Они за тобой приедут. Нет, не надо, я устал, я плохо себя чувствую, мне необходимо отдохнуть, да-да, просто необходимо! Но формула «за тобой приедут» не нуждается в особых разъяснениях.

Формула страха.

За тобой приедут (или придут) — и римский сенатор прощается с красавицей женой перед встречей с Нероном. И русский князь дает последние напутствия детям перед поездкой в Орду. И боярин крестится, умоляя Всевышнего оберечь его семью от преследований, собираясь к царю Ивану. И нарком, генерал, партийный деятель убеждают ближних, что не задержатся на Лубянке…

Она передается из поколения в поколение, живет в генетической памяти людей, которые и не подозревают об этом. Они изучают историю, возмущаются тиранами, сочувствуют пострадавшим и не испытывают страха перед формулой «за тобой приедут», ибо уверены, что цивилизация вырвала ее страшное жало. Но услышав однажды жесткое и необратимое: «за тобой приедут», человек обнаруживает в себе тысячелетние страхи предыдущих поколений.

Не грозное предупреждение: я тебя убью, уничтожу, по стенке размажу; не злобное обещание: измордую, ты у меня еще попляшешь, пожалеешь, попомнишь, а в общем-то нейтральная фраза «за тобой приедут» вызывает дрожь в коленках и ощущение близкого краха.

Несколько минут Савин сидел без движения, пытаясь понять замысел Хозяина и найти выход, но ничего не мог придумать — его разум и воля были парализованы страхом.

Потом еще раз попытался дозвониться Марине — телефон в Крылатском безмолвствовал, а звонить в квартиру Хозяина Савин не решился. Может быть, Лизуткин именно этого и ждал, подключив магнитофон. Нет ее в Крылатском, нет! Значит — у папаши сидит. Не звонит — значит, заодно с ним… А вдвоем они могут обвинить его в чем угодно!

Савин побрел в комнату жены, остановился перед Светланой, тихо спросил:

— А ты никому не звонила? Ничего про меня не говорила?

Глупый вопрос, что она могла сказать? Но с кем же еще посоветоваться? В таких щекотливых вопросах друзей нет.

— Оставь меня в покое, — отмахнулась Светлана. — Не то я скажу про тебя, и тогда не обижайся.

Она подумала про Ала.

— Понятно, — пробормотал Савин, сел у нее в ногах и вдруг заплакал, прижав ладони к лицу.

Светлана с удивлением посмотрела на мужа, пожала плечами, выражая свое полное непонимание не только его поведения, но и того, что же ей в этом случае делать? Когда мужчина плачет, это всегда страшно. Хоть он и отвратительный тип, который набросился на нее с кулаками, хоть и чужой теперь человек, но ведь — плачет! И не кто-нибудь, а жесткий, холодный, самоуверенный Савин! Похоже, что-то случилось страшное.

— Ты чего тут рыдаешь? — спросила она. — Новая возлюбленная бросила?

Он покачал головой, шмыгая носом.

— Тогда поезжай к ней, она успокоит, утешит, погладит по головке. Я этого делать не собираюсь.

— Света… я виноват перед тобой, но тут уж ничего не поделаешь… Простишь ты меня или нет, все кончено. Мы слишком разные люди. Но… может быть, ты поможешь мне?

— И не подумаю, — отрезала Светлана, однако на самом деле задумалась. О какой помощи он говорит?

— В фирме возникли крупные неприятности, и похоже, со мной хотят расправиться. Человека, который на меня работал, жестоко избили, хотя он совершенно ничего не знал. Сейчас приедут за мной и может быть… я не вернусь уже.

— Чепуха, — неуверенно сказала Светлана. — Ты просто пьян, вот и мерещится не пойми что.

— Мерещится? За мной приедут мои же охранники, которые, вместо того, чтобы выполнить мое задание, избили моего человека. Понимаешь, что это значит?

— Может, он сам виноват?

— Света, меня хотят убить. Я это чувствую.

— Да тьфу на тебя, дурак! — закричала Светлана. — То сам размахивает кулаками, то кричит, что у него другая женщина есть, а потом плачет и просит у меня помощи… Кошмар! А что я могу сделать? Позвони своим друзьям, пусть помогут тебе, поезжай к ним, спрячься. И отстань от меня.

— Света, в таком деле друзья не помогут. Представь себе, что ты получила в школе двойку, родители сурово накажут…

— И представить такого не могу.

— Представь. Твои подруги помогут? Их родители помогут? Так и здесь… Все, что творится в фирме, — семейное дело, никто из посторонних лезть в него не станет. Помоги мне, Света.

— Но как?!

— Позвони своей подруге Лене, пусть она разрешит мне пожить в ее квартире пару дней, пока не выяснится, что они задумали.

— Той самой Лене, которую ты считал подлой и завистливой голодранкой? — уточнила Светлана.

— Я был не прав… Я заплачу, тысячу, две тысячи долларов, пусть купит себе все, что хочет…

— Думаешь, она возьмет? Да ни в жизнь!

— Три тысячи… Света, именно там они не станут меня искать, никто не знает о ней, понимаешь?

Светлана заколебалась. А вдруг и вправду ему грозит опасность? Он хоть и подлец, и чужой теперь человек, а все же не хочется, чтоб его убивали. Изменял ей, но и денег не жалел; все, что хочешь, — пожалуйста. Только в последние дни стал говорить о деньгах, когда почувствовал, что она встречается с другим мужчиной…

— Уж не знаю, согласится ли она…

Савин встал на колени, умоляюще протянул к ней руки:

— Помоги… Света, пожалуйста, у нас есть минут десять, не больше!

— Ну, хорошо. Но учти, это ничего не значит. Мы с тобой расходимся, понятно?

— Понятно, — вздохнул Савин. Теперь, после предательства Марины, ему уже не особенно хотелось разводиться со Светланой.

Она потянулась, поставила аппарат себе на колени, набрала номер.

— Але, Ленка! Привет.

— Твоя губа зажила?

— Еще нет. А ты чего такая грустная?

— Макс подлецом оказался, ты себе представить не можешь, что я пережила, Светка! Послушала твоего Ала, пошла, дура, к нему, а там!..

— Да ты что? Ленка, завтра я приду, обязательно расскажешь. Тут рядом со мной бывший муж стоит, Савин.

— Все-таки решилась на развод? Ох, смотри, Светка, будешь плакать горючими слезами, как я.

— Я решилась. А что остается делать, если он только что рассказал, как любит другую женщину?

— Да ты что?!

— Но сейчас дело не в этом. Ленка, ты можешь приютить его на пару дней у себя?

— С чего бы это?

— Его хотят убить.

— Пожалуйста, перестань говорить глупости! — рассердилась Лена. — У меня и так голова кругом идет, а ты!..

— Да это совсем не глупости. Сейчас приедут и повезут убивать. Он тут даже заплакал от огорчения.

— Лева заплакал?!

— Да, это, правда, пьяные слезы, но все равно неприятно.

— Почему ты именно мне позвонила? — встревоженным голосом сказала Лена. — У меня ведь даже дверь не бронированная, обычная.

— Я дам ему трубку, он тебе все объяснит.

— Леночка! — закричал Савин. — Тебя никто не знает, у тебя я буду в полной безопасности! Пару дней поживу, буду вести себя тихо, как мышка, клянусь! Я тебе заплачу, я сделаю все, что попросишь, только помоги.

— Ну… я даже не знаю… Как это я буду жить вместе с мужчиной? Это же неприлично.

— Клянусь, ты и не заметишь меня, Леночка! Светлана просит, я же не тайком пробираюсь к тебе, жена об этом просит, понимаешь? Неужели я такой монстр, что могу воспользоваться твоей помощью и сделать какую-то глупость?

— Откуда я знаю… — сомневалась Лена.

— В случае чего позвонишь Светлане, она знает, куда сообщить, где я нахожусь. И тогда мне конец! Хотя бы это тебя успокоит?

— Ну, в общем-то… мамина комната свободна. Я удивляюсь Светлане.

— Я сам себе удивляюсь, Лена! Но что делать, обстоятельства бывают сильнее нас… Пожалуйста, я никогда не забуду твоей доброты, хочешь, расписку напишу — выполню любое твое желание! А если деньги нужны — сколько хочешь…

— Не нужны мне твои деньги, на свои как-нибудь проживу. Ну хорошо… приезжай. Но смотри!..

— Спасибо, Лена!

Савин торопливо застегнул рубашку, метнулся в свою комнату, надел пиджак, нащупал в кармане пачку долларов — на первое время хватит. Снова заскочил к Светлане, заискивающе улыбнулся:

— Спасибо, Света. Я и твой должник. Когда за мной придут, скажи, что поехал к больной бабушке в Одинцово. Срочно позвонили, и я уехал. Адреса ты не знаешь.

— Погоди, погоди! — встревожилась Светлана. — А меня тут пытать не станут?

— Можешь не открывать им. Да нет, не тронут… не должны. Ты-то ни при чем.

Хлопнула дверь в прихожей. Светлана пошла следом, заперла стальную дверь на все замки, потом заперла деревянную, красивую, дорогую, итальянскую, но лучше б она тоже была стальной! И все равно было страшно. Кто-то из сотрудников Савина ничего не знал, и его избили, а она ведь кое-что знает! Про те же сделки с доном Хавьером… Хорош муженек, нечего сказать! Сам убежал, а ее оставил разбираться со своими врагами. Ал бы никогда так не поступил.

— Дурак он и есть самый настоящий, — с тоской сказала она себе. Посмотрела на запертые двери и добавила: — Если меня станут пытать, я сразу все скажу. — Потом, вернувшись на свой любимый диван, хлопнула себя по голове. — И я тоже дура! Нужно было ехать к Ленке вместе с ним…

В это время Савин сворачивал с Большой Филевской улицы в сторону Новозаводской. Несколько раз они со Светланой были в гостях у Лены, он помнил, где она живет.

— Давай, шеф, дави на газ, опаздываю, елки-палки, — поторапливал водителя Алтухов.

Этот Лев Константинович, бизнесмен чертов, здорово перепугался, когда услышал, какие именно ребятки пришли за рукописью. То было начал отчитывать, мол, не сделал, хочешь отодвинуть срок сдачи очередной порции романа, а потом сразу — ну, хорошо, можешь принести новые главы на два дня позже, ты, главное, работай, Юрий Александрович, работай. Дураку понятно — он знает их, понял, что дело пахнет керосином. Кому нужна такая работа? Он что, подряжался участвовать в их мафиозных разборках? Ничего подобного! Одно дело, самому воевать, зная, с кем имеешь дело, чего можно ждать и как действовать при случае. И совсем другое — ни за что ни про что получать по морде только потому, что пишешь роман о любви бизнесмена к зеленоглазой блондинке. Сегодня по морде, а завтра что?

Нет, так они не договаривались. За это ему денег не платили! Такая работа, дорогой ты Лев Константинович, и на хрен нам не нужна!

Таким злым Алтухов давно уже не был. Лежачего по ребрам били? Ну, ребятки, это вам не сойдет с рук. И с ног тоже! Поэтому и нужно сегодня, сейчас же встретиться с этим бизнесменом, заставить его рассказать, кто они, откуда, где их можно найти. Лучше — поодиночке. Но можно и вдвоем сразу. Драться Алтухов с детства любит. И, говорят, умеет. А если они «крутые», с «пушками» ходят — тогда нужно будет подумать, как сделать, чтобы «пушки» молчали, а говорили «музы»!

«Музы» тоже могут объяснить, что такое хорошо, а что такое плохо! Ждать до завтра нельзя, они могут вернуться, гранату в комнату швырнуть или подстрелить его. Ведь в тех страницах — абсолютная лирика, а им какие-то факты нужны. Какие? Зачем? Вот это он и выяснит у Льва Константиновича.

Тот думает, положил трубку — и нет его? А Юрий Алтухов — зачуханный мужичонка, который ничего не может? Может. В том числе и узнать адрес по номеру телефона.

После безуспешных попыток дозвониться бизнесмену, и Максу, и даже Лене (они-то понятно, почему к телефону не подходят, им и так хорошо, наверное, вдвоем. Непонятно, зачем он вообще им звонил? Слава Богу, вовремя сообразил, что не стоит отвлекать хороших людей от приятного времяпрепровождения) Алтухов позвонил Васе Белкину, которого некогда частенько проводил в ЦДЛ. Тот хотел поразить свою невесту. Милицейский лейтенант, участковый, которому первая теща Алтухова жаловалась на своего буйного и невоспитанного зятя, не только не принимал административных и прочих мер, дабы наказать нарушителя правил проживания в тещиной квартире, но и был благодарен ему за то, что сильно вырос в глазах собственной возлюбленной. Теперь Вася большой милицейский начальник в Москве, но помнит Алтухова, помнит, кто помог ему завоевать сердце красивой девушки, его нынешней жены. Не только адрес нашел, но и помощь предлагал. Помощь пока не нужна, а вот адрес не помешает.

Большая Филевская, надо же! Где-то там живет Светлана. Они ведь встретились первый раз в Филевском парке, она была с собакой. Вряд ли приехала на такси, пешком пришла. Да и сама потом говорила, что живет вроде бы на этой самой Большой… Зайти бы, увидеться, да — как? Эх, Светочка-Света! Ей трудно сейчас, он должен помочь своей любимой, а вместо этого приходится гадать, что еще предпримут бандиты! Да за это одно им нужно морды понабивать так, чтобы на всю оставшуюся жизнь запомнили Алтухова!

Сидеть и ждать у телефона Алтухов не стал. Взял машину и поехал на Большую Филевскую. Но с полдороги, действительно из Центра, позвонил еще раз. Тогда-то и услышал перепуганный голос бизнесмена.

Нет, Лев Константинович, поговорить все-таки придется!

У нужного дома Алтухов расплатился с водителем и решительно направился к подъезду. На сей раз шестьдесят тысяч не показались ему чрезмерной платой за проезд, собственно, он бы и сто отдал не задумываясь. Пожилая женщина, консьержка, дремавшая за столом, подняла голову и, стараясь казаться строгой, остановила его.

— Вы к кому?

— К Льву Константиновичу Савину, — Алтухов сунул под нос женщине писательский билет. — Писатель Юрий Алтухов, работаю над биографией бизнесмена, сегодня мы должны обсудить главу о том, как он начал свою предпринимательскую деятельность.

— Да как начал, — хмыкнула консьержка. — Как они все начинали, так и начал. Но только вы зря пришли, Савина нет дома, он минут пять назад уехал.

— Вот те раз! — покачал головой Алтухов. — Мы ведь договорились о встрече. А куда уехал, вы не знаете?

— Жена его дома, может, она знает. Попробуйте спросить, раз договаривались.

— Спасибо, — сказал Алтухов, направляясь к лифту.

Уехал, сбежал, черт его подери! А жена вряд ли и дверь откроет… Что же сказать ей такое? Про зеленоглазую блондинку нельзя, про биографию — вряд ли поверит… Потоптавшись у красивой, обитой черной кожей двери, он все-таки нажал белую клавишу звонка, подсвечиваемого изнутри невидимой лампочкой. Рядом с клавишей виднелся глазок. Телекамера, что ли?

— Кто там? — раздался за дверью женский голос.

— Это я, писатель Юрий Алтухов, — он вдруг запоздало сообразил, что голос-то знакомый. Голос-то похож…

— Алтухов? Ал?!

Защелкали замки на одной двери, на другой, черт, сколько же тут замков?! И вдруг он увидел перед собой… Светлану! Ненакрашенная, непричесанная, в полупрозрачном шелковом пеньюаре, она была еще красивее, чем прежде!

— Ал! — воскликнула Светлана, бросаясь ему на шею. — Как хорошо, что ты пришел, милый! Ну скажи, как ты нашел меня? Ленка проговорилась, да?

— Честно говоря, я искал не тебя, — обнимая ее, растерянно пробормотал Алтухов. — А ты что здесь делаешь?

— Надо же, какой нахал! Я здесь живу. Ну, проходи, проходи, чего стоишь! Не бойся, мужа нет дома, он уехал на несколько дней. Ох, Ал, мне совсем не до шуток, я так боялась, так боялась!.. Погоди, сейчас все расскажу!

Войдя в квартиру, Алтухов совсем растерялся, даже забыл на время о цели своего визита. Пока Светлана запирала многочисленные замки, он разглядывал просторную прихожую.

— Ты здесь живешь, Света? Я и не знал, что бедные девушки живут в таких квартирах…

— Никогда не говорила, что я бедная. У меня муж — серьезный бизнесмен. Бывший муж…

— Я очень рад… Уж не Савин ли его фамилия? Лев Константинович?

— Савин, — кивнула Светлана. И вдруг увидела огромный синяк на его лице. — Ой, а что это с тобой, Ал?

— Бандитская пуля, — вспомнил Алтухов универсальный ответ на вопросы о том, что случилось.

— Бедный мой Ал… Больно? — Она ласково провела пальцами по щеке рядом с синяком.

— Уже нет. Обидно — да. Расплатиться надо — тут и говорить не о чем. Собственно, за этим и пришел.

— Ко мне? — удивилась Светлана и вдруг по-другому, с интересом посмотрела на Алтухова. — Погоди, погоди, а откуда ты знаешь, как зовут моего мужа? Ох, Ал, мне опять страшно. Уж не ты ли тот человек, который пострадал безвинно из-за того, что работаешь на Савина?

— Я, — признался Алтухов и вдруг захохотал, хлопая себя по коленкам. — Ну надо же! Да это просто фантастика!

На шум вышел Билл, бесстрастно уставился на неожиданного гостя, словно бы хотел спросить: а ты каким образом здесь очутился?

— Свои, Билл, свои, — сказала Светлана. — Иди в кабинет, нам нужно поговорить.

— И не вздумай проболтаться хозяину о том, что слышал, — добавил Алтухов.

Билл только что не сказал: да нужны мне ваши разговоры! — и с невозмутимым видом затрусил в кабинет Савина.

— Я, кажется, начинаю понимать… — Светлана с удивлением смотрела на Алтухова. — Это Савин тебе заказал роман и выдал аванс в четыре тысячи долларов?

— Ну да.

Теперь уже Светлана засмеялась. Алтухов легко подхватил ее на руки, закружил по комнате, прижимая к своей груди.

— Света, милая, любимая, мне было так плохо, так отвратительно, когда мы расстались, я просто места себе не находил, я… днем и ночью думал о тебе, я люблю, люблю, люблю тебя!

— Погоди, Ал! Нам нужно во многом разобраться. Пойдем на кухню, я тебе кофе сделаю. Правда, у меня растворимый…

Он осторожно опустил ее на ковер.

— Ты как Ленка. Та мне тоже кофе предлагала. А покрепче у тебя ничего нет? В такой ситуации не кофе нужно пить.

— Кажется, у Савина в баре есть коньяк или виски…

Наверху мягко дилинькнул звонок. Алтухов насторожился, Светлана приложила палец к губам, призывая его к молчанию.

— Кто там? — встревоженным голосом спросила Светлана.

— Это мы, Светлана Андреевна, Шурик и Цуцма, — послышалось из-за двери. — Ко Льву Константиновичу по срочному делу.

Алтухов напрягся. Он уже слышал этот спокойный, уверенный голос. И почти видел искреннюю улыбку на губах!

— У тебя там телекамера, да? — шепотом спросил он, показывая на дверь.

— Да, — шепотом ответила Светлана.

— Подержи их перед дверью и включи ее, хочу посмотреть на эти морды.

— Зачем? Я скажу, что Савина нет дома…

— Пожалуйста, прошу тебя!..

— Подождите минутку, мне нужно одеться, — громко сказала Светлана. Она забежала в комнату, надела махровый халат, а потом за руку повела Алтухова в кабинет Савина, где на столе рядом с компьютером зажегся голубой экран маленького телевизора.

Алтухов пригнулся, вглядываясь в напряженное лицо Шурика и совсем уж мрачную физиономию Цуцмы, которые нервно переминались с ноги на ногу перед закрытой дверью. Веселая злость захлестнула грудь Алтухова. Он потрепал Билла по загривку, сказал:

— Ты должен мне помочь, парень. Возьмешь на себя вот этого подонка, — он ткнул пальцем в изображение Шурика. — А я поговорю с другим. Лады? Ну, пошли.

— Билл, это свой, а это, — Светлана махнула в сторону светящегося экранчика, — чужие. Ты понял?

Никто бы не удивился, если бы пес кивнул головой, таким умным и понятливым был его взгляд.

— Что ты задумал, Ал?

— Света, извини за некоторые неудобства… — он виновато развел руками. — Но мне просто необходимо поговорить с этими ребятками. Ты, пожалуйста, открой дверь и отойди в сторону, подальше. Это будет сугубо мужской разговор.

— Это охранники моего мужа.

— Вот как? Ну что ж… интересно будет узнать, как они справляются со своими обязанностями, — недобро усмехнулся Алтухов.

— Это они тебя, да?

— Пошли, нехорошо заставлять гостей ждать…

Билл первым направился в прихожую.

— Что вы хотите? — спросила Светлана, открывая дверь.

— Мы пришли за Львом Константиновичем, — шагнул вперед Шурик. — Его срочно хочет видеть Григорий Анисимович. Но… Лев Константинович развлекал поляка, ему, наверное, трудно вести машину, вот мы и приехали. Он что, спит?

— Нет, уехал к бабушке, — презрительно усмехнулась Светлана.

— Как уехал? — мрачно спросил Цуцма, отодвигая напарника. — Ему же было сказано… Мы должны привезти его к Григорию Анисимовичу.

Светлана быстро отошла в сторону.

— Я вместо Льва Константиновича, — сказал Алтухов, выходя из-за раскрытой дверцы шкафа. — Поговоришь со мной?

И в то же мгновение его могучий кулак врезался в перебитый нос Цуцмы. Охранник грохнулся спиной о стенку. Шурик метнулся в сторону, пригнулся, готовый отразить атаку, но Билл прыгнул вперед, свалил его на пол и грозно оскалился, упершись лапами в грудь противнику. Шурик побледнел и замер, не решаясь пошевелиться. Да и кто бы решился, видя над собой такого зверя!

Цуцма дернулся, пытаясь уклониться от второго удара Алтухова, но тщетно. Падая, Цуцма успел подумать, что, наверное, его ухо оторвалось вместе с изрядным лоскутом кожи, такая нестерпимая боль вспыхнула в правой части головы.

— Думали — писатель, так ни хрена не может?! — яростно прохрипел Алтухов. — Кое-что еще умеем! Ногами лежачих не бьем, но руками… — Резко наклонившись, он ударил Цуцму по губам.

Захрустели сломанные зубы, по разбитым губам заструилась кровь. Зажмурившись, Цуцма нелепо махал руками, пытаясь отбить следующий удар.

— Ал, прекрати, хватит! — крикнула Светлана. — Прошу тебя, не надо больше!

Алтухов шагнул к Шурику.

— Кончай, мужик… ты что, озверел? Мы же… мы приказ выполняли, в натуре… — пробормотал тот, со страхом глядя на Алтухова.

— Ногой по ребрам тебе приказывали бить, да? — рявкнул Алтухов. — Лежачего, да?! Незнакомого? У которого толпы людей автографы просили, когда ты еще читать учился?

Он с яростью саданул Шурика кулаком по ребрам, потом, ладонью, наотмашь — по шее. Голова охранника мотнулась в сторону, ткнулась носом в ковер. Билл недовольно зарычал. Алтухов обернулся, увидел, что Цуцма пытается встать, опершись ладонями в ковер, пнул его ногой, отправляя в исходное положение.

— Ал, пожалуйста, — Светлана умоляюще прижала к груди ладони.

— Короче так, ребятки. Кто вас послал?

— Григорий Анисимович приказал… — пробормотал Шурик. — А че нам было делать? Просить у тебя рукопись, да? Ты прикинь, мужик, мы же на работе… Ни хрена против тебя не имеем, как нам сказали, так мы и сделали…

— Кто такой Григорий Анисимович?

— Ал, я тебе позже все объясню. Отпусти их, пусть уходят.

— Зачем ему понадобился мой роман?

— Сам спроси…

— Ал, ну пожалуйста! Оставь их в покое!

— Сейчас, только расписку возьму, что они обязуются впредь никогда…

— Никогда… — прохрипел Цуцма.

— Пошли вон! — уже без всякой злости велел Алтухов, глядя на разбитые костяшки пальцев.

Закрыв дверь, Светлана облегченно вздохнула и сердито посмотрела на Алтухова. Он улыбнулся, наклонился к ней, коснулся губами ее губ.

— Ой, Ал… осторожно, у меня губа болит… Ну какой же ты! И вправду со скверным характером.

— Какие гости, такой и характер. У меня тоже болит… Нет, уже не болит.

— Мы, кажется, хотели пойти на кухню, — улыбнулась она. — О многом нужно поговорить.

— И выпить, — кивнул головой Алтухов.

Зачем она согласилась? У Светки семь пятниц на неделе — то собирается натравливать собаку на мужа, то просит спасти его от каких-то злодеев. Понадобилось его спасать — ну и спрятала бы под кроватью или на даче! Оставила бы ее в покое!

Так нет, звонит, просит… Разве откажешь подруге? А теперь что же, развлекать его? Лена взглянула на угрюмого Савина, сидящего за кухонным столом напротив нее. И вправду неприятности у банкира, прямо сам на себя не похож. Жалкий, всклокоченный, в сырой рубашке, с мутными глазами… Куда подевался холеный, важный, уверенный в себе банкир, «представитель российского Уолл-стрита» — как он себя любил называть!

А у нее все хорошо, да? И рассказать некому, как решилась навестить Максима, набралась смелости, стиснула зубы и поехала. Поверила этому болтуну Алу, что Максим страдает в одиночестве, что будет несказанно рад ее приходу!

И что получилось?

Даже вспоминать противно. Какая-то нервная, злая женщина в его квартире с гадкой, понимающей усмешкой на губах и злым взглядом, а что она говорила…

И снова комок подступил к горлу, слезы затуманили взгляд, искажая кофейные чашки и рюмки с ликером на столе.

А он-то сам, он, Максим! То на жену кричит, то к ней поворачивается, не зная, что делать. Растерялся, не ждал ее увидеть… Вот и верь после этого мужчинам! Клялся, что давно не живет с женой, а она чуть ли не каждый день у него бывает. И тогда не сказал, и теперь. Если б сама не увидела, так и не знала бы, что он встречался со своей женой. Плохая она? Издевалась над тобой? А зачем тогда пускаешь ее в квартиру? Или, может быть, сам приглашаешь, чтобы не так скучно было?

Какая подлость!

Если он и не любит жену — все равно подлость. Говорил: я тебя люблю, я тебя люблю, а как возникли сложности, так заметался, засуетился… Разве это мужчина? Лживый, подлый трус!

Это — если не верить словам жены. Потому что, если она не врала, то и тогда вовсе на свет Божий смотреть не хочется, не то что о любви думать. Врала она, конечно, врала! Хотела унизить, оскорбить ее. И его тоже! И оскорбила. А он ничего не мог поделать, жалкий, запутавшийся дурак! Позлится немного, похнычет и снова ее позовет.

«Лена! Лена! Лена!»— звучал в голове его тревожный голос. И он не имел ничего общего со злым и растерянным Максимом. Голос, полный страдания и любви: «Лена… Лена!» Чужой, далекий голос из прошлого, из той волшебной ночи, которую уже никогда не вернуть. Никогда!

Телефонный звонок прервал ее безрадостные мысли. Лена пошла в комнату, взяла трубку и спустя мгновение резко сказала:

— Я больше не желаю тебя видеть! Никогда больше не звони мне!

Когда она вернулась в комнату, Савин стоял, с напряжением глядя на нее.

— Это не Светлана, да?

— Нет, не Светлана. Если она интересует тебя, можешь позвонить, надеюсь, ты помнишь номер телефона.

— Нет. Я просто подумал… мало ли что. А у тебя тоже какие-то проблемы? Личная жизнь не ладится?

— Это не твое дело.

— Значит, не ладится, — вздохнул Савин, усаживаясь на стул. — Мы с тобой вроде как товарищи по несчастью, Лена. Давай выпьем за это. У меня голова начинает болеть.

— Давай, — махнула рукой Лена.

Сладкий ликер не сделал жизнь слаще. Горько было на душе.

— Он изменил тебе? — осторожно спросил Савин. — Я слышал, как ты сказала, что больше не желаешь его видеть.

— Раз сказала, значит, не желаю. Ты ведь тоже изменял жене?

— Нет.

— Как это понять? Она же при тебе сказала мне…

— Да, сказала. Но я бы назвал это по-другому.

— Интересно, как же?

— Я люблю другую женщину. И она тоже меня любит. Но все никак не может развестись со своим мужем. Теперь бессмысленно что-либо скрывать… Я целый год ждал, когда она станет свободной, станет моей. Ну а к Светлане относился… так и относился.

— Я все время твердила Светке, когда она жаловалась на тебя: дура, дура, выбрось из головы подозрения, лучше будь повнимательнее к мужу, он у тебя замечательный… Теперь скажу, что это ты дурак. Светка — красавица, умница, веселая, добрая… Вон, даже после того, что было, кинулась тебя спасать. Ну чего тебе еще надо? Или богатые с жиру так бесятся?

— Видишь ли, Лена… — Савин взмахнул рукой, подыскивая подходящее слово, не нашел, по новой наполнил рюмки. — Давай лучше выпьем.

— Лучше чего?

— Наших тоскливых разговоров. Светлана для меня прошлое, я люблю другую. И сегодня, именно сегодня, когда она должна была сказать мне «да», возникли серьезные проблемы. Злой рок преследует меня! — Он залпом выпил свой ликер.

Лена тоже выпила.

— Это тебе наказание за то, что поднял руку на женщину, — уверенно сказала она, глотнув кофе.

— Хорошо, допустим, я заслужил наказание. Сегодняшний кошмар, конечно, не сравнить с моим проступком, но — допустим. А за что наказана ты? За какие грехи?

— Не знаю…

— На тебе лица нет, сидишь, убитая горем, думаешь о каком-то проходимце, который обманул тебя… В чем ты виновата? Может быть, радовалась, что Светлана собирается со мной разводиться? Подбивала ее отравлять мне жизнь, выводить из себя?

— Дурак ты, Лева, и не лечишься. Зачем же я Светке буду зла желать?

— Я тоже так думаю, — соврал Савин. — Тогда получается, ты наказана ни за что. И зря выдумываешь, будто я наказан за что-то. Стукнуть разок-другой жену, которая не ночевала дома, — это в наших традициях. Самое легкое наказание для изменницы, учти! В некоторых странах таких женщин камнями забрасывают.

— Она у меня была. Я сама попросила ее прийти, плохо себя чувствовала, ну и засиделись допоздна. Она не изменница.

— Хорошо, не будем об этом. — Савин опять наполнил рюмки. — Выпьем?

— Ты что, споить меня хочешь? — пробормотала Лена.

— Хочу забыть об этом проклятом дне.

— Я тоже… — Рука ее дрогнула, сладко-горькая жидкость плеснулась на стол.

Лена торопливо поднесла рюмку ко рту, судорожно выпила. Никогда она не пила так много, но никогда ей не было так плохо, как сейчас. Может быть, ликер поможет? Только бы сегодняшний день скорее прошел, завтра она займется… найдет себе дело, чтобы не думать, не вспоминать, не обижаться, не надеяться…

Но нет, легче не становилось. Напротив, еще острее казалось одиночество, еще горше обида, страшнее предательство Максима… Лена уронила голову на стол и заплакала.

— Для нас обоих сегодняшний день — жуткий день… — с трудом ворочая языком, сказал Савин. Ликер и вид плачущей женщины успокоили его, исчезло напряжение, и старые «дрожжи», подпитанные новой порцией, окончательно подкосили его сознание. — Жуткий, ужасный день… — бормотал он, вставая из-за стола.

Придерживаясь за столешницу, подошел к Лене, обнял ее. Она, всхлипывая, доверчиво склонила голову ему на грудь, закрыла глаза. Так хотелось, чтобы кто-то пожалел ее, посочувствовал, защитил бы от всех напастей!

Неважно кто.

Савин сосредоточенно сопел, поглаживая ее пышные шелковистые волосы, а потом наклонил голову, звучно поцеловал их. Чуть позже его губы коснулись ее шеи, а влажная ладонь сдавила грудь. Лена понимала, чего он хочет, но не было сил противиться этому, оттолкнуть его. Как во сне, когда хочешь убежать от кошмара и не можешь сдвинуться с места.

Он засопел громче, положил другую ладонь на ее коленку, медленно повел ее вверх. Лена кожей почувствовала противную, лягушачью влажность мягкой ладони. Все выше, выше…

— Нет, не надо, — слабо сказала она.

Понимала, что слова ее звучат неубедительно, а слабое сопротивление лишь распаляет его похоть, но ничего не могла с собой поделать. И помощи ждать было неоткуда.

— Мы оба убиты сегодняшним днем… — бормотал Савин, крепче сдавливая ее грудь. — Поэтому… плевать на него, и на все… и на всех… Мы будем вместе и найдем способ, как избавиться… мы… — Его губы щекотали мочку ее уха, дурманящий запах перегара вызывал тошноту.

«Лена! Лена! Лена! — ударил в голову далекий, наполненный страданием и любовью голос из волшебного прошлого. — Лена… Лена…»

Дрогнули, взметнулись вверх длинные черные ресницы, пальцы уперлись в волосатую грудь под расстегнутой рубашкой, еще слабо, но уже решительно пытаясь избавиться от слюнявых дурных губ и мерзких липких лап. И вдруг, непонятно откуда, пришла в ее тонкие пальцы яростная сила. Лена так резко оттолкнула Савина, что он не устоял на ногах, плюхнулся на задницу рядом с батареей отопления. И замер, глядя на нее мутными, ничего не соображающими глазами.

— Ты что себе позволяешь?! — закричала Лена, вскакивая на ноги. — Негодяй, подлец! Хочешь, чтобы я сейчас позвонила Светлане, а она — тем, кто тебя разыскивает? Я так и сделаю!

— Нет, Леночка… нет, — забормотал он, пьяно размахивая руками. — Я… нет… Все. Пойду спать, прости меня, Лена… Такой день… с ума сойти!

Лена брезгливо поправила юбку.

Савин даже не смотрел в ее сторону, когда Лена помогала ему добраться до маминой комнаты. Потом, швырнув на кровать комплект постельного белья, она впервые пожалела, что в ее комнате нет замка. Но вскоре нашла выход: принесла из кухни стул, просунула ножку в массивные дверные ручки. Теперь никто не войдет к ней!

Если бы от всех напастей можно было бы так легко избавиться!

Она постелила постель на своем диване (на их диване!), разделась догола, упала на белые простыни, зарывшись лицом в подушку, и затряслась в горьких, безутешных рыданиях.

— Так, значит, он — директор банка? — удивился Алтухов. — Вот это номер! Куда ни плюнь — все директора банков, и все проходимцы!

— Почему ты так считаешь? — удивилась Светлана.

Они сидели на кухне, пили виски из личных запасов Савина. Алтухов жадными глазами поглядывал на распахнутые полы халата, под которым голубел полупрозрачный пеньюар, под которым… И чего он сразу, когда она выскочила к нему в одном пеньюаре, не встал на колени и не поцеловал каждый сантиметр стройных бронзовых ног, слепящих теперь глаза сквозь тонкую ткань?

— Почему? Ну как же, я ведь рассказывал тебе о директоре банка, который увез жену Данилова в Женеву.

— А, помню, — засмеялась Светлана. — Когда мы разговаривали по телефону первый раз, ты заорал: ну где твой директор банка? Я чуть не умерла от страха! Звоню-то по объявлению, а меня вдруг про мужа спрашивают, да еще в таком тоне!

— А я думал, это Марина Данилова звонит.

— Погоди, Ал… Жену Данилова зовут Марина? Вот это новость!

— Ну да, Марина. Вы что, знакомы?

— Нет, но… Савин год назад был в командировке, и как раз в Женеве.

— А что он там… — бодро начал Алтухов и вдруг осекся, задумался. — В Женеве, говоришь, был… А роман про то, как бизнесмен в Париже охмурял зеленоглазую блондинку… Очень все это интересно!

— А она блондинка? Я имею в виду жену Данилова. Зеленоглазая?

Алтухов вспомнил Марину, выгнавшую его несколько дней назад из квартиры Данилова, и раскрыл рот от изумления.

— Ну дела-а-а! — протянул он, качая головой. — Да это что ж получается, мне заказали роман про то, как твой муж уводил жену моего друга?! Да мыслимое ли это дело?

— Ну так что, блондинка она?

— Конечно, блондинка, злая, зеленоглазая стерва!

Светлана засмеялась.

— И ты про нее… роман писал, чтобы заработать для меня деньги? Ой, Ал, я не могу!..

— А я могу? — расстроился Алтухов. — Теперь-то что делать? Придется возвращать аванс, а значит… — Он помолчал и с тоской добавил: — Ты меня выгонишь, Света…

Было от чего расстроиться! Первые минуты неожиданной встречи, визит бандитов, драка совсем вышибли из его головы самое главное: деньги! Он же взял их у ее мужа!

— Надо же, сколько интересного мы с тобой узнали, — изумилась Светлана, не обращая внимания на его страдания. — Марина Данилова работает в банке Савина. У меня и в мыслях не было связать фамилию Макса с этой дамой. Как тесен, оказывается, мир! Кстати, знаешь, кто отец этой Марины Григорьевны?

— Наверное, Григорий, — пробурчал Алтухов. Он даже на голубой пеньюар перестал поглядывать — недостоин!

— Вот именно! Григорий Анисимович Лизуткин, тот самый, который послал охранников Савина к тебе за рукописью. Хозяин фирмы «Тропикус» и банка, в котором Савин директорствует, и еще каких-то фирм и компаний.

— Придется и ему набить морду, — мрачно подытожил Алтухов, поднимаясь из-за стола.

— Ты куда? — удивленно спросила Светлана.

— Пойду… Завтра верну ему деньги, у меня с собой не все, двести долларов разменял. Я люблю тебя, Света, я очень люблю тебя… Но деньги у твоего мужа взять не могу. А тебе нужен богатый…

— Ты что… действительно собрался уходить? Но почему, Ал?

— Потому что ты сама сказала, такой тебе не нужен. Может быть, потом, когда заработаю… А пока, что ж… не судьба, значит. — Он болезненно поморщился, потер пальцами виски и пошел из кухни, низко опустив голову.

Светлана глазам своим не верила. Этот лихой великан, который только что отлупил двух охранников, обиделся, как ребенок, и собрался уходить от нее!

— Стой! — закричала Светлана. — Немедленно остановись, балбес несчастный! — Она догнала его, крепко обняла, всем своим горячим, дрожащим телом прижимаясь к нему. — Дурак, ну какой же ты дурак, Ал! Я тоже люблю тебя, понимаешь? Я люблю просто тебя, а не твои деньги. Мне приятно, что ты заработал для меня деньги, что хотел отдать половину… А все отдал бы?

— Конечно, — не раздумывая кивнул Алтухов.

— Тогда не нужно мне никаких денег, мне нужен ты… — И, опустив глаза, прошептала: — Оставайся, Ал…

— Правда?! Света!! — Он с такой силой сжал ее в объятиях, что она поневоле охнула.

— Ал, ты все кости мне переломаешь, сумасшедший! — И счастливо улыбнулась, откинув голову.

Он наклонился, жадно поцеловал ее, потом еще и еще, а потом подхватил на руки и принялся прыгать по кухне так, что посуда в сушилке затарахтела.

— Я люблю тебя, Ал! — расставив руки, кричала Светлана.

— И я тебя люблю! — рявкнул Алтухов.

— И мы развалим весь дом! У соседей внизу, наверное, люстра уже грохнулась!

— «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем!..» А затем — это главное!

— Вот здорово! Превращается жизнь наша в замкнутый круг! И мне он жутко нравится!

— Нет, не превращается! Мы разорвали круг!

— А потом — превращается! Ты же сам об этом сказал в своем стихотворении!

— Это когда нет любви, нет любимого человека рядом! А когда есть — жизнь похожа на лестницу в небо.

— И мы будем подниматься все выше и выше, пока солнце не обожжет наши крылья и мы не упадем на самое дно самого глубокого ущелья? Мне жалко птичек, Ал!

— Вместе — не упадем!

— Все неправильно ты говоришь! Мы разорвали плохой круг и очертим новый, в котором будет хорошо! У каждого человека должен быть круг, где ему нравится, вот так! Слушай умную женщину, господин поэт!

— Слушаю и повинуюсь, моя госпожа! Хочешь круг — и я буду в нем рядом с тобой, хочешь клетку — и я в нее залезу, только бы ты была рядом!

— Ты не поместишься в клетке! — засмеялась Светлана.

— Если ты хочешь, чтобы я был рядом, — раздвину прутья, раздвину стены, а не получится — себя разрежу напополам!

— Хочу, хочу, хочу! Разрывать круг можно только для того, чтобы создать новый, чудесный! Иначе жизнь сама замкнется в такой ужас, из которого и вправду некуда будет рваться! Как ты правильно все сказал! Я хочу, слышишь, Ал?! Хочу, хочу! — Она исступленно барабанила кулачками по его широкой груди.

— Приказывай! Только вот… — Он вдруг остановился, бережно поставил ее на пол, грустно улыбнулся. — Денег у меня теперь нет. Надо будет думать, как заработать.

— Тебе вовсе не обязательно возвращать аванс Савину, — сказала Светлана.

— Нет, так не пойдет, Света.

— Пойдет! Он вряд ли захочет устраивать скандал вокруг своего имени! Ты понимаешь, что он сделал? Заказал роман о том, как соблазнил замужнюю женщину, разбил семью… две семьи, изменил жене! Если об этом узнают, кто станет доверять такому нечестному банкиру? Все побегут забирать свои деньги из банка, он вмиг станет банкротом!

— Нет, моя хорошая, моя любимая, нет. Я в такие игры не играю. Я слишком люблю тебя, чтобы так поступить.

— А ты и вправду писал роман о Марине?

— Да как тебе сказать, Света… Я столько думал о тебе, так много хотел сказать, что… в общем, получался роман о тебе. О том, какая ты красивая, как я люблю тебя.

— Ну вот и напиши об этом!

— Конечно, напишу. Но сперва деньги верну.

— Надо же, какой упрямый ты, Ал! Это мои деньги? Ты ведь несколько минут назад сказал, что отдал бы их все мне, верно?

— Верно, только…

— Ну вот и все! Я знаю, как распорядиться ими. Где там действие происходит, в Париже?

— В Париже, — со вздохом сказал Алтухов, мучительно думая, как же убедить Светлану вернуть деньги Савину.

— Ну вот мы и поедем в Париж. А потом ты напишешь об этом роман.

— Светочка… — Он встал на колени, прижался губами к ее гладкому животу. — Любимая, я никуда не могу ехать на деньги твоего мужа… Это… совершенно невозможно!

— Да тьфу на тебя! — сказала она, запустив пальцы в его густые волосы. — Ты честно их заработаешь, если напишешь роман?

— Честно.

— Тогда — пиши!

— О чем? — не понял Алтухов, глядя на нее снизу вверх.

Этот детский, наивный взгляд насквозь прожег душу Светланы. Какой же он все-таки… большой, неиспорченный ребенок! Со скверным характером и дурными привычками!

— О зеленоглазой блондинке и бизнесмене. Пиши про нее, а думай обо мне. А чтобы тебе легче думалось, мы на эти деньги махнем в Париж, там найдем дешевую квартиру и будем жить. Я тебе что-нибудь готовить стану и мух отгонять, чтобы не мешали работать, — она засмеялась.

— А Макс? Я не могу совершить такую подлость.

— Макс не обидится. Он даже не узнает, что это роман о его жене. Ведь книга выйдет не под твоей фамилией. И все, хватит о деньгах и делах разговаривать… — Она тоже опустилась на колени, взяла в ладони его лицо, нежно поцеловала. — Нам что… заняться больше нечем, любимый мой?

Он, отстранившись, увидел вдруг розовые бутоны сосков, рвущиеся из тонкого шелка к нему, и округлые загорелые коленки, выглядывающие из-под скомканного пеньюара, и упругие, широкие бедра, подрагивающие от напряжения… Поднял голову, вглядываясь в блестящие от возбуждения глаза. Искры неистовой страсти и немой вопрос: неужели это все — мое? — смешались в его взгляде.

Светлана стыдливо опустила ресницы.

— Да, мой хороший, — прошептала она, — да…

Григорий Анисимович насмешливо разглядывал избитых охранников. Вид у них был довольно-таки жалкий. Рядом стоял Казанков с немым вопросом в глазах.

— А этот писатель начинает мне нравиться, — прервал наконец затянувшееся молчание Лизуткин. — Крепко отделал наших орлов. Или они уже не орлы, а так, воробушки? А, Федя?

— Я бы не хотел попасть этим «воробушкам» под горячую руку, Григорий Анисимович, — уклончиво сказал Казанков.

— Тогда, значит, писатель не орел, а даже больше, — продолжал рассуждать Лизуткин. — Какие там птицы сильнее орлов?

— Штраушы, — подсказал Цуцма, с трудом ворочая разбитыми губами.

— Это которые быстро бегают? Нет, любезные мои, это вы у нас «штраушы», небось бежали из квартиры, аж пятки сверкали. Он что, раньше в «Альфе» служил?

— Здоровенный мужик, у него кулак — с мою голову, — морщась от боли, сказал Шурик. — Если раз попадет — хана. А мы не ожидали, что он сидит в квартире, сука!

— И шобака, — прошамкал Цуцма.

— Сенбернар, — уточнил Шурик. — Такой зверь!.. Тут без «пушки» хавать нечего, а мы их даже не взяли. Кто ж знал…

— Жавтра жамочим шуку! — сжал кулаки Цуцма.

Казанков уставился на хозяина, ожидая ответа.

— Не надо, — махнул рукой Лизуткин. — Ты, Федя, расплатился с ребятами? — Казанков кивнул. — Ну вот и хорошо. Отдыхайте, завтра — свободны. Заслужили, да и начальник ваш сбежал. Как объявится, выходите на службу, дальнейшие указания получите от Льва Константиновича непосредственно.

Цуцма и Шурик одновременно подняли головы, с недоумением глядя на хозяина. Они уже не сомневались, что Савину крышка, а оказывается — нет. И теперь нужно будет объяснять, почему не выполнили его приказ, и вообще… действовали против него. Дураку понятно, разозлится, вышвырнет обоих со службы.

— Ну, падла!.. — прошипел Цуцма. — Я тому писателю роги пообломаю! Он у меня будет в ногах ползать!

Шурик думал так же, но молчал.

Казанков жестким, немигающим взглядом уперся в разбитое лицо Цуцмы, больно ткнул пальцем его в грудь.

— Тебе что было сказано? Писателя не трогать! Что с ним делать, мы сами решим. Понадобишься — позовем, нет — делай, что положено. Обоих касается. Ну все, свободны.

Когда охранники ушли, матерясь сквозь зубы, Казанков спросил:

— А действительно, что с ним делать, Григорий Анисимович?

— Ты сперва скажи, что он там делал со Светланой?

— Пришел разбираться. Писал роман, его украли, вот и пошел к Савину выяснять, в чем дело.

— А Савина дома нет. Или — сидел на кухне?

— Думаю, уехал. Спрятался, — усмехнулся Казанков.

— Тогда он стал разбираться со Светланой. Она и так злая на Савина, а когда узнала, что тот роман заказал про свою… даму, и сбежал, то…

— Вполне возможно.

— Она знает Цуцму и Шурика, знает, кто может заставить их работать против Савина.

— Только вы.

— Или ты, Федя… Скандалом попахивает, а? Нам нужен скандал?

— Нет, Григорий Анисимович.

— Что будем делать?

— Есть предложение, — сказал Казанков и, получив молчаливое разрешение высказать его, продолжил: — Светлана — отрезанный ломоть, вряд ли она простит Савина. Не удивлюсь, если писатель останется у нее на ночь, озлобленная женщина на все способна. Савин — хороший банкир, нам такой нужен. Ну и пусть сам решает свои личные дела, в том числе и с писателем разбирается сам.

— То есть не будем мешать. А как же спокойствие нашей дамы? Этот вопрос, Федя, меня больше всего волнует.

— Теперь мы знаем все… почти все. Муж дамы — тоже отрезанный ломоть, ну и хрен с ним.

— Значит, Савин?

— Она пусть сама решает. Вы правы, Григорий Анисимович, гениально сказали: не будем мешать.

— Сперва нужно найти этого Савина, — пробурчал Лизуткин, морща лоб. — Так, значит, я гениально сказал? Ох, Федя, Федя! Хитер, черт, старая школа! Понимаю, все понимаю, а — приятно слышать. Старая школа! Ну, ладноть, поехали по домам. Посмотрим завтра, как оно повернется, тогда и решим окончательно.

В машине, мягко покачиваясь на кожаных подушках заднего сиденья «мерседеса» (настоящий руководитель никогда не сядет рядом с водителем, вы видели, чтобы какой-нибудь президент или другой важный чин выходил из передней дверцы машины?), Григорий Анисимович, устало прикрыв глаза, баюкал на коленях «дипломат» с началом идиотской затеи Савина, первыми главами романа. Но теперь эта затея казалась не такой уж идиотской.

Во-первых, писатель этот, Алтухов, умел писать, что в наше время не так часто бывает. Во всех сферах жизни скорее можно найти прямо противоположное: банкир не умеет считать, политик — говорить или просыпаться вовремя, чекист не знает, как поймать бандита, а генерал — как вести бой. Ну и, конечно, полным-полно писателей, которые не умеют писать.

А этот умел.

Такую, понимаешь, волынку завел, прямо не Савин перед глазами, а средневековый рыцарь, писающий кипятком при виде любезной его сердцу дамы! Что там еще дальше будет, и представить сложно, небось душераздирающие страсти. Нет, Савин не хотел опорочить его дочь или выдать какие-то коммерческие секреты. Просто надумал таким образом окончательно завоевать Марину, чтоб, значит, не хуже Максима быть. Может, оно и правильно. За это не следует наказывать.

А во-вторых… Сдохнет Савин, забудут его, а книга-то останется. Глядишь, и через сто лет всякие девицы да сопливые юнцы будут читать, как он страдал да надеялся завоевать сердце дамы. Это Савин-то? Бухгалтер, который считать, правда, умеет, а вот страдать — вряд ли?! Как говорится, тупой, но исполнительный… да. А он, Григорий Лизуткин, сдохнет — и ни хрена не останется. Как жил, как наверх лез, карабкался, понимаешь, лизал жопы всяким партийным сволочугам, как ему потом лизали те, которые следом лезли. Какие женщины его любили!

Григорий Анисимович облизнул пересохшие губы, довольно усмехнулся. И как любили! И в кабинете, в кресле, на столе, на подоконнике, и в машине на заднем сиденье, и в поездах… Какие слова говорили, что вытворяли, охальницы! Было, было, есть что вспомнить. Так что же, уйдет он, исчезнет, понимаешь, и все это тоже уйдет, сгинет бесследно? Жалко, жалко… Он ведь столько знает, столько видел, слышал, чувствовал, и все — псу под хвост? В никуда, вместе с ним?! Жалко… Вон, Казанова, читал его мемуары — каков был, подлец, а?! Не написал бы о своих похождениях, так и не вспоминали б его теперь! Не дурак был, все записал и — пожалуйста! Живой!

А может, взяться за мемуары? На пенсию с такой должности не уйдешь. В этой стране Хозяева не уходят на пенсию, так что потом времени все равно не будет… Да ведь писать-то он тоже не умеет. Или поговорить с этим… как его там? Алтуховым, пусть пошлет Савина куда подальше и напишет роман про него, Григория Лизуткина? Так, чтоб жена не знала, да и Марина не догадалась, чтобы только потом, когда сдохнет, все поняли, каков Григорий Анисимович был на самом деле? А?!

Надо подумать…

Данилов открыл глаза и тут же зажмурился. Яркий солнечный луч ослепил его. Вчера забыл задернуть шторы на окне… Вчера… кошмарный вечер, тревожная, бессонная ночь, а теперь — яркое солнечное утро.

Для кого-то. Для него утро так и не наступило, и не наступит, пока рядом не будет Лены. Ни утро, ни день, ни вечер — ничего не наступит, только грязная, слякотная мгла на душе и в сердце, и перед закрытыми глазами.

Не хочется открывать их, потому что яркий солнечный день кажется изощренной издевкой над ним. Злой, жестокой издевкой. Он — для кого-то! Ну и пусть, ему-то зачем это видеть, если перед глазами застыли огромные, наполненные слезами глаза Лены… Только это — реальность, остальное — миф.

Данилов заскрипел зубами.

Как она смотрела на него, сколько отчаяния, боли, ужаса было в ее красивых черных глазах… Не злоба, не презрение — боль и отчаяние. Леночка, Лена!

Она ушла. Убежала, и теперь сил не было глядеть на этот мир. Даже злости на Марину в душе не осталось. Только глаза Лены, и ее боль, ее отчаяние владели его душой.

Его боль, его отчаяние…

Потом, когда смолкли истошные крики Марины за дверью, он закрылся в ванной, надеясь найти спасение в горячей воде, спасение хотя бы в забвении! Но нет, не было забвения, не было и спасения от удушливой мглы, сумрачной ночи. Сквозь шум льющейся воды он слышал, как звонил телефон, и только досадливо кривился. Кто бы там ни был — издатель, Ал или кто другой — его нет ни для кого в этом мире. А Лена не позвонит…

Выйдя из ванной, он долго сидел у телефона, обхватив голову ладонями, проклиная себя за то, что не позвонил ей раньше. Если она сама пришла, решилась на такое, то, позвони он за час до ее прихода — наверное, пригласила б к себе, и они были бы счастливы, никакая Марина не смогла бы им помешать. Счастливы, вместе, рядом — навсегда!

Если б он знал, что она не обижается на него, собирается прийти без звонка, если бы знал!

Он все же набрал ее номер, но услышал то, что и должен был услышать. Холодным, чужим голосом она сказала, что не желает больше видеть его.

Вчера он понял, наконец, как любит эту прекрасную, добрую, нежную, искреннюю женщину, эту волшебницу, пробудившую его ото сна. Понял, чего стоят его подозрения, сомнения, опасения. Гроша ломаного не стоят!

Но было уже поздно.

И ночь не принесла спасения. А он так старался поскорее уснуть, надеясь, что утром будет легче…

Данилов открыл глаза, встал с постели и пошел в ванную. Потом, набросив на голое тело халат, выпил чаю, чего-то пожевал и сел в кресло перед телефоном.

— Ну, так, — вслух сказал он себе. — Без Лены я не могу жить, это ясно. Даже если ей нужны мои деньги — пусть возьмет их, пусть возьмет все, что есть у меня, только будет рядом, — тоскливо усмехнулся, вспомнив, что именно так рассуждал Ал, и, наверное, теперь счастлив со своей Светланой. — Но ей не нужны мои деньги, она любит меня. Любит, но ей не нужен теперь и я — такой закомплексованный дурак. А она мне нужна. Если позвоню — не станет разговаривать, это ясно. Остается одно — пойти к ней. Пусть только дверь приоткроет, я встану на колени и буду умолять ее выслушать меня. Только выслушать мои объяснения! Нам нужно просто объясниться! И все! Она поймет, должна понять… Я же ни в чем не виноват перед ней. Или виноват?

Он решительно встал, оделся, сунул в карман рубашки деньги и пошел к двери.

— Шука, — прошипел Цуцма. — Я его урою, падлу! Рот рашкрыть невожможно, жубов нету…

— Нельзя, — спокойно сказал Шурик. — Слыхал, что генеральный велел? Не трогать.

Они сидели в машине, припаркованной неподалеку от входа в «ЛЕВС-БАНК», надеясь, что Савин все же приедет сегодня на службу. Кто-то, наверное, уже сообщил боссу, что опасность миновала, чего ему торчать дома или где он там прячется? Шурик рассеянно улыбался, похлопывая ладонями по рулю, Цуцма мрачно щурился на переднем сиденье.

Могли бы отлеживаться по домам или вместе тратить заработанные вчера по двести пятьдесят баксов на брата в каком-нибудь кабаке — Лизуткин предоставил обоим выходной. Но вместо отдыха в десять утра уже были здесь, ждали, напряженно вглядываясь в лица людей у дверей банка.

Им нужен был Савин.

Во-первых, оба горели желанием объясниться с боссом, убедить его, что не могли отказать Лизуткину и не знали, что этот долбаный писатель связан с Савиным. И конечно, заверить босса в своей преданности, готовности и дальше беспрекословно исполнять его указания. А во-вторых, спросить, нужно ли прибить мужика, о котором был разговор вчера? Как-никак, босс обещал по тысяче баксов, и деньги эти как воздух были необходимы сейчас Цуцме. На двести пятьдесят баксов пять передних зубов не вставишь! А вставить их нужно срочно! Цуцма знал, что он не красавец, но считал себя вполне нормальным мужиком. Есть бабки — ни одна шлюха с Тверской не станет кочевряжиться. Но с таким ртом и подходить к ним нельзя было. А если кореша увидят? Пойдет базар-вокзал: Цуцме зубы вышибли! Разговаривать не может! Шурик вчера предложил свои двести пятьдесят взаймы — отдавать пришлось бы на четвертак больше, но и пятисот не хватит на зубы. Не вставлять же их по одному, по два…

Срочно нужен был Савин. А он, как назло, не спешил приезжать в банк.

— Вчера мамаша увидела мои ребра, шум подняла, врача собралась вызывать, еле успокоил ее, — лучезарно улыбнулся Шурик. — Сказал, спецзадание выполнял, с бандитами сражался. Может быть, Ельцин орден скоро даст. Как ты думаешь, даст он мне орден или зажмет?

— Дашт, дашт, — мрачно сказал Цуцма. — Догонит и еще дашт.

Шурик вспомнил вчерашний вечер и еще раз улыбнулся.

— Клевый чувак, этот писатель, да, Цуцик? Четко рассчитался с нами: ты его по морде — он тебя по морде, я его по ребрам и по шее — он меня по ребрам и по шее. Ничего лишнего, как в аптеке на весах. Выходит, мы квиты. Если б стукнул кого-то лишний раз, а так — все нормально.

— Лижуткина боишшя, вот и нормально, — буркнул Цуцма. — Где этот бошш, шучий потрох!

— Придет, куда он денется.

— Бабки нужны.

— Всем бабки нужны, Цуцик.

— Кончай бажар! — Цуцма с такой злобой посмотрел на напарника, что Шурик машинально отодвинулся к дверце.

— Ты чё, Цуцик? Я понимаю, с такими зубами не кайф. Надо вставлять, я ж понимаю.

— Вот и жаткнишь.

— Думаешь, Савин даст по штуке?

— Обещал.

— Вчера. Когда все было тихо-мирно. А сегодня может запросто сказать: вы мне подлянку устроили. Теперь такой расклад: прибьете мужика бесплатно, поговорим о дальнейшей работе.

— Не было такого ражговора…

— А не сделаете — валите на хрен. И все дела, — продолжил Шурик и улыбнулся, глядя на Цуцму.

Тот глянул на него исподлобья, но уже без злобы, скорее растерянность блеснула в его маленьких глазках.

— Бабки нужны, — растерянно пробормотал он. — Раш ты такой умный, Шурик, шкажи, чё делать надо?

— Думать, Цуцик, — важно сказал Шурик. — И не о том, как писателю должок вернуть, с ним-то мы как раз по нулям, а о том, как заставить Савина отдать бабки, которые он обещал.

— Как?

— Есть у меня одна идейка. Ты нормально себя чувствуешь?

— Шмотря для чего… Ж бабой ломки будут, а так — ништяк.

— Я вот сижу и думаю: он вчера дал нам задание, обещал заплатить по штуке. Но мы это сделать не смогли.

— Ну?

— Если по новой с ним договариваться, новые условия могут быть. А если просто выполнить его задание? Тогда расплата — как договаривались. Какая ему разница, вчера мы это сделали или сегодня? Главное — сделали. И вообще, можем сказать, что — вчера. Ночью.

— Ты хочешь шкажать, надо поехать и прибить мужика?

— Именно, Цуцик! Он попросил, обещал по штуке — мы сделали. Что из этого выходит?

— Бабки давай! — ухмыльнулся Цуцма, обнажая пустые десны с черными точками запекшейся крови. Он и здоровые зубы чистил раз в неделю, а такие вообще не собирался чистить.

— Да-а, — покачал головой Шурик. — Не повезло тебе… Ну так что, поехали?

— А эта шучка не будет ш ним ражговаривать? Мы шами?

— Она вчера, я думаю, наговорилась вволю. Главное, Цуцик, чтобы он, падла, дома оказался. А то свалит куда-нибудь до вечера, торчи там, жди его!

— Иногда ты оправдываешь швою вышоколобошть, — Цуцма довольно ухмылялся, не раскрывая рта, и эта его ухмылка была еще страшнее пустых десен. — Только редко.

— Лучше редко, чем никогда, — назидательно произнес Шурик, включая зажигание.

— Адреш не потерял?

Шурик задумался, проверил карманы брюк и виновато развел руками:

— В куртке оставил. Я же не знал утром, что сейчас мне придет в голову такая классная идея. Ладно. — Он вырулил на проезжую часть. — Смотаемся домой, я возьму адрес — и вперед! Спокойно, Цуцик, сегодня к вечеру у тебя будут новые зубы, получше моих даже.

— Надо их выбить и вштавить новые, будут одинаковые, — сердито прошамкал Цуцма.

Когда он ушел, Светлана с удивлением оглядела комнату — как она изменилась! Стены раздвинулись, краски потускнели, мебель вновь стала привычной, обыденной, такой, какой была всегда, даже когда у них с Савиным вроде бы все было хорошо. Вроде бы! Только теперь она поняла это. Благодаря случайной встрече с этим удивительным, непредсказуемым Аладдином. Непредсказуемым и опасным для всех дурных людей, а для нее — нежным, ласковым, покладистым. Такой вот у него «скверный» характер оказался.

Улыбаясь своим мыслям, она потянулась к телефону, решив позвонить Лене, выяснить, что там Савин делает, не собирается ли вернуться домой, ну и, конечно, расспросить, почему она вчера назвала Макса «настоящим подлецом».

Но едва ее пальцы легли на теплую, гладкую пластмассу трубки, как телефон ожил, заполняя комнату мягкой трелью.

— Але? — Светлана взяла трубку, не сомневаясь, что Лена угадала ее желание и на мгновение опередила подругу.

Но, к удивлению, в трубке раздался уже знакомый женский голос. Резкий, неприятный. Она и раньше его слышала: «Але, это квартира Льва Константиновича Савина? Будьте добры, позовите его к телефону. Начальник отдела валютных операций Марина Данилова беспокоит по срочному, неотложному делу. Да, благодарю вас…» Вот стерва! И всегда говорила таким голосом, что можно было подумать: не позовет Савина — банк рухнет! Теперь понятно, какие дела обсуждала она с Савиным, зараза!

— Светлана? Марина Лизуткина вас беспокоит.

— Да, я поняла, — холодно ответила Светлана. — Начальник отдела валютных операций. Льва Константиновича хотите, верно? По срочному, неотложному делу?

— По срочному и неотложному, вы угадали. Но в данном случае я звоню не как начальник отдела.

— А как, интересно, кто?

— Лев Константинович дома?

— Ну-ну, смелее, зеленоглазая блондинка! — усмехнулась Светлана. — Я теперь много интересного знаю, так что можете не стесняться.

— Вас я никогда не стеснялась. Но есть вещи, которые до поры до времени не следует говорить женам. Чтобы в обморок не падали.

— А я не люблю, когда мне хамят. И просто посылаю таких людей…

— Нет-нет, погодите, не бросайте трубку! — закричала Марина. — Прошу вас!

— Тогда выкладывайте все начистоту. Мне эти игры надоели.

— Что вы хотите знать?

— Все. Для начала, в качестве кого вы звоните именно сейчас? Если одинокая женщина, от которой сбежал муж, названивает женатому мужчине не по служебному вопросу, это всегда интересно.

— Вы тоже хамите, дорогая. Сами же сказали, что все знаете, а нервничаете. Надеетесь удержать Леву?

— Он еще не сбежал от меня, — Светлана не скрывала неприязни. — А когда сбежит, я не собираюсь ходить к нему по вечерам и упрашивать вернуться назад, как это делают некоторые. И звонить никому не стану.

— Вы действительно много знаете, — растерялась Марина. Но тут же ее голос обрел прежнюю холодную уверенность. — В таком случае, почему бы нам не поговорить без взаимных оскорблений? Хорошо, я скажу. Вряд ли это будет для вас новостью. Мы с Левой решили пожениться. И мне совершенно необходимо поговорить с ним. Он дома?

— Это и вправду для меня не новость, — усмехнулась Светлана. — Как сказал один мой хороший знакомый по прозвищу Ал, туда ему и дорога.

— Ал? — Марина снова потеряла душевное равновесие. — Алтухов? Вы знаете эту грязную свинью?!

— Сама ты грязная свинья! — разозлилась Светлана.

— Теперь я понимаю, откуда… Хорошо, не будем. Вы позовете к телефону Леву?

— Нет.

— Почему?

— Его нет дома. Вы, наверное, знаете, что вчера его хотели убить, вот он и сбежал, спрятался, а где — понятия не имею. Да меня это не очень и волнует.

— Это неправда, что его хотели убить! — закричала Марина. — Он… он просто неправильно понял… Мой отец хотел поговорить с ним по поводу наших отношений. Светлана, вы, конечно, можете меня ненавидеть…

— Зря надеетесь. Я забуду о вас, как только положу трубку.

— Ну да… и все же, мы должны срочно разыскать Леву. Ему не следует никого опасаться, а нам… ни к чему затягивать решение этого вопроса, — торопливо заговорила Марина, опасаясь, что Светлана незамедлительно бросит трубку. — Нужно во многом разобраться, ведь вы, наверное, собираетесь предъявить ему имущественные и финансовые претензии? Я правильно понимаю?

— Только одну… претензию. Почему он сразу не побежал к вам? Тогда бы нам не пришлось разговаривать сейчас. У меня совершенно нет времени для этого. И желания тоже.

— Светлана, Светлана! Вы знаете, где укрывается Лева. Пожалуйста, скажите мне, я поеду, заберу его.

— А что случилось? Целый год вы раздумывали, нужен ли он вам или нет, а теперь задергались? Когда-нибудь вернется, вот тогда и станете его женой. Потерпите, поразмышляйте еще.

Марина умолкла, не зная, что сказать. Не объяснять же этой хамке, что вчера несколько раз прочитала первые главы романа о его любви, и они, вкупе со всеми перипетиями последних дней, привели ее к твердому убеждению: отец прав. Данилова не вернуть, расходовать силы и время на месть глупо, а Савин — как раз тот, кто ей нужен. Она решила, значит, так и должно быть. Но Савин исчез! Кто знает, где он, что думает сейчас? А вдруг обидится, что она, Марина, предала его, бросила в трудной ситуации, а в сущности, так и вышло, и охладеет к ней? Теперь, когда она готова сказать снисходительное «да»! Или — нашлась какая-то тварь, укрыла его, приютила, приласкала…

Нет, нет! Нужно срочно найти его, немедленно, сейчас же!

Но разве об этом скажешь этой мымре?

— Светлана, я прошу вас… где он?

— Не знаю.

— Светлана, погодите, не бросайте трубку. Вы последняя, кому я звоню, разыскивая его. Никто из друзей и коллег ничего не знает. Остаетесь — вы… — Марина запнулась, потому что еще оставалась и предполагаемая незнакомка, которая могла приютить-приласкать Савина, но об этом и думать не хотелось. — Хорошо, я могу… я обещаю вам, что все ваши претензии будут удовлетворены, абсолютно все! Вещи, мебель… я гарантирую! Что еще хотите? Квартиру? Хорошо, он оставит вам и квартиру! Только заберет свои вещи, свои личные вещи — и уйдет. Вы же заинтересованы в этом! Где он?

— Не знаю… — уже без прежней уверенности ответила Светлана.

Врет, конечно, врет, потом будет разговаривать совсем другим тоном, но ведь и вправду лучше будет, если Савин поскорее объявится и все наконец прояснится. А вдруг он еще неделю решит отсиживаться у Ленки, а вдруг передумает разводиться, начнет преследовать ее и Ала, бандитов наймет… Ох, нет! Пусть эта зеленоглазая стерва забирает его, не надо ни квартиры, ничего, только бы он не мешал ей быть рядом с Алом!

— Я чувствую, вы знаете, где он! — кричала в трубку Марина. — Светлана, мы договорились? Ну скажите же, где я могу найти его? Немедленно поеду за ним! И можете не сомневаться, я сдержу свое слово!

— Хорошо, — согласилась Светлана. — Верить я вам не собираюсь, от такой женщины можно ждать…

— Прошу вас, поверьте мне! Скажите, где он?

— Сказать не могу. Его убьют, а я буду виновата. Приезжайте ко мне, я отвезу вас к нему. Но лишь в том случае, если с вами никого больше не будет.

— К чему эти сложности?

— К тому, что речь идет о человеческой жизни! Вы были причиной его бегства. Откуда я знаю, что у вас на уме сейчас?

— Пусть будет по-вашему. Я приеду. Прямо сейчас, немедленно, сажусь в машину и выезжаю. Где мы встретимся?

— У моего подъезда. Я увижу, когда вы приедете, и спущусь вниз.

Марина хотела возмутиться, она что, издевается?! Но в последний момент сдержала себя.

— Я выезжаю, — стиснув зубы, повторила она.

Раньше Максим Данилов не пил в одиночестве. Если есть хорошая компания и подходящий предлог: выход новой книги, день рождения, праздник, новоселье или… встреча с красивой смуглянкой — почему бы и не выпить? Но когда он был дома один, когда работал до поздней ночи, позволял себе только пиво в жаркую погоду. Рюмка водки для настроения, за ужином, для снятия стресса, рюмка коньяка от давления — все это было ему непонятно.

До сегодняшнего дня.

До того момента, когда он испугался, что вот-вот свихнется, начнет хохотать и уже не сможет остановиться. Станет колотить лбом о стену и пробьет ее, и следующую, и все стены этого дома, а потом и других домов Москвы, которые встретятся на его пути. Или выпрыгнет из окна на горячий, мягкий асфальт.

Ибо то, что он сегодня увидел и почувствовал, не помещалось в его голове и в его сердце. Увиденное черным облаком окружило его, все сильнее и сильнее затуманивая разум.

Тогда-то он и решил, что лучше быть пьяным, чем сумасшедшим. Изрядно початая бутылка «Московской» стояла на письменном столе перед Даниловым, а рядом с ней — полная рюмка.

Две он уже выпил и сразу почувствовал, как другой туман, не такой страшный, потому что пройдет, обязательно пройдет завтра или уже к вечеру, если поспать, разъедает черную, опасную для жизни пелену. Усталый, измученный организм мгновенно отреагировал на первые пятьдесят граммов под бутерброд с колбасой, а вторая рюмка подействовала еще сильнее.

И притупилась боль в душе, а ощущение страшной безысходности сменялось нарастающим безразличием.

Он хотел встать на колени, прикоснуться губами к смуглой сухой ладошке, рассказать Лене, как любит ее, жить не может без нее, как виноват перед нею за свои страхи и сомнения и за вчерашнюю кошмарную сцену, которую устроила его злобная жена… бывшая жена. А увидел перед собой всклокоченного, помятого, небритого мужика, с которым она, любимая, нежная, одновременно робкая и страстная, красивая… С которым она провела ночь, наверное, такую же бурную, как и с ним.

Имеет право… Не получилось с одним, получится с другим, костюм на мужике дорогой — вот и нашлась ему замена.

Она ничем не обязана ему. Вполне могла бы сказать: ты пришел ко мне злой, наговорил гадостей, что встречаюсь с тобой из-за денег, вот и сиди со своими деньгами, а я найду того, кто не станет меня попрекать.

Не она, он сам себе сказал за нее. И сам же спрашивал: «А зачем тогда приходила вчера?» И сам отвечал: «Я не хотела поступать так, надеялась, ты понял свою ошибку. Но ты ничего не понял и теперь пеняй на себя».

Пеняй, не пеняй…

При чем тут деньги, почему они вообще присутствуют в разговоре о любви?! Ему нужно было убедиться, что она любит его, человека по имени Максим Данилов, а не его деньги, и тогда он отдал бы ей все, что имеет!

Вот и убедился.

А третью рюмку пить не хотелось. Он специально не охладил водку, не купил подходящую закуску — такой идиот и неудачник пусть пьет теплую водку и закусывает черствым хлебом с позавчерашней колбасой! Лучшего он не заслужил!!

И все-таки, как же она могла?! Привести к себе этого мужика, и он всю ночь… прикасался своими лапами к ее красивому, смуглому телу, разглядывал ее, похотливо ухмыляясь, демонстрировал свое брюхо и все остальное… А она томно постанывала, раскинувшись перед ним, грациозно изгибала спину, демонстрируя свое удовлетворение, даже если его и не было… А с ним — было? Все ложь, ложь и притворство!

Данилов уронил голову на стол, плечи его затряслись то ли в горьком смехе, то ли в бесслезном плаче — он и сам не знал.

Ну если бы привела какого-нибудь красавца, Алена Делона, еще можно было бы если не простить, то хотя бы понять. Так нет же, нет! Наверное, первого встречного схватила за руку и потащила к себе. Лишь бы деньги были! А он после такой ночи совсем хозяином себя почувствовал, даже разговаривать ей с Даниловым запретил. Барин, видите ли, не желает, чтобы в квартире находились посторонние! Шлюха, шлюха! Что ты хотела объяснить, разве такое объясняется?!

Вот и случилось то, чего он больше всего боялся. Влюбился в шлюху, для которой нет ничего святого, увидел в ней красивую, нежную, верную женщину, скромного, чистого, доброго человека, а когда понял, что жизнь без нее не жизнь, она превратилась вдруг в страшного монстра, безжалостное чудовище! Или так всегда бывает: чего боишься, всеми силами стараешься избежать, на то и напорешься в конце концов?

Максим осторожно взял рюмку, приподнял ее. Третья. Может быть, хватит? Он усмехнулся, вспомнив поговорку: «В тихом омуте черти водятся», пробормотал:

— Водятся, водятся… Такие черти, что даже и представить себе невозможно было…

Пить не хотелось. И без этой рюмки тело наливалось мягкой тяжестью, ватной тяжестью, липкой тяжестью… И уже хотелось только одного: лечь на диван и закрыть глаза. И все исчезнет. Ни боли, ни тоски, ни кошмарных видений, как она ублажала этой ночью очередного любовника.

Звонок в дверь вызвал лишь ироничную усмешку на губах Данилова. Он и не пошевелился, разглядывая прозрачную жидкость в рюмке. Ал пришел. Быстро он добрался. Счастливый, всем довольный Ал. Сказка — ложь, да в ней намек… Лентяю Аладдину — принцесса, а его умному брату Касыму — злая торговка… Нет, это у Али-бабы умный брат Касым в дураках остался… Да какая разница. Нормально! Приехал его утешать? Не надо, никого видеть не хочется, слышать не хочется, почему они не понимают это?

Данилов вяло поднялся со стула, подошел к двери, над которой захлебывался хриплым треском звонок.

— Ал, я же тебе сказал, не надо приезжать, — с трудом пробормотал он, открывая дверь. — Я же…

На пороге стояли двое незнакомых парней. Широкоплечий, похожий на обезьяну, сильно толкнул Максима в грудь, а когда он влетел в комнату, распахнув спиной дверь, оба решительно шагнули в тесную прихожую. Другой, повыше ростом и более похожий на человека, спокойно щелкнул замком.

— Вы что, грабители? — закричал Данилов. — Валите отсюда, мне сейчас не до этого! Потом придете, я сам отдам все, что нужно! Ну? Чего уставились?

— Цирка-а-ач! — с улыбкой протянул Шурик. — Слышь, напарник, ты видел раньше таких? Я — нет.

— Вшяких видел, — ощерив беззубый рот, прошамкал Цуцма. — А ну жаткни пашть, кожел!

Он подскочил к Данилову, с размаху ударил по лицу. Мстил в зубы, всякие чужие зубы вызывали теперь жуткое раздражение у Цуцмы, но попал в челюсть слева. Данилов попытался уклониться, но слишком медленно это сделал. Размахивая руками, он отлетел к окну и рухнул на журнальный столик, с грохотом опрокинул его, заодно смахнув и настольную лампу, и телефон. Цуцма шагнул к нему, но Данилов, не вставая, схватил настольную лампу и по дуге запустил ее в охранника. Цуцма шарахнулся в сторону, а Шурик, стоявший за ним, успел лишь выбросить вперед правую руку, защищая лицо. Плафон раскололся вдребезги, осколки стекла вонзились в ладонь Шурика. Он хрипло закричал, а секундой позже с недоумением уставился на струйки крови, стекающие по запястью к локтю.

— Падла! — заревел Шурик, бросаясь вперед. Его страшный удар ногой пришелся в журнальный столик, а уж потом задел бедро Данилова. — Замочу, сука!

Цуцма тоже ринулся вперед, но снова не попал по зубам, на сей раз его удар пришелся в плечо.

Шурик еще раз взмахнул рукой, но не ударил. Боль в ладони усиливалась, кровь капала на палас.

— Погоди, друг, — крикнул он Цуцме. — У меня тут неприятности. Привяжи его к креслу, ща мы сообразим, как наказать эту падлу. А я пока руку замотаю.

Цуцма ударил Данилова ногой. Тот застонал, но попытался встать, а когда ему удалось это сделать, Цуцма нанес мощный удар в солнечное сплетение. Данилов с протяжным стоном согнулся, попятился и рухнул в кресло. Как ни хотелось Цуцме выбить ему зубы, пришлось повременить с этим. Выдернув из компьютера силовой кабель, он прыгнул за спинку кресла, опоясал кабелем грудь и руки Данилова, притянул их к спинке и сзади завязал кабель узлом.

Шурик с грохотом сорвал оконную штору, отодрал от нее длинную ленту и, яростно поглядывая в сторону Данилова, принялся заматывать руку.

— Шильно порежалшя? — спросил Цуцма.

— Нормалек, — процедил Шурик. — Это я, чтобы следов не оставлять, на хрена нам это?

— Сволочи! — заорал Данилов. Цуцма, уверенный, что «вырубил» его, шарахнулся в сторону от кресла. Вид крови, напитывающей повязку на руке Шурика, не способствовал хладнокровию.

— Жаткнишь, падла! — завопил Цуцма. — Или я тебя урою прямо тут! Ражорву на чашти!

— На чашти? — переспросил Данилов и вдруг захохотал. — Тебе говорили, что ты горилла, орангутанг? Тебя обманывали, парень! Ты — беззубая макака! И плевал я на тебя и на твои угрозы, понял? На части, да? Разорвешь? Ну, давай, давай! — И он снова захохотал, откинув голову на спинку кресла.

— Ну все, козел! — крикнул Шурик. — Сейчас ты пожалеешь, что на свет родился!

— Я с утра об этом жалею, — сквозь смех проговорил Данилов.

— Он доштал меня! — Цуцма несильно ударил Данилова в лицо, словно примеривался. На сей раз попал, куда метил. Разбил верхнюю губу.

— Марина послала? — Данилов облизнул кровь на губе. — Вы же не просто так явились сюда? Или, может быть… — Он задумался.

Может быть, любовник Лены решил показать ему, что не стоит больше приходить к этой женщине? Да, впрочем, какая разница!

Цуцма замахнулся для настоящего удара, но в это время заскрежетал звонок в прихожей, а спустя мгновение дверь затряслась от мощных ударов ногой.

— Макс, что там происходит? — загремел на лестничной площадке грозный бас Алтухова. — Кто у тебя? Ты можешь открыть дверь, или я высажу ее?

— Высаживай! — крикнул Данилов и успел уклониться от удара Цуцмы, который в тот же момент повернулся к двери.

И Шурик смотрел туда же. Им обоим был хорошо знаком этот голос.

— Впушти его! — зашипел Цуцма. — Он шам на наш нарвалшя! Ражберемшя ш ним, а потом ш этим…

Шурик молча кивнул и шагнул в прихожую, где дверь содрогалась от мощных ударов.

«Шпионская» страсть обуяла Светлану.

— Налево! — скомандовала она Марине, которая, обиженно поджав губы и гордо подняв голову, все свое внимание уделяла дороге, стараясь не смотреть на соперницу, сидящую в машине рядом. — А теперь направо и прямо.

Марина послушно крутила баранку, а Светлана внимательно вглядывалась в зеркальце заднего вида, нет ли за ними «хвоста». Насмотрелась американских боевиков, знала, как нужно вести себя. Марина заметила это и пожалела, что перед выездом не отвинтила зеркальце и не выбросила его. Эта преувеличенная подозрительность раздражала ее.

— Какой-то огромный завод, — холодно сказала она. — Как называется?

— Не знаю, — отрезала Светлана.

Она знала, что это — завод имени Хруничева, некогда секретный ракетно-космический, на две трети ушедший под землю, а теперь непонятно какой. Но решила не говорить об этом Марине. Не знает — и пусть не знает.

Машина катилась по тихой, тенистой улице меж огромных тополей по обеим сторонам обочины.

— Вот здесь, у «Фабрики-кухни», — налево, — показала Светлана и, как только Марина выполнила ее просьбу, добавила: — А теперь остановитесь.

— Зачем?

— Посмотрим, не едут ли за нами ваши холуи.

— Вы так заботитесь о безопасности Левы, что можно подумать, он вас еще интересует, — раздраженно сказала Марина, однако машину остановила.

— Ничуть. Но я не хочу, чтобы у человека, который его приютил, возникли хоть какие-либо неприятности, — Светлана по-прежнему не отрывала взгляда от зеркальца заднего вида.

Прошел 653-й автобус, за ним — пара легковушек и грузовик. Больше машин не было.

— Поезжайте вперед, до железнодорожного переезда, а там повернете налево, — сказала Светлана.

— Он что, на старом складе прячется? Сплошные заводские стены.

Светлана могла бы сказать, что это единственная дорога в симпатичный микрорайон «Филевская пойма», но не сказала. Вспомнила об Алтухове — наверное, сейчас позвонит, а ее нет дома. Ничего, она сама позвонит на квартиру Данилова от Ленки сразу же, как только Савин уйдет оттуда.

— Вот у этого дома остановитесь. — Она еще раз посмотрела в зеркальце заднего вида.

— Да нет там никого, нет, я же вам объяснила! — вспыхнула Марина. — За кого вы меня принимаете? За бандитку, которая выслеживает своего босса? Но это же нонсенс! Если бы Леве угрожала опасность, им бы, и вами тоже, занимались совсем другие люди!

— Я вас принимаю за бесчестную женщину, — парировала Светлана. — От которой можно ждать какой угодно подлости, вот и все.

— Не будем пререкаться. Я думаю, мы приехали? Ну так ведите меня к Леве!

— Пойдемте, — сказала Светлана, выбираясь из машины.

Они вошли в подъезд шестнадцатиэтажного зеленого дома. Светлана еще раз обернулась, посмотрела в окно — не идет ли кто подозрительный следом. Вроде бы никого. И лишь после этого нажала кнопку вызова лифта.

Лена не сразу открыла дверь. Светлана испугалась, увидев подругу: бледна как мел, глаза заплаканны и такая в них тоска, что даже страшно стало.

— Что случилось, Ленка?

— Ничего хорошего. Забирай своего придурка отсюда, одни неприятности от вас с Алом. То один дурацкий совет даст, то другая с идиотской просьбой привяжется. — Она увидела Марину и с ужасом спросила, отступая в квартиру: — А это кого ты еще притащила?!

— Невеста моего мужа, — усмехнулась Светлана. — Он что, приставал к тебе?

— Где Лева? — спросила Марина.

— Не смей подходить ко мне! — закричала Лена. — Вон, вон отсюда, гадина!

— Ты что, знаешь ее? — удивилась Светлана и тут же вспомнила предположение Ала о том, что вчера вечером у Данилова могла быть зеленоглазая блондинка. Как раз в то время, когда к нему пришла Лена. — Ты… ты вчера с нею встречалась?

— Я ей… глаза выцарапаю, если она посмеет войти в мою квартиру! — закричала Лена.

На шум в коридор выскочил Савин и замер, увидев Марину.

— Выследили… — пробормотал он и умоляюще посмотрел на Лену. — Пожалуйста, позвони в милицию…

— Лева! — крикнула Марина. — Я приехала за тобой.

— Не сомневаюсь, — ответил Савин, скрываясь в комнате. — А ты, Светлана, предательница! — закричал он из-за двери. — Если со мной что случится — ты будешь виновата!

— Ленка, пожалуйста, успокойся. Пусть она войдет, поговорит с Савиным и заберет его от нас. Навсегда. А то, я вижу, сам он не собирается уходить.

— Нет! Пусть только посмеет!

— Что значит — нет?! — возмутилась Марина.

Две женщины вцепились бы друг дружке в волосы, если бы третья, Светлана, не встала между ними. Она обняла Лену, оттеснила ее в сторону и с презрением бросила Марине:

— Вот он, ваш Лева, забирайте!

Марина, с опаской поглядывая на Лену, шмыгнула в прихожую, потом — в комнату, где спрятался Савин. Он сидел на широкой деревянной кровати, нервно покусывая губы.

— Немедленно объясни, что все это значит! — крикнула Марина. — Я с ног сбилась, разыскивая его, а он устроился под крылышком у какой-то шлюшки и не желает уходить отсюда!

— Марина… — Савин откашлялся, прочищая горло. — Марина, я тебе звонил вчера, но ты… Я заказал роман о нашей любви, а твой отец велел моим же охранникам избить писателя…

— Я все это знаю! Почему ты живешь с этой шлюхой?!

— Потому что… я не живу, Марина. Твой отец узнал все наши планы, разрушил их, а я виноват, да? Он все испортил, а потом посылает людей: привезите его. Ночью! Я должен ехать, да? После всего, что было, после того, как ты даже не позвонила мне и не была даже в Крылатском, где мы договаривались встретиться?!

— И ты сбежал к этой твари? Она — прямо наказание какое-то! Шастает к моему бывшему мужу, а потом еще спит с моим будущим мужем! И давно ты с нею знаком? Часто встречался?

— Я не знаком… Марина, как ты сказала? С будущим мужем?

— Идиот несчастный! Я с утра звоню всем его бывшим друзьям, разыскиваю, потом разговариваю с женой, терплю невероятное хамство, обещаю, что мы оставим ей квартиру и все шмотки только ради того, чтобы найти этого человека, а он!.. — Марина закрыла лицо ладонями и… заплакала.

У Савина округлились глаза. Он и не подозревал, что эта женщина может плакать!

— Зачем?

— Затем, что папа хотел проверить, правда ли ты любишь меня и что за роман заказал! Проверил… и хотел поговорить с тобой о наших дальнейших отношениях!.. А ты сбежал!

— Нет, квартиру зачем оставлять Светлане? — растерянно пробормотал Савин. — Шмотки — ладно, а квартиру…

— Чтобы ты жил со мной в Крылатском и не думал ни о той дуре, ни об этой шлюхе, вот зачем! — сквозь слезы выкрикнула Марина. — Чтобы мы были вместе, вот зачем!

Савин изумленно смотрел на нее, машинально пытаясь просчитать, стоит ли ради этого оставлять квартиру Светлане. И не мог. У квартиры была определенная цена, целое состояние в валюте, а его чувство к этой красивой женщине не имело денежного выражения.

— Мы можем жить в Крылатском, но квартиру я сохраню за собой, — неуверенно предложил он.

— Чтобы потом бегать к ней? И к этой… твари?! — Марина вытерла слезы, с холодным презрением посмотрела на Савина. — Ты негодяй, Лева! Все твои слова о любви ничего не стоят! И не надо лгать, что ты испугался, ты просто решил уйти к этой шлюхе!

— Нет, Марина! Я же тебе все объяснил!

— Да, Лева, да! Я не намерена терпеть унижения еще и от тебя и не намерена прощать измену! Можешь ничего не бояться, ехать в банк и работать. Но ко мне и близко не подходи без особой служебной надобности! Я тебя и видеть не желаю. Все!

Она стремительно вышла из комнаты.

Холодная, высокомерная, красивая, со злыми зелеными глазами… Это была она, его любимая, его Марина! И она согласна стать его женой? Это свершилось?!

— Марина! — закричал Савин, бросаясь вслед за нею.

Она уже вышла из квартиры, громко хлопнув дверью. Не обращая внимания на Свету и Лену, молча стоящих в прихожей, Савин схватил свои туфли, стал обуваться, но потом, понимая, что не успеет догнать Марину, с туфлями в руках помчался за нею.

— Прямо-таки детективная история, — покачала головой Светлана. — Но теперь-то ты понимаешь, что Макс не обманывал тебя? Это Марина… зеленоглазая блондинка, решила досадить вам.

— Откуда она знала, что я приду? Я сама в этом сомневалась, уже у подъезда хотела повернуть назад, но потом все же решилась…

— Она следила за ним, — уверенно предположила Светлана. — Поняла, что у него есть другая женщина, решила выследить ее и поссорить с Максом. Вот и выследила, что ж тут удивительного? Такая на все способна! Она уже год встречается с Савиным, но, видимо, думала, что Макс вернется. А вчера поняла окончательно: нет. И бросилась разыскивать Савина. Срочно замуж ей, видите ли, захотелось!

— Даже если и так, Максим не простит мне твоего Савина. Ты бы видела, какими глазами он смотрел на меня… — Лена всхлипнула, ткнувшись лицом в плечо Светланы. — Никогда не простит…

— Ох, Ленка, Ленка! Замолчи, ради Бога, не ной. Почему он тебя не простит? Я сама ему все объясню. И Ал уже поехал туда, наверное, звонил мне домой, а там — никого.

— Максим не поверит…

— Ну тогда я возьму его за руку, притащу в банк, мы вместе пойдем в кабинет Савина и там все выясним! Этот придурок банкир сам все расскажет, иначе я его с разводом так мурыжить начну — взвоет! Что здесь невозможного, Ленка?

— Не знаю. После всего, что было, я даже не верю, что мы снова будем вместе.

— Будете, будете… Телефон! Ленка, возьми трубку, это, наверное, Ал. Скажи, пусть они с Максом приезжают сюда, мы тут праздник устроим.

Лена побежала в комнату, дрожащими пальцами схватила телефонную трубку.

— Максим! — обрадованно закричала она. — Это ты? Максим, я все знаю, я все тебе расскажу…

— Я тоже все знаю, — мрачно отозвался Данилов. — Светлана у тебя?

— Да! Она говорит… и я тоже — приезжайте ко мне. Вместе с Алом, прямо сейчас. Максим…

— Дай трубку Светлане! — резко оборвал он ее.

— Да, сейчас… Но почему… А что случилось? — Она растерянно посмотрела на подругу. — У него такой странный голос… хочет с тобой поговорить.

— Макс, перестань дуться! — уверенно начала Светлана. — Бери Ала и приезжайте сюда, к Ленке.

— Ала увезли, — хриплым голосом заговорил Данилов. — На нас бандиты напали… посланцы директора Савина, того самого… любовника моей жены.

— Не может быть! — воскликнула Светлана. Она хотела объяснить, что Савин ее муж и он сам вчера был напуган до смерти, но сейчас ей было просто не до этого.

— Бандиты увезли? Куда? — с ужасом спросила она.

— Не бандиты, их арестовали, милиция подоспела… наверное, соседка вызвала. Ала увезли в больницу… без сознания.

— Что с ним?

— Ножевое ранение… — Данилов с трудом выговаривал слова. — В грудь…

— Куда в грудь? В какое место?!

— Кажется, в левую часть…

— В сердце?!

— Не знаю. Приезжай, ты знаешь, где я живу. По телефону всего не расскажешь. Приезжай немедленно, а потом поедем искать, в какую больницу его отвезли…

— А-а-ал!.. Любимый мой!.. — горестно завыла Светлана, уронив трубку.

Данилов, сгорбившись, сидел в кресле, к которому пару часов назад Цуцма привязал его компьютерным кабелем. В открытое окно ярко светило солнце, волны теплого воздуха прокатывались по комнате, приносили шелест поникших листьев, шум и запахи многолюдного, многомашинного проспекта. Но глаза Данилова видели вокруг только серый цвет.

Как будто экран цветного телевизора стал вдруг черно-белым… Еще недавно было темно и страшно, а теперь все кругом стало никаким.

В другом кресле, с лицом, как у мраморного изваяния, застыла Светлана. На краешке дивана примостилась Лена. Тяжелое молчание повисло в комнате, будто каменная глыба над головой, глыба, которая может сорваться от любого звука.

Бурые пятна крови виднелись на паласе.

Вот и Лена пришла, все-таки прибежала. Зачем? Что она может еще сказать ему? Зачем она вообще вторглась в его жизнь, зачем он встретил ее? Увидел — и вся размеренная, спокойная жизнь полетела вверх тормашками! Был один прекрасный вечер, одна чудесная ночь, а потом — сплошные муки. Лучше б он никогда не знал ее, никогда, никогда!

А ведь сам виноват. Из-за его дурацкого объявления все и случилось. Сам дошел до такого состояния, что готов был из окна выпрыгнуть, а вот Ал… Казалось, хоть он-то счастлив со Светланой. Может, подсознательное понимание этого и не позволило ему, Данилову, прыгнуть из окна. Потому что — значит, есть на свете справедливость, значит, и в жизни бывают счастливые финалы, не только в романах…

Но нет. Алу не повезло больше всех. Двое милиционеров, прибежавших на помощь, вынесли его на руках из дома, посадили в потрепанный милицейский «жигуленок» и увезли в больницу. Ждать, когда приедет «скорая», не стали, видно же, какое ранение, каждая минута дорога. Спасибо и за это. Он хотел поехать с Алом, но оперативник в штатском задержал.

Бедный Ал… бедная Светлана… бедный он… бедная Лена. Зачем, зачем они встретились, обманывали друг друга, тешили себя надеждой, что это — невинный обман?

Данилов поднялся, подошел к столу, плеснул в рюмку водки, посмотрел на Светлану. Та отрицательно покачала головой. Лена тоже качнула головой, отказываясь от спиртного, но Данилов даже не посмотрел в ее сторону. Выпил, вернулся в кресло.

— Макс, это не Савин, — тихо заговорила Светлана. — Савин прятался у Ленки всю ночь. Это я ее попросила, он опасался, что его убьют. Савин — мой муж, бывший муж. И будущий муж твоей бывшей жены…

В другой ситуации эта фраза вызвала бы взрыв смеха, но сейчас никто даже не улыбнулся. Данилов уже ничему не удивлялся. Какая разница, кто чей муж? Алу это не поможет, ему тоже. Никому ничего не поможет, стоит ли тратить попусту силы?

— Не надо, Света. Я рассказал милиционерам все, как было. Оказывается, Ал уже дрался с ними и выбил зубы макаке. А другой, Шурик, кажется… сам признался, что это было задание Савина. Следствие разберется, что к чему, о чем тут говорить…

— Они не сказали, в какую больницу отвезут его?

— Нет.

— Нужно позвонить, выяснить… я хочу поехать к нему, — Светлана с трудом сдерживала подступавшие к горлу рыдания.

— И я, — тихо сказала Лена.

— А я нет. Вряд ли мы ему там нужны сегодня, — пробормотал Данилов. Он хотел еще добавить, что и они, эти женщины, ему здесь не нужны, никто не нужен, так хотелось остаться одному, забыться, хоть на несколько мгновений уйти от этого кошмара!

Не сказал — просто сил не было.

— Максим, ты все думаешь, что я… — Лена подняла голову, посмотрела на Данилова огромными черными глазами. Надежда и страх затаились в них.

— Нет, Лена, я ни о чем не думаю. Не хочу.

— Понимаешь, все это так странно, и я подумала…

— Мне это не нужно, Лена.

Она понимающе кивнула и опустила голову. И снова тревожная тишина расплывалась в комнате, холодными, скользкими щупальцами заползая в души людей.

— Макс, ты видел его рану? Нож пробил грудь? В каком месте, ты можешь показать? — тихо спросила Светлана.

— Нет, не видел. Крови было много, он сознание потерял. Хорошо, милиционеры сообразили, сразу в машину его и в больницу. Рубашку разорвали, а там все в крови… Может, глубокая царапина, а может, и хуже, пальцами же туда не полезешь… не знаю я, не знаю.

— Надо идти, — вздохнула Светлана. — Мы уже полчаса тут сидим… Страшно даже с места сдвинуться. Кажется, пока сидим, здесь, вместе, все будет хорошо, а как разбредемся… Страшно.

Звонок в дверь разрезал тишину на три части, а потом расколол ее на мелкие кусочки. Женщины разом повернули головы в сторону прихожей, а Данилов, раздраженно морщась, поднялся с кресла и пошел открывать. Кто бы там ни был — он не хотел его видеть.

И ошибся.

— Я так и думал, что все собрались у тебя и ждут моего возвращения, — пробасил Алтухов, заполняя собой почти все пространство прихожей. — Как там насчет оркестра? Можно играть туш.

Он приподнял правую руку, намереваясь поприветствовать всех присутствующих, но, морщась от боли, тут же опустил ее. Левая рука плетью висела вдоль туловища. На нем была новая красная футболка, вздувшаяся с левой стороны груди.

— Ты живой… — пробормотал Данилов, отступая в комнату. — Ал, ты живой?!

— А что, не похож на живого? Дай хоть в зеркало гляну. Что на калеку похож, это я знаю, а вот что на зомби — не думал.

У Светланы округлились глаза, мелко задрожали губы. Она привстала, но тут же без чувств рухнула в кресло.

— Ал, милый! — радостно закричала Лена и бросилась к нему.

Но Алтухов так энергично замотал головой, осторожно вытягивая вперед правую руку, что Лена замерла, будто на невидимую стену натолкнулась.

— Мы еще пообнимаемся и поцелуемся, если, конечно, Макс разрешит, но чуть попозже, ладно? — виновато сказал Алтухов. — Семь швов наложили, ко мне теперь на цыпочках подходить нужно. — Он осторожно обогнул Лену, морщась от боли, встал на колени перед Светланой, негромко позвал. — Света… Светочка…

Она открыла глаза, удивленно захлопала ресницами.

— Ал… ты вернулся?.. — Слезы потекли по ее щекам. — Ты вернулся, Ал, — как в беспамятстве повторяла она, поглаживая его светлые волосы. — Ал, я теперь никуда не отпущу тебя, слышишь? Это был такой ужас, такой ужас… — Она вздрогнула, резко выпрямила спину. — А что с тобой было? Рана серьезная?

— Была бы серьезная. Нож пробил паспорт, писательское удостоверение и записную книжку, но у меня в ней приколот большой значок, когда-то летал в Усть-Каменогорск с писательской бригадой, и там, на озере Зайсан, мне подарила его одна… ну, это неважно, дело прошлое. Я прицепил его к обложке записной книжки, там он и был. Нож наткнулся на значок и скользнул по ребрам. Семь швов наложили.

— А почему ты не в больнице?

— Я расписку им дал.

— Кому «им»? Какую расписку?

— Врачам. Хотели меня в больнице оставить на недельку, чтобы лежал там и не двигался. Ну я и написал, что за все последствия отвечаю сам и ухожу. Да ты не волнуйся, я им спасибо сказал и по двести тысяч дал хирургу и медсестре. Больше не было, только на майку и на такси осталось.

— Лежать? Неделю? — ужаснулась Светлана, вскакивая на ноги. — Так почему же ты ходишь? А ну-ка ложись на диван, немедленно! Ал, пожалуйста, ложись, я так боюсь за тебя!

Данилов не выдержал и засмеялся.

— Бесполезно, Света. Если уж он из больницы убежал, теперь его в постель не уложишь.

— Уложу! — топнула ногой Светлана.

— Только не забывай, что он ранен, — напомнил Данилов.

— Да тьфу на тебя, Макс! — сердито посмотрела на него Светлана. — С тобой опасно разговаривать. — Она осторожно помогла Алтухову подняться с колен, усадила в кресло. — Ал, я сейчас найду машину, отвезу тебя домой и уложу в постель.

— Куда — домой? А если Валя припрется из командировки? Да она изведет нас своим нытьем. Нет, Светочка, любимая моя, нам еще нужно сегодня найти квартиру.

— В таком состоянии — искать квартиру? И думать не смей! Мы поедем ко мне, я за тобой ухаживать стану.

— А потом тебя сменит Савин, когда вернется из банка, — кивнул головой Алтухов. — Из него получится отличная сиделка.

— Савин если и придет, то только затем, чтобы забрать свои вещи. Я их сама вынесу в холл. Он возьмет и уйдет. И больше никогда не вернется в эту квартиру.

— Уйдет? — усмехнулся Алтухов. — Такой он у нас банкир — широкая душа? Поневоле вспомнишь классика: «Свежо предание, а верится с трудом…»

— Можешь не верить, но это вопрос решенный, — уверенно заявила Светлана. — А вот нервничать и спорить я тебе запрещаю! Это вредно для твоего состояния.

— Ал, Светлана права. Сейчас не тот случай, когда можно спорить с женщиной, — поддержал ее Данилов. — Делай как она говорит. А если что — я перевезу тебя к себе.

— Или ко мне, — предложила Лена.

Алтухов с интересом посмотрел на Данилова, потом перевел взгляд на Лену.

— Спасибо. А вы-то сами, ребята, чего такие хмурые? Или не рады, что я живым вернулся?

— Да ты что, Ал! Я твой должник, — сказал Данилов, подходя к креслу. Хотел стукнуть приятеля по плечу, но вовремя сообразил, что лучше этого не делать.

— Я очень рада, Ал, — Лена тоже подошла к креслу.

Они с Даниловым стояли рядом.

— Лена, ты не бери дурного в голову, — забасил Алтухов. — У Макса здесь вчера была его жена, зеленоглазая блондинка. Она, конечно, хотела бы его вернуть, такой парень, и красавец, и талантливый, и вообще — классный мужик. Но ничего у нее не получилось. Потому что Макс любит только одну женщину — тебя, Лена. А если она тебе всяких глупостей наговорила — не верь ни единому слову. Она собирается замуж за мужа моей любимой женщины, звучит, а? Если он, конечно, выпутается из своих проблем и останется жив, как, например, я.

— Уже выпутался, Лена знает обо всем, — вмешалась Светлана. — Макс, это Савин прятался у Лены, он только прятался, понимаешь? Я ее попросила, потому что он кричал: меня убьют, меня убьют! И никто из друзей помочь не может! Вот я и попросила Ленку. А утром, когда ты пришел, он просто испугался. Он даже от своей зеленоглазой блондинки убежал в комнату и стал кричать: вызовите милицию! А уж когда тебя увидел!.. Сам понимаешь.

— Понимаю, — Данилов посмотрел в прекрасные, черные, нежные глаза своей любимой.

— Максим, я люблю тебя… — тихо прошептала она, опустив глаза.

Мир снова стал разноцветным!

Лежа на диване, Алтухов с ленивым любопытством наблюдал, как в комнату вошли два крепких парня, встали по обе стороны дивана. Следом за ними вошел пожилой мужчина в отлично сшитом костюме из серой английской шерсти. Приблизился к дивану, сел на пуфик, предусмотрительно поддернув брюки, пригладил тщательно уложенные седые волосы.

Алтухов знал, что это Григорий Анисимович Лизуткин. Тот самый.

— Вы мне льстите, Григорий Анисимович, — усмехнулся он, разглядывая охранников. — Характер у меня, конечно, скверный, и дурных привычек много, но сейчас форма не та, сами понимаете. Можете убрать холуев, я не помну ваш костюм.

— И то верно, — не стал спорить Лизуткин и властно махнул рукой. — Подите, голубчики, подождите меня за дверью. — Когда парни удалились, он спросил: — Как здоровье, Юрий Александрович? Рана все еще беспокоит?

— Да, в общем… за два дня такие раны не заживают. Но ничего, не жалуюсь. И вообще, чувствую себя намного лучше, чем раньше.

— Может быть, нужно проконсультироваться у хорошего врача? Профессора, академика? Или какие-нибудь лекарства достать? Вы скажите, не стесняйтесь.

— Нет, у меня все есть, — Алтухов с улыбкой посмотрел на Светлану, застывшую в дверях.

Лизуткин тоже взглянул на нее, одобрительно кивнул.

— Да-а, не будь я отцом заинтересованной дамы, сказал бы: дурак тот, кто уходит от такой красавицы… Юрий Александрович, а я ведь не случайно, понимаешь, пришел, не случайно помощь свою предлагаю.

— Понимаю.

— В твоем ранении я не виноват, это дурость Савина да излишнее рвение его ребят. Верно говорят: заставь дурака Богу молиться, он весь лоб расшибет. А вот перед этим — да, грешен, понимаешь, посылал Цуцму и Шурика к тебе. За рукописью. Она ж про мою дочь, не сдержался. Я им, правда, наказал, чтобы особо рук не распускали, а вышло немного не так. Дураки! Ты небось злишься на меня? Думаешь, вот поправлюсь, я ему покажу?

— Ничуть, — покачал головой Алтухов. — Благодарить я вас, конечно, не стану, но и злости нет. С вашими бандитами я рассчитался, а что больно было — так потом стало чудесно, как никогда не было, — он снова посмотрел на Светлану.

— И все же нехорошо получилось, — задумчиво покачал головой Лизуткин.

— Да вы не переживайте, — успокоил его Алтухов. — Бывает и хуже. Говорите, зачем пришли, не стесняйтесь, Григорий Анисимович.

— А ты и вправду нахал, Юрий Александрович. Но дело свое хорошо знаешь. Да. Мне понравилась твоя писанина. Слушай, а может, напишешь про меня романчик? Жизнь-то была, так сказать, сложная, интересная. Я тебе такой материальчик подкину — бестселлер мировой получится. Ну и заплачу, само собой.

— Я дорого стою, Григорий Анисимович. Для Савина сделал исключение, он так о своей любви рассказывал, так доходчиво объяснял, мол, сейчас деловая активность упала, больших денег у него нет, что я согласился работать почти задаром. А вам прибедняться вроде бы не к лицу.

— Ну, я бы не сказал, что задаром, — понимающе усмехнулся Лизуткин. — А сколько же стоят твои услуги?

— Это не услуги, а моя душа. Только так можно создать роман, роман, который даже вам понравится.

— Заинтриговал, заинтриговал. Ну так сколько?

— Пятьдесят тысяч.

— Долларов?! — Лизуткин подпрыгнул, будто ему в зад шило воткнули.

— Ну не рублей же.

— За такие деньги я сам напишу роман, даже два, мой дорогой. Ну, ладно, отвлеклись мы. Так значит — зачем я пришел? Поговорить о наших делах. Цуцма и Шурик понесут наказание за бандитское нападение, за рану твою. А вот Савина сюда не нужно впутывать. Он мне еще пригодится. Да и Марина переживает… Хоть вы и враги, а понять ее ты, надеюсь, можешь. Самому-то хорошо сейчас, а она, бедная, страдает. Только-только решила выйти замуж — и на тебе!

— Я не горю желанием засадить его в тюрьму. Обидит Свету — в морду получит от меня лично, а так — пусть живет. Но и врать на суде не собираюсь. Что было, про то и скажу.

— Юрий Александрович, я тебя и не прошу врать. Нужно только ничего не говорить о Савине. Ты его никогда не видел, не знаешь. Цуцма и Шурик уже отказались от своих показаний.

— Я в такие игры не играю, — холодно отрезал Алтухов. — И не пытайтесь меня пугать.

— Ну зачем же пугать… Мы можем договориться. Я только прошу понять чувства моей дочери. Писатель должен понимать людей. А взамен — скажи свои условия, Юрий Александрович.

— Ал, прошу тебя, помолчи, — решительно вмешалась в разговор Светлана.

Лизуткин с интересом посмотрел на нее.

— Света, уж не хочешь ли ты…

— Пожалуйста, Ал! Дай мне сказать. Григорий Анисимович, Ал… Юрий Александрович заключил с Савиным договор, вы знаете о чем. Теперь мне звонят из банка и передают его пожелание: договор расторгнуть, аванс вернуть, иначе, мол, у нас будут неприятности. Но, насколько я понимаю, если договор расторгнут по вине заказчика, аванс не возвращается, так?

— Света! — крикнул Ал. — Пожалуйста, перестань! Я сам разберусь в этом!

— Зачем, когда здесь хозяин Савина? Вот пусть он и объяснит, как полагается по закону.

— Так, — согласно кивнул Лизуткин. — Аванс не возвращается, и Савин завтра же извинится перед вами обоими. Я обещаю.

— Всегда ли вы держите свое слово? — недоверчиво спросила Светлана.

— Дорогая моя, — Григорий Анисимович строго посмотрел на женщину. — Ежели дал — всегда. Я — Лизуткин, а не какая-то, понимаешь, шантрапа. Об этом и спрашивать не нужно.

— А ваша дочь? Если она поклялась, что будет именно так — ведь тоже обязана держать слово?

— Поклялась? Конечно, — без тени сомнения ответил Лизуткин.

— Тогда вот что, — загадочно усмехнулась Светлана. — Позвоните ей и спросите, в чем она клятвенно заверила меня. Если ваша дочь сдержит свое обещание, а вы — свое, мы ничего не скажем о Савине. Ал его никогда не видел и не знает.

— Лады, — удовлетворенно кивнул Лизуткин. — Надеюсь, и Юрий Александрович думает так же.

Алтухов собрался было возразить, но Светлана подбежала к нему, горячим поцелуем сомкнула его губы. Алтухов только рукой махнул, что означало: будет, как она скажет.

— Да-а, — пробормотал Лизуткин. — Я бы тоже на все согласился, если б меня так убеждали… — Он пошевелил пальцами в воздухе. — Ну-ка, Светланочка, набери мне номер Марины, я продиктую. — Светлана с улыбкой выполнила пожелание важного гостя. — Але, добрый день, дочка. Ты была сегодня у Левы? Держится? Надеюсь, скоро мы вызволим его из Бутырок. Скажи мне, ты что обещала его жене, Светлане? — Чем дольше он слушал объяснения дочери, тем больше хмурился. И вот уже не добродушный старик сидел на пуфике у дивана, а жесткий, свирепый начальник. — А вы где собирались жить? — заорал он. — В Крылатском?! Как ты могла обещать то, что тебе не принадлежит?! О чем думала, черт тебя побери?! Ты дочь Лизуткина или рвань подзаборная, которая мелет, что только в башку придет?! Ах, вот оно как! Да знаешь ли, моя милая, что эти ваши хитрожопые рассуждения «я обещала, а он решил по-своему» обернутся для него как минимум семью годами! И позором для банка, для фирмы, для меня, для тебя, в конце концов! Ты отдаешь себе отчет, как все это раздуют газеты, если дело дойдет до суда? Это ж единственное заказное покушение, которое милиция сумела раскрыть! Уж тут-то они разгуляются… Значит так: ты слово свое сдержишь. А я сказал — сдержишь! Может быть, это научит тебя думать, прежде чем обещать! Если потом у вас с Савиным возникнут сложности — пеняй на себя! Я и так на многое закрыл глаза, сделал по-твоему. К завтрашнему дню чтобы все документы на продажу квартиры были готовы! Да, он продаст ее жене за тысячу рублей. Он согласится, не сомневайся. Я немедленно еду к нему. Все!

Лизуткин швырнул трубку, с яростью посмотрел на Светлану и шагнул к выходу, качая головой. В дверях остановился, процедил сквозь зубы:

— Вечером вам позвонят, сообщат детали. И я, и моя дочь слово свое сдержим. Надеюсь, и вы — тоже!

Когда он вышел, с грохотом закрыв дверь, Алтухов с восхищением посмотрел на Светлану:

— Даже если из твоей затеи ничего не получится, ты молодец, Света! Посадила на горячую печку буржуйчика! Я бы так никогда не смог.

Светлана неуверенно пожала плечами:

— Я не хитрила, никаких условий ей не ставила и ни на что не надеялась. Она сама пообещала, вот и все…

— Это была замечательная сцена, — улыбнулся Алтухов. — Иди ко мне, моя любимая…

Прошел месяц, и за это время кое-что изменилось в жизни наших героев.

У Лены Даниловой кончился отпуск, и она уже вовсю работала в школе, готовясь к предстоящему учебному году.

Ее муж, Максим Данилов, с утроенной энергией трудился над новым романом. Он переселился в ее квартиру сразу же после обстоятельного разговора со своей тещей (тогда еще будущей). После возвращения из санатория Алла Васильевна сказала ему с подкупающей партийной прямотой:

— Брось выпендриваться, Максим. Будешь дурака валять, я тебя сама вытурю. Но я же не смогу это сделать, если ты не поселишься у нас.

Данилов не стал огорчать тещу и… поселился. Ему выделили под кабинет одну из трех комнат, куда Алла Васильевна, прочитав книги зятя и проникшись глубоким уважением к загадочному писательскому труду, не пускала даже Лену, когда Максим работал. А по вечерам, когда они втроем делали пельмени или чаевничали на кухне, Алла Васильевна, опять-таки по-партийному прямо, говорила:

— Максимчик, ты так много работаешь, что я чувствую себя ужасной лентяйкой. Поэтому, будь добр, как только закончишь роман, сразу начинайте с Леной думать о ребенке. Теперь я четко знаю, чего хочу: внука. Или внучку.

Максиму всякий раз хотелось ответить, что они с Леной каждую ночь «думают» об этом до потери сил, но партийная прямота была недоступна аполитичному писателю, и он лишь улыбался в ответ и обещал выполнить просьбу тещи.

Григорий Анисимович Лизуткин встретился со своим испанским партнером Хавьером Ферерой и подписал контракт на поставку в Россию крупной партии фруктовых соков по рекордно низкой цене. В контракте ничего не говорилось о сроках годности продукта, а все таможенные проблемы Григорий Анисимович взял на себя.

Шурик и Цуцма парились в Бутырке, ожидая суда. Несмотря на тяжелые условия, у обоих было бодрое настроение, а у Цуцмы даже появились новые зубы. В ходе расследования многие статьи обвинения отпали сами собой, и теперь Цуцма рассчитывал на год в колонии общего режима, а Шурик надеялся отделаться условным наказанием, ведь у него на руках была одинокая мать-пенсионерка и, как недавно выяснилось, инвалид труда.

Валя Уткина получила в подарок от бывшего соседа электрическую мясорубку и разрешение распоряжаться его жилплощадью. Она воспряла духом и развесила по всей округе объявление: «Сдам комнату в малонаселенной квартире одинокому мужчине без вредных привычек от 35 до 40. Дешево».

А ее бывший сосед гулял в это время с красавицей женой по Елисейским полям в Париже.

— Говорили: Париж, Париж! А тут такие же дома и улицы, как в Москве. Да машин до черта, — добродушно бурчал Алтухов. — Лучше бы махнули на Клязьму.

— Нет, не такие же, а другие, — глядя на него влюбленными глазами, возражала Светлана. — Ты когда-нибудь мечтал, что будешь в Париже писать свой новый роман, балбес?

— Я всю жизнь мечтал только об одном: встретить тебя, Света. Потому что с тобой мне Никакой Париж не нужен, где ты, там и Париж, и Рио-де-Жанейро!

Он обнимал свою принцессу и страстно целовал ее, не обращая внимания на парижан и гостей французской столицы.

Впрочем, как и они на счастливую парочку.

И вдруг… Ох, уж эти извивы женской логики, такой разной у близких подруг и одинаковой у непримиримых соперниц! Одна сказала: «Ты ведь писал роман о том, как мы любили друг друга в Париже? Теперь, когда ты выздоровел, мы непременно должны поехать туда! Ты все увидишь своими глазами и напишешь такой роман, что даже Макс позавидует! Хавьер поможет нам снять недорогую квартиру». И другая сказала: «Ты заказывал роман о нашей любви в Париже? Теперь, когда с тебя сняли все обвинения и выпустили из тюрьмы, поедем именно туда. Роман все же будет, но не на бумаге, а в жизни!»

— Смотри, кто идет! — закричал Алтухов, пугая прохожих зычным басом. — Это же твой бывший супруг со своей зеленоглазой блондинкой! Вот так встреча! Света, а давай пригласим их в ресторан? Эй, ребятки, привет! Ну, как вам Париж?

— Он меня доконал, скотина! — заскрежетал зубами Савин. — Мало того, что приперся сюда на мои деньги, с моей бывшей женой, так еще и…

— Про деньги — это еще куда ни шло, а вот про то, что эта дрянь была твоей женой, мог бы и не вспоминать здесь, в Париже! — прошипела Марина. — Она у тебя квартиру украла!

— Что я мог сделать? Ты пообещала, Григорий Анисимович сказал — надо. Представь себя в моем положении!

— Не порть мне отпуск, Лева! Пошли скорее отсюда. — Она крепко взяла его под руку, развернула и повела в обратном направлении.

— Париж кажется им слишком тесным, — засмеялась Светлана.

— Я так тоже подумал, — кивнул Алтухов. Посмотрел в голубые глаза своей принцессы и простонал: — Господи, какая же ты у меня красивая! Не нужны мне все эти чертовы достопримечательности, пошли скорее домой! Ты для меня самая красивая, самая бесценная достопримечательность.

— Никогда бы не подумала, что самое притягательное место в Париже — скромная комнатка со скрипучей кроватью в старом доме! — засмеялась Светлана.

29 ноября 1995 — 1 марта 1996 года

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.