Шарлотта Мэри Янг (Charlotte Mary Yonge; ее фамилия иногда транслитерируется как Йонг, Юнг или Йондж) родилась в 1823 году в Англии, в местечке Оттерборн. Девочка росла в семье со строгими религиозными устоями. С самого раннего детства она боготворила отца, который не только воспитывал ее, но и обучал грамоте, письму, математике, а также латинскому, греческому и французскому языкам. Обладая резким и суровым характером, он всегда требовал от дочери усердия и прилежания. Впоследствии писательница так будет вспоминать о нем: «То, кем я стала, — это заслуга отца, гнев которого приносил страдание только на время, а одобрение радовало всю жизнь».

Немалое влияние на формирование личности девочки оказал и живший неподалеку священник Дж. Кэбл. Он воспитывал юную Шарлотту в духе англиканской церкви, помогал ей укрепить веру и способствовал расширению ее кругозора в различных областях знаний. Во многом благодаря этому человеку Шарлотта смогла стать учительницей в воскресной школе (там она проработала всю жизнь), а с 1848 года и начать литературную деятельность.

Произведения писательницы имели большой успех и издавались значительными тиражами. Шарлотта направляла свои гонорары на благотворительность: помогала бедным семьям, делала пожертвования местной приходской церкви. Часть денег пошла на основание и издание журнала «The Monthly Packet», которым Янг руководила около сорока лет, совмещая эту деятельность с работой в школе.

Шарлотта Мэри Янг оказалась весьма плодовитой писательницей. За свою жизнь (умерла в 1901 году) она создала более 160 литературных произведений, большую часть которых составляли исторические и сентиментальные романы (российским читателям наиболее известны «Наследник имения Редклиф» и «Дейзи Чейн»).

В ожидании отъезда в Лондон, где должна была начаться для нее новая жизнь, дни, как казалось Кейт, шли медленно. Девочка пока еще не чувствовала себя ни выше, ни важнее. Чарли дразнил ее не более, чем обычно, мистер Вардур, Мэри и Эрмин тоже, по-видимому, мало обращали внимания на ее новый статус. Никто из них не стеснялся поставить Кейт на место, если она начинала слишком громко говорить, ее рассуждения о скором будущем встречали строгие взгляды и никого не забавляли. Мистер и миссис Браун, правда, приезжали ее поздравить, но Кейт это было скорее неприятно — она по природе была дика и застенчива. Все почести, связанные с приобретением титула, должны были перейти к ней, по ее расчету, в Лондоне. Кейт была уверена, что будет там часто видеться с Сильвией, поэтому разлука с ней нисколько не беспокоила девочку.

Одним только Кейт оставалась недовольна — серьезным взглядом Мэри, которая старалась убедить девочку, что не все будет так прелестно, как она того ожидает. Кейт не понимала, что нетерпение, с которым она ожидала переезда в Лондон, могло огорчать Мэри; она не догадывалась, что добрая сестра боялась за ее счастье. Грусть старшей сестры Кейт приписывала тому, что она всегда называла в Мэри «дурным характером».

Но даже если бы в характере Мэри и были эгоизм и нетерпение, ей скорее следовало бы радоваться, ибо с отъездом Кейт сократятся расходы в доме, а сама Мэри будет избавлена от штопанья различных вещей девочки, от хлопот по уборке в ее комнате и, наконец, от громкого смеха Кейт, который всегда отвлекал отца, когда ему случалось сочинять проповеди.

Однако Мэри совсем не радовалась, в ее сердце была только тревога. Сделает ли полученный титул маленькую Кейт счастливой? Сумеют ли леди Джейн и леди Барбара воспитать девочку должным образом? В глубине души Мэри была убеждена, что тетки Кейт горды, сухи и холодны, сколько ни старался мистер Вардур в частых разговорах со старшей дочерью убедить ее в обратном.

Отец рассказывал Мэри, что дед Кейт доставил много неприятностей родне, поэтому к оставшейся после него внучке никто из родственников особенно не благоволил. Хоть они и приняли участие в воспитании отца Кейт, но на его счет в их кругу ходило немало различных толков. Его ранняя женитьба, к тому же «при весьма плохих обстоятельствах», не была, между прочим, одобрена родней.

Когда отец Кейт умер, ее дядя, полковник Умфревиль, был настолько добр, что вместе с мистером Вардуром позаботился о судьбе маленькой сиротки. Но взять ее на свое попечение он не мог, потому что должен был ехать с женой в Индию вслед за своим полком. Сестры его тоже не могли взять на себя воспитание маленького ребенка, ибо у старшей было совершенно расстроено здоровье, а меньшая преданно ухаживала за больной.

Одна миссис Вардур с удовольствием забрала к себе сиротку, оставшуюся после смерти ее сестры (матери Кейт). К тому же она имела еще и своих детей, и, следовательно, решение оставить Кейт в доме ее мужа, священника прихода Святого Джеймса, выглядело вполне естественным. Мистер Вардур всегда был уверен, что в случае необходимости тетки никогда не откажут в помощи маленькой девочке, поскольку считал их умными, набожными женщинами и часто говорил Мэри, что они, может быть, даже лучше справятся с характером Кейт, чем она. Но Мэри, в глубине души признавая некоторые свои ошибки, не верила, что Кейт может быть где-нибудь лучше, чем под их кровлей.

Наконец настал день отъезда.

Кейт простилась со всеми в доме, и по дороге, глядя из окна вагона на бегущие мимо поля, она начала было свою обычную болтовню громким восклицанием: «Папа!», обратившим на нее внимание всех спутников. Однако мистер Вардур знаком заставил ее замолчать.

Кейт пришлось подчиниться. Она поудобнее устроилась на сиденье и принялась размышлять. «Я знаю, — думала она, — на кого похожи мои тетки: они должны быть точь-в-точь такие же нарядные леди, каких я видела в книжках. У леди Барбары наверняка высокая прическа, с райской птичкой: в книжке Эрмина есть старая дурная леди, которая, должно быть, на нее похожа. И зачем только Мэри отняла у меня эту книгу? Интересно, что тетки делают целый день? Скорее всего, примеряют разные платья с оборками или пересматривают свои драгоценности. Ну и еще ездят в Оперу, на балы. По воскресеньям играют в карты, и меня они будут приучать к тому же. „Леди Кергвент! — скажут они мне. — Этого требует ваше положение!“ А молодая графиня, — продолжала про себя Кейт, забывая о том, что описывает в этой истории саму себя, — молодая графиня, по простоте своей, совершенно к этому не подходит. Ее волнистые волосы переплетены лазурной лентой (Кейт любила высокопарные выражения, в особенности когда поблизости не было Чарли, который всегда над этим смеялся); ее платье сшито из простой кисеи, с дорогой бриллиантовой эгретой[2]». (Кейт не совсем понимала настоящее значение слова «эгрета», но само слово, как ей казалось, хорошо подходило для описания туалета графини.)

Назидательные разговоры Кейт должны были, по ее мнению, излечить теток от привычки играть в карты по воскресеньям, носить высокие прически и от разных других крайностей. Потом тетки, казалось девочке, должны были ехать с ней в деревню, давать там праздники для школ, раздавать коров лучшим семействам. Будь у Кейт сейчас карандаш, она бы все это нарисовала и показала бы Сильвии, предварительно объяснив той, конечно, какие именно каракули на рисунке означают корову, какие — стол и прочее.

Мистер Вардур, чтобы пресечь возможную болтовню девочки, открыл перед Кейт книгу с рассказами, погрузившись в которую, она наконец успокоилась, замолчала и с удовольствием перелистывала страницы, пока с одной стороны железной дороги не замелькали крыши лондонских домов.

У дебаркадера[3] спутников ожидал маленький, но очень симпатичный экипаж. Пока мистер Вардур разбирал поклажу, явившийся с приподнятой над головой шляпой служитель открыл перед Кейт дверцу и пригласил ее садиться. Кейт немного разочаровалась: ей случилось видеть однажды карету, запряженную четверкой лошадей, поэтому двуколка[4], присланная за ней, неприятно поразила девочку. Впрочем, это событие могло лишь прибавить пару глав к сочиняемой ею истории, в которую она настолько углубилась, что мистеру Вардуру едва удалось заставить ее обратить внимание на здание Парламента, на башни Вестминстерского аббатства и на Темзу, через которую они проезжали по мосту.

Когда экипаж въехал в более широкие и многолюдные улицы, Кейт наконец завершила описание всех лиц своей истории и начала поглядывать по сторонам, не видя, впрочем, ничего, кроме больших темных каменных домов. У дверей одного из них вскоре и остановился экипаж.

— Здесь, папа? — спросила Кейт, вдруг замирая от страха.

— Да, это Брутон-стрит! — ответил мистер Вардур и с грустью посмотрел на приемную дочь, пока лакей отворял дверцу. Кейт крепко схватилась за его руку.

Что бы там ни представлялось ей в фантазиях, но теперь она снова сделалась настоящей Кейт — маленькой и робкой. Девочка потеснее прижалась к мистеру Вардуру, когда шедший перед ними по лестнице лакей, открыв дверь, доложил: «Графиня Кергвент и мистер Вардур!»

Две сидевшие в комнате леди встали и направились к гостям. Кейт чувствовала их поцелуи, слышала приветствия, но ничего не понимала. Опустив голову, она стояла возле мистера Вардура и переставляла одну ногу за другую, как всегда делала при малейшем конфузе.

— Садитесь, моя милая! — пригласила ее одна из леди, указывая место на диване возле себя.

Кейт схватила стул, придвинула его поближе к мистеру Вардуру, села на самый краешек и начала нащупывать перекладину, чтобы зацепиться за нее ногами. Перекладины, однако, не оказалось, поэтому ноги пришлось завернуть за ножки стула. Кейт хорошо знала, что это неприлично и некрасиво, но она была слишком взволнована, чтобы помнить о таких мелочах.

Ах, как велика была разница между той девочкой, которая сидела теперь здесь, и той, которую Кейт рисовала себе в воображении! Когда одна из теток спросила у девочки, не устала ли она, малышка сумела только выдавить из себя, заикаясь и глупо улыбаясь: «Н… нет!»

Она чувствовала при этом, что отец глядит на нее с упреком, поэтому с трудом отцепила ноги от стула, заплела их одну за другую и, поправившись, прошептала: «Нет, благодарю!», но так тихо, что никто ничего не услышал. Этот шепот можно было принять за шум низко опущенных полей шляпы «молодой, прелестной в своей простоте графини».

— Она дика, — заметила одна из леди и, не обращая больше внимания на девочку, заговорила с мистером Вардуром о погоде и тому подобных неинтересных для Кейт пустяках.

Через некоторое время Кейт осмелилась потихоньку выглянуть из-под полей своей шляпы и убедилась, что на головах теток нет никаких райских птичек и что вообще они такие же люди, как все, как и она сама, несмотря на свой титул. И в самом деле, у одной на волосах была только черная бархатная ленточка, похожая на ту, что носила иногда Мэри; голову другой украшал маленький чепчик.

Кейт воображала своих теток по крайней мере такими же старыми, как госпожа Браун, и очень удивилась, обнаружив, что они гораздо моложе. У сидевшей на диване леди было красивое полное и гладкое лицо, не лишенное приятности. Человек, поопытнее Кейт, заметил бы, что обладательница этой моложавой наружности старательно отстраняет от себя всякие трудные житейские обязанности: беззаботный взгляд принадлежал особе, которую заботы о ближних волновали столько же, сколько малого ребенка.

По соображениям Кейт, это была тетка Джейн, и молодой графине казалось, что она скоро с ней сойдется, несмотря на утомительную манеру той говорить вполголоса.

Другая тетка, более разговорчивая, была почти так же худа, как Мэри. Кейт не заметила седых прядей в ее черных волосах, но она была твердо уверена, что перед ней старшая из теток — Барбара. Лицо женщины было таким, какие Кейт видела в книжках про красивых леди: глаза, лоб, нос и очертание подбородка — все было так же тонко выписано, как на иллюстрациях. Это немного пугало девочку, к тому же черные глаза тетки смотрели холодно, а в голосе слышалось сухое потрескивание.

Кейт начала оглядывать комнату, которая была очень хорошо меблирована и наполнена множеством красивых вещей разного рода: маленькие столы, этажерки, различные китайские редкости и безделушки за стеклом, на окнах цветы. Она еще не закончила разбирать узоры на обоях, когда внимание ее было привлечено словами, заставившими девочку прислушаться: разговор шел о новой гувернантке.

— Итак, мы думаем, что для сиротки это будет просто отлично! — говорила одна из теток.

— Надеюсь, Кейт постарается быть доброй и послушной ученицей, — ответил мистер Вардур, но, увидев по глазам Кейт, что она не услышала или не поняла слов леди Барбары, прибавил: — Слышала ли ты, что сказала сейчас твоя тетушка?

— Нет, папа.

— Она говорила про ту даму, которая будет тебя учить. Эта дама много терпела в своей жизни огорчений: потеряла мужа, а теперь вынуждена пойти в гувернантки, чтобы иметь возможность поместить своего сына в школу. Подумай об этом, Кейт, и постарайся быть ей как можно менее в тягость!

Девочке нужно было бы сказать в ответ что-нибудь любезное или хотя бы приветливо улыбнуться, но у нее опять случился приступ робости и смущения. А в голове между тем промелькнула мысль, которую всякий назвал бы очень дурной: до чего же взрослые скучны со своими несчастьями, из-за которых детям нельзя забавляться!

— Пойдемте, моя милая, я познакомлю вас с миссис Лейси, — сказала, вставая, леди Барбара. — Вы увидите мистера Вардура после обеда, — прибавила она, заметив, что Кейт уцепилась за руку приемного отца. — Вам приготовлено там другое платье. Вы переоденетесь, напьетесь чаю с госпожой Лейси и потом вернетесь в гостиную.

Слова эти были для Кейт ударом. Она, обедавшая всегда со всеми вместе, сделавшись графиней, теперь вдруг должна, как маленький ребенок, идти пить чай наверх и лишиться возможности пробыть лишний час с отцом!.. Девочка даже надулась от досады, но тетя Барбара была не той особой, что отменяет однажды данное приказание. Мистер Вардур также не произнес ни одного слова в защиту Кейт, а проявление дурного характера лишь доказывало, что Кейт и в самом деле рано обедать со взрослыми.

Леди Барбара отвела племянницу наверх.

— Это, милая моя, будет ваша спальня, — сказала она, показывая маленькую узкую комнату, в которой стояла кровать с красивыми занавесками. — Очень сожалею, что не могу дать вам более просторную комнату. Вот эта дверь ведет прямо ко мне, а комната моей сестры напротив. Одевать вас будет наша горничная, пока я не приищу вам другую прислугу.

Последнее известие доставило Кейт большое удовольствие. Девочке, любившей независимость, понравилось, что теперь ее уже не будут постоянно упрекать, как, это делала Мэри, то за неопрятность, то за измятое платье, которое ей всегда гладила няня Лили.

— Ах, благодарю вас! — воскликнула она с радостью.

Когда шляпка и накидка были сняты, тетка пригладила каштановые волосы Кейт и, пристально посмотрев на нее, усмехнулась:

— О, да вы удались в наше семейство!

— Я очень похожа на моего отца! — кивнула, немного ободрившись, Кейт и наклонила голову на сторону, что делала всегда, когда говорила о чем-нибудь трогательном.

— Положительно так! — сухо согласилась тетка. — Готовы ли вы? Я покажу вам дорогу. Дом наш очень тесен, — продолжала она, спускаясь с лестницы в нижний этаж. — Вот это будет пока вашей классной!

Комната, в которую они вступили, находилась под самой гостиной, у окна сидела дама в трауре, с работой в руках.

— Вот ваша маленькая ученица леди Кергвент, миссис Лейси! — сказала леди Барбара. — Надеюсь, вы поладите. Девочка напьется с вами чаю, оденется, а потом, я полагаю, мы увидим вас обеих в гостиной.

Миссис Лейси встала, молча взяла за руку Кейт и поцеловала ее, леди Барбара вышла.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Кейт окинула взглядом гувернантку, и сердце девочки сжалось: лица грустнее она еще не встречала в своей жизни. Его выражение было добрым и мягким, но глаза женщины, казалось, пролили так много слез, что больше плакать уже не могли.

— Не устали ли вы, моя милая? — спросила миссис Лейси тихим голосом.

Ее голос был еще грустнее от желания придать ему больше нежности. Бедная женщина! Сегодня утром она рассталась с сыном и покинула дом, в котором прежде жила с мужем и детьми.

Кейт крайне смущалась при тетках, но тут почувствовала себя более свободно, и на вопрос миссис Лейси ответила обычным своим тоном:

— Нет, нисколько, покорно благодарю!

— А долго ли вы ехали? — поинтересовалась гувернантка.

У Кейт, молчавшей непривычно долгое время, теперь развязался язык. Она начала описывать все происшествия этого дня, болтала, не замечая, слушают ли ее или нет. А когда наконец девочка остановилась, чтобы перевести дыхание, и взглянула на миссис Лейси, она увидела, что та, закинув голову на спинку стула и устремив глаза в одну точку, была далеко от предмета разговора.

Тогда Кейт выглянула в окно, из которого, впрочем, ничего не было видно, кроме мрачного сада, и принялась бродить из угла в угол, разглядывая предметы, находившиеся в комнате. Увидев фортепиано, девочка вспомнила, как Мэри пыталась учить ее музыке. После шестинедельной муки мистер Вардур решил, что это ученье — только потеря времени для обеих, и Кейт с облегчением вздохнула. Потом Кейт подошла к книжному шкафу, где тетки заботливо поместили те книги, которыми сами дорожили в детские годы и большую часть которых она еще не читала.

Новоиспеченная графиня уселась читать «Робинзона Крузо» и так увлеклась, что больше не беспокоила миссис Лейси до тех пор, пока не пришло время пить чай и потом идти одеваться.

Горничная переодела Кейт в белое платье, выглаженное так аккуратно, что на него весело было смотреть, и девочка отправилась вниз. Но не успела она дойти и до половины лестницы, как услышала за собой голос:

— Миледи! Миледи!

Кейт даже в голову не пришло, что это к ней обращаются, поэтому она даже не повернулась. Но горничная догнала девочку и остановила ее:

— Ваши руки, миледи! Они выпачканы чем-то черным!

— Вот еще! — воскликнула Кейт. — Я же их только что вымыла!

— Да, миледи, но вы держались за перила, когда сходили вниз. Боже мой, а лоб-то! Что скажет леди Барбара, если увидит вас в таком виде?

Лоб Кейт испачкала, вероятно, когда старалась заглянуть через перила вниз, в залу. «Дома мне случалось бывать куда грязнее!» — с досадой подумала девочка, всем своим видом выражая нетерпение.

Сойдя наконец вниз в гостиную вместе с миссис Лейси, Кейт начала разглядывать все находившиеся там дорогие вещи. Она ни до чего не дотрагивалась, но расспрашивала обо всем.

На некоторые вопросы гувернантка отозвалась тихим безучастным голосом, остальные остались без ответа. До сих пор Кейт мало обращала внимания на расположение духа и чувства окружающих, девочке не только никогда не хотелось сделать что-нибудь для этих людей, но она о них даже не думала.

В комнату вошли тетки с мистером Вардуром. Кейт с радостью подбежала к последнему и потащила его к группе из белого мрамора, больше всего ей понравившейся и изображавшей Юпитера и его орла. Она только не помнила, кто именно в легенде кормил птицу.

— Ганимед, — усмехнулся мистер Вардур.

Кейт, любившая мифы, начала торопливо рассказывать о рождении и молодости Зевса. Этот предмет заставил девочку забыть и теток, и все остальное, а мистер Вардур подсказывал ей, как всегда делал в тех случаях, когда она что-то забывала.

В конце концов Кейт слишком уже расходилась, и священнику пришлось остановить ее болтовню. Он заговорил с миссис Лейси, а Кейт направилась к теткам и остановилась возле той из них, которую меньше боялась.

— Среди этих языческих богов вы, кажется, чувствуете себя как дома, — усмехнулась леди Джейн. — Откуда у вас столь глубокие познания?

— Из книги Чарли, — ответила Кейт. — Там были и мифы, и пояснения к ним, — продолжала она, видя, что тетка ее не поняла. — У Чарли есть и Гомер по-английски!

— Вы, кажется, сведущая барышня, — заметила леди Барбара скрипучим голосом, который так не нравился Кейт. — А музыке вас учили?

— Нет, у меня нет никакого слуха, и я ее ненавижу!

— Ах! — воскликнула с негодованием тетка Барбара.

Увидев испуганные глаза приемного отца, Кейт тотчас вспомнила, что употреблять слово «ненавижу» не следует, и поэтому снова смутилась.

— А рисованию обучали? — продолжала между тем спрашивать тетка.

— Нет, но мне бы очень хотелось… — и Кейт начала ломать себе пальцы, как нередко делала, попадая в неловкое положение.

— Ах! — воскликнула опять леди Барбара, с неодобрением глядя на племянницу.

Однако время было уже позднее, и Кейт вскоре отправили спать. Пожелав всем доброй ночи, девочка поднялась в свою нарядную комнатку, где ее уже ожидала миссис Бартли, горничная.

Но как ни красива была ее новая комната, Кейт сразу же почувствовала с грустью, что она не дома. И дощатый пол, и старая кровать, и стол из простого дерева — все это теперь было бы ей мило, если бы только рядом оказалась Сильвия. Кейт никогда не ходила спать без своей названой сестры, и теперь ей представлялось, как Сильвия от нее далеко и как она, может быть, так же смотрит на ее пустую кровать и, пожалуй, воображает еще, что в эту минуту Кейт больше думает о своем величии, чем о разлуке с ней!

Впрочем, не только эти мысли огорчали Кейт. Она, увы, принадлежала к числу тех глупых девочек, которые боятся темноты. Сильвия не была труслива и всегда умела успокоить свою подругу, давая объяснения всем пугавшим девочку очертаниям предметов или странным звукам. Падающий в комнату свет луны Сильвия не принимала за огонь, она умела отличать разговор служанок от завывания ветра или от возни мышей, и вообще Кейт казалось, что ее подруга сумеет дать отпор ворам и разбойникам. Словом, хоть Сильвии и случалось иногда засыпать первой, но одно ее присутствие уже как будто охраняло Кейт.

Теперь, увидев, что горничная закончила все приготовления и собирается уйти, Кейт начали представляться необыкновенными и комната, и шум экипажей на улице. Сердце девочки забилось, и мысль о том, что сейчас придется остаться одной, показалась ей ужасной.

— Миссис Бартли, миссис Бартли… — сказала она дрожащим голосом. — Вы уже уходите?

— Да, миледи. Мне еще нужно приготовить постели для леди Джейн и леди Барбары.

— О, пожалуйста… — произнесла Кейт самым смиренным и умоляющим голосом, не заботясь о том, что важная и чопорная миссис Бартли сочтет ее трусихой, — пожалуйста, уходя, оставьте мою дверь открытой!

— Хорошо, миледи! — ответила миссис Бартли тем же тоном, каким леди Барбара говорила свое: «Ах!»

Дверь осталась открытой, но заснуть Кейт не могла. Ей казалось, что железная дорога проходит через ее постель, что газовое освещение на улице светит как-то странно… И вообще таких необычных звуков она никогда не слышала дома! Глаза девочки, вместо того чтобы слипаться, широко открылись от страха, а тоска по Сильвии вызвала обильные и горькие слезы.

Кейт всхлипывала все громче и наконец закричала:

— Папа, папа!

Она была уверена, что отец очень рассердится, увидев такую глупость со стороны девочки ее лет, но любой гнев сейчас был лучше этого ужасного одиночества!

Девочка кричала все громче и громче до тех пор, пока не услышала на лестнице голос отца и через мгновение не увидела его возле своей постели.

— Что с тобой, Кейт? Что случилось, дорогая? — с беспокойством спрашивал мистер Вардур.

— Ах, папа! Папа! Я хочу… Я хочу видеть Сильвию! Мне так страшно!

Кейт куталась в одеяло и старалась сдерживать всхлипывания, ожидая упреков, но в голосе отца не было ни нотки гнева.

— Бедное дитя! — проговорил священник тихо и нежно. — Пора, мой друг, оставить эти детские страхи. Ведь ты знаешь, что, где бы ты ни очутилась, одна ты никогда не будешь!

— Нет, нет, папа! Я боюсь! Я не могу этого вынести!

— А прочла ли ты, моя милая, ту молитву, которая поможет тебе в этом?

— Но я никогда не читала ее без Сильвии!

Мистер Вардур вздохнул.

— В следующий раз, Кейт, постарайся представить себе, что Сильвия одновременно с тобой читает ту же молитву у себя в комнате, таким образом ты в молитве соединишься с ней. А теперь начинай, я послушаю тебя!

Перемежая слова всхлипываниями, Кейт прочла успокоительную молитву, которую ее учили повторять на сон грядущий. Мистер Вардур поднялся, но Кейт тут же закричала:

— Нет, папа! Папа, не уходи!

— Я не могу, друг мой, оставить твоих теток одних. Но дам тебе совет: всегда, когда я буду далеко от тебя, читай про себя на ночь девяностый псалом: «Живущий под покровом Всевышнего, в тени Всемогущего почивает…» Ты его знаешь, конечно.

— Кажется, знаю…

— Постарайся почаще его вспоминать, и тогда никакое место тебе не покажется страшным: ты будешь чувствовать защиту Господа. Прощай, я зайду к тебе еще раз перед тем, как идти спать, и надеюсь, что ты к тому времени уже уснешь.

Кейт старалась, напротив, не засыпать до его возвращения, но тщетно: мистер Вардур увидел свою приемную дочь уже крепко спящей.

Прошло некоторое время, и Кейт постепенно привыкла к порядкам дома на Брутон-стрит. Дни здесь были до того похожи один на другой, что девочке иногда казалось, что она живет здесь целую вечность.

В половине восьмого она всегда была уже на ногах. Француженка Жозефина, горничная, которую подыскали Кейт тетки, приходила в семь часов и помогала девочке умыться и одеться. Все это делалось по возможности без шума, чтобы не рассердить леди Барбару, которая хоть и вставала гораздо раньше, но ревниво охраняла утренний сон леди Джейн. Тетка Барбара обладала ушами летучей мыши, которые способны слышать малейшие шорохи.

В половине восьмого Кейт отправлялась к миссис Лейси в классную комнату. Там она читала псалмы и выучивала несколько ответов из катехизиса[5], которые должна была по воскресеньям повторять наизусть тетке Барбаре. Как же не похожи были эти воскресенья на наивные мечтания Кейт об игре в карты и поездках в экипаже! «Тетки, — думала теперь маленькая графиня, — соблюдают воскресенья почти так же строго, как священники, даже строже. Ведь папа позволял нам говорить ответы из катехизиса своими словами и никогда не требовал, чтобы мы заучивали их наизусть!»

— Я и прежде хорошо знала все эти ответы, — заметила однажды Кейт. — Только теперь меня зачем-то заставляют учить разные высокопарные фразы слово в слово. Это просто мучение!

— Леди Кергвент, так выражаться нехорошо! — строго одернула ее миссис Лейси.

Но Кейт рассердилась и надулась, дав волю своему дурному характеру. Зубрежка казалась ей пыткой! Мистер Вардур наверняка сумел бы объяснить девочке, что, несмотря на высокий слог, эти тексты были вполне понятными и чрезвычайно полезными, но, увы, он теперь был далеко.

После катехизиса миссис Лейси давала Кейт урок музыки, к которой ее ученица испытывала отвращение. Девочка рассказала теткам о том, что Мэри в течение шести недель билась с ней совершенно напрасно, что папа в конце концов был вынужден прекратить уроки музыки, ибо «таланта вынудить нельзя», и, наконец, что Эрмин полагал, будто у Кейт музыкальных способностей столько же, сколько у индюка. Однако леди Барбара строго заметила, что раньше мистер Вардур мог решать как ему угодно, но теперь графиня Кергвент обязана заниматься тем, чего требует ее положение.

— Какой толк в этом учении? — воскликнула Кейт почти в отчаянии. — Ведь пользы из этого не выйдет никакой, тетя Барбара!

— Это не помешает мне исполнять свои обязанности! — холодно парировала леди Барбара.

Прямой обязанностью леди Барбары было заставлять ребенка, отданного на ее попечение, учиться тому, что требовалось для молодой леди. Пусть Кейт никогда и не приобрела бы таких познаний в музыке, чтобы доставлять ею удовольствие другим, но сидеть за уроком ей было полезно — не столько для улучшения музыкального слуха и неверного голоса, сколько для укрощения дурного характера.

Перед уроком музыки Кейт мучилась с катехизисом, но поскольку предаваться гневу над священными текстами она боялась, то вся ее досада изливалась на музыкальный урок. Бедная миссис Лейси с нетерпением ожидала девяти часов, когда она могла освободиться от своей ученицы. После урока музыки гувернантка едва двигалась, а ее печальные глаза казались совершенно утомленными. Кейт же, никогда долго не сердившаяся, вскакивала с веселым лицом и, прыгая на одной ножке, являлась в гостиную, где ожидала почту, которая могла принести письмо из дома.

В девять часов леди Барбара читала молитвы в столовой, потом поднималась в классную комнату, где пила чай вместе с Кейт и миссис Лейси, а после этого все трое направлялись в спальню леди Джейн. Там проходили серьезные и чопорные завтраки, совсем не похожие на веселые утренние трапезы в доме священника, где болтовня молодежи часто прерывалась таким громким хохотом, что Мэри приходилось добродушно замечать: «Потише!», на что ей всегда отвечали: «Брось, Мэри, это ведь и вправду смешно!»

Во время завтрака леди Барбара обычно осведомлялась о бывших накануне уроках. Кейт побаивалась этих вопросов, хотя занималась она неплохо и миссис Лейси отзывалась об успехах своей ученицы с большой снисходительностью. Но страшнее всего для девочки были разговоры о ее поведении.

По правде говоря, юная графиня Кергвент была изящно сложенной девочкой с маленькими ножками и ручками, но на свете не было ребенка более неуклюжего, чем она. И чем чаще Кейт об этом говорили, тем более неловкой она становилась. Девочка приходила в трепет, когда за столом требовалось передать чашку чаю леди Барбаре или масло гувернантке. Еще неприятнее было, когда ей приказывали повторить какое-нибудь движение несколько раз, в надежде, что оно будет исполнено грациознее. Повторение раз от разу было все хуже и хуже, пальцы сжимались все сильнее, локти делались угловатее прежнего, плечи выворачивались.

Неловкость девочки и ее дурной характер тетки приписывали ее деревенскому воспитанию. И виновата в этом была сама Кейт, хоть сама этого и не сознавала. Защищаясь от чрезмерных воспитательных речей леди Барбары, она нередко произносила: «Папа так говорил» или «Мэри так делала». И потому неудивительно, что тетки были самого дурного мнения о ее прежних воспитателях и находили, что Кейт необходимо забыть о них, и в конце концов запретили племяннице упоминать о мистере Вардуре, не говоря уже о том, чтобы называть его «папа».

Глаза Кейт засверкали от гнева и раздражения:

— Я не могу от этого отвыкнуть! И не хочу!

— Вы должны привыкнуть к тому, что прилично вашему званию, леди Кергвент. Поэтому я попрошу миссис Лейси задавать вам лишний урок всякий раз, когда вы будете называть мистера Вардура «папой»! — строго проговорила леди Барбара.

Кейт зарыдала и выбежала из комнаты. Когда же слезы высохли и всхлипывания стихли, она начала размышлять о жестокости тетки и о том, как дурно было с ее стороны развивать в племяннице неблагодарность. Девочка даже сочинила целую речь, которая начиналась так: «Леди Барбара Умфревиль! Когда несчастная сиротка была бедна и всеми забыта, мой дядя, мистер Вардур, был для меня настоящим отцом. Вы можете растерзать меня дикими лошадьми, но я не перестану называть его папой до последнего моего вздоха!»

Что юная графиня хотела выразить словами: «можете растерзать меня дикими лошадьми», осталось неизвестным, но тем не менее с тех пор стоило только леди Барбаре взглянуть попристальнее на Кейт, — и та останавливалась на первом же слоге «па…» и вместо этого дрожащим голосом говорила «дядя». Внутренне она, правда, сокрушалась и сердилась, но запрещенные теткой слова вырвались у нее всего раз или два — и то совершенно нечаянно.

Итак, именно Кейт из-за своей привычки не придерживаться истинной правды была виной тому, что тетки составили себе дурное мнение о ее друзьях. Однако мы ушли слишком далеко от описания времяпрепровождения Кейт в Брутон-стрит.

В час пополудни она отправлялась с гувернанткой гулять. Если из дома приходило письмо, девочка читала его, пока Жозефина одевала ее, как одевают кукол. Если же Кейт случалось держать в руках книгу, то она предавалась чтению до тех пор, пока миссис Лейси не заглядывала в дверь, чтобы посмотреть, готова ли она.

Прогулка по мрачным улицам или марширование вокруг садов Беркли-Сквер[6] были далеко не таким веселым занятием, как утренние игры с Сильвией в садике возле дома в Олдбороу. Здесь Кейт чувствовала себя узницей. Другие дети в этих садах играли вместе, ей же это было строго запрещено. Смотреть на них, думать о Сильвии и Чарли, чувствовать, что в эту минуту какая-нибудь веселая игра была бы самым большим счастьем в мире, — вот и все, что оставалось Кейт.

Можно было еще, пожалуй, рассказывать миссис Лейси про Сильвию, про впечатления, вынесенные из чтения истории и разных повестей, но получаемый на все эти рассказы тихий и равнодушный ответ: «Да, друг мой», ясно показывал, что гувернантка не слышала ни одного слова. Когда же Кейт поднимала на нее глаза, то кроме черной вуали, которая всегда была спущена на лицо гувернантки, ничего видно не было. «Надо же — сущее несчастье, что именно мне попалась такая грустная гувернантка!» — думала Кейт про себя.

После прогулки наступало время учения. Кейт повторяла сперва урок, задаваемый накануне, потом к ней являлся учитель французского, приходивший два раза в неделю. Для арифметики и географии было назначено два урока в неделю, и еще два — для рисования. Эти занятия Кейт любила и даже начала делать успехи, в особенности с тех пор, как перестала приводить в пример французское произношение Мэри Вардур или ее способы решать задачи.

А еще девочке очень нравилось беседовать со своим учителем французского языка, почтенным и хорошим человеком. Она с удовольствием сочиняла письма по-французски, описывала в них тех девочек, которых рисовала, а потом эти письма, поправленные учителем, вместе с рисунками отправляла Сильвии.

Когда учителя уходили, Кейт садилась готовить уроки к следующему дню и потом читала немного с миссис Лейси по-итальянски, затем следовало чтение истории и рукоделие. Леди Барбара хотела, чтобы девочка выучилась шить и вышивать, и была немало удивлена, выяснив, как мало Кейт знает об этом.

— Я полагала, что в семействе священника тебя выучат, по крайней мере, в совершенстве рукоделию, — сказала она.

— Мэри старалась меня учить, но находила, что мои пальцы неловки, как поленья, — призналась Кейт.

Нужно заметить, бедная миссис Лейси придерживалась того же мнения.

Обедала Кейт вместе с тетками. Это было все-таки приятнее, чем утренний чай, потому что за столом присутствовала леди Джейн, которая, во-первых, уже одним своим поцелуем доставляла удовольствие Кейт, а во-вторых, всегда огорчалась, если ее сестра выходила из себя. Поэтому леди Барбара редко бранила племянницу при ней.

Леди Джейн всегда умела сказать приятное слово, даже миссис Лейси делалась не так мрачна и грустна при звуке ее голоса. Манеры леди Барбары непостижимым образом смягчались и голос становился не столь резким и пронзительным, когда она говорила или ухаживала за своей сестрой.

Впрочем, и обед для Кейт не казался веселым. Тут не было никаких толков о приходских новостях, не было шуток, к которым привыкла девочка. И хоть блюда подавались ей первой и все с ней обращались очень церемонно, юная графиня не раскрывала рта, пока к ней не обращались с вопросом. Скука была такая, что едва можно было удержаться от зевка, который тетка Барбара посчитала бы оскорблением.

Послеобеденное время проводилось не так, как в Олдбороу, когда Кейт с Сильвией могли делать, что им заблагорассудится. Конечно, и здесь юная графиня, пожалуй, могла бы располагать свободным временем по своему усмотрению, но она им не пользовалась в той мере, в какой требовала ее молодая кровь. Никто не любил здесь играть ни в жмурки, ни в прятки, и девочке оставалось только шагать через две ступеньки, взбегая по лестнице, или, спускаясь, перескакивать разом через четыре последние. Впрочем, и тут ее обычно останавливали, находя это неприличным для барышни и слишком шумным для тети Джейн. Кейт случалось иногда побегать и попрыгать так, чтобы ее никто не видел, но это делалось с угрызениями совести, которые отравляли удовольствие.

Спокойно она могла заняться только чтением, рисованием и сочинением писем к Сильвии. В эти занятия никто не вмешивался, но Кейт все-таки знала, что леди Барбара их не одобряет. Леди Джейн иногда с большим снисхождением жертвовала свое время на выслушивание длинных историй и на толкование рисунков Кейт. Она делала это с неизменно добродушной улыбкой, но, по-видимому, ничего не понимала.

Из всех прежних фантазий Кейт осуществилась только одна: полный кошелек давал ей возможность покупать всевозможные книги, огромное количество бумаги и ящики с настоящими красками. Но почему-то новые рассказы, приобретаемые теперь каждую неделю, доставляли девочке куда меньше удовольствия, чем те редкие новые книги, которые случайно попадали к ней дома. Глянцевая бумага и великолепные краски тоже не способствовали рисованию; картинки не выходили и вполовину такими красивыми, как те, что делались при участии Сильвии.

Кейт, пожалуй, и совсем бы забросила рисование и сочинение различных историй, если бы все эти произведения не посылались Сильвии и не возвращались потом назад с ее заметками. Примечательно, что в рисунках Кейт уже не появлялась леди Этелинда в оборках: ее героинями теперь были дочери священника или деревенские девушки, подрезающие сучья на деревьях и сбивающие масло.

По понедельникам и четвергам, в три часа пополудни, подавался экипаж, он отвозил Кейт с гувернанткой к одной даме, дающей уроки танцев. Тетки полагали, что эти уроки сделают из девочки девицу, более похожую на графиню, нежели она была на самом деле. Но для бедной Кейт эти дни были самыми черными днями в неделе. На протяжении каждого урока ей казалось, что кто-то держит ее ноги в тисках и выворачивает руки в противоположную сторону, к тому же ей приходилось слышать постоянные упреки — о, конечно, очень вежливые, но все-таки упреки! А еще тетка Барбара иногда лично приезжала на уроки танцев, чтобы посмотреть на успехи племянницы. Хуже этого для Кейт ничего не могло быть!

Если леди Джейн чувствовала себя довольно хорошо, целью своей прогулки тетки избирали посещение уроков танцев, после чего возвращались домой и потом посылали экипаж за Кейт. В остальные же дни, если погода была хорошей, тетки выпускали из экипажа Кейт с миссис Лейси в Гайд-парке[7], а сами прокатывались вокруг него. Это развлечение, однажды потеряв прелесть новизны, стало для Кейт чуть ли не скучнее утренней прогулки. Тихое, приличное шагание было ей невыносимо, особенно в сравнении с беганьем по лугам, которому она предавалась дома.

Как-то раз Кейт выразила желание посмотреть Зоологический сад и музей. Ей ответили, что тетя Барбара отвезет ее туда, если только несколько дней подряд будет ею довольна.

Но несмотря на все старания Кейт, ожидаемое развлечение все откладывалось. Действительно, редкий день проходил, чтобы не случилось какой-нибудь беды: громкий разговор, взрывы хохота, свидетельствующие о неприличных ее званию играх с Жозефиной, прыганье и скаканье, порывистость движений, удивительная способность рвать платья — то или другое постоянно навлекало на Кейт брань и неудовольствие тетки. Если на улице было мокро, брызги грязи непременно попадали на чулки девочки; всякое кушанье оставляло какие-нибудь следы на ее новых платьях; шляпка была всегда на боку, юбки постоянно цеплялись за перила и гвозди. И хотя в доме на Брутон-стрит штопаньем одежды юной графини занималась Жозефина, а покупка новых вещей не была для семьи разорительной, но тетка Барбара смотрела на все эти проступки гораздо строже, чем Мэри, на которую дома ложились и работа, и издержки.

После прогулки Кейт всегда готовила уроки к следующему дню: стихи, историю, грамматику. Потом пила чай и, наконец, совершала свой вечерний туалет, во время которого немного отдыхала в разговорах и шуточках с Жозефиной, особенно если тетки были настолько далеко, что не могли этого слышать. Предполагалось, что Кейт приучится к французскому языку в разговорах с горничной, но Жозефина была доброй девушкой и не изводила юную графиню придирками к произношению и построению фраз. «Миледи и так непросто живется», — считала она и позволяла девочке многое из того, что возбранялось леди Барбарой.

Одевшись, Кейт спускалась вниз, в гостиную, где ожидала возвращения теток. Обычно она брала с собой свою книгу, но иногда и открывала одну из тех, что лежали на столе. В таком случае леди Барбара вырывала книгу из рук племянницы. Несмотря на уверения Кейт, что дома ей позволяли читать все, тетка строго запрещала дотрагиваться до книг без особого позволения.

Вечером тетки обычно проводили за рукоделием, леди Барбара изредка играла на фортепиано и пела. Кейт должна была сидеть с ними за вышиванием. Этого она также не любила, и если тетки за ней не смотрели, то больше трех каких-нибудь крестиков она не вышивала. Леди Джейн была искусной рукодельницей и иногда показывала племяннице различные приемы. Кейт хоть и любила сидеть возле этой милой тетки, но была такой неловкой ученицей, что леди Барбара нашла эти уроки слишком утомительными для сестры, и таким образом они прекратились.

Иногда во время пения Барбары Кейт, приютившись возле другой тетки, пускалась в различные мечтания. Например, как она вырастет и поедет домой к Вардурам или возьмет их жить к себе в дом. Или, если будет революция, как она, подобно французскому дворянству, будет поддерживать теток трудами своих рук, зарабатывая на хлеб рисованием картин.

Окончание дня было для Кейт самым худшим временем, сопровождаемым всевозможными страхами. Девочка убедила Жозефину не уносить свечу до тех пор, пока она не уснет. Но леди Барбара объявила, что одиннадцатилетняя девочка не должна позволять себе детских глупостей, и приказала Жозефине, как только леди Кергвент ляжет в постель, уносить свечу и спускаться вниз.

Тетка, может быть, и не поступила бы так жестоко, если бы знала, сколько мучений доставляет племяннице это запрещение, но она не понимала, сколько ужасных фантазий может таиться с слабом детском мозгу. Кейт иногда представлялось, что к ней вламываются воры, или что весь дом в огне, что душат ее подушками ради ее титула, или что под дом подкладывают порох… Бедная девочка, спасаясь от собственных страхов, старалась развлечь себя пустой болтовней с горничной и, вопреки запрету, удерживала ее в своей комнате под различными глупыми предлогами.

Четверг, утро. День танцевального урока.

«Засну-ка я опять и просплю как можно дольше, — подумала Кейт. — Была бы я, маленькая графиня, в своем собственном феодальном владении, я бы поднялась тогда с восходом солнца и пошла бы собирать цветы по майской росе — фиалки, душистый горошек! Чарли говорит, что называть шиповник диким розаном очень высокопарно! Сильвия, конечно, отправилась бы со мной. О, неужели это только сон? Мне казалось в самом деле, что я в аллее с Чарли и Сильвией собираю дикие розы, вместо того выходит только, что наступил четверг и ужасный танцевальный урок!

Я теперь знаю, какое это несчастье иметь титул! Обычно говорят: „Счастлива, как королева“. А я думаю, что если королева настолько несчастливее графини, насколько я несчастливее обыкновенной девочки, то королева должна быть очень-очень несчастной! Будь я королевой, я бы положила конец тирании теток и танцевальным упражнениям, послала бы за всеми благородными сиротками, позволила бы им выбирать себе гувернанток и товарищей и разрешила им всегда жить у деревенских священников! Какая польза быть графиней, если никогда не делаешь ничего, чтобы себя позабавить, и живешь с сердитой старой теткой?!»

Все эти утренние размышления маленькой графини Кергвент сводились к тому, что у леди Барбары Умфревиль был тяжелый характер. Увы, это было действительно так. Однако тому были свои причины.

Лет сорок тому назад две маленькие сестры Умфревиль росли вместе и так друг друга любили, что составляли как бы единое существо. Младшая, Барбара, всегда была живее, сильнее, смелее и умнее миловидной Джейн, но все эти преимущества перед сестрой никогда ее не радовали. Для обеих девочек не было большего удовольствия, чем вместе играть в куклы, сочинять разные истории и гулять с гувернанткой по усыпанным песком дорожкам. У них было два старших и один младший брат, но с ними они никогда не играли. И вообще с тех пор, как сестры вышли из младенческого возраста, они никогда не бегали и не возились: Джейн росла такой болезненной и слабой, что шумные игры и шалости были для нее в тягость.

Время шло. Джейн все больше болела, Барбара же превратилась в прелестную девушку, умную и полную сил, однако она по-прежнему была нежно привязана к сестре. Когда ей сделал предложение один офицер, товарищ ее второго брата Джеймса, бедная Джейн так заболела, что доктора ручались только за один год ее жизни. Барбара слишком любила сестру, чтобы в таких обстоятельствах думать о замужестве, и потому отложила свадьбу. Всю зиму и весну она днем и ночью ухаживала за сестрой, пристально наблюдая за всеми признаками возвращения той к жизни, и только такому усердному уходу доктора приписывали выздоровление Джейн. Больная поправилась, но была так слаба, что ее не решались беспокоить разговорами о помолвке Барбары и предстоящей с ней разлуке.

Так проходили недели и месяцы, а свадьба все откладывалась. Впрочем, это было только к счастью для невесты: вскоре отец узнал, что ее брат вместе с женихом замешаны в бесчестных делах, и отказал жениху. Барбара понимала, что это совершенно справедливо, но навсегда сохранила в себе мысль, что виновником всего был ее брат Джеймс, который развратил своего друга. С этого времени девушка с еще большим усердием предалась заботам о больной сестре, но уже ни с кем другим не была ни ласкова, ни весела. Она не жаловалась, но озлобилась сердцем и думала, что судьба была к ней чересчур жестока.

С тех пор минуло больше двадцати лет, брат Джеймс и его друг давно уже умерли, но леди Барбара так и не оттаяла душой. Самой ей казалось, что она почти забыла прошлое, но по-прежнему сторонилась упоминаний о Джеймсе и его единственном сыне (отце Кейт). Собственно, это обстоятельство и стало причиной того, что леди Барбара так ретиво настраивала своего отца, лорда Кергвент-Умфревиля, против необдуманной, по ее понятиям, женитьбы сына Джеймса на сестре жены преподобного Вардура.

Джейн ничего не знала обо всем происшедшем: она в то время была слишком больна, а потом леди Барбара так и не стала рассказывать ей о своем несчастье. Больная постоянно находилась под влиянием сестры и всегда судила о людях и смотрела на все глазами леди Барбары, поэтому собственной тихой, доброй и кроткой натурой нисколько не смягчала бывшие в семействе раздоры.

Самый младший брат Джайлз все понимал и все видел, но он был настолько моложе остальных членов семейства, что на него даже после совершеннолетия еще долго смотрели как на ребенка. Он не чувствовал себя вправе заводить разговоры о постигшем сестру Барбару несчастье, старался не упоминать о Джеймсе и уж тем более не осмеливался просить за его семейство, хотя сам и делал для него все, что от него зависело. Впрочем, по долгу службы Джайлз постоянно находился за пределами Англии и мало виделся с сестрами.

После смерти отца сестры вели спокойную и тихую жизнь. Их состояние было достаточным, чтобы они могли соответствовать своему званию. Они держали экипаж для ежедневных прогулок леди Джейн, два месяца в году проводили на морских водах, а один — у старшего брата Уильяма в Кергвентском замке. В доме сестер всегда была приготовлена лишняя комната на случай приезда старых друзей. Джейн и Барбара охотно занимались благотворительностью и много тратили на приходские приюты для бедных.

Так проходил год за годом. Сестры были вполне довольны своим образом жизни до тех пор, пока не случилось большого несчастья: умер их старший брат Уильям, а вслед за ним и его единственный сын Эндрю — радость и гордость двух теток, племянник, будущее которого подавало так много надежд и представлялось столь блестящим!

Теперь Кергвентское графство должно было перейти в семейство их второго брата — Джеймса. Но единственный сын Джеймса умер, осталась только его дочь Кейт, поэтому к ней и перешли и титул и состояние. По правде говоря, Кейт приходилась сестрам Умфревиль внучатой племянницей, а они ей — не тетками, а двоюродными бабками, но на это никто не обращал внимания.

Итак, обязанность заняться воспитанием маленькой наследницы легла на двух старых дев. Обе леди детей не любили, поэтому их ужасно смущала мысль, что для девочки нужны будут и комната, и горничная, и гувернантка. Однако со всем этим сестры Умфревиль были готовы смириться, если бы в их руки попала хорошо воспитанная девочка — такая, какими они сами были в детстве и каких привыкли видеть в гостиных своих знакомых. Увы, их племянница была такой непоседой, что им и во сне не могло присниться. Эта девочка не могла пошевелиться, не наделав ужасного шума, не расстроив нервы леди Джейн и не обеспокоив леди Барбару, всегда боявшуюся за здоровье сестры. Манеры и характер Кейт приводили теток в отчаяние. Терпеть их, а еще и приучать ребенка к светской жизни, приличной званию леди, было страшной обузой для леди Джейн и леди Барбары, но они старались добросовестно исполнять свои обязанности.

Конечно, лучше было бы пораньше взять сиротку к себе, а не отдавать ее на попечение преподобного Вардура. Но тогда леди Барбара искренне полагала, что девочка находится в хороших руках, ей не казалось необходимым навязывать ребенка больной сестре, да и сама она с трудом могла подавить невольное чувство неприязни к внучке своего несчастного брата Джеймса. К тому же, пока молодой лорд Кергвент был в полном здравии и силе, никому и в голову не приходило, что маленькая Кэтрин Умфревиль может сделаться когда-нибудь первой в семействе!

Как бы то ни было, но Кейт сильно ошибалась, приписывая тетке Барбаре сердитый нрав. Эта леди умела обуздывать свой характер и следила за собой так же строго, как и за другими. Не любя шумных и беспокойных детей вроде Кейт, она тем не менее всегда старалась поступать с девочкой справедливо и позволяла ей все, что, по ее мнению, было хорошо и полезно.

Кейт особенно любила дни, когда тетка Барбара уезжала вечером к друзьям. Тогда девочке, с условием, что она будет вести себя хорошо, позволялось занимать тетку Джейн. Для Кейт это было настоящим праздником. Она давала волю своему языку и, надо признаться, часто удивляла и смущала леди Джейн.

— Тетя Джейн, расскажите мне, как вы были маленькой, — как-то попросила ее Кейт. — Какой вы были девочкой?

— Вообразите, душа моя, — улыбнулась в ответ тетка, — мне кажется, что это было совсем недавно. Время идет так быстро! Глядя на вас, на такую большую девочку, мне не верится, что вы внучка моего брата Джеймса!

— А что, мой дедушка был гораздо старше вас?

— Всего тремя годами, душа моя!

— А как вы с ним играли?

— Я никогда этого не делала, друг мой. Я играла только с вашей тетей Барбарой.

— Ах, как это глупо! В некоторые игры нельзя играть без мальчиков!

— Нет, душа моя, мальчики только мешают девочкам играть. Они такие буйные!

— Ах, нет, тетя Джейн! Плохо, конечно, если они буйные… То есть слишком буйные, но ведь играть без хорошей, лихой возни по-настоящему нельзя!

— Друг мой, таких слов я не могу выносить! — поморщилась, неприятно пораженная, леди Джейн.

— Господи, тетя! Мы в Олдбороу произносили слово «лихой» по двадцать раз в день, и никто нас никогда не останавливал.

— Вот именно потому, что вы играли с мальчиками!

— Да наши мальчики вовсе не были буянами, тетя Джейн, — продолжала Кейт, гораздо больше любившая слушать себя, чем других, — даже Мэри всегда говорила, что Чарли, особенно перед тем как идти в школу, гораздо меньше буянит, нежели я! А Эрмин слишком взрослый, чтобы буянить. Ах, Боже мой! Как бы я хотела, чтобы мистер Браун привез Эрмина в Лондон! Он говорил мне, что тогда пришел бы на меня посмотреть, а он самый лихой и прелестный малый на свете!

— Милое мое дитя! — сказала леди Джейн своим мягким, но грустным голосом. — Право, не идет молоденькой леди говорить о… о… мальчиках.

— Эрмин не мальчик, а мужчина! Он служит в конторе и на будущий год будет получать жалованье.

— В конторе? — спросила леди Джейн.

— Да, у мистера Брауна. Тетя Джейн! А вы в детстве ездили когда-нибудь в гости пить чай?

— Да, друг мой, мы с приятельницами пили иногда чай из кукольных чашечек.

— Ах! Вы и представить себе не можете, как было весело, когда мистер Браун приглашал нас к себе на чай! У него садик, самый прелестный в мире, с оранжереей и цветником. А для поливки цветов есть длинный шланг, с которым мы всегда играли. Однажды я нечаянно прыснула из него, да прямо через окно в гостиную, и сделала на полу огромную лужу! Миссис Браун подумала сперва на Чарли, но я подбежала к ней и сказала, что это я виновата. Миссис Браун меня тогда похвалила и подарила за это стеклянное пресс-папье с маленьким человечком внутри, на которого хлопьями валился снег. Теперь шар уже испортился, снег не идет, и я подарила его Лили, когда она болела коклюшем!

Леди Джейн ничего не поняла из этой болтовни, кроме того, что ее племянница провела свое детство в дурном обществе и что ей позволялись странные игры с мальчиками. Она грустно вздохнула, а Кейт, переведя дух, продолжала:

— Госпожа Браун не умеет воспитывать детей, поэтому воображает себе, что непременно надо давать награду тому, кто скажет правду. Я даже хотела ей об этом сказать, но Мэри, боясь, что она обидится, закрыла мне ладонью рот. А потом все молодые, то есть Чарли, Сильвия, Эрмин и я, пили чай на лугу. Мэри пришлось сидеть со взрослыми, а нам было так весело! Там стояло большое старое лавровое дерево. Эрмин посадил нас с Сильвией между сучьями, будто в гнездо, мы были птенцы, и он нас кормил смородиной. Потом нам захотелось выучиться летать, мы начали махать юбками, запищали, а Чарли стал под деревом и начал его трясти. Ох и непросто нам было удержаться!

Леди Джейн завороженно смотрела на племянницу.

— Эрмин начал его за это стыдить, потом прогнал и побежал за ним по всему саду, так что мы сами уже слезли с дерева и пошли на пригорок. Зеленый такой пригорок, он прямо к реке спускался и весь был покрыт дерном. Понимаете, мягкий такой дерн. Я остановилась наверху, а тут вдруг Чарли потихоньку подкрался и говорит: «Я научу маленькую птичку летать!»

Да как толкнет меня! Я и полетела вниз кубарем, Сильвия даже подумала, что я сверну себе шею! Ну, разве это не весело?

— А река-то как же, душа моя? — испуганно спросила тетка.

— Ах, перед рекой было еще ровное место, на котором я и остановилась! После еще играли, изображали морских рыб. Река там мелкая, и на дне речные раки и большие жемчужные раковины. Мы сняли башмаки и чулки, Чарли с Эрмином засучили панталоны и барахтались в воде, — отлично! Я надеялась и в самом деле найти драгоценную жемчужину, но это, вы знаете, были простые раковины…

— Вы входили в реку?! И ваш двоюродный брат вам это позволял? — ужаснулась леди Джейн.

— Конечно, а что такого? На нас были наши старые голубые штиблеты. А потом, Мэри никогда ничего не запрещала, когда Эрмин смотрел за нами. Да мы даже оставались иногда одни, а Мэри с Эрмином в гостиной пели вдвоем, если только оттуда слышно было, что мы делаем. Когда встречусь с Эрмином, я непременно напомню ему слова их песни. А может быть, к тому времени я уже выучусь петь и даже пропою ему ее, это будет гораздо лучше!

Кейт наконец замолчала и задумалась над представляемой ею картиной: приедет Эрмин и в великолепной гостиной услышит сладкий голос своей любимой графини, сидящей за фортепиано и поющей песню, которая напоминает ей дни детства, проведенные в деревне.

Леди Джейн, сидя за работой, думала в это время о том ужасном вреде, который был нанесен бедному ребенку; о том, что Барбара не должна была быть с Кейт слишком строгой, учитывая, что девочка жила среди таких необразованных людей; о том, что они с сестрой, к счастью, забрали к себе Кейт прежде, чем та успела усвоить все привычки дурного общества.

Вскоре после этого разговора юной графине пришлось на деле показать пример своего обращения с мальчиками. Как-то в дождливое утро, торопясь в столовую к завтраку, девочка увидела вошедшего вслед за тетками незнакомого джентльмена приятной наружности в сопровождении мальчика почти одних с ней лет.

— Это наша племянница! — сказала леди Барбара. — Кэтрин! Подойдите и поговорите с лордом Лапоэром.

Кейт понравился взгляд гостя и манера, с которой он протянул ей руку, но, предчувствуя, что осуждения за неуклюжий поклон ей все-таки не миновать, она сконфузилась, подала свою руку, не отделяя локтя от талии, и, нагнув голову на сторону, прошептала вместо «здравствуйте» только «сьте»; по крайней мере, остального разобрать было нельзя. Но что-то ободряющее почувствовали ее тонкие маленькие пальцы при прикосновении сильной мужской ладони. А пожатие руки сына лорда показалось Кейт чем-то вроде угощения. Несмотря на то, что новые знакомые не успели еще обменяться ни единым словом, ощущение, испытанное Кейт от прикосновения детской руки, было похоже на то чувство, которое охватывает человека при встрече с земляком на чужой стороне.

Кейт узнала, что мальчика звали Эрнест, что отец привез его для помещения в школу и заехал к ним только по каким-то делам, касающимся теток. Девочка прислушивалась к словам лорда Лапоэра, который ей понравился и который, казалось ей, непременно будет большим ее другом.

Тот рассказывал о Джайлзе (ее дяде, полковнике в Индии). Девочка узнала, что Энтони, старший сын дяди, офицер полка, которым дядя командовал, никак не мог оправиться от полученной им на войне раны. И что если ему не станет лучше в Шимле[8], куда его увезла мать, то отец привезет его на родину, в Англию. Но это, по мнению всех родных, будет крайне неблагоразумным, ибо полковник будет вынужден тогда оставить службу, не дождавшись повышения. Но дядя Джайлз все-таки принял такое решение, потому что сын у него остался один, другого он потерял в сражении, а две или три дочери его родились и умерли в Индии.

Кейт в первый раз слышала обо всем этом, тетки никогда ничего ей не рассказывали и вообще о семейных делах при ней не говорили даже между собой. Зато теперь, навострив уши и переводя свои быстрые блестящие глаза с одного рассказчика на другого, девочка слушала так серьезно и с таким вниманием, что гость в конце концов обратился к ней с вопросом:

— А вы, Кейт, помните своего дядю Джайлза?

— Ах, батюшки, нет! Я ведь была еще совсем маленькой, когда он уехал! — ответила Кейт.

Слово «батюшки» она употребляла по большей части некстати, и тут произнесла его с таким жаром, что леди Барбара даже оглянулась на нее.

— Ну, а кого-нибудь из их семейства вы видели? Энтони или бедного Фрэнка, пока они еще не уехали в Индию к отцу? — спросил опять Лапоэр.

— Ах, батюшки, нет! — Кейт повторила свое «батюшки» уже от конфуза, который всегда заставлял ее делать то, чего не следовало.

— Ох, моя племянница слишком долго была вдали от своих родных… — вмешалась леди Барбара, желая чем-нибудь оправдать просторечные словечки Кейт.

— Мистер Вардур, я надеюсь, здоров? — спросил лорд Лапоэр, снова обращаясь к девочке.

— Ах, да, покорно благодарю! А вы его знаете? — оживилась Кейт.

— Я видел его два или три раза, — ответил Лапоэр ласковее прежнего. — Когда будете писать ему, напомните, пожалуйста, обо мне!

— Хорошо, — поспешила ответить Кейт. — Только ведь он всегда говорил, что это совершенный вздор!

Тетка едва удерживала свое негодование и только из приличия не начала бранить Кейт тут же при посторонних. Но лорд Лапоэр смеялся от всей души и продолжал расспросы.

— В самом деле? И что же именно он считает вздором, позвольте спросить, леди Кергвент?

— Ну, например, всякие изъявления почтения, поклоны… Письма, которые Мэри получала от своих подруг по пансиону, были обычно наполнены разными нежностями и признаниями в любви, и мы всегда над ней смеялись. А Эрмин, бывало, не читая еще, знал, что в них содержится!

— Прошу вас заметить, — ответил Лапоэр серьезным тоном, за которым Кейт, однако, смогла распознать шутку, — прошу вас заметить, что я вовсе не намеревался посылать мистеру Вардуру изъяснений в любви. Здесь дело совсем в другом!

— Да, — кивнула Кейт, — только я не уверена, что вы действительно его помните.

— По-вашему, приветствия, которые мы посылаем в письмах, не приносят никакой пользы? — спросил Лапоэр.

Вопрос этот так поразил Кейт, что она не нашлась, что ответить.

— То есть не только пользы, — продолжал Лапоэр, — но и удовольствия?

— Я не понимаю… В чем тут удовольствие? — прервала Кейт.

— Значит, для вас приятнее быть всеми забытой?

— Никто никогда не может забыть па… дядю Вардура! — воскликнула Кейт с жаром.

— Разумеется, нет, — согласился лорд Лапоэр таким тоном, в котором слышно было, что Кейт ему чрезвычайно нравилась. — Разумеется, такого человека забыть нельзя, знакомство с ним можно считать за честь. Поэтому я прошу вас, леди Кергвент, сочинить такое послание, которое в достаточной мере выражало бы и мое глубокое почтение к мистеру Вардуру, и доставило бы ему удовольствие!

С этими словами лорд Лапоэр взял Кейт за руку, и девочка почувствовала, что он и в самом деле думал так, как говорил.

Весь этот разговор ужасно мучил теток девочки. Они поспешили переменить тему, но Кейт вдруг прервала их на середине фразы.

— Я знаю, что надо сделать! — воскликнула она вдруг тоненьким голоском.

— Знаете? И что же именно? — добродушно улыбнулся лорд Лапоэр.

— Вот если бы вы могли ему помочь в перестройке церкви! Наша церковь, знаете, маленькая, а с этими новыми работами на железной дороге прихожан теперь так много, что все поместиться там не могут, хоть у нас бывает служба по три раза. Поэтому мы хотели сделать пристройку к церкви, но это будет стоить 250 фунтов, а у нас всего 13 фунтов 15 шиллингов и 6 пенсов. Вот если бы вы были так добры и дали хотя бы один шиллинг на церковь, это было бы гораздо лучше всяких выражений почтения и тому подобной ерунды!

— Я согласен, это будет гораздо лучше! — кивнул лорд Лапоэр.

— Ох, не обращайте внимания! Она сама не знает, что говорит, извините! — поспешно забормотала леди Барбара.

Но лорд Лапоэр не обратил на ее слова особого внимания. Он вынул кошелек и, достав пять фунтов, положил их в руку Кейт.

— Вот, душа моя, — сказал он, — разделите это на две части и перешлите каждую отдельно мистеру Вардуру, искренне пожелав ему от меня успеха в хорошем деле. Вы можете это сделать?

Кейт повернулась к нему вся багровая и от радости не могла вымолвить ни слова. Чувствуя, что ее ожидают гнев и брань теток, она тем не менее ощущала себя очень счастливой.

Тетки поднялись со своих мест.

— Пойдемте, Кэтрин, лучше с нами наверх, — произнесла леди Барбара тихим и серьезным голосом, который служил верным признаком ее неудовольствия. — И постарайтесь развлечь чем-нибудь Эрнеста в задней гостиной, пока мы с лордом Лапоэром займемся делами.

Сердце Кейт запрыгало от радости при известии о том, что у нее будет наконец компания для игр. Сунув драгоценные деньги в карман, она побежала наверх, и, когда Эрнест поднялся по лестнице, дверь гостиной уже была ею распахнута настежь.

Лорд Лапоэр и леди Барбара завалили весь стол бумагами, леди Джейн подсела к ним, а дети остались за тяжелой красной шторой, разделявшей комнаты. Сначала там царила глубокая тишина, потом послышалось легкое хихиканье, затем тихий разговор и, наконец, едва сдерживаемые взрывы хохота.

Леди Барбара начала проявлять некоторое волнение и хотела даже посмотреть, чем заняты дети.

— Нет, нет, — остановил ее лорд Лапоэр, — оставьте ее в покое. Боюсь, бедной девочке нечасто выпадает возможность разоткровенничаться. Я еще повеселю ее, когда мы в следующий раз все соберемся в Лондоне!

Взрывы хохота между тем старательно удерживались, и только изредка из-за шторы доносился какой-нибудь звук или вскрик.

Из всего этого можно было заключить, что Кейт и Эрнест вполне подружились. Они уже поведали друг другу о своих любимых играх, Кейт рассказала своему новому приятелю о Вардурах, расспросила и о его братьях и сестрах. Девочка пришла в восторг, узнав, что Аделаида, сестра мальчика, любит лазить по деревьям и что, когда Кейт будет гостить у них в доме, Эрнест выучит ее ездить верхом.

Потом дети начали придумывать игру, которая была бы возможна в их нынешнем положении. Сначала они бегали вокруг стола, потом стали ловить друг друга, и понемногу это последнее превратилось в увлекательную охоту за диким индейцем. Однако когда зонт тети Джейн уже был превращен в смертельное оружие, кринолин индейца повалил два стула и этот индеец вовремя догадался сдержать свой воинственный крик, Кейт пожаловалась на то, что играть здесь невозможно, и предложила отправиться на лестницу.

Эрнест охотно с ней согласился, прибавив, что дома у них есть большая галерея со статуями и что лучше нее в мире нет места, чтобы бегать и шуметь.

— Ах, как я хотела бы там побывать! — воскликнула Кейт, усаживаясь на перила лестницы, которая в ходе игры была объявлена ее домом. — Вот бы мне увидеть статую!

— Статую? Да тебе, я думаю, всякий день приходится их видеть.

— О, я же не о тех больших статуях, которые стоят на улице или в парке! Эти уродины изображают Ахиллеса, поднимающего кверху щит, точно зонтик! Нет, я бы хотела видеть произведение великого ваятеля Джулио Романо[9]!

— Но он не был ваятелем!

— Нет, был! Разве не он сделал… как ее звали?.. Гермиону! По крайней мере, у Шекспира сказано, что он!

— У Шекспира? Так ты видела «Зимнюю сказку»[10] на сцене?

— Нет, папа… то есть дядя Вардур читал нам ее в прошлом году на Рождество.

— А я видел ее в театре. Мы с Альфредом ходили туда прошлой весной с гувернером.

— Ах, пожалуйста, давай представлять ее! Посмотри, вот тут на стене прибит маленький кронштейн, мне всегда хотелось стать на него и изображать, как Гермиону, которую муж уже считает умершей, показывают ему в виде статуи работы Джулио Романо.

А когда он начинает сожалеть о том, что приказал умертвить бедняжку, она вдруг спускается с пьедестала под звуки музыки. Вон там стоит маленький орган, мы его заведем, и это будет наша музыка.

— Хорошо, тогда я буду лев или медведь, растерзавший придворного, которому поручено было умертвить дочку Гермионы Пердиту, а он вместо этого отвез ее на остров.

— Да, да, отлично! А я буду придворный! Только прежде нужно сделать из подушек люльку для Пердиты.

— А где будет Богемия?

— В зале! А ковер на лестнице будет море, потому что оттуда тетки не услышат рычания льва и медведя!

Предосторожности эти не были лишними. Рев льва и ворчание медведя, как и пронзительный крик придворного хоть и долетали до гостиной, но в довольно приглушенном виде и не производили на взрослых сильного впечатления.

Но когда леди Джейн подписывала какую-то деловую бумагу, из-за занавески раздался громкий крик:

— Ай! Ай! Он подламывается, трещит! Сними меня, Эрнест! Помоги, скорее! Ой!

Затем что-то рухнуло на пол, заставив леди Джейн так вздрогнуть, что перо выпало из ее рук.

Вколоченная в штукатурку маленькая дощечка красного дерева служила лишь для того, чтобы ставить на нее лампу, но никак не годилась в качестве пьедестала для молоденькой леди. Как только стул, с помощью которого Кейт забралась на эту конструкцию, был отодвинут, дощечка начала отделяться от стены. Спрыгнуть девочке было некуда: внизу находилась лестница.

Эрнест, смеясь над глупым, как ему казалось, страхом девочки, преспокойно продолжал заводить орган. Тут дощечка вдруг переломилась, и Гермиона, так и не дождавшись аккомпанемента нежной музыки, спустилась вниз даже слишком быстро!

Когда лорд Лапоэр и леди Барбара выбежали из гостиной, их изумленным взорам предстали только две ноги, болтавшиеся над перилами, да изумленный Эрнест, который не знал, смеяться ему или плакать.

Лорд подхватил Кейт на руки, сел с ней на ступеньки и начал ощупывать ее. Юная графиня всхлипывала от страха и боли.

Мужчина строго посмотрел на сына:

— Не ты ли, друг мой, стал причиной этого несчастья?

— Нет, конечно! — запротестовала Кейт. — Просто я была Гермионой!

— Ну да, папа, — подтвердил Эрнест, — во всем виновата штукатурка!

Лорд Лапоэр едва мог сохранить серьезный вид при этом объяснении детей. Впрочем, к веселью примешивалась и легкая досада: он всегда благоговел перед леди Барбарой и не хотел, чтобы дети представали перед ней не в лучшем свете.

— Я очень рад, что не случилось чего-нибудь худшего, — сказал он. — Вам бы следовало, леди Кергвент, выбрать пьедестал покрепче, чтобы воздвигнуть себе статую!

— Называйте меня Кейт! — прошептала девочка ему на ухо, краснея еще больше.

Лорд Лапоэр улыбнулся и погладил ее по руке:

— Думаю, нам следует идти просить прощения! Боюсь, это происшествие расстроит леди Джейн, а если это действительно случится, то нам несдобровать!

Он был прав. Леди Барбара, выбежавшая из гостиной только для того, чтобы выяснить, не переломал ли кто себе костей, быстро вернулась назад, чтобы успокоить сестру, для которой испуг никогда не проходил даром и которая лежала теперь на диване почти без чувств. Лорд Лапоэр вошел в комнату, держа за руку Кейт, и выглядел куда более виноватым, чем его сын, которого только забавляло все случившееся.

Леди Барбара взглянула на них очень серьезно и важно, но лорд Лапоэр принялся так мило извиняться, что она скоро смягчилась. К тому же этот удивительный человек все повернул таким образом, что даже леди Барбаре было трудно удержаться от смеха.

Тетка не имела обыкновения бранить Кейт при гостях. Но добрый джентльмен убедил ее не выражать своего неудовольствия и после его отъезда.

— Я не покину ваш дом, пока не получу обещания, что моя маленькая подруга Кейт никогда больше не услышит упреков в том, что сегодня приключилось, — сказал он.

Леди Барбаре пришлось согласиться, и она сдержала свое обещание: ни разу не упрекнула племянницу ни за неловкий поклон лорду Лапоэру, ни за отрывочные ответы и дерзкий громкий разговор, ни за придумывание неподобающих игр, ни даже за просьбу о пособии для церкви.

Дело обошлось без выговора и наказания, но скрыть холодный и неприятный тон тетка не могла. Леди Барбара очень уважала лорда Лапоэра и считала его образцовым отцом, поэтому ей было крайне неприятно, что ее маленькая племянница выставила себя при нем маленькой дикаркой. Она была убеждена, что хорошо воспитанный Эрнест был вовлечен в шалость резвостью Кейт, и боялась, что это неприятно поразило лорда, хоть он и не показал виду.

После знакомства с Эрнестом Лапоэром Кейт поняла, как она соскучилась по играм со сверстниками, и принялась строить самые смелые планы относительно лета, которое надеялась провести в гостях у Сильвии и Чарли, а также тешила себя надеждой найти товарищей в семействе лорда Лапоэра. Имена всех десятерых его детей она выучила наизусть и даже строила предположения о сходстве между Фанни и Маргарет, которые были старше Эрнеста, и шедшими за ним по возрасту Аделаидой и Грейс.

Между тем утомленный вид Кейт доказывал, что чистый воздух и подвижный образ жизни, к которым она привыкла, были для нее необходимы. По утрам за уроками девочка иногда чувствовала головокружение, она быстро утомлялась и становилась раздражительной. Ее даже показали доктору, часто ездившему к леди Джейн, и, когда тот прописал девочке побольше двигаться, утренняя прогулка Кейт была увеличена на целый час. Кроме того, были куплены воланы и ракетки, в которые она была вынуждена играть с госпожой Лейси.

Это испытание было для обеих тяжелее музыкального урока. То ли из-за большой разницы в росте, то ли из-за врожденной неловкости, но поймать несчастный волан более трех раз подряд Кейт не могла. А миссис Лейси в эти часы имела вид серьезнее и грустнее обычного, словно отбывала наказание. Кейт тоже ненавидела это занятие. Они, с общего согласия, давно забросили бы ракетки подальше, но сделать этого было нельзя: тетка Барбара чутко прислушивалась к ударам волана о сетку ракеток и, как только они смолкали, сразу спускалась вниз, чтобы узнать, почему ее приказание не исполнялось.

Леди Барбара когда-то отлично играла в воланы и даже однажды сама взяла ракетку, чтобы поучить этой игре Кейт. Девочка думала, что волан не упадет никогда между теткой и миссис Лейси: они дошли бы и до пятисот ударов, если бы на девяносто первом их не позвали к обеду. Поэтому леди Барбара и не понимала, как можно было не уметь играть в воланы, она искренне полагала, что неловкость племянницы происходит исключительно от ее упрямства.

Однажды Кейт по неосторожности закинула волан в окно и уже надеялась навеки от него избавиться, но такой поступок сейчас же объяснили шалостью, и был куплен новый «инструмент пытки» (как она называла волан). Немудрено, что Кейт в этой игре видела не заботу о ее здоровье, а лишь жестокость и недоброжелательство. Самым же неприятным для девочки было постоянно чувствовать себя виноватой, это было гораздо хуже всякой музыки, воланов и недостатка удовольствий.

Однажды после завтрака юной графине велели одеться, чтобы ехать с леди Барбарой в гости. Кейт догадалась, что ей предстоит поездка к Лапоэрам, и была так этому рада, что, пока ее одевали, она вертелась и прыгала. Жозефине стоило больших трудов облачить свою подопечную в хорошенькое нежно-голубого цвета платье, вышитую белую кофточку и белую шляпку с лентами и перьями.

Леди Барбара одевала племянницу просто и мило, но для того, чтобы это выходило действительно так, требовалось немало забот как с ее стороны, так и со стороны Жозефины и даже Кейт, потому что свет еще не создавал ребенка, которому так сложно было придать приличный вид.

Эрмин как-то заметил, что Кейт в любом наряде выглядит как в кульке и что кулек есть единственная вещь, которую она испортить не может. Увы, это замечание было справедливым! Угловатые и резкие движения девочки, недостаток внимания к тому, куда и на что она ступает и садится, грозили разорением даже богачу. Домашние посмеивались над ней, говоря, что она изнашивает более восьми платьев в течение десяти дней.

На этот раз, однако, Кейт спустилась вниз к карете тихо и чинно, не заслужив ни единого выговора от теток, с неповрежденной одеждой и перчатками. Она первой запрыгнула в экипаж, даже не подумав о том, что было бы приличнее пропустить вперед тетку.

Леди Барбара села напротив племянницы и в течение первых десяти минут путешествия говорила только о том, как Кейт должна будет себя вести у леди Лапоэр.

— Дети там отлично воспитаны, поэтому я была бы рада, если они подружатся с вами. Пожалуйста, помните: леди Лапоэр не позволит им сблизиться с такой девочкой, которая не умеет себя вести!

— Какова бы я ни была, однако лорд Лапоэр был ко мне очень добр! — фыркнула Кейт.

— Мужчины не могут судить о том, что прилично и что неприлично для маленькой девочки, — строго ответила леди Барбара. — Не сомневаюсь, что на леди Лапоэр вы произведете совсем другое впечатление. Боюсь, она не позволит вам сблизиться с ее дочерьми…

«Не понимаю, как это люди производят впечатление? — размышляла про себя Кейт. — Можно, пожалуй, входя в гостиную, произнести какую-нибудь речь, но на это я никогда не решусь. Вот если бы лошади вывалили нас из экипажа прямо у их дверей, тетя Барбара упала бы в обморок, а молодая графиня выказала бы при этом случае удивительное присутствие духа, вот это было бы впечатление! Жаль, что такие милые вещи случаются только в книжках! Впрочем, это сущий вздор, что следует непременно производить впечатление. Надо стараться быть как можно проще и натуральнее!»

Такое заключение девочки говорило в пользу ее ума. Она и вправду была далеко не глупа, только употребляла свой ум не на пользу себе, а на придумывание разных историй или рисунков.

Леди Барбара, желая застать своих друзей дома, поехала к ним пораньше и не прогадала. Когда они с Кейт поднялись по лестнице и вошли в красивую светлую гостиную, то нашли детей не за уроками, а уже играющими с родителями. Лорд Лапоэр держал на руках малыша, его жена сидела на полу и помогала двум младшим ребятишкам расставлять на ковре игрушечный зверинец, а остальные девочки что-то сосредоточенно мастерили в углу. Кейт с любопытством скосила в их сторону глаза, пока хозяин дома добродушно ей кланялся, а его жена справлялась о ее здоровье.

Леди Барбара сказала правду: дети Лапоэр были действительно хорошо воспитаны. Даже тот ребенок, которого держал на руках отец и которому было не более полутора лет, не дичился, когда леди Барбара его поцеловала, а сам протянул ей свою пухлую ручонку. Другие остались при своих занятиях, не сторонясь незнакомых людей, но и не высовываясь вперед, чтобы на них глазеть. Только четыре сестры встали со своих мест, чтобы принять маленькую гостью в свой кружок, и подошли к ней так свободно, словно были давно знакомы с Кейт. Старшая из сестер, повинуясь знаку матери, взяла на руки ребенка, заставила его помахать всем ручкой, потом эту ручку поцеловала и вышла. Два маленьких мальчугана последовали за ней. Остальные девочки повели Кейт в тот угол комнаты, где они занимались до ее прихода.

Кейт с Сильвией всегда полагали, что невозможно знакомиться с чужими детьми при взрослых, присутствие которых лишало их способности свободно говорить. Но про детей Лапоэров сказать этого было нельзя, они нисколько не стеснялись и не конфузились.

— Мы так рады, что вы приехали! — наперебой заговорили девочки. — Мама надеялась, что вы побываете у нас до нашего отъезда!

— А вам не кажется ужасным уехать из Лондона? — спросила Кейт, тотчас же почувствовав себя вполне свободно.

— Здесь нам не так весело, как дома! — засмеялась одна из девочек. — Конечно, не считая тех дней, когда мы ездим с мамой.

— Мама берет нас по очереди с собой кататься! — объяснила другая. — Всех, начиная с Фанни и кончая малюткой Сесилией. У нас есть возможность остаться с ней наедине и поговорить обо всем!

— А в деревне она вас разве не берет с собой?

— Берет, конечно, но там есть всегда посторонние люди или папа едет с ней. И там мы не так часто катаемся, как здесь, не каждый день.

Кейт не желала бы ежедневно кататься с тетей Барбарой и хорошо знала почему, но ничего не сказала об этом вслух, только поинтересовалась, чем еще занимаются Лапоэры в городе.

— Мы гуляем с мисс Освальд в парке, там она рассказывает нам разные истории, а мы ей. В деревне мы это делаем только в плохую погоду, когда нельзя иначе ходить, как только по дорожкам, и папа советует нам найти себе какие-нибудь другие забавы.

Тут же Кейт объяснили, что мисс Освальд была их гувернанткой, что теперь девочки хлопочут над подарком ко дню ее рождения, что они делали ей картонный ящик, сами склеили его и что у них не так много времени, чтобы работать в секрете от нее.

— Зачем же вы сами делаете ящик, когда в магазине можно купить гораздо красивее этого? — удивилась Кейт.

— Можно, конечно, но мама говорит, что подарок, над которым сам потрудишься, гораздо приятнее купленного. Труд дороже денег!

— Но из этого не выйдет ничего, кроме грязной штуки, которая тотчас же расклеится! — возразила Кейт.

— Это смотря как стараться! — засмеялась Маргарет.

Другие две девочки, которые были явно аккуратнее Кейт, даже не догадались, в чем дело.

— Наш ящик не может расклеиться, потому что Фанни его тщательно перевязала, — уверила гостью Аделаида. — К тому же папа обещал нам помочь его расправить!

— А мама ездила со мной покупать бумагу, которой его надо оклеить, — прибавила Грейс.

Они показали Кейт большой кусок раскрашенного картона, на котором были крепко приколоты разные листья, по преимуществу папоротниковые, и объяснили, что будут делать. Сначала нужно обмакнуть зубную щетку в чернила и, проводя по ней зубьями гребенки, весь картон покрыть чернильными брызгами. Потом листья следует отколоть: посреди чернильных пятен останутся места, которые листья занимали, они сохранят первоначальный цвет картона. Затем останется только пером нарисовать на них прожилки, как на настоящих листьях.

Глаза Кейт засверкали, когда она посмотрела на стол. На одной его стороне было расчищено место, там уже были приготовлены гребенка, щетка и газета, в которую были завернуты прикалываемые листья. Несмотря на такую кучу предметов, беспорядка и грязи на столе заметно не было.

— А вы мне не покажете, как это делается? — Кейт сгорала от нетерпения.

Грейс, снова надевшая темный передник, с хохотом показала ей свои руки, покрытые черными пятнами, и принялась за работу.

— Ах! Дайте же, дайте и мне попробовать! — не унималась Кейт.

Все три сестры уговаривали гостью не делать этого, потому что она не так одета и легко может перемазаться чернилами. Ей предложили вместо этого рисовать пером жилки на том картоне, который обрызгает Грейс. Новые подруги даже пообещали Кейт накалывать на картон только те листья, которые она сама выберет. Но все это не могло удовлетворить Кейт; рисование жилок на листьях было, по ее мнению, прескучной работой по сравнению с удовольствием брызгать чернилами.

Напрасно Аделаида объясняла ей, что главное искусство состоит в том, чтобы со вкусом распределить листья и хорошо разрисовать жилки, и что брызгать чернилами сумеет всякий. Напрасно Маргарет доказывала, что это грязная работа. Кейт продолжала жалобным голосом упрашивать девочек, чтобы они позволили ей обрызгать дубовый листок, который она прикрепила наскоро и небрежно, так что булавки едва держались и Маргарет пришлось приколоть его заново.

В конце концов новые приятельницы сдались. Фанни, вернувшись из детской, настояла на соблюдении предосторожностей. Она сняла с гостьи кофточку, засучила ей рукава и надела на нее передник. Как только щетка попала в руки Кейт, девочка просияла и принялась забавлять подруг разговором.

— Вот несется облако, черное облако, совсем как настоящее! Эй, вы, живущие внизу, берегитесь! Гром, гремит гром! А теперь начинается ливень, точно в начале драмы «Макбет»[11]!

— Французы говорят, что тут автор «Макбета» сделал нехороший комплимент климату, — заметила Фанни.

Тут вся компания разразилась хохотом, так что ни Кейт, ни Грейс уже не смотрели на то, что делается с их руками, щетками и гребенками. Надо сказать, что все Лапоэры — даже малышка — смеялись по-детски, негромко и без всякого кривляния. Что же касается Кейт, то она еще никогда в жизни не хохотала громче, чем сейчас. И тут же за это поплатилась: леди Барбара, сидевшая к детям спиной, обернулась и застыла от ужаса.

Трудно описать чувства, овладевшие ею при виде молодой графини, которую она привезла нежно-голубой, как только что распустившаяся незабудка, и которая теперь своей чернотой больше походила на уголь.

Лорд Лапоэр взглянул на Кейт и засмеялся.

— Девочки! Что это вы с ней сделали? Кейт, у тебя выросли усы? — воскликнул он и повернул гостью лицом к зеркалу.

Темненькие глазки Кейт могли полюбоваться там личиком, обрызганным черными крапинками, преимущественно над верхней губой, что придавало ей вид мужчины с черными усами. Вид был такой уморительный, что Кейт сама расхохоталась, и к ней тут же присоединилась остальная компания.

— Если ты хочешь теперь знать, на кого похож твой дядя Джайлз, взгляни на себя, — сказал лорд Лапоэр. — Не правда ли, Барбара, удивительное сходство?

— Ах, какое тут может быть сходство с Джайлзом! — всплеснула руками леди Барбара, произнося имя своего брата с такой важностью, будто сравнение с этим ужасным ребенком наносило ее брату оскорбление.

— Друзья мои, — обратилась к своим детям улыбающаяся леди Лапоэр, — вам бы следовало поберечь нашу гостью и не доводить до такого состояния!

Кейт внутренне сжалась, полагая, что девочки сейчас расскажут матери, что она сама это сделала, не послушав их предостережений. Но вместо этого Фанни вдруг ответила:

— Кейт не так запачкалась, как кажется на первый взгляд. Я уверена, что ее платье не пострадало, а руки и лицо мы ей сейчас вымоем!

— Это положительно моя вина, и более ничья, — потупила глаза Кейт. — Они меня удерживали, но мне показалось это так весело…

Здесь Грейс дернула ее за платье, и вся компания отправилась по лестнице вниз, чтобы отмыть Кейт.

— Отчего вам так неприятно это сходство, Барбара? — спросил лорд Лапоэр, когда дверь за ними закрылась. — Какова бы Кейт ни была, но из Олдбороу она вынесла бесценный дар: дух правды!

Новые подруги сняли с гостьи выпачканный передник и помогли ей умыться.

— Ну, вот и прекрасно! Твое платье в полном порядке, надеюсь, тетя не будет так уж на тебя сердиться! — сказала Аделаида.

Кейт прекрасно понимала, что наказание неизбежно, но решила, насколько возможно, воспользоваться короткими минутами веселья. Маленькие девочки вместе бегали и порхали по всем закоулкам в доме.

— Да за что тут вообще сердиться! — поддержала ее Грейс.

— Дома меня бы за это не бранили, — вздохнула Кейт, — но тут!.. Я думаю, что тетя Барбара меня сюда больше не привезет!

— Ну что ты! — возразила Аделаида. — Папа этого не позволит!

— Тетя говорит, что ваша мама совсем другого мнения! — сказала Кейт.

— Ничего подобного, — покачала головой Аделаида. — Когда папа рассказывал нам о тебе, мама воскликнула: «Бедное дитя! Как бы я хотела видеть ее у нас!»

Благоразумная Фанни хотела остановить сестру, но не успела, и та продолжила:

— Надеюсь, леди Барбара не наказала тебя за падение с пьедестала?

— Нет, ваш папа взял с нее слово меня не наказывать. Но она очень на меня сердилась. А разве вам лорд Лапоэр об этом рассказывал?

— Конечно, рассказывал. А знаешь, что нам написал о тебе Эрнест? Сначала он ужасно не хотел ехать с папой к леди Барбаре, а потом написал нам: «У леди Барбары мне было совсем не скучно, потому что я встретил там такого веселого товарища по играм, какого вам вряд ли приходилось когда-нибудь знать. Непременно пригласите Кейт с вами поиграть!»

Фанни не знала, как прекратить этот разговор, и была очень рада, когда горничная принесла тазик с водой и полотенце, чтобы смыть со стола следы их «творчества».

По дороге домой выяснилось, что тетя сердилась даже больше, чем Кейт ожидала. Со своей точки зрения, она была совершенно права. Все ее усилия были напрасными: Кейт просто не желает становиться воспитанной девочкой. Леди Барбара досадовала, что не взяла сиротку к себе раньше, а Кейт, в свою очередь, сердилась на несправедливость леди Барбары, которая за простыми шалостями была готова видеть настоящее преступление.

Одним словом, из гостей обе дамы вернулись в дурном расположении духа и недовольные друг другом.

После своего первого визита к Лапоэрам Кейт хоть и виделась с этим семейством, но редко и нерегулярно.

Лапоэры всегда сами первыми уславливались о встрече, а леди Барбара долго решалась на ответный визит, говоря, что не хочет брать на себя ответственность за дружбу такого шаловливого ребенка, как Кейт, с хорошо воспитанными детьми своих друзей. Она была уверена, что леди Лапоэр не приветствует этого сближения, потому что как бы ни были ее дети милы и добры по природе, но непоседливая Кейт способна и ангела заразить своим буйным нравом. Девочке не позволялось даже гулять с младшими Лапоэрами в парке, хотя никакого вреда это принести не могло, ведь дети были бы под надзором двух гувернанток и благоразумной Фанни.

Однажды Кейт разрешили пригласить своих подруг к чаю, и из этого вышло ужасное происшествие. Какое-то обстоятельство помешало заботливой и сдержанной Фанни приехать вместе с сестрами, и в ее отсутствие Грейс и Аделаида, возбужденные шутками Кейт и не останавливаемые тихой Маргарет, тоже предались безудержным шалостям и проказам.

За столом, даже в присутствии двух гувернанток, дети очень веселились. Когда же чай был выпит и Кейт показала гостям знаменитый пьедестал Гермионы, начались такие шалости и смех, которых уже нельзя было остановить.

Девочки удалились в комнату Кейт, чтобы поиграть там в путешественников, странствующих по аравийским пустыням. Вместо палатки был поставлен зонтик, который обвесили платьями; стулья преобразились в верблюдов, медленная походка которых, однако, скоро побудила подруг попробовать ездить верхом друг на друге (что происходило в это время внизу с леди Джейн, трудно даже вообразить). Одетые в бурнусы[12] и шали, девочки сделали ружья из зонтиков и то и дело их заряжали, отчаянно визжа.

Наконец «путешественник», которым была Грейс, находясь в опасности и преследуемый двумя «арабами», хлопавшими его зонтиками, оглашая весь дом криками о помощи, спустился сломя голову по лестнице вниз. Находившиеся в гостиной дамы были очень встревожены шумом. Безропотная леди Джейн растерялась, но ее решительная сестра Барбара, вышедшая на лестницу, чтобы узнать, в чем дело, наткнулась на одного из «арабов».

Последний, с белым плащом на голове, спускался по лестнице задом и, предупреждая тоненьким голоском остальную свою шайку (в лице Кейт), чтобы она не слишком шумела, чуть не ударил зонтиком леди Барбару, не заметив ее за своим бурнусом. Обернувшись, «араб» сконфузился и принялся извиняться. Он и сам был поражен собственной смелостью и потому тотчас же согласился на предложение спокойно сесть в гостиной и заняться какой-нибудь более пристойной игрой.

Маргарет поддержала эту идею, Аделаида вслед за ней (и с явным облегчением) тотчас же послушалась, но Кейт и Грейс до того вошли в роль диких варваров, что совершенно потеряли рассудок. Им показалось глупо и скучно сидеть в гостиной.

— Если Маргарет согласилась на это, то она так же зла, как леди Барбара! — запальчиво выкрикнула Грейс.

К несчастью, леди Барбара в этот момент все еще стояла у лестницы, собираясь вежливо повторить свое предложение.

Кейт, войдя в раж, принялась рыдать, крича в истерике, что тетка не дает ей житья и вечно препятствует всем малейшим ее удовольствиям.

Никто из присутствующих никогда ничего подобного не слышал. Сестры Лапоэр решили, что все произошло из-за них, поэтому Грейс прижалась к Маргарет, а Аделаида — к мисс Освальд. Все были испуганы криками и плачем Кейт, которая сдержать себя уже не могла.

Бледная и дрожащая леди Джейн, подойдя к лестнице, умоляла объяснить ей, в чем дело. Кроткая миссис Лейси пыталась утихомирить Кейт, но это было все равно, что успокоить бурю, налетевшую на их дом. Леди Барбара приказала было Кейт идти в свою комнату, но это только усилило истерику.

Наконец мисс Освальд, умевшая лучше чем кто-либо обращаться с капризами маленьких девочек, подошла к Кейт и спокойно, но твердо произнесла:

— Позвольте мне, милая, отвести вас наверх. Я вам помогу. Там вы, по крайней мере, не будете никого беспокоить!

Кейт разрешила увести себя наверх. Правда, девочка на каждой ступеньке останавливалась, но добрая рука направляла ее движение, а твердый убедительный голос заставлял делать следующий шаг.

Добравшись наконец до своей комнаты, Кейт, рыдая, упала на постель, не обращая внимания на разговор, который происходил за дверью между мисс Освальд, леди Барбарой и миссис Лейси. А разговор этот, между прочим, шел о том, что с юной графиней нет никакого слада и что из девочки ничего путного не получится.

Когда же наконец Кейт обрела способность говорить, слова полились из нее сплошным потоком. Она кричала, что во всем мире нет ребенка несчастнее ее, что тетка никогда не была с ней добра и никогда не доставляла племяннице никакого удовольствия, что быть графиней невыносимо, что единственное ее желание — вернуться домой к папе, Мэри и Сильвии и что никто не хочет ей в этом помочь.

Мисс Освальд обошлась с несчастной Кейт как с полупомешанной, то есть оставила ее говорить сквозь слезы все, что ей вздумается, старалась не возражать и ждала той минуты, когда рыдания и жалобы утомят девочку.

Между тем маленьким гостям пришло время возвращаться домой. Гувернантка встала и спокойным ровным голосом объявила, что ей нужно уйти. Затем она выразила надежду, что все сказанное перед этим Кейт было не более как глупое недоразумение и что графиня Кергвент сейчас вместе с ней спустится вниз и выскажет тетушкам свое сожаление относительно доставленного им беспокойства.

Кейт наотрез отказалась. Ей неприятно было выставить напоказ свое опухшее, заплаканное и покрытое красными пятнами лицо. Девочка была искренне огорчена, она испытывала ужасную неловкость и лишь повторяла:

— Я не могу… не могу… никого не могу видеть!

— В таком случае я прощусь за вас с Маргарет и ее сестрами, — сказала мисс Освальд.

— Да, пожалуйста, — Кейт от стыда не могла говорить.

— Передать что-нибудь вашим тетушкам? — спросила мисс Освальд.

— Я… не знаю… Только не пускайте никого ко мне!

— Не передать ли леди Барбаре, что вы слишком утомлены и сейчас не можете разговаривать и что завтра утром скажете ей, как сожалеете обо всем случившемся?

— Да, хорошо, — сказала Кейт не совсем охотно. — Ах! Зачем вы уходите? — прибавила она.

— Мне очень жаль, душа моя, но я должна. Матушка Аделаиды и Грейс не любит, когда ее дочери остаются в гостях позднее того часа, в который обычно ложатся спать.

— Как бы я хотела, чтобы вы остались! И чтобы вы были моей гувернанткой! — воскликнула Кейт, прижимаясь к мисс Освальд, которая нежно и с сожалением целовала ее.

Когда дверь за ней закрылась, из глаз Кейт опять потекли слезы. Ей показалось несправедливым, что у маленьких Лапоэров, у которых, кроме матери и отца, есть еще такая милая гувернантка, а у нее только грустная и мрачная миссис Лейси!

Однако единственным желанием девочки было избавиться на этот вечер от всяких посещений и разговоров, поэтому Кейт быстро разделась, сама, как умела, заплела себе волосы, помолилась Богу и, бросившись в постель, укрылась одеялом с головой, решив притвориться спящей.

Стыд ее был искренним. Подобные припадки бешенства находили на нее и в былое время, но с тех пор она уже выросла. Последний случай такого рода, впрочем, еще остался у нее в памяти. Это было как раз после смерти ее тетки, миссис Вардур. Когда грустная тишина в доме пошла на убыль, дети, забывшись, снова принялись за шум и веселье, которые мало-помалу перешли в ссору. Чарли обидел Кейт, Кейт ударила Чарли, пришла Мэри и, огорченная их дурным поведением в такое время, наказала Кейт за драку, а проступок Чарли оставила без внимания. Кейт тогда так страшно раскричалась, так зарыдала от этой несправедливости, что на шум пришел сам мистер Вардур, серьезный, грустный и строгий. После этого происшествия Кейт часто приходилось слышать от папы просьбу облегчать заботы бедной Мэри, а от Мэри — просьбу не огорчать папу. Это удерживало малышку от капризов, и, если ей и случалось иногда выходить из себя, теперь она уже всегда чувствовала сильное раскаяние и стыд.

Теперь Кейт испытывала те же ощущения. Она вспоминала о своих удивленных и испуганных подругах и была уверена в том, что лорд Лапоэр больше не позволит своим дочерям играть с такой дурной девочкой, как она. Пожалуй, она этого и сама хотела, потому что, как ей казалось, после такого стыда она никогда не могла бы вынести свидания с ними.

Услышав, как захлопнулась за Лапоэрами наружная дверь и как отъехал их экипаж, Кейт стало немного легче. Уткнув голову в подушку, она залилась тихими, но горькими слезами.

Кто-то постучал в дверь, она не ответила. Потом раздался нерешительный голос тетки Барбары:

— Кэтрин!..

Кейт опять ничего не ответила. Дверь отворилась, и послышались шаги, заглушаемые шуршаньем шелкового платья. Девочка чувствовала, что тетка смотрит на нее. «Не лучше ли прямо сейчас попросить прощения и покончить со всем этим?» — подумала Кейт, но не решилась поднять голову. Шаги стали удаляться, и шорох платья стих.

И тут глупый ребенок пожалел об упущенной возможности. Отчаянный страх за завтрашний день овладел Кейт. Она боялась не наказания, нет! Ей будет отчаянно стыдно вновь выслушивать завтра рассказ о ее слезах. И почему только она сейчас так струсила и не окликнула тетку?!

По прошествии некоторого времени в комнату тихо вошла Жозефина со свечой, чтобы убрать лежавшее на полу платье. Ее Кейт не боялась, но утешения и ласки горничной могли только еще больше расстроить ее, поэтому юная графиня ни единым движением не подала виду, что не спит.

Француженка имела привычку разговаривать сама с собой, и Кейт слышала ее тихий шепот:

— Заснула… И спит как крепко… Ох и нехороша была сегодня малышка, какой крик подняла! Точь-в-точь, как миледи, ее тетка… Такой же дьявольский характер!

Кейт едва сдержалась, чтобы не выдать себя. И только когда дверь затворилась, она начала разгневанно метаться с боку на бок, до того запутавшись в широких простынях, что под конец имела вид египетской мумии, спеленатой по рукам и по ногам.

«Ах ты, скверная француженка! — думала Кейт. — Ах ты, льстивая бестия, всегда приходящая ко мне с таким приветливым лицом! Всех вас ненавижу! Это у меня-то дьявольский характер?! Это я-то похожа на тетку Барбару? Завтра же расскажу это теткам, пусть они выгонят тебя вон!»

С этими мыслями девочка выпуталась из простыней и наконец смогла рассуждать хладнокровнее. «Пересказать все тете Барбаре? Нет, нет, я этого не сделаю, это было бы ужасно скверно. Жозефина всего лишь думала вслух, а разве можно кому-нибудь запретить думать? Однако я спрошу у нее, зачем же она была со мной всегда так любезна. Вы не можете меня обмануть, Жозефина! Я люблю чистую правду гораздо больше сладких речей…»

Кейт сочинила вполне славную речь, и это доказывало, что она, в сущности, была умной и доброй девочкой. Это занятие отвлекло юную графиню и вернуло ей душевное спокойствие. Комнату наполнял слабый свет летних сумерек. Кейт почти задремала, когда в коридоре опять послышалось шуршание шелкового платья и дверь ее спальни отворилась.

Кейт сквозь сон все-таки могла разобрать, о чем говорили над ней нежные голоса.

— Бедная душечка, как она разметалась на постели! Нельзя ли поправить ей одеяло? Только бы нам не разбудить ее! — тихо прошептала леди Джейн.

Ее голос показался девочке волшебной музыкой. В то же время кто-то очень ловко поправлял ей простыни. Кейт догадалась, что это была миссис Лейси.

— Несчастная малышка, — продолжала тетка, — как грустно смотреть на ребенка, заснувшего в слезах! Нам нужно больше ее беречь… Как вы думаете, счастливо это дитя у нас?

— Она ужасно вспыльчива! — заметила гувернантка.

— Ах да! Раздражительный нрав составляет ее несчастье, положительно так… Бедное дитя! Барбара так непреклонна, что… что…

Леди Джейн хотела, может быть, упрекнуть здесь в чем-нибудь свою сестру, но ничего не сказала. Кейт слышала только вздох и потом такое продолжение:

— Ах! Будь я покрепче, я бы, конечно, сделала ее счастливой, но мои нервы так расстроены… Мне нужно привыкнуть к ее шумным играм, которые так естественны для ее возраста. На самом деле я искренне сожалею о том, что мешаю Кейт и постоянно расстраиваю ее детские удовольствия…

Леди Джейн нагнулась над ребенком, и Кейт, привстав, горячо обвила руками ее шею и прошептала:

— Тетя Джейн! Милая тетя Джейн! Я больше никогда не буду пугать вас шумом! И так сожалею о том, что делала это до сих пор!

— Ничего, ничего, дорогая… Я разбудила вас? Перестаньте, душа моя, а то услышит тетя. Ложитесь и засыпайте… Да, вот так…

Говоря это, тетка Джейн целовала и ласкала Кейт.

Дурной вечер кончился тем, что девочка заснула с чувством спокойствия, любви и раскаяния в сердце — словом, так, как ей еще ни разу не приходилось засыпать с тех пор, как она переехала на Брутон-стрит.

На следующее утро графиня Кергвент выглядела огорченной, сконфуженной и смирной. Она вышла из своей комнаты такая тихая и покорная, с красными глазами и виноватым взглядом, что леди Барбаре стало жаль ее.

— Я вижу, вы раскаиваетесь в вашем вчерашнем поведении, — сказала она ласковее обычного. — А потому не будем больше об этом говорить. Я постараюсь все позабыть и надеюсь, ваши друзья сделают то же самое.

— Не думаю, чтобы они сделали так, хотя это было бы мне очень приятно, — потупилась Кейт.

Она и в самом деле полагала, что забыть вчерашнего происшествия нельзя. Сама она никогда бы не забыла, если бы увидела девочку в таком исступлении, поэтому была уверена в том, что лорд Лапоэр и его жена, узнав обо всем, больше не позволят своим детям играть с ней.

Кейт было так стыдно, что она несколько дней гуляла по своему садику, вместо того чтобы ходить в парк, только бы не встретить Лапоэров и не смотреть им в глаза. Девочка сделалась так мила и прилежна за уроками, так спокойна в своих движениях, что в течение целой недели не заслужила ни одного выговора.

Как-то утром, когда она сидела за чаем с леди Барбарой и миссис Лейси, послышался вдруг шум остановившегося экипажа, а затем звон дверного колокольчика. Лицо леди Барбары покрылось румянцем, глаза ее заблестели. Ей вдруг показалось, что это Эндрю, надежда и радость всей ее жизни, приехал с ней повидаться. Но тотчас взор женщины потух: она вспомнила, что смерть разлучила ее с любимым племянником и что возле нее сидит только маленькая девочка, которая наследовала его титул и состояние, не будучи этого достойна.

Кейт, не подозревая, конечно, того, что происходило в голове тетки, с нетерпением смотрела на дверь, ожидая какой-нибудь перемены в их однообразной жизни. В комнату вошел лорд Лапоэр с дочерью Аделаидой. Сердце Кейт забилось, она вспомнила, что сегодня день рождения Аделаиды. Она вскочила и кинулась к имениннице с пожеланиями всякого счастья, втайне надеясь, что Лапоэры приехали за ней.

Неужели это не так?! Голова девочки до того кружилась, что она с трудом понимала смысл того, что лорд Лапоэр говорил леди Барбаре. Оказалось, что они решили провести день рождения Аделаиды в Хрустальном дворце в Сиднем-Хилле[13], и все девочки уже отправились с матерью на станцию, а он с Аделаидой заехали за Кейт, чтобы в десять часов присоединиться к остальной компании. Леди Лапоэр хотела написать об этом леди Барбаре, но целое утро провозилась со всевозможными приготовлениями и не успела этого сделать.

— Ну, хочешь с нами поехать? — спросил лорд Лапоэр, обращая на Кейт смеющиеся глаза. — Ты была там когда-нибудь?

— Нет, не была! Ах, благодарю вас! Мне так этого хочется! Можно мне ехать, тетя Барбара?

— Вы слишком добры, — проговорила леди Барбара, — но…

— В день рождения мы не хотим слышать никаких «но», не так ли, Аделаида? — улыбнулся лорд Лапоэр.

— Что ж, тогда делать нечего. Миссис Лейси отправится с вами.

— Нам, право, не хотелось бы обременять вас, — сказал Лапоэр, вежливо обращаясь к гувернантке. — Я уверен, вы предпочли бы провести этот день более спокойно.

— Если бы можно было надеяться на хорошее поведение Кэтрин… — прервала его леди Барбара.

— Думаю, мы справимся сами! — засмеялся лорд Лапоэр.

— Вы не знаете, что на себя берете!

— Скажите лучше откровенно, что находите меня и Фанни недостойными того, чтобы доверить нам молодую леди, — притворно нахмурился лорд Лапоэр, с трудом сдерживая улыбку. — Уверяю вас, наша Фанни благоразумнее нас всех вместе взятых!

— Будь Кэтрин похожа на ваших дочерей, я бы ничего не боялась, — ответила леди Барбара. — Но если она мне обещает быть поосторожнее, то…

— Ах, да, да, тетя Барбара! — горячо воскликнула Кейт.

— Беру все под свою ответственность! — шутливо поклонился лорд Лапоэр. — Ну, юная леди, бегите наверх и надевайте шляпку. Нам нельзя терять времени!

Кейт опрометью бросилась наверх, перепрыгивая через несколько ступеней. Аделаида последовала за ней.

— Жозефина! Жозефина! — крикнула Кейт и, не дождавшись ответа, принялась неистово звонить в колокольчик, а потом обхватила Аделаиду и заставила ее кружиться так, что кисейное платье молодой леди подверглось опасности.

— Я боялась даже мечтать о чем-то подобном! — воскликнула Кейт, переводя дыхание и освобождая Аделаиду из своих объятий. — Что за чудесный человек твой папа! Я бы охотно взяла его в отцы, после дяди Вардура, конечно!

— А у меня и такого выбора нет! — засмеялась маленькая Лапоэр.

— Потому что он и так уже твой отец, — ответила Кейт. — Впрочем, хоть он и веселее дяди Вардура, но я не думаю, чтобы он умел наказывать так хорошо, как дядя!

— Наказывать? — удивилась Аделаида. — Мама говорит, что отец должен только успокаивать и забавлять детей. Однако, Кейт, ты еще не готова, а мы должны быть на станции в десять часов!

— Так я же жду Жозефину! Отчего же она никак не идет? — и Кейт принялась опять неистово звонить в колокольчик.

— Разве ты не можешь одеться без нее?

— Да я не знаю, где все лежит! Как нехорошо с ее стороны уходить так надолго, ведь она знает, что я сама никогда не одеваюсь!

— Неужели ты сама не умеешь? А мы с Грейс обычно сами одеваемся. Давай я тебе помогу. Это твои ботинки?

Кейт бросилась вниз по лестнице, зовя во все горло Жозефину. Не получив ответа, она решилась наконец взять ботинки, которые подала ей Аделаида, потом начала с шумом искать остальную одежду, не зная хорошенько, что, собственно, ей нужно, и продолжала громко звать горничную.

На шум прибежала сердитая и недовольная миссис Бартли.

— Леди Кергвент! Не угодно ли вашему сиятельству попридержать свои крики? Они уже довели леди Джейн до нервного припадка, который теперь не отпустит ее целый день!

— Что же мне было делать, если Жозефина все не идет, а мне нужно ехать? — ответила жалобным голосом Кейт. — Где же она?

— Она ушла со двора, миледи, поэтому, пожалуйста, замолчите! — сказала в сердцах миссис Бартли и вернулась в комнату леди Джейн.

Кейт была готова расплакаться, но ловкая маленькая Аделаида уже вынула из шкафа хорошенькую черную мантилью[14], шляпку с перьями, перчатки и носовой платок. Кейт была не слишком довольна этим туалетом, но подруга подала ей все это с таким торжеством, что у Кейт не достало духу надуть губки, как она сделала бы в другое время.

Она начала одеваться, но тут по приказанию леди Джейн снова явилась миссис Бартли и начала, не обращая внимания на ворчание и недовольство юной графини, причесывать ей волосы и оправлять платье со свойственной всем горничным медленностью и аккуратностью, невыносимыми для нетерпеливых детей.

Наконец Кейт, слишком раздраженная, чтобы сказать «спасибо», высвободилась из рук Бартли, схватила перчатки и полетела вниз по лестнице так быстро, будто от этого зависела ее жизнь. Она уже думала, что прокопалась слишком долго, но лорд Лапоэр, преспокойно беседовавший с леди Барбарой, едва взглянул на нее, когда она вошла, и продолжил разговор о будущем возвращении дяди Джайлза из Индии.

Впрочем, через несколько минут он поднялся. Леди Барбара еще раз напомнила племяннице о том, что та обязана хорошо себя вести, и Кейт наконец-то очутилась в экипаже.

Аделаида и ее отец так весело шутили, что Кейт ощутила себя на верху блаженства. Они быстро доехали до станции, где леди Лапоэр с тремя девочками встретили Кейт с распростертыми объятиями. Вся компания с шутками забралась в вагон, и поезд тронулся.

День был знойный и душный.

— Кажется, будет гроза, — сказала Аделаида.

— Хорошо бы, — ответила Фанни, — она бы освежила воздух.

Кейт, ужасно боявшаяся грозы, вопросительно взглянула на леди Лапоэр.

— Я так не думаю, посмотрите, какое ясное небо, — ответила, улыбаясь, леди Лапоэр. — И зачем непременно думать о неприятностях?

— О неприятностях? Ах, мама, это было бы так весело, если бы мы промокли под дождем! — воскликнула Грейс.

Но лорд Лапоэр отвлек внимание девочек от разговоров о грозе, предложив им читать объявления, которые прибиты на досках у самой дороги и мимо которых поезд мчался так быстро, что можно было успеть прочесть только первую строку. Развлекаясь таким образом, вся компания наконец добралась до Хрустального дворца.

Его сияющий стеклянный купол блестел на солнце подобно огромному прозрачному пузырю. Роскошные растения и цветы, соединяющие в себе чудеса природы с чудесами искусства, делали его еще великолепнее.

Девочки переходили из одного зала в другой, останавливаясь и садясь возле тех предметов, которые привлекали их внимание, каждая выбирала то, что ей было по вкусу. Фанни и Маргарет долго стояли перед прелестными изваяниями, подаренными итальянским двором. Младшие девочки предпочли бегать на свободе. Леди Лапоэр сидя наблюдала за ними, а ее муж водил остальных трех путешественниц, особо заботясь о Кейт, поскольку взял ее на прогулку под свою ответственность. Он подробно и обстоятельно отвечал на ее многочисленные вопросы, чем приводил девочку в полный восторг. Когда леди Лапоэр с другими девочками присоединилась к ним, подпрыгивающая Кейт больше походила на довольного щенка на задних лапках, чем на графиню или на хорошо воспитанного ребенка.

Затем наступило время обеда. Вся компания уселась за мраморным столом, поставленным в тени. Несмотря на жаркий день все были очень голодны и с удовольствием приступили к еде.

За столом Кейт почти во все время болтала, но, к сожалению, не следила за своей речью и временами говорила дерзости. В семействе Лапоэров была привычка подтрунивать над трусостью Маргарет. Кейт ухватилась за это и без всякого удержу начала поднимать ее на смех самым неприличным образом. Юная графиня с жаром принялась рассказывать, как Маргарет шарахнулась от быков, которых они видели возле испанского зала.

Лорд Лапоэр с укоризной посмотрел на девочку, которая явно перегибала палку.

— Чего доброго, она, пожалуй, когда-нибудь струсит перед маленьким гусенком, который вздумает ее дразнить! — заметила Аделаида, всегда принимавшая участие в веселье Кейт.

— Маргарет, да ты просто мокрая курица, если не можешь защититься даже от гусенка! — закричала Кейт.

— А как можно от него защититься? — расхохоталась Аделаида.

— Здесь нет ничего смешного, — строго заметила леди Лапоэр, — и говорить об этом ни к чему.

Только тут Кейт поняла намек и покраснела до ушей, частью от досады, частью от стыда. Молчаливая и сконфуженная, она на несколько минут успокоилась, но скоро друзья, сжалившись над ней, вовлекли ее в общий разговор. Леди Лапоэр вздохнула с облегчением, когда обед закончился, а с ним и безумное веселье, которое могло в маленькой девочке дойти до крайности и заразить этим Аделаиду.

Решено было отправиться в сад, чтобы там подождать пяти часов, то есть времени, когда будет пущен фонтан. Приближаясь к главному входу, девочки обратили внимание на большое черное облако, закрывшее солнце.

— Вот хорошо! После дождя освежится воздух! — сказала Фанни.

— Да, дождя не миновать! — кивнул лорд Лапоэр.

— Так, значит, будет гроза? — воскликнула Кейт. — Боже мой! Я ненавижу гром!

Она тут же забыла про веселье, теперь в ее глазах застыл ужас. Но прежде чем кто-нибудь успел ей ответить, сверкнула молния, раздались глухие раскаты грома, а Кейт вдруг исчезла…

— В нее ударила молния! Прямо в Кейт! — закричала Аделаида, закрыв лицо руками.

— Скорее! — раздался голос Маргарет.

Она стояла на коленях на берегу пруда и крепко держала за платье Кейт, которая барахталась в воде. Лорд Лапоэр стремительно кинулся вперед, и через мгновение Кейт уже стояла на берегу, мокрая и дрожащая.

Их тут же окружили люди, все подумали, что девочка обожжена молнией.

— Убита она или ослепла? — рыдая, спрашивала Аделаида, закрыв лицо руками.

Толпа повторила этот вопрос, и в задних рядах уже было решено, что молодая леди останется слепой на всю жизнь.

— Убита? Вздор! — сказал лорд Лапоэр. — Молния была по крайней мере за тридцать миль отсюда. Не ушиблась ли ты, душа моя?

— Нет! — ответила Кейт, дрожа всем телом. — Нет! Только я вся вымокла, а платье прилипло к телу.

— Как это случилось? — спрашивала Грейс.

— Не знаю, я только хотела убежать от грома… — растерянно развела руками Кейт.

Какая-то женщина, жившая неподалеку, предложила леди Лапоэр отвести вымокшую до нитки девочку к ней, положить ее в постель и высушить платье. Леди Лапоэр с благодарностью согласилась. Было решено, что она сама отправится с Кейт, остальные девочки останутся на выставке с отцом, а когда придет время возвращаться домой, они встретятся на дебаркадере.

Юная графиня представляла собой жалкое зрелище. Ее одежда так намокла, что кругом образовались лужи, шляпка и перья ее обвисли, с них струилась вода. Волосы, опустившиеся длинными гладкими прядями, также были мокрыми. Платье, ленты и все остальное прилипало к телу.

Времени терять было нельзя. Незнакомка взяла Кейт за одну руку, леди Лапоэр — за другую, и обе женщины, обменявшись понимающими взглядами, протащили Кейт по ступенькам большой каменной лестницы, а потом, не переводя дыхания, помчались с ней так быстро, как только позволяла намокшая одежда девочки.

Дождя не было, но гром гремел гораздо сильнее прежнего. Кейт вздрагивала от ужаса, но на этот раз ее держали слишком крепко, и она не могла остановиться или выкинуть еще какую-нибудь штуку.

Вскоре они оказались в доме доброй женщины, которая вместе с горничной принялась греть постель, пока леди Лапоэр с трудом раздевала Кейт. Девочка, покорная и испуганная, стояла, не шевелясь. Через некоторое время постель была нагрета, платье снято и Кейт, заворачиваясь в ночную рубашку доброй леди, чувствовала себя немного лучше.

Хозяйка гостеприимного дома, напоив девочку чаем, отошла к окну и стала вполголоса разговаривать с леди Лапоэр. Новый удар молнии заставил Кейт спрятать голову в подушку. Юная графиня принялась размышлять о жестокости судьбы, пославшей грозу только для того, чтобы испортить такой веселый день. Впрочем, очень скоро Кейт испугалась собственного роптания и призналась себе в том, что вполне достойна наказания: ведь она, шаловливая и несносная девочка, испортила день рождения Аделаиды, дразнила Маргарет и доставила доброй леди Лапоэр столько лишних хлопот.

Ей захотелось попросить прощения, но две леди продолжали разговаривать, и Кейт решила дождаться окончания беседы. Увы, ей этого не удалось — бедняжку сморил сон.

Проснувшись, Кейт увидела на окне капли дождя, блестевшие на солнце. Леди Лапоэр сидела рядом и читала книгу.

Девочка припомнила все события сегодняшнего дня.

— Бедные маленькие рыбки! — воскликнула она. — Как я, должно быть, их напугала! Боюсь, я не только переполошила рыб, но и переломала водяные лилии. Ах, вы не можете себе представить, какие у них гадкие скользкие стебли, точно змеи! Но как хороши цветы! Как выдумаете, кому я причинила больше вреда, им или рыбам?

— Я думаю, рыбы уже пришли в себя, — улыбнулась леди Лапоэр. — Что же касается лилий, то мне кажется, что им ты нанесла меньший ущерб, чем себе.

— Да я совсем не ушиблась! — отмахнулась Кейт. — Только бы тетя Барбара не очень сердилась. Впрочем, теперь я и об этом не думаю. Беспокоюсь только о том, что испортила день рождения Аделаиды и вам доставила столько хлопот. Простите меня, я очень сожалею об этом!

Она произнесла эти слова так грустно и так серьезно, что леди Лапоэр подошла к девочке и нежно поцеловала ее в знак прощения:

— Ничего, друг мой! Мои дочери очень любят оставаться с отцом, а мне здесь очень хорошо.

Кейт с благодарностью сжала руку леди Лапоэр. Ей так хотелось высказать этой доброй женщине все, о чем она совсем недавно думала про себя!

— Как ужасно, что всегда все обращается против меня! — вздохнула юная графиня.

— Это неправда, — заметила леди Лапоэр. — Ничего страшного не происходило бы, если бы кое-кто удерживался от глупостей.

— Что же мне делать, если я глупа?! — воскликнула Кейт с особым ударением на каждом слове. — Дядя Вардур говорил, что не видывал девочки глупее меня, тетя Барбара повторяет то же самое.

— И действительно, — ответила леди Лапоэр спокойно, — нет ничего глупее, когда умный человек напускает на себя дурь.

— Это я-то умная! — фыркнула Кейт.

— Да, ты, — кивнула леди. — И могла бы быть гораздо лучше, если бы воздерживалась от глупостей и неосторожностей, которые доводят тебя до различных бед.

Кейт задумалась. Ей было приятно услышать, что она вовсе не глупа, но девочке вовсе не хотелось признавать, что надо быть внимательнее и осторожнее.

— Я знаю, что с моей стороны было очень дурно дразнить Маргарет, Мэри никогда не позволила бы мне этого, — принялась оправдываться она. — Но как же я могла не упасть в пруд, когда нужно было спасаться от молнии? Это невозможно!

— Ох, Кейт, видишь, какой ты бываешь иногда дурочкой! — засмеялась леди Лапоэр.

— Я не могу выносить гром и молнии. Они меня пугают, я не знаю тогда, что мне делать! Тетя Джейн тоже боится, еще больше меня: она даже всегда велит закрывать ставни!

— У твоей тети слабые нервы, потому что она больна. Но ты-то молода и здорова, поэтому должна бороться с воображаемым страхом, — возразила леди Лапоэр.

— Да молния разве воображение? Она может убить человека!

— Гроза есть великолепное зрелище, в котором Господь являет нам свое всемогущество. Просто нужно верить, что он защитит нас!

— О, в грозу я забываю обо всем на свете!

— Поэтому, душа моя, нужно молить Бога не только о том, чтобы он защитил нас от молнии и грома, но еще и о том, чтобы он помог преодолеть страх, от которого мы теряемся и этим увеличиваем опасность. Ты ведь сегодня могла утонуть, если бы пруд был более глубоким…

— Я знаю, — потупилась Кейт.

— Научись владеть собой. Это очень важная вещь, она поможет тебе смотреть на все без ужаса, — улыбнулась леди Лапоэр.

Кейт хотела продолжить разговор, но в комнату, постучав, вошла горничная и доложила, что уже пять часов и что девочкины платья почти высохли и готовы. Горничную поблагодарили и попросили принести одежду.

— Девочкины?! — сказала сердито Кейт, когда она вышла. — Разве она не знает, кто мы такие?

— Сегодняшнее происшествие не лучший повод называть твое имя, — заметила строго леди Лапоэр.

Кейт покраснела, сконфузилась и минут пять (что для нее было очень долго) не открывала рта. Леди Лапоэр в это время помогала ей одеваться и приглаживала еще влажные волосы намного проворнее Жозефины.

— А где же наша добрая леди? — спросила Кейт.

— Когда дождь закончился, она отправилась к своему племяннику и племяннице, с которыми хотела провести этот день.

— Значит, я еще и этим троим испортила удовольствие? — огорчилась Кейт. — А племянница эта, она еще маленькая девочка?

— Не знаю. Вероятно, нет, потому что тебе не предложили ее платья!

— Я рада, что мне его не предложили, — ответила Кейт.

— Почему же?

— Не придется называть мое имя при возвращении платья. Знаете, нам с Сильвией раньше казалось сказочным счастьем увидеть графиню, да еще маленькую. Как вы думаете, я бы тоже произвела такое впечатление?

Чтобы скрыть улыбку, леди Лапоэр отвернулась от своей подопечной и произнесла:

— Однако надевай свою шляпку, а то мы заставляем слишком долго себя ждать.

Платье и мантилья Кейт были отлично выглажены, никаких следов несчастного случая на них не было заметно. Но шляпка… Ей купание в пруду совсем не пошло на пользу: голубые ленты полиняли, а мягкие перья так взъерошились от воды, что стояли дыбом.

— Ну, тут уж ничего не поделаешь, — сказала леди Лапоэр, видя замешательство девочки. — Придется ощутить на себе последствия собственной неосторожности и глупости.

Шляпка ли была тому виной или недавнее происшествие, только Кейт, выходя из комнаты следом за леди Лапоэр, была необычно тиха. Искренне поблагодарив горничную за высушенное платье и дав ей немного денег, они направились обратно к дворцу.

Их встретили веселые голоса четырех девочек и их отца. Кейт понимала, что ей бы следовало извиниться перед всеми, поблагодарить Маргарет и лорда Лапоэра, но вместо этого она только ковыряла ногой землю и, потупив глаза, на все вопросы отвечала: «да». Однако все видели, что Кейт очень стыдно, поэтому старались быть к ней внимательнее. Лорд Лапоэр сказал, что он уже поблагодарил добрую леди за ее услуги, и взял Кейт за руку. Вся компания благополучно дошла до станции и скоро уже мчалась по железной дороге домой.

Сердце Кейт страдало при мысли о тетке Барбаре. Напрасно Фанни несколько раз робко обращалась к подруге: та не слушала ее и отвечала невпопад, устремив глаза на двух старших членов их компании, разговаривавших между собой и слов которых из-за шума поезда ей не было слышно.

— Вряд ли я впредь возьму кого-нибудь на прогулку под свою ответственность, — говорил между тем лорд Лапоэр. — Каково мне предстать теперь перед лицом Барбары?

— Предоставь лучше мне это сделать! — заметила леди Лапоэр.

— Зачем? Ты, может быть, думаешь, что я ее боюсь?

Кейт не могла слышать этих слов, но улыбка, появившаяся на лице лорда Лапоэра, показалась ей очень подозрительной.

— Не в обиду тебе будет сказано, — продолжала леди Лапоэр, обращаясь к мужу, вжавшему голову в плечи, словно школьник, которого ведут наказывать, — я думаю даже, что Барбара будет подозревать тебя в участии в шалостях! А мои слова примет благосклоннее.

— Ну, что ж, изволь! Не смею тебе перечить. Только скажи Барбаре, что я готов принять любое наказание за то, что не углядел за молодой графиней! Она может отправить меня даже к лорду-канцлеру[15], если пожелает.

Шум поезда позволил Кейт расслышать только последние слова. Она знала, что лорд-канцлер имел над ней некоторую власть, к тому же составила мнение о нем исключительно по картинке, которую видела в одной юридической книге: на ней судья разбирал какое-то уголовное дело.

Услышанное испугало Кейт. Друзья тотчас заметили, что взгляд ее сделался тревожен и, не зная причины, пожалели ее. Лорд Лапоэр взял Кейт на колени и объявил, что леди Лапоэр сама отвезет ее домой и похлопочет о том, чтобы тетя Барбара ее не наказывала.

— Не думаю, чтобы тетя меня наказала, — ответила Кейт. — Она делает это редко. Но зайдите, пожалуйста, вместе со мной к нам в дом! — прибавила она, схватив руку леди Лапоэр. — Тетя будет только… так страшна!

Лорд Лапоэр засмеялся.

— Ну, это ерунда, если она будет «только страшна» из-за того, что маленькая девочка неожиданно публично выкупалась, — заметил он. — Но теперь скажи мне, Кейт, по секрету: что послужило причиной этого замечательного кувырка?

— Молния! — пробормотала Кейт.

— А не имела ли ты тайного намерения поклониться какой-нибудь водной птице, тем более что как раз перед этим ты смеялась над трусостью Маргарет?

Считая подобный разговор слишком жестоким испытанием для бедной девочки, леди Лапоэр хотела попросить мужа не дразнить ее. Но Кейт была чистосердечной и необидчивой девочкой.

— Я дурно сделала, — сказала она, — что смеялась над Маргарет. Она-то как раз показала присутствие духа, а я перепугалась!

— Итак, леди Кергвент, мораль этого приключения такова: собираясь прыгнуть, смотри сперва, куда прыгаешь, не так ли? — улыбнулся лорд Лапоэр.

В это время поезд остановился. Поцеловавшись и простившись со всеми, Кейт с доброй леди Лапоэр вышли из вагона, сели в экипаж, который их дожидался, и поехали на Брутон-стрит.

Всю дорогу Кейт молчала и была очень серьезна. Надеясь, что слуга, который отворил им дверь, не заметил ее жалкого туалета, она проскользнула за спиной своей провожатой, сняла шляпу и положила ее на стол в передней.

Леди Лапоэр, к великому удивлению девочки, принялась извиняться, что не сумела хорошо присмотреть за порученным ей ребенком. Она говорила сущую правду, и Кейт чувствовала, что тут не было никакого обмана, который был бы ей на пользу. Сконфуженная тетя Барбара пробормотала сожаления о том, что племянница ее такая неугомонная, но леди Лапоэр покачала головой:

— Я вас уверяю, Кейт была нам премилым спутником, мы наслаждались ее умом и любознательностью. Увы, страх перед молнией помутил ее рассудок.

— И неудивительно, ведь гроза была ужаснейшая, — подала голос леди Джейн. — Я до сих пор еще не пришла в себя от потрясения. Сердиться на Кэтрин за то, что она была так испугана, ты не можешь, милая Барбара! В противном случае я буду думать, что и обо мне ты такого же мнения, как о ней. А еще она чуть не утонула, бедное дитя! — прибавила она, нежно обняв Кейт.

Кейт, хоть и была очень благодарна тетке за заступничество, сочла нужным, из любви к правде, остановить ее:

— Я не тонула! Маргарет очень крепко меня держала, а лорд Лапоэр мигом вытащил!

— Вы должны быть им очень благодарны, — заметила леди Барбара, — и стыдиться, что доставили всем столько хлопот.

Тут леди Лапоэр поняла, почему девочка назвала свою тетку «страшной», и была рада, что взяла ее под свое покровительство.

— Ничего страшного! Когда у тебя десять своих детей, еще один забот не прибавляет, — улыбнулась она.

— С вашими скромными девочками совсем другое дело, — отозвалась леди Барбара. — Я все надеюсь, что Кэтрин когда-нибудь начнет брать с них пример.

— Не советую вам слишком этого желать, Барбара, — усмехнулась леди Лапоэр. — И прошу вас простить бедную девочку за случившееся, иначе мой муж будет в отчаянии.

— Мне не за что ее прощать, — подняла брови леди Барбара. — Думаю, Кэтрин и не ждала наказания за проступок, не касающийся ее нравственности. Она и сама еще испытает все последствия своей глупости. Ступайте-ка в классную, Кэтрин, напейтесь чаю и ложитесь в постель. Тем более что и без того вам скоро пора будет спать.

Леди Лапоэр нежно поцеловала девочку и осталась в гостиной, чтобы рассказать теткам Кейт, какого она была мнения о девочке. Леди Барбара выслушивала все очень учтиво, но это не мешало ей полагать, что леди Лапоэр говорит так потому, что ничего не знает о строптивом, дурном характере Кейт, ее ветрености, непослушании, грубых и неуклюжих манерах, которые так мучили ее воспитательниц. Когда же заступница девочки заговорила о ее откровенном и совестливом характере, остром уме, чувствительности и понятливости, леди Барбара подумала о том, как преображается ее племянница в гостях.

Кейт между тем размышляла о том, какими могут быть «последствия ее глупости»? Будет ли у нее ревматическая горячка или чахотка, как у одной девочки в книжке? И не узнает ли обо всем этом лорд-канцлер (главное лицо того важного заведения, о котором говорил ей мистер Вардур)? Что он с ней сделает? А вдруг он запирает провинившихся наследниц в чуланы и запечатывает их там навеки? Может быть, важное заведение лорда-канцлера состоит из одних только темниц?..

К чести Кейт, нужно отметить, что девочка была так глупа только ночью, в полусне. Днем же она хорошо помнила, что лорд-канцлер был всего лишь главным судьей. Кейт слышала, что когда возникнет какое-нибудь затруднение насчет ее самой или ее дел, то нужно обратиться к лорду-канцлеру.

Но теперь, в сумерках, юная графиня вообразила себе, что тетя Барбара так с ней строга по приказанию лорда-канцлера и что если он узнает теперь о ее падении в пруд, последствия будут ужасными… Думая обо всем этом, Кейт невольно вздрагивала.

Слова тети Барбары насчет «последствий глупых поступков» Кейт вскоре пришлось вспомнить.

Наступила середина лета, улицы были залиты солнечными лучами, воздух напоен зноем, трава в парке пожелтела. Все комнаты в доме на Брутон-стрит, за исключением открытого окна тети Джейн, наглухо закрыты от солнца, и у Кейт стали усиливаться головокружения по утрам, а в течение дня она чувствовала себя до того утомленной и слабой, что кроме чтения сказок не могла ничем заниматься. Миссис Лейси страдала почти так же, как и ее подопечная, только не так показывала это. Головная боль почти не покидала гувернантку, и Кейт посылали на вечерние прогулки с Жозефиной. Потом наступила пора отпусков, город опустел, и миссис Лейси уехала с сыном на каникулы.

Именно это время Кейт так надеялась провести с семейством Вардур, но тут-то и дали себя знать «последствия ее глупостей». Все невинные небылицы, которые Кейт рассказывала о Вардурах, ее уверения в том, что там ей всегда дозволялись разные безумные неосторожности, шумные и слишком резвые игры с мальчиками и т. д. — все это привело теток к убеждению, что юной графине не подобает находиться в столь дурном окружении и что отпускать ее в Олдбороу не следует.

Но это было лишь одно из «последствий». Второе (и не менее тяжелое для Кейт) тоже не заставило долго себя ждать. Лапоэры просили у леди Барбары позволения брать Кейт по праздникам к себе, но строгая тетка, боясь, что непоседливый ребенок может попасть снова в неприятную историю, посчитала, что не стоит позволять племяннице такие поездки до тех пор, пока она совершенно не исправится и не научится вести себя.

Отвергнув приглашение Лапоэров, леди Барбара совершила почти подвиг. На самом деле ей гораздо приятнее было бы остаться вдвоем с Джейн, чем присматривать за несносной племянницей в отсутствие гувернантки. Частые прогулки за город утомляли сестер, а Кергвентский замок, куда они при жизни брата и племянника раньше уезжали на все лето, теперь для них не существовал. Что также не прибавляло их сердцам особой любви к юной графине.

Вместо Кергвента старые девы отправились в Борнмут. И тут, как только Кейт немного побегала по морскому берегу, ее головокружения совершенно прошли. Тетка Барбара отпускала племянницу обычно с Жозефиной. Последняя считала место прогулки между сосновым бором и морем слишком мрачным и диким, но сердце Кейт при виде его трепетало от радости так же сильно, как прошедшей зимой в Олдбороу, когда она играла в снежки. Девочка смело подбегала к воде и могла без конца рассматривать беспокойные волны и серый силуэт лежащего напротив острова Уайт.

По возвращении с прогулки смуглые щеки Кейт пылали румянцем, глаза ее оживлялись, и обе тетки, улыбаясь друг другу, любовались ею. Леди Джейн целовала ее, а леди Барбара приговаривала:

— Вот что значит правильный режим!

Нужно заметить, что она посчитала необходимым изменить распорядок дня. До и после утреннего чая Кейт гуляла, потом леди Барбара заставляла ее прочесть одну главу из Библии и садилась с ней за фортепиано. Теперь музыка давалась Кейт гораздо лучше. Девочка побаивалась тетку и не позволяла себе отвлекаться в ее присутствии, как бывало прежде при бедной миссис Лейси. Хоть леди Барбара и находила Кейт неспособной к музыке, и за фортепиано девочка была скорее похожа на машину, чем на музыкантшу, но все-таки уроки шли успешно, и Кейт понемногу подвигалась вперед.

После занятий, до полудня, когда еще не было сильной жары, девочку опять выпускали на воздух, а потом она садилась за французское и английское чтение, затем полчаса занималась рукоделием. После этого следовал обед и прогулка с тетками. Леди Джейн выкатывали в кресле, а леди Барбара прохаживалась с ней. Это последнее было довольно скучно, и, когда тетки возвращались домой, Кейт позволялось оставаться на воздухе с Жозефиной до тех пор, пока не стемнеет. В дом она входила только для того, чтобы выпить чашку чаю. К концу дня девочку так клонило в сон, что о лорде-канцлере думать ей было некогда.

Вскоре юной графине было позволено еще одно удовольствие — надев большой передник, рыться в песке. Девочка принялась с увлечением строить замки, возводить скалы, представляла кораблекрушение, сопровождая все это великолепными рассказами. Иногда она собирала раковины или садилась на землю и читала любимые книги.

Правда, она с грустью посматривала на весело игравших неподалеку детей: на мелководье барахтались крепкие малыши, маленькие девочки в шляпках несли наполненные чем-то корзинки, мальчики брали приступом какой-нибудь воображаемый замок… Но все эти развлечения для Кейт были недоступны: ей было позволено гулять по берегу с Жозефиной с условием, что она не будет играть ни с кем из детей. Сколько речей мысленно сочинила девочка, чтобы предостеречь тех, кому хотелось бы получить высокий титул и положение. В одном Кейт была убеждена твердо: графиням не позавидуешь!

Однажды утром, спустя неделю после их приезда в Борнмут, Кейт, читая полученное от Сильвии письмо, вдруг радостно подняла голову:

— Тетя Барбара! Знаете, кто сюда приедет? Элис и Сильвия-Джоанна! Мне можно будет с ними играть? Пожалуйста, тетя!

— О ком вы говорите? — спросила серьезно тетка.

— О племянницах дяди Вардура, двоюродных сестрах моей Сильвии. Они одних со мною лет и, должно быть, веселые, хотя Элис, кажется, больна. Позвольте мне играть с ними, — сказала Кейт, и на ее глазах показались слезы.

— Я сначала взгляну на них, а потом решу.

— Ох!.. Жить здесь возле двоюродных сестер Сильвии и не играть с ними? Пожалуйста, тетя Барбара!

— Кэтрин, пора вам знать, что своим нетерпением вы только дурно меня к ним расположите. Мне нужно их узнать сначала!

Кейт уже успела приобрести достаточно опыта, чтобы после таких слов тетки не пускаться с ней в разговоры. Но мысль о сверстницах, о свободной болтовне с ними и о настоящих играх, а вместе с тем боязнь, что все это будет ей запрещено и что поэтому Вардуры будут считать ее гордой и надменной, — все это ввергло ее в довольно жалкое состояние. В музыке девочка делала промахи в самых простых упражнениях, в чтении без конца ошибалась, а когда тетка сделала ей выговор, она уже не выдержала и залилась горькими слезами. Кейт не забыла того вечера, который кончился так ужасно, а потому твердо решила не повторять прежней глупости, но несмотря на это, даже напрягая все силы, чтобы сдержаться, сквозь рыдания было слышно:

— Ах, тетя Бар… бар… ра!.. Я не… мо… гу… у… дер… жать… ся!

Леди Барбара на этот раз не рассердилась и даже не посмотрела строго на Кейт. Она увидела, что племянница действительно старается сама себя остановить, и почти нежно сказала ей:

— Ничего, ничего, душа моя!

Тут из своей комнаты, получасом ранее обычного, вышла леди Джейн. Леди Барбара взглянула на сестру и, будто оправдываясь, поспешила пояснить:

— Я не сердилась, Джейн, право, не сердилась!

Смутно понимая, в чем дело, Кейт бросилась к тетке Джейн, спрятала лицо в ее коленях и, изредка всхлипывая и чувствуя руку, ласково гладившую ее волосы, перестала плакать. Вытирая лицо, она прислушалась к разговору теток.

— Я сама точно так же не могу с собой сладить… Ты помнишь, что говорила леди Лапоэр… И доктор тоже… Раздражительная, нервная натура… Доходит до истерики!.. — слышался голос леди Джейн.

— Несчастный характер… неприятное сходство… Я ведь старалась дать ей почувствовать, что не сержусь, и она долго боролась с собой, чтобы удержаться! — говорила леди Барбара.

Немного ободренная этими словами, Кейт приподняла голову, а леди Джейн, целуя ее в лоб, повторяла:

— Душа моя! Тетя Барбара на вас не сердилась. Не сердилась.

— Конечно, нет! — сказала, в свою очередь, леди Барбара. — Не сердилась потому, что заметила, как вы удерживались от слез.

Кейт осмелилась привстать.

— Да меня совсем не слова тети Барбары заставили плакать, я просто беспокоюсь насчет Элис и Сильвии-Джоанны, — пробормотала она тихо.

Тетя Джейн приласкала девочку, и та продолжила смелее:

— Меня огорчает не только то, что я не буду с ними играть, хоть мне и очень хочется. Ведь нехорошо быть гордой и неблагодарной и показывать презрение к своим двоюродным братьям и сестрам!

Слова эти были похожи на те речи, которые Кейт сочиняла и обычно оставляла про себя. С тетками она никогда так не говорила. Но сейчас все это было сказано без раздражения, и леди Барбара ответила:

— То, что вы говорите, Кэтрин, справедливо. Но никто и не желает того, чтобы вы были горды и неблагодарны. Мы не хотим лишить вас удовольствия видеться с детьми Вардуров, но прежде я должна познакомиться с их матерью. И не могу вам дать позволения сблизиться с ними, пока не узнаю, какие это дети. Многое будет зависеть от вас. Я должна быть уверена, что вы будете вести себя с ними прилично.

Кейт почувствовала облегчение и глубоко вздохнула. Никогда еще она не была в таких хороших отношениях с теткой, девочке даже показалось, что они друг друга наконец поняли. Теперь ее обуял страх: а удачным ли будет ее знакомство с Вардурами?

В течение двух или трех дней Кейт рассматривала всех девочек на берегу, надеясь найти среди них ту, которая была бы похожа на Сильвию.

И вот однажды утром, когда она только оделась, а тетка Барбара ожидала в гостиной свою сестру, послышался легкий стук в дверь и доложили о миссис Вардур.

Вошла дама небольшого роста, с приятным лицом, в трауре, и с ней маленькая девочка, примерно одного возраста с Кейт.

После взаимных приветствий и поклонов тетка Барбара подозвала Кейт.

— Вот моя племянница, — объявила она, — подойдите, душа моя, и скажите что-нибудь миссис Вардур.

Кейт всегда робела перед незнакомыми людьми, поэтому сейчас она скорчила самую неприятную мину и свои приветствия пробормотала так нелюбезно и холодно, что леди Барбара поспешила вмешаться.

— Моя племянница с большим нетерпением ожидала вас! — сказала она.

Девочки подошли после этого к окну и стали молча и пристально смотреть друг на друга исподлобья.

Сильвия-Джоанна Вардур нисколько не была похожа на свою тезку Сильвию из Олдбороу. Это была худенькая девочка с кротким, но невыразительным лицом. Кейт удивило то, что Сильвия была гораздо наряднее, нежели она сама, даже в нынешнем своем положении. Ее собственное холстинковое платье, с большой пелеринкой, было почти такое же, какое она носила в Олдбороу, за исключением огромного количества белой тесьмы, которой оно было отделано. Большая круглая шляпка, защищавшая от солнца ее лицо, тоже напоминала ту, которую она носила дома. А на головке Сильвии-Джоанны красовалась маленькая шапочка без полей, обшитая широкой полосой синего бархата, за которой почти не было видно белой соломки шляпы. Кроме того, на ней была надета шелковая кофточка и шелковое платьице с синими же полосками, отделанное оборками.

Нарядный туалет девочки привел Кейт в смущение, поэтому она, нахмурившись, легонько постукивала рукой по подоконнику и, будто бы глядя в окно, рассматривала Сильвию-Джоанну.

В то же самое время взрослые дамы, хоть и не сидели молча, но тоже испытывали некоторую неловкость. Миссис Вардур слышала о том, что леди Барбара была грозной и надменной особой и поэтому ее побаивалась. А леди Барбара не была из тех, кто с первой улыбки умеет расположить к себе собеседника.

Обменявшись несколькими фразами, не имевшими никакого значения, миссис Вардур решилась сказать, что брат ее покойного мужа (преподобный Вардур из Олдбороу) очень беспокоится насчет здоровья леди Кергвент. Леди Барбара ответила, что теперь ее племянница совершенно здорова и что ей была необходима только перемена климата. Тогда разговор перешел на вторую дочь миссис Вардур. Гостья рассказала, что она приехала в Борнмут только из-за здоровья Элис. Потом они немного поговорили о купании, о прогулках, о погоде, и наконец миссис Вардур поднялась с места и, сказав, что не хочет более задерживать леди Барбару, начала прощаться. Кейт, пристально глядя вслед Сильвии, чувствовала, что опять была глупее обычного.

Когда гости уехали, тетка выговорила Кейт за то, что она неприлично себя вела и была холодна с гостями. Племянница слушала ее, повесив голову, но она совершенно не могла разговориться с незнакомой девочкой при старших, если та не заговорит первой, как дети Лапоэров. Кейт чувствовала, что все было бы иначе, окажись она со своей гостьей наедине.

Впрочем, тетка заметила, что Вардуры имеют достойный вид и кажутся ей добрыми людьми.

— Я ничего не имею против того, чтобы вы во время ваших прогулок подходили к этой девочке. До тех пор, конечно, пока я не замечу, что вы от этого делаетесь необузданной.

— Ах, благодарю вас, благодарю вас, тетя! — воскликнула Кейт, сопровождая слова эти таким необыкновенным прыжком, который не обещал сдержанности в будущем.

Леди Барбара, однако, вспомнив, должно быть, собственное детство, не рассердилась.

— Очень странно только, — прибавила она, — что вы были так нелюбезны, когда гостья ваша была здесь. А теперь, когда ее нет, от радости выходите из себя. Впрочем, не будьте с ней слишком фамильярны. Помните, что Вардуры вам не родня, и называть их просто по имени я вам запрещаю!

Радость в глазах Кейт погасла. Титул «леди Кергвент» казался ей, во-первых, более подходящим для взрослой замужней женщины, а во-вторых, стесняющим свободу и детское веселье, на которое она так рассчитывала. Впрочем, тетка дала ей в этот день несколько приятных разрешений, поэтому Кейт не могла назвать ее сердитой или злой, но по-прежнему считала слишком гордой и надменной.

Может быть, Кейт и была права, но только потому, что дети не всегда понимают, в чем заключается настоящая дружба и уважение. Ведь они зависят только от достоинств человека, а не от того, как его называют.

Новоприезжая дама была женой покойного брата преподобного Вардура, она жила со своей семьей довольно далеко от церкви Святого Джеймса. Мэри ездила иногда к ним с отцом, но остальных детей туда не брали. Этой родне не нравилось, что Кейт осталась на руках у священника после смерти его жены, тогда как все заботы о воспитании девочки или о помещении ее в сиротский приют должны были бы принять на себя более именитые и богатые родственники. Еще большее возмущение вызвал тот факт, что преподобный Вардур, вместо того чтобы послать своего сына Эрмина в университет, отдал его в контору мистера Брауна — только для того, чтобы не отпустить от себя сиротку. Но больше всего Вардуры негодовали, когда Кейт получила графский титул и огромное наследство, а приемный отец не сделал даже попытки оставить девочку у себя и получить таким образом большую сумму денег на ее воспитание.

Следующая встреча Кейт с миссис Вардур произошла через несколько дней после визита последней к сестрам Умфревиль. Юная графиня увидела своих новых знакомых на берегу. Миссис Вардур катила большое кресло, в котором сидела Элис, рядом с ней шла одетая в простое платьице Сильвия-Джоанна. Кейт остановилась, чтобы им поклониться, но тут же, застеснявшись, принялась выводить кончиком зонтика узоры на песке. Миссис Вардур, сконфуженная не меньше Кейт, сама подошла к девочке и пригласила ее на совместную прогулку.

Дело, впрочем, все-таки не ладилось: кроме миссис Вардур, задававшей только отрывочные вопросы об Олдбороу, никто ничего не говорил. Кейт отвечала коротко и конфузилась еще больше, боясь показаться гордой и нелюбезной. Она чувствовала себя скованной и не могла ни взглянуть, ни двинуться свободно.

Немного свободнее Кейт почувствовала себя, когда привела своих новых подруг к тому месту, где так часто сооружала из песка озеро Кэтрин, на ходу растолковывая им, почему эта ямка должна и могла быть озером Кэтрин.

— Озеро Кэтрин — это значит ваше? А где же будет мое озеро — озеро Сильвия? — поинтересовалась Сильвия-Джоанна, поняв наконец по голосу и манерам Кейт, что имеет дело с такой же девочкой, как и она сама.

— Какой вздор! — резко ответила Кейт. — Разве вы никогда не слышали об озерах в Шотландии?

— Конечно, слышала: Ломонд, Кэтрин, Морар… Но за игрой я о географии никогда не вспоминаю.

— Да это не из географии, это из «Девы на озере»!

— А что такое «Дева на озере»? Какая-нибудь игра? — спросила Сильвия-Джоанна.

— Боже мой! Разве вы не читали «Деву на озере», поэму Вальтера Скотта?

— Ах, ну как же! Я учила это в хрестоматии, но стихи я ведь тоже только за уроком помню.

— Да разве это урок? Это прелестная поэзия! Неужели вы не любите стихов? — воскликнула Кейт.

— Стихи я люблю больше других уроков, но, конечно, если они не слишком длинны и не слишком мудрены, — призналась Сильвия-Джоанна.

Кейт подумала, что за этот поэтический восторг ей бы здорово досталось от Эрмина и Чарли, которые бы от души посмеялись: ведь стихи она любила никак не больше игр, возни и веселых сказок.

— «Дева на озере» — это поэзия и вместе с тем отличная история. Давайте в это играть! — предложила она, не вдаваясь в объяснения.

Тут миссис Вардур сказала, что Элис устала и должна вернуться домой.

Кейт осмелилась попросить разрешения оставить Сильвию-Джоанну с ней и ее француженкой-горничной. Беседа девочек оживилась.

— И как же играть в «Деву на озере»? — спросила Сильвия-Джоанна.

— Сейчас я вам все растолкую. Представьте себе, что я царь, переодетый в рыцаря, а вы будете Елена…

— Ох, мне не хочется быть Еленой! У меня была прескверная нянюшка, которая нас била, ее тоже звали Еленой…

— Ну и что? Та, про которую сейчас речь, Елена Дуглас, изгнанная отцом на какой-то остров. Вы будете Елена, а Жозефина будет ваш старый арфист. Она, правда, говорит по-французски, но вы ведь понимаете? Вот и хорошо. Значит, я пойду на охоту, собьюсь с дороги, а моя верная собака умрет от усталости. Как только вы услышите, что я затрублю: «ту-ту-ту», сразу начинайте качаться, как в лодке… А потом уж я вам скажу, что надо делать дальше!

С этими словами Кейт в восторге умчалась. Тут начались жалобные речи над верной собакой, блуждание по лесу, наконец, приложив кулак ко рту, она затрубила изо всей силы. Труба подходила все ближе и ближе…

Что же увидела Кейт? Бедную Елену в слезах и старого арфиста, который ласково утешал ее, старательно выговаривая английские слова:

— Миледи, вы не следовать плакать, мой дорогой девочка…

Изумленная Кейт принялась расспрашивать, в чем дело. Сильвии-Джоанне не хотелось, чтобы ее называли Еленой!.. К тому же она полагала, что отправлять ее в изгнание жестоко, а просто так раскачиваться на берегу считала и вовсе неприличным…

— Ну хорошо, — сказала Кейт серьезно, — давайте играть во что-нибудь другое.

— Давайте, только в какую-нибудь хорошую игру.

— А что вы называете хорошей игрой?

— С Элис мы часто катаем серсо[17]!

— Это скучно! Придумайте что-нибудь другое!

— А еще мы играем в мячик. Жаль, что у нас его здесь нет!

— Почему же нет?

Кейт вынула из кармана батистовый носовой платочек, положила в него пучок водорослей и принялась перевязывать длинной морской травой.

— Это вовсе не трава, а старый шнурок от корсета, который бросила русалка, — заявила она. — Наверное, она оторвала его, рассердившись на свою бабушку, которая заставляла ее всегда приносить на хвосте много раковин от устриц…

— Русалок не бывает! — сказала Сильвия-Джоанна, серьезно глядя на свою новую подругу.

Совсем не этого ожидала Кейт от знакомства с Сильвией-Джоанной. Эта девочка нисколько не была похожа на свою кузину из Олдбороу и ничем не напоминала Аделаиду и Грейс Лапоэр.

Впрочем, видясь друг с другом каждый день, девочки сошлись ближе и подружились. Опасности, что Кейт увлечет новую знакомую своей резвостью и бесшабашностью, не было. Сильвия-Джоанна берегла свои платья и вечно боялась их замарать. Любимейшим ее занятием было рассматривать наряды, когда она гуляла на публике возле кресла Элис.

Она ужасно гордилась тем, что маленькая графиня играет только с ней одной, хоть ей и доставалось от Кейт немало мучений: подруга заставляла ее бегать наперегонки, оглушала громкими рассказами о различных вещах, вычитанных в книгах, тащила в сосновый лес, где так легко разорвать платье, приглашала рыться с ней в мокром песке…

Кейт привязалась к Сильвии-Джоанне и стремилась к ней при всяком удобном случае как к единственному созданию, с которым ей было позволено играть и болтать. Впрочем, оказалось, что бедная больная Элис для разговоров и для сидячих игр подходила куда больше, чем ее сестра. С Элис, очень много читавшей, Кейт было о чем поговорить, в особенности, когда она своей веселостью выводила больную из состояния обычной меланхолии. Преодолев некоторую боязнь сблизиться с ребенком, до такой степени на нее непохожим, юная графиня начала понимать всю доброту, кротость и терпение Элис. Вскоре Кейт перестала бегать по пляжу, пока больную не увозили домой, а все свое свободное время использовала для рисования картинок, которые потом, сопровождая разными историями, объясняла обеим сестрам, сидя с ними в сосновой роще. Забава эта продолжалась до конца пребывания их в Борнмуте.

Когда вечера сделались длиннее, Кейт успевала приготовить четыре-пять картинок в день. Они представляли похождения одной очень милой маленькой девочки Гильды, родители которой погибли при крушении поезда на железной дороге (картинка, изображавшая этот случай, была вся испещрена красными и желтыми пятнами, которые должны были означать кровь и огонь). Милая девочка совершала разные похвальные поступки: занималась воспитанием братьев и сестер, сама учила их, содержала в порядке дом.

Сильвия-Джоанна надеялась, что прекрасная Тильда в награду за примерное поведение получит титул графини.

— Это может случиться только в том случае, если все ее братья будут убиты, — возразила Кейт.

— Да ведь это просто сказка, — отмахнулась Сильвия-Джоанна, — а в сказке все можно устроить по-своему!

— Во всякой игре должна быть правда! — не сдавалась Кейт.

Сильвия-Джоанна продолжала настаивать, и тогда Кейт в сердцах выпалила:

— Да никогда в жизни я не пожелаю Гильде такой пакости!

Элис и Сильвия-Джоанна были совершенно поражены таким неприличным словом!

Время, проведенное у моря, было счастливым для Кейт, если не считать нескольких неприятных моментов, которые так или иначе были связаны с Сильвией-Джоанной.

Новая подруга Кейт принадлежала к числу тех детей, которые никак не могут обойтись без того, чтобы не целовать постоянно своих друзей, называя то «душечкой», то «голубушкой». Миссис Вардур понимала, что эти постоянные ласки навязчивы и неприличны и что леди Барбаре не понравится, если Сильвия-Джоанна по привычке будет вешаться на шею маленькой графине. Поэтому она запретила дочери все эти излияния любви, разрешив только один поцелуй при встрече и один при прощании.

Сильвии это было неприятно, и она, нарушая приказ матери, то и дело обвивала руками талию Кейт. Юная графиня сначала противилась этому, такое непослушание казалось ей невозможным. Но мало-помалу Кейт поддалась Сильвии-Джоанне и позволяла ей целовать себя, хоть страх быть пойманной и не оставлял ее.

То же самое было и с обращением. Сильвия-Джоанна называла Кейт разными ласкательными именами: «душечкой», «кошечкой», но никогда не «графиней». Кейт была вынуждена сообщить ей, что тетка Барбара не терпит фамильярности и поэтому подруга не должна называть ее просто Кэтрин или Кейт. Сильвия-Джоанна сначала расплакалась от обиды, но на следующий день повеселела и объявила, что отныне она будет звать дорогую леди Кергвент просто К., так как К есть первая буква ее имени и фамилии.

Кейт не оценила выдумки подруги. Все внутри ее возмутилось, и она сообщила Сильвии-Джоанне, что такое название еще больше не понравится теткам и она вынуждена от него отказаться.

Впрочем, сказать-то она так сказала, но когда подруга устремила на нее свои полные упреков и слез глаза, Кейт показалось до того приятным быть так сильно любимой, что она разрешила Сильвии называть ее К.

Никто никогда не узнал ни об этих, ни о некоторых других незначительных непослушаниях, к которым Сильвия-Джоанна как бы подтолкнула Кейт. Жозефина, надзиравшая за девочками, не находила в подобного рода непослушании ничего дурного, а кроме нее некому было наставить подруг на путь истинный. Тетки юной графини не могли и предположить, что кроткая милая Сильвия-Джоанна заставит их племянницу уклониться от привычки говорить чистую правду — привычки, которая была лучшей чертой характера Кейт.

Миссис Лейси должна была приехать к своей ученице в Борнмут через шесть недель, однако по прошествии этого времени от нее пришло письмо, в котором гувернантка просила отсрочки на пятнадцать дней из-за болезни. Леди Барбара ответила, что все идет так благополучно, что миссис Лейси может не беспокоиться до их возвращения в Лондон, то есть до первого октября.

К концу сентября прибыло еще одно письмо. Бедная миссис Лейси тысячу раз извинялась за все причиненные ею хлопоты, сообщала, что ее сын и доктор настоятельно требуют, чтобы она отказалась от места гувернантки, и умоляла подыскать для юной графини кого-нибудь другого.

— Бедняжка! — сказала леди Джейн. — Я всегда думала, что ей у нас слишком тяжело, хоть должность и помогала ей решить денежные затруднения.

— Ей было бы проще, если бы она имела дело с другим ребенком, — ответила леди Барбара. — Если бы наша племянница оказывала своей гувернантке побольше внимания и уважения, это сделало бы ее жизнь счастливее… Но от Кэтрин трудно ожидать чего-то подобного!

Кейт рассердилась и надулась на тетку за такие слова. Гнев помешал ей раскаяться в том, что она действительно часто бывала невнимательна и недобра к бедной миссис Лейси. К тому же девочка любила перемены и надеялась, что новая бонна будет также добра и весела, как мисс Освальд — гувернантка Лапоэров.

Между тем миссис Вардур решила поехать на время в Лондон, чтобы посоветоваться с докторами относительно здоровья Элис. Это решение привело Кейт в восторг, и она принялась строить планы насчет совместных прогулок по Гайд-парку и разговоров за вечерним чаем. Кроме того, девочку не покидала надежда, что из Олдбороу приедет другая, дорогая ее сердцу Сильвия и присоединится к ним. Особенно обрадовало Кейт приглашение миссис Вардур провести вместе день рождения Сильвии-Джоанны, 21-го октября, и обещание в этот день съездить в Зоологический сад или, в случае дурной погоды, в музей.

Поэтому Кейт уже не так грустила, покидая море и сосновую рощу. Летя по железной дороге обратно в Лондон, она держала в руках красивый дорожный мешок, сделанный двумя ее приятельницами, глядя на который, леди Барбара насмешливо улыбалась. Мешок был наполнен множеством маленьких раковин, там же лежала книга и маленькая тетрадка, в которую Кейт торопливо что-то записывала всякий раз, когда поезд останавливался.

Желая убедить Сильвию-Джоанну в том, что, не будучи графиней, можно ощущать себя гораздо счастливее, Кейт хотела выразить эту мысль стихами. Она знала наизусть басню о маргаритке, и ей представилось очень удачным заменить известную всем маргаритку, жалеющую о своем переселении, колокольчиком. Стихи должны начинаться описанием колокольчика, голубые цветки которого свободно колышет ветерок; потом бедный колокольчик пересаживают в оранжерею и отдают на попечение садовников, желая превратить его в высокий и красивый цветок. Здесь можно было нарисовать прекрасную картинку к стихам, из этого вышел бы отличный подарок ко дню рождения Сильвии-Джоанны, который будет гораздо лучше купленного.

Размышляя таким образом, юная графиня и не заметила, как очутилась опять дома, в Лондоне. Едва она вступила в дом на Брутон-стрит, хорошее расположение духа вдруг оставило ее, точно в старых углах таились все ее дурные помышления и чувства. Кейт немного погоревала о миссис Лейси, когда, вбежав в классную комнату, не обнаружила там ее привычной доброй улыбки, а потом вновь вспомнила о колокольчике и начала рыться в книгах, отыскивая картинку, с которой можно было бы его срисовать.

В это время в комнату заглянула леди Барбара и, увидев разбросанные на полу книги, приказала немедленно их убрать и переодеться. Кейт повиновалась и, оступившись, полетела вниз, цепляясь платьем за все старые гвозди и отрывая оборку. Неудивительно, что тетка осталась недовольна девочкой.

Леди Барбара искала гувернантку, но такой, какую ей хотелось, найти в один день было трудно, поэтому пока она решила сама присматривать за Кейт и преподавать ей некоторые предметы.

Оттого ли, что леди Барбара не понимала, что можно было требовать от маленькой девочки, оттого ли, что Кейт слишком любила похвалы, только эти ежедневные уроки сделались для юной графини пыткой. Хоть Кейт и любила их почти все, но она выходила из терпения с самого начала урока. Тетка Барбара, как казалось Кейт, придиралась к каждой мелочи: то приказывала сидеть ровно, то заставляла выговаривать слова повнятнее, то вдруг напоминала ей о вчерашней ошибке, то сетовала, что Кейт могла бы приготовить урок еще лучше…

Все это отбивало у девочки всякую охоту учиться, она была так уверена в том, что ею в любом случае будут недовольны, что, впадая в мрачное бездействие, нисколько не заботилась о том, чтобы избежать замечаний. Кейт злилась на тетку и временами забывала о чувстве долга и послушания.

Леди Барбара не могла проводить с племянницей все время, и, как только она скрывалась за дверью, Кейт менялась на глазах. Она тотчас же принимала разные небрежные позы или начинала болтать так, что ее нельзя было остановить. Постепенно у девочки вошло в привычку вести себя в присутствии тетки одним манером, а за спиной у нее — другим. Правда, сознание вины никогда не оставляло Кейт, но совладать с собой она не могла.

Вот что, бывало, делалось во время прогулок. Утром Кейт с Жозефиной было позволено гулять не иначе как в сквере, а после обеда они садились в экипаж и ехали кататься в парк, куда приезжала также леди Джейн, если чувствовала себя лучше. Гулять можно было только по самым уединенным дорожкам, и ни с кем не позволено было разговаривать. Естественно, и Кейт, и молоденькая француженка скучали.

Однажды Кейт потеряла ластик, который ей требовался для рисования, и Жозефина предложила выйти из парка и заглянуть в магазин, чтобы купить новый. Девочка понимала, что поступит нехорошо, если ослушается приказа тетки и согласится, но и выслушивать упреки леди Барбары по поводу потери ей не хотелось. И девочка решилась. Как несчастлива была Кейт впоследствии! Как боялась, чтобы у нее не спросили, где они были с Жозефиной! Как стыдилась того, что обманула всех!

А Жозефина, напротив, после этого раза сделалась еще смелее. Вскоре Кейт увидела, что Жозефина разговаривает сквозь чугунную решетку с каким-то мужчиной.

— Это нехорошо! — заметила она своей горничной.

— У миледи доброе сердце, она никому об этом не скажет, — рассмеялась Жозефина.

Мужчина после того продолжал каждый день приходить к ограде и однажды даже прошел часть дороги с ними. Кейт это очень обидело тогда, и ей захотелось даже пожаловаться теткам.

Жозефина же решила, что ходить по скверу целое утро скучно, и повела Кейт по более многолюдным и оживленным улицам. Бедная Кейт! Она тяготилась сокрытием правды и непослушанием теперь гораздо меньше, чем в первый раз. Увы, она постоянно стала вести себя дурно!

Когда басня о колокольчике была почти готова, Кейт решила переписать стихи и перерисовать рисунки в маленький красивый альбом.

— Тетя Барбара, пустите меня, пожалуйста, завтра в магазин! — попросила она.

— Я не смогу вас отвести туда, потому что приглашена в другое место, — ответила та.

— Разве я не могу пойти с Жозефиной? — нахмурилась девочка.

— Конечно, нет; во-первых, я ей вас не поручу, а во-вторых, вы вместе купите какую-нибудь дрянь.

— Я не для себя. Мне нужно приготовить подарок для Сильвии-Джоанны, которая была с нами в Борнмуте!

— Нет. Мне совсем не нравится эта манера обмениваться подарками.

— Ах, тетя Барбара! Ведь я же пойду к ней на чай в день ее рождения. Проведу там целый день, потом мы съездим посмотреть Зоологический сад. Все это так хорошо устроилось, вот только подарка у меня пока нет! И если завтра вы меня не отпустите в магазин, я не успею его приготовить!

— Приставанием вы ничего не добьетесь! — отрезала леди Барбара. — Я уже объяснила, что не могу идти с вами завтра, и вы должны это понять и замолчать.

— А как же день рождения, тетя Барбара?

— Я уже все сказала, Кэтрин! Словно вы не знаете, что после этого разговаривать не о чем! Извольте заняться географией!

Кейт надулась. Крупная слеза скатилась на географический атлас, прямо на красную полоску границы Северной Америки. Кейт хотела стереть каплю носовым платком, но сделала только красное пятно возле самого Зеленого мыса. В прежнее время это испугало бы девочку, но теперь она просто положила на пятно книгу, чтобы тетка не заметила.

Леди Барбара, занимаясь чтением письма, действительно ничего не видела. В это время в дверь классной комнаты постучали, и вошел мистер Мерсер, доктор, два раза в неделю навещавший леди Джейн.

— Вы меня ищете, мистер Мерсер? Я сейчас иду! — встревожилась леди Барбара.

— Нет, не беспокойтесь, — ответил доктор. — Я хотел только взглянуть на юную графиню. Леди Джейн считает девочку не совсем здоровой.

Кейт обрадовалась неожиданному перерыву в занятиях и приготовилась к осмотру. Мистер Мерсер был добрый старичок, не очень искусный врач, но так давно уже лечивший всю семью, что считался обеими сестрами Умфревиль за близкого знакомого.

— Ах, помилуйте! Она совершенно здорова! — ответила леди Барбара, насмешливо улыбнувшись.

— Да, кажется, ничего существенного! — засмеялся доктор, заглядывая в ясные глаза Кейт. — Были ли у вас головокружения в последнее время, а? Или они у вас случаются только, когда вы вздумаете покружиться на одном месте, а потом присесть на пол и сделать юбками огромный пузырь?

— Я теперь не могу этого делать, потому что мои платья слишком коротки! — ответила Кейт, всегда готовая откликнуться на любую шутку.

— А кошмары больше не мучают?

— Нет, с тех пор, как я съездила в Борнмут, их не бывает!

— Покажите-ка язычок!

Кейт с удовольствием высунула пунцовый кончик своего узенького язычка, зашевелила им быстро, как зверек, и так смешно, что доктор расхохотался.

— Благодарю вас, леди Кергвент! — сказал он. — Приятно видеть людей, обладающих таким прекрасным здоровьем! Не желаете ли принять полную ложку касторового масла, а?

Кейт засмеялась, сделала гримасу и покачала головой.

— Хорошо! — усмехнулся доктор, отпустив ее. — Пойду успокою леди Джейн, ничего опасного у ее племянницы нет.

— Ничего, кроме непослушания и упрямства! — прибавила леди Барбара, когда Кейт снова уткнула голову в атлас. — А жертвой всего этого становится моя сестра. Она так огорчается, когда бранят этого ребенка!

— Да, она очень любит девочку, — кивнул доктор.

— В том-то и дело. Джейн готова все шалости племянницы объяснять болезнью. И совершенно не выносит, когда я делаю ей выговор. Ради сестры я спускаю Кэтрин разные вещи, которые не должна бы спускать. А это наносит воспитанию ребенка непоправимый вред!

— Мне показалось, что нервы леди Джейн сегодня особенно расстроены, — сказал мистер Мерсер, — но я приписываю это скорому возвращению полковника.

— Да, — согласилась леди Барбара, — разумеется, с одной стороны, его возвращение будет для нас большой радостью, но с другой… Ему придется выйти в отставку, так и не получив генеральского чина.

— Ведь он делает это для здоровья сына, не так ли?

— Какой бы ни была причина, все равно очень жаль. Мальчик не поправляется от ран. Джайлзу следовало бы отправить его домой с матерью, а самому остаться в Индии еще на несколько месяцев и дождаться повышения.

— Когда вы его ждете?

— Судя по последнему письму, он должен быть здесь через две недели. Все зависит от здоровья его сына Энтони. Я бы и сама хотела поточнее знать о времени их приезда, потому что неизвестность плохо сказывается на здоровье сестры. И как назло на это время мы остались без гувернантки! Другой ребенок постарался бы в таких обстоятельствах быть внимательнее и прилежнее, но Кэтрин… Ее поведение просто невыносимо!

Услышав подобный разговор, иной ребенок подумал бы о том, чтобы сделаться послушнее и не доставлять лишних хлопот старшим. Кейт же пришла лишь к заключению, что со стороны леди Барбары нехорошо обвинять ее в болезни тети Джейн и что очень, очень жестоко не пускать ее в магазин.

В этот день леди Джейн не выезжала, и в двенадцать часов тетка Барбара, высадив Кейт с Жозефиной в парке, поехала в экипаже дальше, назначив место, где заберет их на обратной дороге.

Кейт с досадой посмотрела тетке вслед.

— Как несправедливо и жестоко было запретить мне пойти в магазин! Мне так нужен альбом! Кабы можно было зайти в магазин купить альбом. Как это жестоко запрещать! — начала жаловаться Кейт.

— Ха! — фыркнула горничная. — Да разве мы не можем сами пойти в магазин? Времени у нас предостаточно. Миледи велела нам гулять до четырех часов, а за это время мы успеем обойти пол-Лондона!

Кейт испугалась такого предложения. Она сознавала, что оно дурно, но Жозефина, не дожидаясь ответа нерешительной девочки, уже распоряжалась по-своему.

— Миледи об этом никогда не узнает! — сказала она и за руку вывела Кейт из парка.

Через мгновение они уже оказались на большой улице и садились в кэб. Желание иметь красный альбом с позолотой было очень сильным, но, ослушавшись приказа тетки, Кейт чувствовала себя несчастной. Пока кэб вез их по Пикадилли-стрит[18], чувства и мысли Кейт путались, в ее душе боролись страх и торжество. Она ничего не видела, ничего не понимала.

Красивые магазины со стеклянными дверями должны были бы порадовать Кейт, но ее испуг и смятение были слишком велики. Вытаращив глаза и ища одни альбомы, она так быстро шла по галерее, что Жозефина даже дернула ее за платье:

— Не бегите так, миледи, не то вас примут за сумасшедшую, — прошептала она. — Ах, посмотрите-ка, что за чудесная шляпка!

— Пойдемте дальше, Жозефина, — говорила нетерпеливо Кейт.

Но не так-то легко было сдвинуть с места ветреную француженку. Она застывала перед каждой витриной, где были разложены платья и узоры для вышивания, долго разглядывала и критиковала их. Кейт, боясь потеряться в толпе, не отходила от своей горничной и только дергала ее за руку.

Наконец они подошли к прилавку, на котором были разложены принадлежности для письма. Пересмотрев несколько альбомов, Кейт решила купить красный, не совсем такой, какой она представляла себе в воображении, но девочка слишком трусила, чтобы искать другой магазин. На ее глаза уже навернулись слезы, и Жозефина, опасаясь, как бы юная графиня не расплакалась по-настоящему, вышла наконец из рядов.

Было без четверти четыре. Несмотря на уверения Жозефины, что леди Барбара никак не будет в назначенный час на месте, сердце Кейт трепетало от стыда и страха быть уличенной.

Она умоляла горничную поторопиться, но Жозефина продолжала уверять свою подопечную, что они приедут вовремя. Пока они возвращались к парку в кэбе, все встречные экипажи казалась Кейт похожими на карету тетки Барбары, и девочка вздрагивала от ужаса.

Наконец лошадь остановилась на таком расстоянии от парка, какое француженка сочла безопасным, и, расплатившись с извозчиком, они пошли по боковой дорожке; Жозефина уговаривала юную графиню не бежать, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания.

У самой ограды Кейт увидела знакомый экипаж. Видела их леди Барбара или нет, неизвестно. Тетка не произнесла ни единого слова, но казалась несколько удивленной и сидела очень прямо, с поджатыми губами и вздернутым вверх подбородком. Кейт села с ней рядом и еще больше забеспокоилась. Она взглянула на Жозефину, сидевшую напротив нее, но лицо горничной в маленьком чепчике было как всегда спокойным и безмятежным, и девочка ничего не могла на нем прочесть.

Молчание, сомнение и недоумение были невыносимы. Кейт хотелось заговорить, но ей не хватило храбрости. Наконец экипаж свернул на Брутон-стрит и остановился.

Тетка, вместо того чтобы идти наверх, открыла дверь в классную и позвала Кейт туда. Девочка поняла, что это значит.

— Леди Кергвент, так как вы отданы на попечение Мне, я считаю своей обязанностью заставить вас слушаться, — начала тетка. — Скажите, где вы были?

В строгом, но тихом голосе леди, в ее темных глазах было что-то такое, чего Кейт боялась гораздо больше молнии. Привычка говорить правду одержала верх, и девочка не стала лгать и изворачиваться.

— В магазине, — едва слышно произнесла она.

— Несмотря на мой категорический запрет?

Облегчение, которое почувствовала Кейт, сказав правду, придало ей храбрости.

— Я знаю, что поступила дурно, — продолжила она. — Я не должна была этого делать, тетя Барбара. Я очень дурно себя вела все это время, кое о чем вы даже и не знаете…

— Говорите всю правду, Кэтрин! — сказала леди Барбара, и взгляд ее стал мягче.

Девочка ощутила еще большее облегчение и честно рассказала, как они с горничной ходили по магазинам, как часто гуляли по многолюдным улицам.

— Если бы не Жозефина, сама бы я туда никогда не пошла, — потупилась Кейт и прибавила чистосердечно: — Мне, правда, это нравилось, но я знала, что не должна была так делать.

— Да, Кэтрин, — нахмурилась леди Барбара серьезнее обычного, — я считала вас куда более правдивой…

— Но ведь я сказала вам правду! — воскликнула Кейт.

— Сейчас — да, но вы меня обманывали все это время. Вы, девочка, которая всегда была примером правдивости и честности!

— Нет, нет, тетя! — закричала Кейт, и глаза ее заблестели. — Я никогда ни одного лживого слова вам не сказала! Ни теперь, ни прежде… Я не обманывала вас никогда!

— Я и не говорю, что вы лгали. Но вы не оправдали доверия, которое вам оказывали, а это называется обманом!

Кейт, которая никогда не догадывалась о том, что тетка ей действительно доверяла, даже не думала, что в последнее время изменяет своей честности. Чувствуя себя глубоко оскорбленной и обиженной, она не стала просить прощения. Девочка сознавала, что ослушалась, но полагала, что тетка не вправе упрекать ее в обмане: ведь она ни словом не обмолвилась о том, что доверяет племяннице. Девочка безмолвно стояла перед леди Барбарой с пылающими щеками и поникшей головой.

— Я вас не наказываю, — сказала ей тетка. — Полагаю, что впоследствии вы раскаетесь и тем самым понесете достаточное наказание за свое поведение. Но я вижу, что за вами нужен более строгий надзор… А пока, хоть вы и не заботитесь о спокойствии тети Джейн, прошу вас сделать так, чтобы вся история эта до нее не дошла…

С этими словами тетка вышла из комнаты, а Кейт бросилась на диван и зарыдала. «Я не забочусь о тете Джейн? — думала она. — Да я люблю тетю Джейн, люблю ее в тысячу раз больше, чем тебя! Ты гадкая, злая старая ведьма! Но и я сама не лучше… Обманщица! Ах, я и правда становлюсь злодейкой! Ничего подобного дома я бы не сделала! Потому что там никто меня не портил, а тут… Этот высший свет извратил мою простоту! Теперь я пропадшая! Ах, Мэри, Мэри! Ах, папа, папа! Заберите меня домой!»

Наплакавшись вволю, юная графиня утерла слезы и тихонько спустилась по лестнице, радуясь тому, что никого не встретила и что не столкнулась даже с Жозефиной, которая бы могла заметить ее красные глаза.

Ее платье лежало на постели. Кейт ухитрилась переодеться самостоятельно и, так же крадучись, поднялась в классную комнату, где поскорее повернулась к камину, чтобы экономка, принесшая ей чай, не могла видеть ее лица.

Когда пришло время идти в гостиную, никаких следов слез на лице Кейт уже не было, чему во многом помогли книги с рассказами, которые всегда помогали девочке на время забыть о горестях и печалях.

Вечер прошел совершенно спокойно. Тетка Барбара перелистывала газеты и изредка зачитывала что-то вслух. Кейт, пряча глаза, читала книгу. Тетка Джейн несколько раз пыталась заговорить о Джайлзе и Эмили, его жене, но сестра старалась переменить разговор, чтобы не расстраивать больную.

Если бы Кейт повнимательнее присмотрелась к тетке Барбаре, то заметила бы по ее усталому голосу и утомленному взгляду, что тревога сегодняшнего дня причинила той сильную головную боль и что тетка страдала гораздо больше, чем ее дурно ведущая себя племянница.

Перед сном Кейт узнала еще кое-что о последствиях своего поведения. В комнате с подсвечником в руках стояла суровая миссис Бартли.

— А где же Жозефина? — удивилась Кейт.

— Ее отослали, миледи! — ответила Бартли.

Кейт вздрогнула и больше ничего не спросила. Девочка поняла, что, сказав тетке всю правду, она погубила Жозефину и что Жозефина назовет ее поступок предательством. Что станет теперь с бедной веселой француженкой? Неужели Кейт никогда больше ее не увидит? И все это оттого, что она была непослушной! Будет ли конец всему этому?..

Всю ночь Кейт снился лорд-канцлер в парике. Он гонялся за девочкой, чтобы упрятать ее под кресло верховного судьи. А где-то вдалеке слышался голос дяди Вардура, который хотел освободить ее. Ах, если бы сейчас оказаться возле него!

Найти горничную по вкусу леди Барбары было не легче, чем найти гувернантку, впрочем, тетка не особенно об этом и заботилась.

— Так больше продолжаться не может, и дело это уже решенное, — услышала как-то Кейт обрывок разговора тетки с мистером Мерсером.

Потом леди Барбара задала доктору какой-то вопрос касательно полковника Умфревиля и его жены.

— О нет, это совершенно невозможно! — послышался голос доктора. — Она не должна находиться в одном доме с больным!

После этого было еще сказано что-то о лорде-канцлере, о каком-то заведении. Все вместе это подстегнуло воображение Кейт и показалось девочке чем-то ужасным! Поэтому неудивительно, что юную графиню снова стали мучить по ночам кошмары.

Миссис Бартли, в отличие от Жозефины, никогда не задерживалась надолго в комнате Кейт. Она быстро и в почтительно строгом молчании раздевала юную графиню, расчесывала ей волосы, поспешно прибирала платье и уносила свечу тотчас же после угрюмого пожелания «спокойной ночи». Кейт в темноте и одиночестве, дрожа от страха, представляла себе все, чего боялась: лорда-канцлера, объятые пламенем здания, новый дом, куда кто-то хочет ее спровадить, чтобы ее титул мог перейти к дяде Джайлзу и его сыну.

Леди Барбара, видимо, сумела все-таки внушить Кейт страх к дяде Джайлзу — к этому суровому солдату, который привык к безусловному повиновению. Юная графиня даже собиралась спрятаться куда-нибудь, когда он приедет, но до этого несчастья девочку ждало одно удовольствие — день рождения Сильвии-Джоанны. И хоть купленный втихомолку альбом остался в кармане у Жозефины и Кейт стыдилась своей проделки, это не могло помешать ей провести время с приятельницами, которые обещали взять ее в Зоологический сад.

Со времени приезда в Лондон она не виделась с ними. Миссис Вардур с дочерями жила на окраине, где-то на Вестборн-роуд — так далеко от Брутон-стрит, что пешком туда не дойти. Кейт получила от подруг две или три записки, в ответ на которые послала им по почте несколько картинок. Мечты о счастливом дне рождения, о разговорах с Элис и Сильвией-Джоанной, казалось, придавали Кейт сил переносить скучные прогулки в сопровождении миссис Бартли и уроки с теткой Барбарой.

Просыпаясь по утрам, Кейт считала дни до 21-го октября. Наконец наступила суббота. Осталось потерпеть совсем немного, и в понедельник утром она вырвется из дома…

— Кэтрин! — сказала леди Барбара за завтраком. — Постарайтесь закончить свой рисунок сегодня же. Вот записка учителя рисования. Он пишет, что ему удобнее приехать в понедельник, вместо вторника.

— Но как же так, тетя? Ведь понедельник я проведу на Вестборн-роуд…

— Вот как? — подняла брови леди Барбара. — Я этого не знала.

— Это же день рождения Сильвии-Джоанны! И я с ними иду в Зоологический сад! — продолжала Кейт.

— А как, скажите на милость, вы могли условиться с ними, не спросившись у меня?

— Да это все уж было устроено в Борнмуте. Я думала, что вы знаете! Разве миссис Вардур не просила у вас позволения?

— Миссис Вардур говорила что-то о надежде видеть вас в Лондоне, но я не ответила ей ничего определенного. Я разрешила вам общаться с их семейством в Борнмуте, но не вижу необходимости поддерживать знакомство по возвращении в Лондон.

— То есть я не могу поехать к ним в понедельник? — глаза Кейт были готовы наполниться слезами.

— Конечно, нет. Вы потеряли мое доверие, я не могу на вас положиться. К тому же я не знаю, с кем вы можете там встретиться, и никак не могу позволить вам проводить время с кем попало…

— Ах, тетя Барбара! Тетя Барбара! Я же им обещала…

— Не нужно было обещать.

— Но ведь они будут меня ждать. Им будет очень досадно…

— Этому уж я не могу помочь. Они должны были обратиться ко мне и сначала спросить моего согласия…

— Да, может быть, — сказала Кейт, не теряя еще надежды, — миссис Вардур напишет вам нынче же. Если напишет, вы мне тогда позволите ехать?

— Нет, Кэтрин. Пока вы под моим надзором, я за вас отвечаю и не могу отпустить вас неизвестно куда. И довольно об этом говорить. Напишите записку с извинениями, лакей отнесет ее на почту.

Кейт так разозлилась, что забыла даже о страхе перед теткой.

— Я не стану извиняться! — крикнула она. — Я напишу, что вы меня не пускаете!..

— Вы напишете записку так, как подобает благовоспитанной девушке, — спокойно сказала леди Барбара, — такую, чтобы никого не обидеть.

— Я напишу правду: что вы не пускаете меня к старым друзьям!

— Пойдите в классную и напишите приличную записку, Кэтрин. Я сейчас приду и проверю! — повторила леди Барбара, с трудом сдерживая гнев.

Кейт побежала в классную, пылая досадой, гневом и отчаянием. Она не могла даже плакать и металась по комнате, на чем свет кляня про себя тетку Барбару и все больше разжигая свое бешенство.

Через несколько минут тетка открыла дверь.

— Где записка? — спросила спокойно леди Барбара.

— Я не написала ее…

— Тогда садитесь сейчас и пишите, — в голосе леди Барбары позвякивали льдинки.

Кейт надулась, но повиновалась.

— Я напишу, что вы не позволяете мне к ним ехать, — пробормотала она, садясь.

— Пишите так, как я буду вам диктовать! «Милая миссис Вардур».

— Написала.

— «Вы, должно быть, ожидаете меня в понедельник».

— Не «должно быть», а «наверняка»! Я знаю, что меня ожидают!

— Не перебивайте и пишите: «Вы, должно быть, ожидаете меня в понедельник, так как об этом что-то было говорено в Борнмуте. Хочу предупредить Вас, что приехать в этот день к Вам мне будет невозможно, ибо тетушка заранее распорядилась уже этим днем за меня…»

— Уж, конечно, я этого не напишу! — воскликнула Кейт, от негодования переходя все границы приличия.

— Опомнитесь, леди Кергвент! — сказала спокойно леди Барбара.

— Но это же неправда! — закричала Кейт и спрыгнула со стула. — Вы не распорядились за меня этим днем заранее! Я этого не напишу! Я не стану писать ложь, и вы не заставите меня это сделать!

— Я запрещаю вам употреблять такие выражения, особенно в мой адрес! — сказала леди Барбара своим обычным тоном, нисколько не повышая голоса.

Ее спокойствие взбесило Кейт еще больше.

— Я не стану писать ложь, не стану говорить ложь! Ни для вас, ни для кого бы то ни было! Можете меня убить, но я этого не сделаю!

— Довольно, леди Кергвент! — отрезала леди Барбара. — Когда вы опомнитесь, пожелаете извиниться передо мной за дерзость и решите показать письмо — такое, какое мне хотелось, чтобы вы написали, — тогда приходите ко мне.

Сказав это, леди Барбара вышла с таким равнодушно-невозмутимым видом, точно она была выкована из железа. Однако внутри у нее все кипело, и она готова была заплакать от огорчения и досады.

Кейт уже больше не металась по сторонам. Она была в большом негодовании, но вместе с тем и гордилась собой. Говоря книжным слогом, она представляла себя героиней, пострадавшей за привязанность к старым друзьям и за нежелание участвовать в обмане.

«Они хотят разлучить меня с друзьями, — думала она, — заставить лукавить и задирать нос! С тех пор, как я приехала сюда, они все больше и больше меня портят! Теперь уже учат лгать и пренебрегать Вардурами! Никогда, никогда я этого не сделаю! Хотя я и беззащитная девочка, но буду мужественной, как мои предки-рыцари. Буду стоять за правду! Вот только… Что они со мной теперь сделают? Как же я вынесу ужасное выражение лица тетки Барбары? Может быть, все-таки написать так, как она сказала?»

Бедное сердечко сжималось от страха и готово было выскочить из груди. Сейчас Кейт нисколько не походила на своих храбрых предков, о которых только что думала.

— Я теперь дурная! — простонала девочка. — Я не оправдала доверия! Я гораздо хуже, чем была! О, если бы только здесь был папа!..

И тут на губах юной графини заиграла улыбка. «Если папа не приедет сюда, то почему бы мне самой не отправиться к нему? — подумала девочка. — Папа наверняка хотел бы, чтобы я возвратилась… И он скорее умер бы, нежели допустил, чтобы его дочь принуждали лгать и делали бы из нее злую девочку! Может быть, он спрячет меня в Олдбороу? Пускай дядя Джайлз сделается графом Кергвентом вместо меня, если ему хочется! А с меня довольно! А дома Сильвия, Мэри, Чарли, Эрмин!.. Конечно, надо идти туда, где со мной будут ласковы!»

Сердце Кейт сильно забилось. «Да, да, — продолжала она уговаривать себя, — я знаю, как это устроить! Надо только добраться до Олдбороу, а папа спрячет меня от тетки Барбары и от лорда-канцлера. Даже если придется вернуться сюда, я, по крайней мере, хоть раз поцелуюсь с домашними. А то, пожалуй, если не поехать теперь, то никогда с ними больше и не увидишься!»

Кейт вынула кошелек: в нем оказался золотой и немного серебра. На дорогу хватит! Девочка достала дорожный мешок, положила туда несколько любимых книг, а потом осторожно выглянула за дверь. Только бы удалось без затруднений выйти из дома! Скорее всего, ее не хватятся до обеда. Секунду поколебавшись, Кейт рискнула выйти и на цыпочках побежала в свою комнату.

Войдя осторожно туда, она услышала, как в соседней комнате миссис Бартли хлопотала вокруг тети Джейн, а тетка Барбара читала вслух письмо.

Момент был, конечно, благоприятным, но Кейт понимала, что ей нужно еще прилично одеться, чтобы своим перепуганным видом не возбудить подозрений и не быть остановленной по дороге в Олдбороу. Она потихоньку надела свой бурнус, черную шляпку с пером, теплые перчатки и ботинки.

— Что дурного в том, чтобы уйти, если меня заставляют лгать! — пробормотала Кейт чуть слышно. — Я возвращаюсь к отцу!

Девочка открыла дверь, прошла на цыпочках мимо комнаты леди Джейн, так же неслышно спустилась по лестнице вниз и выскользнула, никем не замеченная, из дома. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ней. Все было кончено!

Кейт очутилась на просторе широкой улицы. Чтобы вернуться назад, ей теперь нужно было стучать или звонить, то есть сделать общеизвестной свою попытку уйти. Но мысль о строгом лице леди Барбары и о ее возмущении, когда она услышит об этой проделке, пугала девочку гораздо больше, чем долгое путешествие в одиночку.

Каждый шаг приближал Кейт к Сильвии, к Мэри, к отцу, ее сердце поэтому трепетало и билось все сильнее. А каждый шаг отдалял от тетки Барбары, и юная графиня едва сдерживала желание припуститься бегом.

Кейт поспешно покинула Брутон-стрит, где могли ее узнать. Когда огромные знакомые дома скрылись из глаз, девочка вдруг осознала, что осталась совсем одна и теперь оставлена на произвол судьбы. Она покрепче сжала в руке дорожный мешок и направилась к месту, где стояли экипажи.

Никто не обращал на нее внимания. Впрочем, Кейт была довольно высокой для своих лет, а скромное темное платье делало ее похожей на дочь какого-нибудь торговца, идущую в школу.

— Вокзал Ватерлоо, — сказала она кэбмену, стараясь придать себе вид равнодушный и самоуверенный.

Тот, молча кивнув головой, тронул лошадь. Кейт же в это время терзалась страхами и сомнениями. Ей представлялось, что кэбмен будет долго кружить по улицам Лондона, привезет ее наконец в какой-нибудь разбойничий вертеп и убьет из-за денег, из-за часов или из-за одежды. «Разве такого не случается?» — думала девочка. Она даже принялась придумывать, как станет звать полицейского, как будет умирать со свойственным Умфревилям хладнокровием или как предложит за себя неслыханный выкуп, — словом, прошла через все возможные ужасы, пока не очутилась, совершенно невредимая, на станции железной дороги.

Сознание, что все зависит от нее самой и что малейший знак испуга с ее стороны может только возбудить любопытство окружающих, заставило Кейт говорить и действовать рассудительно. К счастью, поезд должен был отправиться через четверть часа, и станционный чиновник так торопился, что не заметил ни испуганных глаз, ни дрожащего голоса Кейт, когда та спросила билет первого класса в Олдбороу, протянула ему золотой, сгребла сдачу и направилась к платформе.

На вагоне было написано «Олдбороу». Плотный кондуктор, которого она сначала приняла за человека, посланного лордом-канцлером, чтобы ее схватить, спросил только: «Куда вам, мисс?» — и на ответ ее: «В Олдбороу» открыл дверь.

— Есть с вами какой-нибудь багаж, мисс? — спросил он.

— Нет, благодарю вас, — ответила Кейт.

Кондуктор равнодушно посмотрел ей вслед и поспешил удалиться, а она, усевшись в самый дальний угол вагона, нетерпеливо ожидала, чтобы поезд тронулся прежде, чем тетки узнают о ее побеге.

Тут какой-то джентльмен, открыв дверь и заглянув в купе, опять ее испугал. Впрочем, он сделал это для того, чтобы посмотреть, есть ли свободное место, и Кейт слышала, как он сказал кому-то: «Здесь только одна девочка», и вслед за тем в вагон вошла женщина с двумя джентльменами, загородившими окно так, что с платформы юную графиню уже никто не мог бы увидеть.

Наконец после нескольких свистков и звонков поезд тронулся. Кейт вздохнула свободно, почувствовала, что дело наконец совершилось, и начала задумываться о том, как радостно встретят ее дома, и о том, как бы их всех там удивить! Впереди у девочки было много времени для обдумывания и составления разных планов, для мечтаний о возможных и даже самых невозможных вещах.

Страннее всех ее выдумок был, пожалуй, план ходить вместе с Сильвией в школу переодетыми в школьные платья и там своей замечательной наружностью и французским разговором обращать на себя внимание всех леди, посещающих школу.

Кейт поглядывала на своих соседей по вагону с некоторым превосходством. «„Только девочка!“ — повторяла она про себя слова джентльмена, заглянувшего в купе. — А что бы вы сказали, если бы знали, что имеете честь путешествовать с такой важной особой?» И воображала себе чуть не целый роман о том, как ее соседи вдруг — случайно, конечно! — увидят графскую корону, вышитую в углу носового платка, или откроют ее книгу, на первой странице которой написано: «Кергвент»… Вот так неосторожна и непоследовательна была Кейт в своем тщеславии!

Впрочем, ничего этого не случилось. Попутчики все время разговаривали друг с другом, и им было некогда замечать маленькую фигурку, спрятавшуюся в уголке. Наконец поезд стал приближаться к Олдбороу, Кейт начала уже узнавать знакомые холмы, стада своих старых друзей — коров и баранов, и скоро почувствовала себя почти дома.

Вот и станция. Поезд остановился, юная графиня вместе со всеми заторопилась к дверям. И тут ей в голову пришла страшная, дикая фантазия: а вдруг все ее любимые Вардуры уехали, или больны, или кто-нибудь из них умер? Сердце девочки сжалось от ужаса. И где-то в глубине души Кейт родилась мысль: «Это расплата за то, что я так дурно себя вела…»

Оставив вагон, Кейт очутилась всего в двух милях от дома преподобного Вардура. Была уже половина четвертого. Девочка, уехавшая из Лондона без обеда и перенесшая столько волнений, могла идти с большим трудом.

Кейт сочла, что лучше всего было зайти в небольшую лавочку, находившуюся у станции, прямо против школы. В эту лавку Вардуры обычно заходили, когда кто-нибудь из семейства бывал по делам в городе, там они нередко поджидали Чарли, который учился в школе. Чарли должен был выйти в четыре часа, ждать его оставалось недолго.

Чувствуя себя сконфуженной, виновной и трусливой, Кейт перешла столь знакомую ей улицу, вошла по ступенькам в лавку и, молча глядя на улицу, начала есть сдобную булку. Она действительно не могла говорить до тех пор, пока не съела половины своего куска, и только тогда посмотрела на стоявшую за прилавком женщину:

— Скажите, миссис, мальчики из школы уже вышли?

— Нет, мисс, они с четверть часа еще не появятся.

— Не знаете ли вы, мистер… мистер Чарлз Вардур сегодня здесь? — спросила смущенно Кейт.

— Не знаю, мисс.

— А нет ли здесь… нет ли здесь сегодня кого-нибудь из Вардуров?

— Нет, мисс, сегодня я никого из них не видела. Преподобный был здесь вчера утром…

«Стало быть, — подумала Кейт, — там все здоровы!» Она вздохнула с облегчением и снова принялась за еду. Когда на больших часах пробило четыре, юная графиня рассчиталась за булочки, надела перчатки и, остановившись на ступеньках в дверях лавки, устремила свои глаза на улицу.

Скоро целый рой мальчиков высыпал из школы. Некоторые из них бросились прямо в лавку мимо Кейт, задевая ее локтями. Обиженная девочка сошла со ступенек, продолжая пристально всматриваться в даль. С полдюжины шалунов, горячо споря между собой и не обращая на Кейт ни малейшего внимания, пронеслись мимо нее, чуть не уронив ее в пыль. Юная графиня была почти готова расплакаться, когда вдруг рядом послышался знакомый голос:

— Я говорю, Уилли, приходи ко мне, я покажу тебе мою новую собаку!

— Чарли! Чарли!!! — Кейт кинулась к плотному, крепкому мальчику, который прошел было мимо, даже не взглянув на нее.

— Я говорю… Пустите меня! Кто вы? — Чарли попытался освободиться из объятий незнакомки.

— Ах, Чарли, Чарли!.. — почти рыдая, говорила Кейт, все крепче и крепче сжимая его руку.

— Я говорю… — начал было опять Чарли и вдруг остановился с раскрытым ртом, пристально глядя на Кейт.

— Ах, Чарли, возьми меня домой!

— Вот так сюрприз! — присвистнул Чарли и повернулся к товарищам, которые уже начали на них посматривать и делать свои замечания. — Убирайтесь прочь, бездельники. Это же наша Кейт!

Он бережно взял Кейт за руку, вывел ее из толпы мальчишек, потом остановился, пристально на нее взглянул и опять воскликнул:

— Я говорю!..

Больше он ничего не сумел сказать, но Кейт смотрела на его грубоватое лицо, кудрявую голову, пыльное платье и запачканный чернилами воротничок так, как будто хотела от радости его проглотить.

— Я говорю… — повторил опять Чарли. — А где же остальные?

— Где? А разве они не дома? — ответила Кейт.

— Постой, так это не они тебя привезли?

— Ох, нет!

— Ну, это неважно! — махнул рукой Чарли. — Я сейчас соберу всех мальчиков, чтобы они вместе со мной порадовались твоему возвращению. А ты каждому из них пожмешь руку!

— Ах, Чарли, я не могу больше ждать. Пожалуйста, пойдем скорее домой, — попросила Кейт.

— Так ты и в самом деле пришла не оттуда? — спросил Чарли.

— Нет, — призналась Кейт, повесив голову не столько от стыда, сколько от чувства какой-то непонятной гордости. — Я приехала из Лондона. И совсем одна. Тетка принуждала меня сочинить неправду, и я… я уехала. Ах, Чарли, доставь скорее меня домой! — прибавила она и в отчаянии обвила его руками, будто прося защиты против каких-то врагов.

— Я говорю… — начал было опять Чарли, озираясь вокруг, чтобы удостовериться, с одной стороны, в том, что неприятелей не было, с другой, будто боясь посторонних глаз. — Продолжай!

— Ну, тетка меня заперла, потому что я не хотела выдумывать неправду, — сказала Кейт, стараясь уверить себя в том, что это было действительно так. — Ах, пойдем скорее домой, Чарли!

— Ты эдак можешь задушить меня! Подожди тут, я сейчас приведу сюда пони, — и мальчик свернул в переулок, где была конюшня постоялого двора.

— Нет, не уходи! — закричала Кейт, не желая ни одной минуты оставаться без покровителя, которого ей наконец удалось найти.

Чарли, однако, все-таки исчез в конюшне и скоро вернулся назад не только с пони, но и с пледом в руках. С грубостью, свойственной мальчику, но и с нежностью брата, заботящегося о возвратившейся сестре, он помог Кейт влезть на седло, укутал ее пледом, чтобы скрыть короткие юбки и панталоны, не совсем удобные для верховой езды.

— Хорошо так? — спросил Чарли, взявшись за узду. — Боюсь только, дорогая моя леди, у нас ты не много найдешь себе забав, — прибавил он.

— Ах, Чарли! Мне все покажется превосходным! — горячо отозвалась Кейт. — Ты просто не знаешь, как трудно жить у важных людей!

— Полно говорить чепуху! Что они могли тебе сделать? Били тебя?

— Нет, вздор какой! — Кейт даже немного обиделась. — Нет, они сперва хотели заставить меня позабыть всех тех, кого я прежде любила. А теперь заперли — за то, что я не хотела по их приказанию написать ложь! — и глаза ее засверкали.

— Вот как! Я всегда думал, что тетки просто пара скучных старых сов… — усмехнулся Чарли.

— Не говори так о тетке Джейн! — перебила его Кейт, чувствуя угрызения совести.

В это время сзади послышались чьи-то шаги.

— Кто-то идет! Ох! — испугалась Кейт.

— Кто же это может быть, кроме Эрмина? — фыркнул Чарли. — А ты уж и струсила, графиня!

По субботам Эрмин обычно догонял своего брата по дороге домой, чтобы остаться там на все воскресенье.

— Ау! Эрмин! — окликнул его громким голосом Чарли. — Как ты думаешь, кто здесь у меня?

— Что такое? Кейт! Ты здесь? Ты не писала нам о том, что приедешь повидаться…

— Папа этого не знает, — прошептала Кейт.

— Она удрала от них, представляешь? — рассмеялся Чарли и от избытка чувств хлопнул пони ладонью по шее.

— Ушла?! Нет, это невозможно! — пораженный Эрмин даже остановился, и самодовольство Кейт тут же превратилось в стыд, поэтому ответить за нее пришлось Чарли.

— Да, ушла. Ее заперли за то, что она не хотела солгать, как они ей приказывали, вот она и удрала. Как же ты оттуда выбралась, Кейт? Наверняка это было весело!

— Это правда, Кейт? — серьезно спросил Эрмин, кладя руку на поводья.

Девочка, по обыкновению, принялась себя оправдывать:

— Я не способна сочинять великосветскую ложь! Возвращаюсь домой, чтобы папа меня защитил!..

Если бы ей не приходилось все время думать о том, чтобы крепче сидеть в седле, она непременно разрыдалась бы от досады: совсем не на такой прием со стороны Эрмина она рассчитывала!

— И никто не знал, что ты уйдешь? — продолжал допрашивать Эрмин.

— Разумеется, никто! Я ушла, пока остальные болтали в комнате тети Джейн и были уверены, что до обеда я никуда не выйду. Потом, вероятно, они очень сердились.

— Ступай вперед, Чарли, — сказал Эрмин, подавая поводья брату. — Вы не успеете дойти до дому, как я вас догоню.

— Что ты собрался делать? — закричали в один голос мальчик и девочка.

— Вернусь на станцию и телеграфирую в Лондон о том, что случилось с Кейт, — ответил Эрмин.

Его слова утонули в истошном крике Кейт. Теперь за ней приедут тетки, опять увезут ее! А она так надеялась спрятаться и навсегда от них избавиться! Какой будет стыд!

Чарли был готов налететь на брата, но Эрмин положил руку ему на плечо.

— Успокойся, мальчик, — сказал он спокойным голосом и обратился к Кейт: — Очень сожалею, моя милая. Все это очень грустно, но бедные старые леди, наверное, теперь места себе не находят от отчаяния и беспокойства. Мы не можем оставить их в неведении!

— Ах, Эрмин, Эрмин! Пойди только сначала домой, узнай, что скажет на это папа! — умоляла Кейт.

— Я и так знаю, что он скажет. Зачем же терять понапрасну время и заставлять бедных женщин беспокоиться? К тому же если тетки ничего не будут о тебе знать, они могут заявить в полицию и начать поиски. А узнав, что ты находишься в безопасности, наверняка разрешат тебе провести завтрашний день с нами. Пусти же меня, Кейт, я обязан это сделать.

Эрмин говорил таким добрым голосом, что девочка не могла сопротивляться долее. Она только вздохнула, а Эрмин повернул обратно к станции, унося с собой все счастливые надежды Кейт.

То, как Эрмин воспринял ее рассказ, заставил девочку на мгновение усомниться в том, что отец очень уж обрадуется ее возвращению, но Кейт гнала от себя грустные мысли. Всю дорогу продолжались разговоры о разных домашних новостях, расспросы обо всех и восклицания при виде знакомых старых деревьев или домиков, напоминавших прошлые приключения. Сумерки как нельзя лучше способствовали этой веселой болтовне.

Домики из красного кирпича, черепичные крыши, крошечные садики — все это было мило Кейт даже в грязный ноябрьский день. Каждая маленькая лавочка с освещенными окнами была дорога для нее, как старый друг. Девочка радостно вглядывалась в веселые толпы народа, возвращавшегося с субботними закупками, надеясь увидеть знакомое лицо, но в сгущавшихся сумерках узнать кого-нибудь было невозможно.

В окнах церкви света уже не было, это означало, что вечерняя служба кончилась. Сердце Кейт сильно забилось и замерло, когда они повернули в ворота. Здесь Эрмин догнал их опять, снял Кейт с пони, а она, хоть и едва стояла на ногах от волнения, бросилась прямо в гостиную.

Там никого не оказалось, девочка была этому даже рада. Зная, что двоюродные сестры одевались в это время к чаю, Кейт мигом очутилась у дверей комнаты Сильвии. Та, приглаживавшая себе волосы, обернулась и округлила глаза, словно увидела привидение. Обе девочки распростерли руки, бросились друг другу в объятия с пронзительным криком, раздавшимся по всему дому так, что испуганная Мэри прибежала посмотреть, не ушибся ли кто-нибудь. Ее глазам представился какой-то катающийся по постели сестры клубок, имеющий, как ей показалось, два склеенных вместе лица, четыре ноги и двигающиеся руки.

— Сильвия, что случилось?! Что с тобой делают? — пробормотала Мэри, но тут этот самый клубок бросился ей на шею, потянул вниз и обрушил на нее град жарких поцелуев.

— Кейт, моя Кейт! Как ты сюда попала? — повторяла ошарашенная Мэри.

— Мэри! Где ты? — послышался на лестнице голос мистера Вардура.

— Ты его уже видела, душа моя? — спросила Мэри, глядя на Кейт.

— Нет, — покачала головой юная графиня, уже по звуку голоса приемного отца угадав, что он чем-то недоволен.

— Мэри! — послышалось опять.

Мэри вышла из комнаты, а Кейт только сильнее стиснула руку Сильвии. Обе девочки слушали во все уши.

— Это правда, что Кейт здесь? — раздался голос мистера Вардура.

— Да, папа, — ответил голос Мэри.

Потом они заговорили шепотом, и Кейт уже ничего не могла расслышать, что ужасно ее беспокоило. Сильвия испуганно смотрела на свою подругу.

Вскоре дверь открылась, на пороге возник мистер Вардур, за ним вошла Мэри. Взгляд священника был серьезен, но в нем можно было прочесть столько сострадания, что Кейт тут же бросилась ему на шею.

— Ах, папа, папа! Я опять тебя нашла! Ты ведь меня больше к ним не отошлешь?! Ведь нет? — затараторила она.

— Я сделаю так, как будет нужно, мое дорогое дитя, — вздохнул священник, нежно прижимая Кейт к своему сердцу. — Когда ты отдохнешь, я тебя выслушаю и потом решу, как лучше поступить…

Кейт блаженно закрыла глаза: приемный отец по-прежнему ее любит!

— Ах, папа! Разреши мне остаться дома! Не отдавай меня им, пожалуйста!

— Пока могу только обещать, что завтрашний день ты проведешь здесь, — преподобный Вардур осторожно высвободился из ее объятий. — Твой поступок ужасен, Кейт, но говорить о нем еще не время. Твои тетки теперь знают, где ты находишься, и могут спать спокойно. Решение мы примем позже. Сначала тебе нужно успокоиться и отдохнуть…

С этими словами он вышел из комнаты, заплаканная и пристыженная Кейт молча проводила его глазами.

— Ах, Кейт, Кейт! Что ты наделала! — тяжело вздохнула Мэри.

— Что это значит? Разве ты ей не рада, Мэри? — спросила Сильвия.

Объятия подруги так воодушевили Кейт, что она принялась рассказывать о своей жизни у теток и о причинах побега, объясняя, естественно, все обстоятельства так, как они ей самой представлялись.

Сильвия слушала свою любимицу с пылающими щеками и горящим взглядом. Казалось, она сама переживала все, что рассказывала Кейт, одобряла ее сопротивление и не сомневалась в том, что беглянку примут и укроют от всех притеснений.

Лицо Мэри было печальным. Несмотря на предупреждение отца, который просил ее не очень сочувствовать юной графине, боясь, что это может принести девочке еще больше вреда, Мэри, однако, не могла скрыть своего негодования, услышав о дурном обращении с Кейт. Особенно ее мучила мысль о том, что ребенок должен быть опять отослан к теткам. И только полное доверие, которое все дети испытывали к мистеру Вардуру, только уверенность, что отец все всегда сумеет устроить к лучшему, — только это и утешало ее.

После долгих разговоров Кейт, крепко обнимая Мэри и Сильвию, пошла вниз к вечернему чаю. Лестница была так узка, что они чуть не свалились на голову маленькой Лили, которая бежала поздороваться и которую Кейт, благополучно спустившись, долго осыпала поцелуями.

За столом было довольно тихо. Мистер Вардур был мрачен и серьезен, и дети чувствовали, что веселая болтовня сейчас будет неуместной. Девочки казались даже испуганными. Впрочем, в голосе и во взгляде отца сквозило что-то такое нежное и доброе, что Кейт в полной мере чувствовала, что значило быть дома и что такое истинная любовь. «Точно проливной дождь в пустыне после засухи!» — думала она и при всяком удобном случае поглаживала под столом руку Сильвии.

Мистер Вардур, однако, мало говорил с ней; он сказал, что увидел в газетах упоминание о полковнике Умфревиле, и спросил, когда его ожидают в Лондоне. Кейт ответила, что время возвращения Умфревилей зависит от здоровья Энтони.

Потом мистер Вардур повернулся к Эрмину и начал с ним рассуждать о политических новостях, что показалось Кейт весьма неинтересным. Вместе с тем какой-то глупенький внутренний голосок прошептал ей: «Как же папа не похож на свою родственницу миссис Вардур в Борнмуте! В отличие от нее он, кажется, не забывает, что я графиня».

Впрочем, более умный и любящий голос сейчас же ответил на это: «Дорогой папа судит обо мне по моим достоинствам и не обращает внимания на мой титул! Авось он на меня не сердится».

Допив чай, священник поднялся из-за стола.

— Желаю вам, дети, доброй ночи. Мне нужно еще почитать псалмы с сыном старосты, который готовится завтра к причастию. А ты, Кейт, должна пораньше лечь в постель; Мэри, уложи ее спать у себя!

Слова приемного отца несколько смутили Кейт, потому что спать в одной комнате с Сильвией было одним из самых заветных ее мечтаний. Впрочем, она не придала этому большого значения, поскольку мистер Вардур вознаградил ее прощальным поцелуем.

— Папа, не сердись на меня! — шепнула она.

— Я не сержусь, Кейт, — ответил он ласково. — Я только очень огорчен: ты совершила поступок, который никто оправдать не может, это в будущем принесет тебе много вреда. Принять тебя так, как я бы сделал, если бы ты приехала ко мне подобающим образом, я не могу. Я не знаю даже, чем ты можешь оправдаться, и долее завтрашнего вечера мне нельзя тебя здесь задерживать. Не думаю, чтобы в настоящую минуту ты могла мне рассказать все как следует… Но завтра мы с тобой об этом потолкуем, и я постараюсь тебе помочь. А пока прощай, дорогое дитя!

«Постараюсь тебе помочь»… Эти слова мистера Вардура Кейт сочла обещанием избавить ее от всех несчастий, и прежняя веселость тут же вернулась к девочке. Ее удивляло только, отчего это папа считал ее неспособной передать ему всю свою историю, и она начала тотчас же рассказывать ее так, как понимала, со всеми приключениями и подробностями.

Счастливая компания уселась у камина: Кейт с Сильвией примостились на одном кресле, Лили устроилась на его подлокотнике, Чарли встал перед огнем, принимая разные странные позы, Эрмин сидел с книгой у стола, Мэри склонилась над работой.

Слова полились из Кейт водопадом. В своем рассказе, расписывая в самых ярких красках свои приключения, свой образ жизни и все свои несчастья, она положительно представлялась героиней. Сильвия и Чарли сочувствовали ей во всем, жалели, удивлялись, негодовали от всего сердца. Чарли пожелал даже упрятать старую колдунью-тетку в какой-нибудь пруд, объявив, что предварительно ее следовало бы бросить среди поля и заставить всех мальчиков из школы побивать ее каменьями. Маленькая Лили, слушая рассказ Кейт, принимала его отчасти за интересную сказку. Сидящая же за работой Мэри была совершенно поражена, и только теперь поняла, как прав был отец, говоря, что Кейт еще не способна передать им все как следует.

Мэри хорошо знала правдивость Кейт и была уверена, что девочка сознательно ничего не прибавит. Но ее черные глаза, блестевшие, как горячий уголь, пылающие щеки и взвизгивание в голосе доказывали, что Кейт довела себя до страшного раздражения и в подобном состоянии, не отдавая себе отчета, многое могла преувеличивать. Уже одних противоречий в ее рассказе было столько, что он не мог быть верен. Дурное обращение с ней теток никак не соответствовало, например, описанию глубокого уважения, оказываемого юной графине в их доме. Рассказывая, что на нее смотрели как на крайне важную особу, Кейт ужасно гордилась и говорила, что, куда бы она ни являлась, с ней везде обращались с великим почтением. Эрмин два или три раза старался обратить этот рассказ в шутку, желая привести девочку в себя и немного пристыдить. Но Кейт не понимала и не замечала того, что ей говорили.

— Вообразите, что мне никогда не позволяли сделать что-нибудь для себя самой! — восклицала она. — Уж такие там правила, и это так скучно!

— Ты была, значит, как испанский король, который не может сам отодвинуть стул от камина! Непременно слуга должен ему в этом помочь! — засмеялся Эрмин.

— Да, я не смела даже вынуть уголек из камина или подложить туда полено дров, — продолжала Кейт.

— Ну, на это, я думаю, были другие важные причины, — сказал Эрмин, намекая на то, как Кейт чуть было не сожгла однажды весь их старый дом.

— Ах, уверяю тебя, что не поэтому! — прервала его Кейт. — Если бы только наш дом был побольше и поудобнее, то для меня наверняка был бы особенный человек, который зажигал бы мой камин и всегда и всюду ходил бы за мной. А теперь там только один Перкинс, который всегда идет за мной, пока я гуляю. Такая скука!

Когда Мэри уложила разгорячившуюся Кейт в постель и возвратилась к старшему брату в гостиную, ее глаза наполнились слезами:

— Бедная моя девочка! Боюсь, она уже безнадежно испорчена!

— Утро вечера мудренее, — успокоил ее Эрмин. — Богатство и титул вскружили ей голову, но ее сердце все-таки на прежнем месте!

— Она как помешанная сейчас, — вздохнула Мэри. — Как умно поступил папа, не позволив Сильвии спать с ней в одной комнате! Только как он намерен теперь поступить? Боже мой!..

Воскресенье в Олдбороу прошло совсем не так, как бы хотелось Кейт. Страшные сны заставили ее проснуться среди ночи с сильной головной болью. Тревога и беспокойство предыдущего дня, продолжительный голод, утоленный в булочной, путешествие с волнениями и встречами — всего этого было достаточно, чтобы привести юную графиню в жалкое и болезненное состояние.

Впрочем, здоровье Кейт не было еще до такой степени плохо, чтобы возле ее постели столпились доктора. Рядом с девочкой сидела только Мэри Вардур, которая с четырех часов утра, как только Кейт пожаловалась на головную боль, принялась усердно ухаживать за ней и осталась до того времени, пока та снова не заснула, то есть до полудня.

Когда все ушли в церковь, храбрая Мэри взяла на себя смелость написать с ранней воскресной почтой записку леди Барбаре Умфревиль, в которой упомянула, что ее маленькая кузина чувствует себя так дурно, что привезти ее в дом теток в понедельник, как обещал мистер Вардур, будет невозможно.

Сон придал сил маленькой леди. Проснувшись, она с аппетитом скушала чашку бульона с гренками и почувствовала себя вполне неплохо. Оставаться кому-нибудь дома, чтобы ухаживать за ней, уже было не нужно. Мэри не могла не пойти в церковь, так как она играла на органе и управляла хором, а потому, увидев свою больную снова на ногах, играющую с маленьким котенком, Мэри вздохнула с облегчением.

— Кейт, ничего, если мы ненадолго оставим тебя одну? Только на время церковной службы и уроков катехизиса…

Кейт смутилась и хотела попросить, чтобы с ней оставили Сильвию, но не посмела. Она чувствовала себя не настолько больной, чтобы это было необходимо, и знала, что в доме Вардуров не ходить в церковь можно было только по действительно уважительной причине.

Глупых мыслей, которые в этот час одиночества вертелись в маленькой голове Кейт, было достаточно, чтобы наполнить ими две или три книги. Во-первых, она была обижена. На нее очень мало обращали внимание как в отношении ее титула, так и в отношении тех опасностей, которые она перенесла, чтобы вернуться домой, и, наконец, в отношении ее нездоровья. С ней обращались как с простой деревенской девочкой, а не как с графиней!

Впрочем, Кейт тут же вспомнила, как Мэри нежно и внимательно ухаживала за ней утром, как она не пошла на службу и в воскресную школу, вспомнила также, как сама она гордилась прежде тем, что ее друзья ни во что не ставят ее титул. Ей стало стыдно, и она принялась читать псалмы и наставления, которых не успела прочесть утром, а потом начала пересматривать книжный шкаф, отыскивая очень старую, но любимую ею книгу для воскресного чтения.

Спустя некоторое время послышался вдруг какой-то шум. Кейт вздрогнула как от пушечного выстрела, хотя этот шум возник скорее в ее воображении. В голове девочки начали тотчас же сплетаться разные истории о разбойниках, которые идут грабить дом, хотя в это самое время она преспокойно сидела в комнате Мэри с книгой на коленях у камина, окруженная милой, старой мебелью и картинами. Вот разбойники входят наверх: тук, тук, это их шаги! Кейт затаила дыхание и расширила глаза. Сейчас они схватят ее, чтобы отобрать у нее часы! А потом в газетах появится статья: «Таинственное исчезновение молодой графини Кергвент». Тетка Барбара пожалеет тогда, что обращалась с ней так жестоко, а Мэри признает, что не должна была покидать девочку, которая пришла к ней под защиту!

В такого рода фантазиях леди Кергвент провела целый час. Она раз пять уже была схвачена и убита, когда хлопнула входная дверь. Кейт, придя наконец в себя, выскочила навстречу родственникам и принялась уверять их, что чувствует себя совершенно здоровой.

Остаток дня прошел тихо и приятно. Кейт наслаждалась каждой минутой, проведенной в доме, где выросла, окруженная друзьями и любимыми книгами. Мистер Вардур пришел в гостиную, чтобы побеседовать с детьми, и Кейт с удовольствием уселась рядом с Чарли, Сильвией и маленькой Лили.

Священник тихим голосом рассказывал им о Господе, укрощающем волны и бури живой природы и успокаивающем необузданные душевные страдания. Говорил он и о том, как все боязни и страхи, все глупые фантазии и горячие характеры смягчились бы и утихли, когда бы человек пробуждал в своем сердце мысль о Боге.

«Смогу ли я вспомнить об этом, когда сочту себя несчастной?» — спрашивала себя Кейт и не находила ответа.

В настоящее время до несчастья было далеко. Все было как в чудесном сне, который она старалась как можно дольше продлить. На столе оказалась старая Библия с картинками, которые все дети Вардуров, как только встали на ноги, рассматривали каждое воскресенье и которые могли бы описать теперь с закрытыми глазами. Кейт с благоговением смотрела на них, прислушиваясь к звонкому голоску маленькой Лили. Отрадно было видеть, как это крошечное дитя, скрестив сзади пухлые ручки, чтобы не соблазниться желанием дотронуться пальцем до картинки, подробно перечисляет всех тварей, которым Адам должен был дать названия, показывает, как идет вся процессия в ковчег и как к Иакову сходят ангелы.

Затем принесли чай, и, к великой радости Кейт, было решено, что она может идти к вечерней службе. Вечернюю службу девочка всегда любила: церковь была освещена, пение было какое-то особенное, ласкающее ее слух и сердце. Сегодня оно необычайно трогало слабые струны ее сердца, и, когда она вспомнила о том, как мало ценила все это прежде, как радовалась, уезжая в Лондон, и как все это ей дорого теперь, на молитвенник, который Кейт держала в руках, вдруг упали крупные капли. Первый раз в жизни причиной ее слез были не раздражительность и не выговоры, и она радовалась этому так, что даже не пыталась вытереть щеки. Кейт испытывала какое-то незнакомое прежде счастье, казавшееся ей даже лучше радости и веселья.

Плакала ли Кейт от усталости или вследствие утреннего нездоровья, но во всяком случае, когда она после благословения вернулась домой, то чувствовала страшное утомление, глаза ее распухли и болели, и она способна была только лечь в постель и крепко проспать безо всяких снов до следующего утра.

Она проснулась, чувствуя себя совершенно здоровой, спустилась вниз и объявила Сильвии:

— Давайте выбросим все из головы и постараемся думать весь день, что все вокруг точно так же, как в прежние времена, и что я ваша старая Кейт. Я буду готовить свои уроки, пойду в школу, буду веселиться и совершенно забуду все страшное…

Но до счастливого возвращения к былым временам должно было еще кое-что случиться. Как только закончился завтрак, мистер Вардур позвал Кейт к себе.

— Теперь мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

Кейт понимала, о чем пойдет речь. Но теперь она уже не была взволнована, как прежде, и потому смотрела на свой «подвиг» и на его причины совсем другими глазами. Она была бы рада избежать разговора, но ей столько нужно было сказать приемному отцу!

Остаться с ним наедине в кабинете было немного страшно, но вместе с тем так хорошо и отрадно!

— Ну, — мистер Вардур обнял подошедшую к нему Кейт, — теперь расскажи мне все по порядку. Что привело тебя к такому грустному и странному поступку?

Кейт опустила голову, и пальцы ее заиграли по резьбе стула.

— Почему могло так случиться, моя милая? — продолжал спрашивать мистер Вардур.

— Это случилось потому, — начала Кейт, становившаяся смелее и увереннее в своей правоте при звуке собственного голоса, — это случилось потому, что тетя Барбара приказала мне написать неправду… А я никогда не буду лгать, никогда, ни для кого!

Глаза девочки засверкали.

— Тише, тише, Кейт, — священник взял ее за руку. — Я спрашиваю не о том, чего ты не будешь делать, но хочу знать то, что ты уже сделала. Какого рода была эта ложь?

— Видишь ли, папа… Та, другая Сильвия, знаешь, Сильвия-Джоанна, ну, нынче день ее рождения… Мы с ней еще в Борнмуте условились провести этот день вместе. В субботу, услышав об этом, тетя Барбара сказала, что не желает, чтобы я с ними сближалась, что я не должна к ним ехать. И заставила меня написать в записке, что она уже этим днем распорядилась за меня…

— А вдруг она действительно что-то запланировала для тебя на этот день?

— Ах, папа, этого не может быть! Потому что, когда я ей говорила, что не стану писать неправду, она ни разу меня не остановила и никак не упомянула о своих планах!

— И ты вот в таких выражениях и сказала это своей тетушке?

— Да, — Кейт опустила голову, — я очень разгорячилась.

— Тогда я не удивляюсь, что леди Барбара потребовала беспрекословного послушания и не захотела больше ничего обсуждать с такой дерзкой девочкой.

— Но, папа, она же лжет для приличия! — воскликнула Кейт. — Она говорит, что ее дома нет, когда она дома, и…

— Постой, Кейт! Не тебе судить о том, что делают взрослые. Может быть, я или Мэри не сказали бы так в подобном случае, но обычно, когда говорят, что нет дома, то хотят этим сказать только, что не желают принимать гостей. Точно так же и тут: твоя тетушка Барбара, сказав, что распорядилась прежде уже за тебя понедельником, хотела, вероятно, только повежливее отказать Вардурам. А ты даже не знала, точно ли она распорядилась этим днем или нет.

— Правда, мой учитель рисования хотел прийти в понедельник, — пробормотала Кейт, — но он не условился об этом заранее.

— Ну, Кейт, кто же теперь преувеличивает? Ты нас заставила поверить, будто леди Барбара заперла тебя, чтобы принудить тебя солгать.

— Право, папа, я не говорила «заперла», это Чарли и Сильвия сказали!

— Но разве ты их поправила?

— Ах, папа, папа! Я сделала это без намерения. Я теперь всегда дурная, даже хуже, чем была прежде дома! Это совершенная правда, теперь я никогда не веду себя, как следует. Папа, папа, неужели ты не можешь вытащить меня из всего этого? Если бы ты мог меня взять опять домой! Я не думаю, чтобы тетки хотели оставить меня у себя. Они говорят, что я такая дурная, такая страшная, что от меня занемогла тетя Джейн! Забери меня назад, папа!

Мистер Вардур взял Кейт на колени и прижал ее к своему сердцу.

— И желал бы это сделать, друг мой, — сказал он, — и хотелось бы взять тебя назад, но это невозможно. Тебе предназначено другое положение на свете, и жить у меня в доме, где нет никого старшего, кроме Мэри, чтобы присмотреть за тобой, тебе не позволят. Если бы моя жена была жива, тогда… — при этих словах Кейт обняла его, — тогда мой дом был бы и твоим собственным… Но при настоящем положении вещей я не могу устроить своего хозяйства так, как потребуют это люди, заботящиеся о твоей судьбе. Да притом еще, бедное дитя мое, мне кажется, что это мы развили в тебе те самые недостатки, которые составляют теперь твое несчастье.

— О нет, нет, папа, ты меня исправлял! А вот тетя Барбара, она делает все, чтобы я… ненавидела ее!

Да, право так, что же мне делать, если я не могу себя вести там хорошо?

— Что ты хочешь этим сказать, друг мой? В чем состоят твои затруднения? Скажи, я постараюсь тебе помочь.

Когда дело дошло до подробных объяснений, бедная Кейт поняла, что сделать это совсем непросто. «Тетка всегда была сердита», — вот единственная, самая отчетливая мысль, образовавшаяся в ее голове. Тетка никогда не была ею довольна. Ей не нравилось все, что делала Кейт. Она не наказывала девочку, но гораздо хуже этого… А что именно?

Кейт не знала, как объяснить, и могла только повторять еще и еще раз, что «все идет дурно и что она очень несчастлива».

Мистер Вардур тяжело вздохнул. Ему было очень грустно за этого ребенка, которого он любил, как своего собственного. Задумавшись, вспомнил он при этом о своей жене, которая так ласкала маленькую сироту, дочку своей сестры.

— Когда возвратится домой твой дядя Джайлз, все пойдет лучше, — попытался он утешить Кейт.

— О нет, папа, не может быть! Дядя Джайлз еще строже тети Барбары. Тетя Джейн сколько раз говорила мне, что не могла видеть, как жестоко он обращался со своими сыновьями.

— Я никогда не видел полковника в собственном семействе, — проговорил мистер Вардур задумчиво, — но знаю одно, Кейт: твой отец уважал его больше, чем кого-либо. И после его смерти только Джайлз помогал тебе и твоей матери. К тому же он очень похож на твоего отца…

— Лучше бы он был похож на тебя, папа, — вздохнула Кейт. — О, если бы я была твоей дочерью!

— Не будем говорить о том, чего нет, — сказал мистер Вардур. — Вернемся к тому, что есть. Нужно видеть вещи в их истинном свете. Богу было угодно дать тебе, моя крошка, такое положение, когда от тебя будет зависеть благосостояние многих людей, когда ты будешь примером для окружающих. Поэтому строгое воспитание будет тебе только на пользу…

— Но это ведь не исправляет меня, а, напротив, портит и делает дурной!

— Нет, Кейт. Ничто не может сделать тебя дурной. Ничто не в силах этого сделать!

Поняв, что хотел этим сказать мистер Вардур, Кейт опустила голову.

— Друг мой, я верю, что ты чувствуешь себя одинокой и грустной и что тебе недостает той любви, которая окружала тебя здесь. Но думала ли ты когда-нибудь о том Друге, который ближе всех к нам и который особенно милостив к маленьким сиротам?

— Я не могу… я не могу чувствовать этого, папа, не могу!.. Зачем же тогда случилось так, что я должна уйти от вас и от всего, что мне дорого?

— Ты не можешь видеть этого теперь, но со временем увидишь, — ответил священник. — Если будешь действовать как должно, то награда тебе будет после. А пока придется поверить мне на слово так же, как ты веришь моей любви к тебе, несмотря на то, что я отвезу тебя все-таки назад к теткам.

— Да, ты меня любишь… Я это чувствую, — сказала Кейт.

— Милое дитя мое, Отец Небесный тоже тебя любит. Если ты станешь молиться от всего сердца и попросишь у него помощи и утешения во всех твоих настоящих затруднениях и горестях, то, поверь мне, как бы ничтожны они ни были, ты почувствуешь Его нежное сострадание и любовь к тебе!

— Но я ведь такая нехорошая…

— Он может переменить тебя, Кейт. Ведь до сих пор тебе казалось скучным учение молитв, не правда ли?

— Да, исключая те, что похожи на поэзию. Последние всегда казались мне прекрасными, — прошептала Кейт.

— Вот и приложи теперь свое сердце к молитвам. Поищи в псалмах священные песни, относящиеся к твоему одиночеству. Вспомни, что мы соединяемся мысленно друг с другом в то время, когда читаем те же молитвы или те же наставления или когда думаем друг о друге. А еще лучше, поверяй свои скорби Богу, и когда почувствуешь его помощь, то сама гораздо лучше, чем бы я мог тебе объяснить, узнаешь, в чем она состоит.

Кейт ответила на эти слова только продолжительным вздохом, как бы чувствуя, что не может еще понять этого наслаждения, но уже решилась его испытать.

— Теперь, — заговорил священник, — я должен тебе сказать, что отвезу тебя домой завтра же и поговорю с тетушкой Барбарой, чтобы выпросить у нее для тебя прощение. Мне кажется, Кейт, что ты не совсем еще понимаешь, как тяжек тот проступок, который ты совершила.

— Нет, я знаю, что нехорошо было так думать и так говорить о тете Барбаре. Я признаюсь ей в этом, — сказала Кейт дрожащим голосом.

— Да, это будет очень хорошо. Но я говорю не о том, я говорю о твоем… о твоем побеге.

— Да ведь я к тебе пришла, папа!

— Это так, Кейт, но думала ли ты о том, как дерзок был твой поступок? Есть что-то особенно грустное в том, когда маленькая девочка или даже взрослая женщина откидывает вдруг в сторону всякую скромность и пускается в свет одна, без защиты, и против всяких общепринятых правил приличия. Знаешь ли ты, что это меня так испугало, что, не увидевшись еще с тобой, я не хотел даже оставлять тебя вдвоем с Сильвией?

Все лицо и шея Кейт побагровели от стыда, досады и смущения. Мистеру Вардуру стало даже жаль девочку.

— Да, — поспешил он прибавить, — я считаю своей обязанностью сказать тебе об этом. Тебе надо знать, что все это дурно само по себе, а другим будет казаться еще гораздо худшим. Так что если ты увидишь когда-нибудь к себе недоверие или если кто-то будет смотреть на тебя свысока, то не считай это несправедливым и жестоким, а старайся терпеливо покориться. И учись быть менее ветреной и более благоразумной. Мне жаль, друг мой, что твое возвращение не принесло нам общей радости. Когда-нибудь, Бог даст, это будет иначе, а пока я повторю: если у тебя на душе будет печально или потребуются какие-нибудь объяснения, ты всегда можешь написать мне.

— Писать — не то, что говорить!

— Конечно, нет, но одно другое вполне может заменить. Теперь иди, друг мой. Я займусь делами, а ты воспользуйся временем, которое тебе осталось провести с братьями и сестрами.

У Кейт отлегло от сердца, и хотя ей предстояло пережить еще много страха, неприятностей и печалей, но такого спокойствия, как теперь, не чувствовала она давно. Ее приемный отец давно уже не был с ней так нежен, и она знала теперь, что он ее простил.

Девочка вернулась в гостиную. До самого вечера она была тихой и кроткой. В течение вечера Кейт перепробовала понемногу все свои любимые игры, только для того, чтобы хотя бы раз еще поиграть в них. Да, этот вечер был прекрасным, лучше всех проведенных когда-либо Кейт. Она знала теперь, как наслаждаться обществом друзей, сознавала, как они ей дороги, а утренний разговор и страх перед будущим утомили ее так, что не было опасности, что она снова придет в возбужденное состояние.

А еще юная графиня поняла разницу между настоящей любовью Сильвии, на которую всегда можно было положиться, и простой привычкой ласкаться Сильви и — Джоанны.

— О, Сильвия! — сказала она, когда они шли наверх рука в руку и останавливались на каждой ступеньке, чтобы продлить время. — Как могла я тогда радоваться, уезжая отсюда?

— Мы же не знали, как все будет, — ответила Сильвия.

— Да, не знали! — и они подвинулись еще на ступеньку. — Сильвия, ты будешь обо мне думать всякий раз, как пойдешь спать? Вот здесь, на этой ступеньке? — спросила Кейт.

— Хорошо, — кивнула Сильвия, — непременно. И, пожалуй, будет неплохо, если я еще прошепчу коротенькую молитву о том, чтобы ты была счастлива и добра.

— Конечно, это не мешает. Только не можешь ли ты также помолиться о том, чтобы мне вернуться домой?

— Не знаю, — Сильвия задумчиво остановилась на ступеньке. — Богу угодно, чтобы ты была добра и счастлива, в этом мы можем быть уверены. Но если тебе не должно вернуться домой, а мы будем об этом слишком усердно молиться, ведь это неправильно…

— Да, я не подумала об этом, — сказала Кейт, и обе девочки расстались тихо и серьезно.

Кейт все-таки успокаивала себя тем, что если и ожидает ее впереди горе, то молитвы доброй и любящей Сильвии принесут ей утешение.

Сколь грустным было расставание, когда мистер Вардур и маленькая графиня отправились в Лондон!

Мэри очень просилась поехать с ними, полагая, что никто лучше нее не способен оправдать поступок Кейт, но священник, напротив, считал, что леди Барбара рассердится еще больше, увидев их привязанность к своей прежней питомице; кроме того, и сама поездка обошлась бы еще дороже.

Тон записки, полученной поутру мистером Вардуром от леди Барбары, не оставлял сомнений в ее негативном отношении к его семейству. Леди Барбара холодно благодарила преподобного и мисс Вардур за их извещение и обещание возвратить леди Кергвент во вторник. Она выразила сожаление, что доставляет ему лишние хлопоты, и сообщала, что сама приехала бы за девочкой, если бы сестра не слегла от тревоги и большого семейного горя. В конце она приписала: если леди Кергвент не будет в состоянии вернуться во вторник, то она пришлет за ней свою горничную, чтобы привезти девочку домой в среду. Письмо было верхом учтивости, но из него было ясно, что леди Барбара считала нездоровье Кейт явным вымыслом.

Кейт никак не могла понять, о каком «семейном горе» шла речь, и сначала даже подумала, не называет ли так тетка Барбара возвращение дяди Джайлза без повышения в генералы, чтобы придать больше важности ее проступку. Но мистер Вардур, читавший в вагоне свежий номер газеты, указал ей на объявление: «Несколько дней назад в Александрии на 23-м году жизни скончался лейтенант 109-го полка Энтони Умфревиль, старший и последний из оставшихся в живых детей почтенного Джайлза Умфревиля, полковника 109-го полка».

Кейт чувствовала, что ей следовало бы пожалеть бедных отца и мать, погоревать об их потере, но не могла не думать о том, что теперь все наверняка будут осуждать ее еще больше, что на нее свалят и это несчастье, как будто она знала о нем и нарочно убежала, чтобы увеличить горе. Об этом-то происшествии, вероятно, и говорили во время ее побега в комнате тети Джейн и поэтому так долго и не хватились ее отсутствия.

В назначенное время поезд остановился у дебаркадера. Мистер Вардур нанял кэб, и Кейт, начинавшая уже дрожать от страха, села возле приемного отца и схватила его за руку, стараясь прижаться к нему поближе, пока еще было можно.

Но вот и Брутон-стрит, вот дверь, которая закрылась за ней в субботу. Как быстро открылась она опять! Кейт опустила глаза, стыдясь даже швейцара. Ее утешало лишь то, что в дом она войдет, держась за руку мистера Вардура.

В гостиной никого не было, но вскоре появилась леди Барбара. Кейт не смела взглянуть на нее, по одному тону голоса тетки поняв, что та приняла самый строгий вид. Даже в шуршании шелкового платья было что-то, заставившее девочку содрогнуться.

— Вот, возвращаю вам свою маленькую племянницу, — начал мистер Вардур, выводя Кейт вперед. — И, думаю, она очень сожалеет о том, что случилось.

Наступила минута молчания. Кейт знала, что страшные черные глаза тетки устремлены на нее, но чувствовала сильное желание высказать правду и сознавала, что, пока рядом с ней был приемный отец, у нее хватит храбрости это сделать.

— Я раскаиваюсь, тетя Барбара, — тихо произнесла она. — Я не должна была говорить, что вы со мной дурно поступаете и что заставляете меня говорить неправду…

Сердце Кейт было готово выпрыгнуть из груди.

— Хорошо, что вы сознаетесь в своем дурном поведении, — сказала леди Барбара таким же сухим и резким голосом, как всегда.

— Она искренне раскаивается, — прибавил священник. — Я узнал из ее добровольного признания, сколько неприятностей она вам причинила, и думаю, что если вы по доброте своей простите девочку, то она впредь не будет уже такой своенравной.

Сказав это, он подвинул Кейт немного вперед и, пожимая ей руку, пытался высвободить свою. Юная графиня поняла, что ей следует попросить прощения. И хоть это казалось ей еще труднее первого признания, но она все-таки выдавила из себя:

— Тетя Барбара, простите меня, я постараюсь быть лучше.

— Если раскаяние ваше искреннее, Кэтрин, то я, конечно, прощаю вас, — сказала леди Барбара, взяв Кейт за правую руку (левой Кейт все еще держалась кончиками пальцев за мистера Вардура), — но мое прощение, — продолжала тетка, — одно, а последствия вашего поведения — другое. Мое личное прощение не должно и не может отвратить этих последствий, и вы, мистер Вардур, вероятно, со мной согласны, — прибавила она.

Испуганная девочка придвинулась ближе к приемному отцу. Последствия, о которых упомянула тетка Барбара, были ужасны.

Мистер Вардур пробормотал в ответ какие-то слова, на которые Кейт от волнения не обратила внимания, а тетка между тем продолжала:

— Из уважения к титулу, который вы носите, леди Кергвент, я постараюсь сохранить в тайне этот неблаговидный поступок и полагаю, что едва ли кто-нибудь посторонний знает о нем. Что же касается вашего семейства, то оно, вероятно, также понимает необходимость некоторых предосторожностей.

Мистер Вардур поклонился в знак согласия.

— Но, — прибавила леди Барбара, — из-за этой истории мы с сестрой вынуждены отказаться от ответственности за дальнейшее воспитание Кэтрин. Здоровье леди Джейн сильно пострадало от постоянного шума и беспокойства, которые неизбежны, когда в доме есть ребенок. К тому же вследствие побега племянницы у нее были такие сильные припадки, что впредь я не могу подвергать ее подобным волнениям. Конечно, в данный момент мы вынуждены все-таки принять этого ребенка, но как только вернется брат и как только он будет в состоянии заняться делами, нам нужно будет переговорить обо всем с лордом-канцлером и найти какое-нибудь заведение, начальница которого сможет сладить с такой неукротимой натурой, как Кэтрин.

— В таких обстоятельствах, — сказал мистер Вардур, — не лучше ли ей вернуться пока со мной в Олдбороу?

Кейт затрепетала от надежды, но все это было бы слишком хорошо, чтобы осуществиться. Послышался отвратительный слабый кашель леди Барбары.

— Благодарю вас, вы очень добры, но об этом не может быть и речи. В настоящее время на мне одной лежит ответственность за племянницу, — с обидой в голосе проговорила тетка.

— Я думал, — смутился священник, — что, если леди Джейн нездорова, а полковник Умфревиль в таком горе, для вас сейчас будет облегчением расстаться с ребенком…

— Благодарю вас, — кивнула леди Барбара, — но никакое неудобство не может помешать мне исполнять свой долг.

Осознав, что слова его будут бесполезными, мистер Вардур сменил тему разговора и осведомился о здоровье леди Джейн. Оказалось, что та с субботы очень больна и с тех пор не выходила из своей комнаты.

— Кейт всего несколько часов назад узнала о горе, постигшем полковника Умфревиля и его жену, — сказал священник.

— Наш племянник был слишком слаб и не смог перенести путешествие, — вздохнула леди Барбара. — Он внезапно занемог в Александрии и умер. Теперь мы опасаемся за отца покойного, он тоже чувствует себя дурно. И когда он окажется в Англии, предсказать невозможно.

Леди Барбара поблагодарила мистера Вардура за то, что он доставил леди Кергвент домой, и предложила ему позавтракать. Но это было сделано таким важным и торжественным тоном, что любой догадался бы, как ей не хотелось, чтобы священник согласился.

Чувствуя себя лишним, мистер Вардур поцеловал несчастную Кейт и простился с леди Барбарой. Бедная девочка была до того погружена в печаль и уныние, что не сделала даже попытки проводить приемного отца до лестницы.

— Теперь, Кэтрин, — сказала тетка, — пойдемте со мной в комнату тети Джейн. Она так тревожилась, что успокоится, только увидев вас.

Кейт кротко последовала за ней и застала тетку Джейн в своей комнате перед камином — раскрасневшуюся, разгоряченную и дрожащую. Увидев девочку, тетка протянула к ней руки. Кейт кинулась в ее объятия. Ни одна не смела вымолвить ни слова.

— Она говорит, что раскаивается, — проговорила леди Барбара, — поэтому мы можем простить ее, так как и ты прощаешь ей все страдания, которые из-за нее перенесла.

Леди Джейн только крепче прижала к себе девочку, а Кейт осыпала ее лицо и руки горячими поцелуями.

— Довольно, — произнесла наконец леди Барбара, — а то опять она тебя расстроит.

И больная тетка с племянницей остановились, как будто на них подул холодный ветер.

— Это мистер Вардур привез ее домой? — спросила леди Джейн.

— Да, и был так добр, что предложил даже взять ее назад к себе, — ответила леди Барбара с усмешкой, которая ужасно раздосадовала Кейт, несмотря на то, что она не совсем так ее поняла.

По правде сказать, леди Барбара была очень недовольна Вардурами. Ей всегда казалось, что проступки племянницы были следствием их воспитания. Она даже предполагала какую-то поддержку с их стороны, которая и побудила ребенка убежать. Леди Барбаре казалось, что если бы Вардуры были действительно поражены и оскорблены этим поступком, то привезли бы беглянку домой гораздо скорее. И все это случилось только оттого, что она позволила сблизиться Кейт с этими детьми в Борнмуте! Впредь она будет осторожнее!

И тетка Барбара сдержала данное себе обещание. Она стала воспринимать племянницу как какого-то маленького дикого зверька особой породы, которого, чтобы он опять не убежал, не следовало ни на минуту выпускать из виду.

Нанятая гувернантка, женщина уже почтенных лет, очень важная и молчаливая, приходила сразу после завтрака. Она сначала отправлялась гулять с юной графиней, потом спрашивала у нее уроки. После ее ухода Кейт должна была безотлучно находиться в комнате теток, ей больше не позволялось оставаться в классной или играть одной. Чай ей теперь приносили в столовую, пока тетки обедали. Таким образом, девочка находилась под неусыпным надзором.

Это было очень горько для Кейт и отнимало у нее всякое желание чем-либо заниматься. Девочке не хотелось приниматься ни за книги, ни за уроки, ни за что-то другое. Сердце юной графини иногда пылало негодованием, но из себя она уже не выходила, мучаясь чувством стыда. Леди Барбара говорила немного, но тем не менее дала почувствовать Кейт, что, несмотря на прощение, та совершила проступок, который навсегда запятнал ее репутацию и отныне ставит ее на целую ступень ниже всех прочих девочек.

Меры, принимаемые леди Барбарой для того, чтобы замять эту историю, ее боязнь, как бы она не дошла до Лапоэров, ее надежды, что можно будет обойтись, не открывая всего брату Джайлзу, — все это способствовало тому, что Кейт совсем упала духом. От сознания своей вины она даже не имела ни малейшего желания жаловаться на строгий присмотр, которым ее окружили. А печальная нежность тетки Джейн трогала девочку до глубины души.

— Как могли вы, друг мой, это сделать? — говорила леди Джейн слабым голосом, оставшись с племянницей наедине.

Кейт опускала голову. Думать об этом она теперь уже не могла.

— Это так грустно! — продолжала леди Джейн. — Я-то надеялась, что у нас все пойдет хорошо… Дай Бог, чтобы дядя Джайлз ничего не узнал об этом. Иначе он навсегда потеряет к вам доверие…

— А вы, тетя Джейн, не потеряете ко мне доверие, если я очень долго буду вести себя хорошо? — спрашивала Кейт.

— Друг мой, я всегда буду верить вам, но не в том дело. Я тут не судья. А тетя Барбара говорит, что после такой необузданности вам необходима опытная наставница, которая бы искоренила все ваши прежние наклонности…

Тетки были поражены бегством своей подопечной куда сильнее, чем следовало бы ожидать, и обращались с Кейт так, как можно было бы обращаться, если бы она была старше и хорошо понимала то, что делает. Кейт слышала даже, как леди Барбара говорила доктору Мерсеру, что над их семейством тяготеет какой-то злой рок: они потеряли любимого племянника, подававшего столько надежд, а взамен его получили…

Слова были недосказаны, но Кейт поняла, что именно она составляет самое большое несчастье в семействе Умфревилей.

Бедное дитя! Ей оставалось лишь одно утешение: девочка читала молитвы так горячо, как никогда не делала этого прежде. Она знала, что поступила очень дурно, и от всего сердца молилась о том, чтобы дядя Джайлз не был с ней слишком строг, а лорд-канцлер не оказался слишком жестоким.

Прошло две долгих недели с тех пор, как Кейт вернулась из Олдбороу. Однажды после обеда, перебирая листы какой-то книги с рассказами, которые она знала на память так хорошо, что могла их читать даже в сумерках, Кейт от нечего делать стала прислушиваться к разговору теток. Из их слов выходило, что утром, пока она еще сидела за уроком, была получена телеграмма, вследствие чего тетка Барбара ездила нанять комнату в гостинице. Теперь речь шла о том, что, пожалуй, не следует ожидать гостей сегодня, ибо они вряд ли смогут успеть к последнему поезду и в таком случае к ним вечером никак не попадут.

— Бедная милая Эмили! — говорила Джейн. — Не поехать ли нам в гостиницу, чтобы их встретить? Им будет там так скучно!

— Как? Ты хочешь выехать ночью? И на подобное свидание, когда тебе нужно заботиться о своем покое? — возразила леди Барбара. — Нет-нет, это невозможно. Да и им приятнее будет отдохнуть с дороги. А завтра утром Джайлз, может быть, придет к нам на чай.

— Ты приведешь его тогда ко мне? — спросила Джейн. — Интересно, сильно он изменился?

«Тук! Тук! Тук!» — отозвалось сердце Кейт.

Итак, страшный и грозный дядя был уже в Англии! И настало время, когда ее отдадут лорду-канцлеру и всем его помощникам! Никогда еще Кейт не любила так сильно тетку Джейн, как теперь. Даже тетку Барбару она почти что любила! Девочке хотелось броситься к ней и на коленях умолять избавить ее от лорда-канцлера!

— Стало быть, придется отложить встречу до завтрашнего утра… — вздохнула леди Джейн.

И в это время вдруг послышался стук колес. Больная вздрогнула.

— Это остановились у соседнего дома, — попыталась ее успокоить леди Барбара.

Но тут кто-то дернул звонок.

— Наверное, вернулся кто-то из слуг, — сказала леди Барбара. — Ради Бога, Джейн, не расстраивай свои нервы!

Но и ее лицо покрылось румянцем волнения, когда на лестнице послышались шаги и лакей, отворив дверь, спокойным и торжественным голосом доложил:

— Полковник Умфревиль с супругой!

Кейт встала со стула и попятилась. С порога комнаты на нее глянуло строгое лицо тетки Барбары, к которому, чтобы сделать его еще ужаснее, приставили большие черные с проседью усы! Девочка съежилась от страха и обрадовалась тому, что между гостем и ею стоял диван. Возле полковника стояла дама, в черной шляпке и черном платье.

Раздались слабые всхлипывания тетки Джейн. Однако ее брат и сестра оставались совершенно спокойными и серьезными. Темные глаза дяди, как показалось Кейт, блестели, как у дикого хищника.

— А, вот и моя маленькая племянница! — проговорил дядя Джайлз низким густым голосом и протянул ей руку.

— Подойдите и поговорите с дядей, Кэтрин! — приказала леди Барбара.

Кейт пришлось не только положить руку в огромную и сильную ладонь дяди, но и ощутить на своем лбу царапанье его усов. Девочка вздрогнула от этого поцелуя, как от прикосновения пасти пантеры.

— Вот она, Эмили! — продолжал дядя, показывая жене Кейт.

И тут же юная графиня очутилась в нежных объятиях и почувствовала на своих щеках ласковые поцелуи. Она увидела добрые, увлажненные слезами глаза, смотревшие на нее так, как будто не могли насмотреться.

Наконец гостья выпустила Кейт из объятий, но продолжала с улыбкой смотреть на нее. И пока девочка стояла возле новой тетки, ей в голову пришла неожиданная мысль: «Наверное, моя мать была похожа на нее!»

Между тем в гостиной уже начался разговор о том, как родственники совершили свое путешествие, о погоде и прочем. Решено было, что гости останутся обедать, и миссис Умфревиль вышла с леди Барбарой, чтобы снять шляпку. Полковник же переменил место и уселся возле второй сестры на диване.

— Ну, Джейн, как ты поживаешь? — сказал он.

— Ах, хуже обычного! — ответила она и, положив руку брату на плечо, посмотрела ему в лицо полными слез глазами: — О, Джайлз! Джайлз!

— Не огорчайся за нас, Джейн, — ответил он тем же твердым и серьезным тоном, нагнувшись к сестре и взяв ее руку, — мы должны еще быть очень благодарны Господу. И переносим наше несчастье спокойно!

Мягкосердечная тетка Джейн растрогалась еще больше:

— Ах, Джайлз! Наши дорогие благородные мальчики!.. Кто бы мог подумать!.. И наш любимый Кергвент тоже… Ты в это время был так далеко от нас!..

Больная бросилась к брату с рыданиями. Тот, обнимая ее, говорил какие-то ласковые слова, стараясь утешить, а Кейт, оставаясь в стороне и широко раскрыв свои черные глаза, думала о том, что у дяди очень неприятное и суровое лицо.

Полковник взглянул на нее и молча показал на графин с водой, стоявший на столе. Кейт поспешила его подать, но властный жест дяди вызвал в ее душе такой панический страх, что она бросилась вон из комнаты:

— Тетя Барбара! Тетя Барбара! Тетя Джейн ужасно плачет!

— Ах, у нее опять припадок! — воскликнула леди Барбара, хватая склянку с лекарством.

— Не лучше ли оставить ее одну с Джайлзом? — ответил голос, который был так приятен Кейт.

— Нет, друг мой! Вы не знаете, что это за припадки! — отмахнулась леди Барбара и поспешила к больной.

Гостья была уже без шляпки. Теперь ее волосы покрывал только маленький чепчик, окаймлявший ее милое, спокойное лицо. Выражение этого лица было очень грустным, веки казались тяжелыми и припухшими, но в ласковом тихом голосе девочка ощущала что-то материнское и умиротворяющее. Какая жалость, что новая тетка скоро узнает, что Кейт дурная и злая девочка, составляющая несчастье всего рода Умфревилей!

Юная графиня прислонилась к двери и тяжело вздохнула. Миссис Умфревиль, пригладив перед зеркалом волосы, повернулась к ней:

— Как я рада видеть тебя здесь, моя маленькая племянница! Тебя, кажется, зовут Кейт?

— Да, так меня звали прежде. Но здесь тетки зовут меня Кэтрин.

— А это твоя маленькая комната? — продолжала миссис Умфревиль, входя в комнату Кейт.

Там она начала рассматривать книги девочки, полагая, что сестрам будет приятнее остаться некоторое время наедине с братом. Однако леди Барбара скоро вернулась.

— Ей стало немного лучше, Эмили, — сказала она. — Ах! Кэтрин здесь, слава Богу, а то я не могла себе представить, где она может быть.

Кейт покраснела. Она боялась, чтобы милая тетя Эмили не догадалась вдруг, что племянница ее находится в положении пленного, с которого ни на минуту нельзя спускать глаз.

Леди Джейн в самом деле успокоилась, и в течение всего дня ее уже ничто больше не расстраивало. Разговор, в котором главное участие принимали леди Барбара и миссис Умфревиль, шел очень спокойно. Полковник сидел большую часть времени молча, с неподвижными глазами, и будто ничего не слышал. Только иногда его острый взгляд ненадолго останавливался на Кейт, которая так этого пугалась, что не знала, как себя вести.

Самое худшее время настало для нее за обедом. Кейт, в соответствии со своим титулом, сидела во главе стола и под пристальным взглядом темных глаз дяди не могла проглотить ни кусочка. После первого блюда полковник спросил:

— А что твои старые знакомые Вардуры? Надеюсь, здоровы?

— Слава Богу, благодарю! — ответила она.

— Когда ты с ними виделась?

— А… две недели тому назад… — тихо произнесла Кейт.

— Мистер Вардур приезжал в Лондон на несколько часов, — пояснила леди Барбара, глядя на Кейт, словно желая ей провалиться сквозь землю, — так, по крайней мере, показалось девочке.

Кейт впала в уныние, которое испортило ей остаток вечера. Девочке казалось, что кто-то другой вместо нее сидел за маленьким столом, поднимался наверх, шил по канве. Даже милое обращение миссис Умфревиль не могло привести юную графиню в себя. Когда ее просили показать работу, Кейт пробормотала что-то повесив голову и, кончая один крестик, не знала, куда воткнуть иголку, чтобы начать другой.

В это время заговорили о лорде Лапоэре, и миссис Умфревиль спросила девочку, подружилась ли она с его детьми.

— Да, — робко ответила Кейт и опять вся вспыхнула, вспомнив, что сказала неправду, ибо леди Лапоэр, узнав теперь о ее побеге, вряд ли позволит своим детям играть с ней.

— Они премилые дети! — продолжала миссис Умфревиль.

— Замечательно милые дети! — подтвердила леди Барбара тоном, который задел Кейт прямо за живое.

Наступило время идти спать. Кейт была этому даже рада, хотя в последнее время ей мерещился во сне строгий дядя Джайлз с лицом статуи, который тащил ее к лорду-канцлеру.

На следующий день, в субботу, дядя с женой приехали к ним только к обеду, уже после вечерней службы. Кейт казалось, что она проведет этот день так же неприятно, как и вчерашний, но вышло иначе.

Прощаясь, миссис Умфревиль обратилась к леди Барбаре:

— У меня к вам большая просьба. Не позволите ли вы девочке провести завтрашний день со мной? Мужа не будет дома, и Кейт скрасит мое одиночество.

Глаза Кейт заблестели, но она тут же сникла, услышав ответ тетки Барбары.

— Милая Эмили, вы не знаете, чего просите! Кэтрин будет вам в тягость.

— Не беспокойтесь, я справлюсь, — улыбнулась гостья.

— Кому бы поручить довезти ее до вас? Право не знаю, — продолжала леди Барбара. — Из-за Джейн я не могу надолго выходить из дома…

— Я сам зайду за Кейт, — сказал полковник.

— В таком случае, привези уж ее и назад. Я пришлю за ней вечером карету, но одну ее не отпускай! — строго распорядилась леди Барбара.

«Значит, она им уже все рассказала, — подумала Кейт. — Или только собирается сделать это, когда я уйду спать?» Тем не менее согласие было получено, но девочка не испытывала особой радости от предстоящей поездки. Всеобщая грусть в семье Умфревилей ей не нравилась. Это напоминало отчасти миссис Лейси, поэтому Кейт не ждала от завтрашнего дня ничего хорошего. Единственная радость заключалась в том, что она будет далеко от тетки Барбары.

На другой день Кейт была еще не совсем готова, когда послышался звонок и в классную комнату вошел высокий мужчина с черными с проседью усами и седыми волосами.

— Ты не ожидала меня так рано? — спросил дядя Джайлз.

Кейт вскочила.

— Я не думала, что вы приедете перед завтраком… — пробормотала она и, стремясь поскорее убежать от страшного гостя, помчалась надевать шляпку.

Но в дверях ее остановила леди Барбара.

— Дядя Джайлз приехал за мной! — сказала Кейт, намереваясь улизнуть от тетки.

— Кэтрин, — остановила ее леди Барбара, — сове тую вам помнить, что живость и необузданность неприличны в любое время, а особенно, когда находишься рядом с людьми, убитыми горем. Сомневаюсь, что вам знакомо чувство уважения к другим. Однако не забывайте: от впечатления, которое вы произведете на дядю Джайлза и его супругу, будет зависеть, расскажу я им или нет то, о чем сама с удовольствием желала бы забыть…

Сердце Кейт затрепетало. Она молча поднялась к себе в комнату, думая о том, как жестоко было со стороны тетки отравлять ей даже невинное удовольствие — прыгать и веселиться на свободе.

Надев шляпку, она спустилась вниз, где леди Барбара наказывала своему брату хорошенько присматривать за девочкой.

— Если присутствие Кэтрин слишком затруднит Эмили, — говорила тетка, — напиши мне записку. Тогда я или моя горничная приедем, чтобы взять ее домой.

«Она представляет меня каким-то диким зверем!» — подумала Кейт.

— Эмили хорошо знает, как надо обращаться с детьми! — усмехнулся полковник. — Прощайте.

«Что это значит, обращаться с детьми?» — размышляла юная графиня, шагая возле дяди, не смея произнести ни слова и чувствуя почти такой же конфуз и страх, как если бы находилась на улице одна. Дядя тоже молчал.

Когда они дошли до перекрестка многолюдной улицы, дядя взял девочку за руку. И Кейт вдруг почувствовала, как ее ладонь сжали крепкие пальцы полковника. Она с испугом подняла на него глаза, не догадываясь, что должно было означать это пожатие, но темные и нежные глаза смотрели спокойно.

— Мне всего лишь хотелось побыстрее миновать мостовую, — проговорил дядя.

Когда они наконец дошли до гостиницы, им навстречу вышла миссис Умфревиль — с тем же милым выражением лица, которое так понравилось Кейт. Она помогла девочке снять салоп, пригладила ей волосы и посадила за стол.

Во время завтрака Кейт пришлось молчать, ибо дядя с теткой читали письма из Индии, потом говорили о разных предметах, которых она не понимала. Однако, несмотря на это, Кейт чувствовала, как нежно заботились они о том, чтобы накормить свою гостью тем, что ей больше нравилось.

Голос тети Эмили напоминал юной графине густые ноты воркующих голубей в Олдбороу. Бог знает, как долго могла бы Кейт с удовольствием слушать тетку, даже если бы та только и толковала об Индостане, как теперь!

После завтрака полковник, взяв шляпу, вышел, а миссис Умфревиль обратилась к Кейт:

— Теперь, друг мой, ты мне поможешь разобрать разные вещи, которые я привезла из-за границы.

— Ах, как я это люблю! — ответила Кейт, с облегчением ощущая, что с уходом дяди с ее души словно свалилась какая-то тяжесть.

Миссис Умфревиль позвонила в колокольчик, и через несколько минут слуга внес в комнату большой сундук, сделанный из пахучего индийского дерева и украшенный прекрасной резьбой. Чего в нем только не было! Два больших рабочих ящика из слоновой кости, с полосками и кругами из мозаики; несколько прехорошеньких маленьких ящиков из мягкого кипарисового дерева…

А какие шахматы слоновой кости извлекла из сундука Кейт! Короли восседали на слонах с балдахинами над головами, каждый из слонов держал в хоботе по тигру. Вместо королев (ведь королев на Востоке нет) были великие визири, которые тоже сидели на слонах, только слоны их были поменьше. У офицеров слоны были еще меньше. Вместо коней тут были люди, сидящие на лошадях, а вместо тур — тоже люди, только на верблюдах. Пешек заменяли пехотные солдаты: белые — с ружьями, а черные — с колчанами и стрелами. Кейт была в восхищении, каждую фигуру рассматривала отдельно и страстно желала сыграть хоть одну партию.

Еще в сундуке обнаружилось целое собрание шариков, вырезанных из слоновой кости как кружева, они свободно вкладывались один в другой. Потом были извлечены на свет футляры для карт, различные ярко-красного цвета шкатулочки, пестрые раковины, китайские картинки и чудесные индийские куклы.

Невозможно описать, какое прекрасное зрелище представляли все эти выложенные предметы и с каким наслаждением Кейт останавливалась над каждым из них! Как увлекательно тетка рассказывала о предназначении каждой вещи и о том, откуда их привозят, как весело она отвечала на все вопросы Кейт!

— Многие из этих вещей, — сказала миссис Умфревиль, — предназначены нашим здешним друзьям. Вот этот индийский шарф и кашемировая шаль — для твоих двух теток, а шахматы — для лорда Лапоэра.

— Ах, тетя Эмили! Мне так хочется сыграть ими хоть одну партию!

— Я с удовольствием сыграю с тобой, если ты пообещаешь осторожно обращаться с тонкой резьбой, — ответила миссис Умфревиль без сопротивления, которого с трепетом ожидала было Кейт. — Только сначала помоги мне распределить другие вещи. Один из рабочих ящиков дядя хотел подарить тебе.

— Ах, тетя Эмили, что за прелесть! Имея такой прекрасный ящик, я буду вышивать с куда большим удовольствием! — воскликнула Кейт, разглядывая каждое углубление в своем подарке. — Тут так много места, что можно лечь спать! А кому другой ящик?

— Фанни Лапоэр, крестнице моего мужа.

— Как я этому рада! Фанни умеет так хорошо шить!

— Ты должна помочь мне распределить и другие подарки. Вот это, — улыбнулась миссис Умфревиль, показывая на шарф и на платье, украшенное серебристыми пластинками, — это моим молоденьким двоюродным сестрам. Осталось придумать, что больше подойдет другим Лапоэрам и твоим двоюродным сестрам в Олдбороу.

— Моим! В Олдбороу?! — воскликнула Кейт. — Им тоже достанется что-то из этих прелестных вещей?

— Конечно. Мы с твоим дядей хотели бы сделать подарки всем…

Тетя Эмили не успела закончить фразу, поскольку Кейт подлетела к ней и крепко обвила руками ее шею.

Когда миссис Умфревиль, освободившись наконец из жарких объятий, поцеловала девочку, та сложила руки на груди и поклонилась тетке:

— Ах, благодарю вас! Тысячу раз благодарю!

— Душа моя, только не сойди совсем с ума от счастья, а то наступишь еще, пожалуй, на какую-нибудь из этих вещиц, и тогда они уже ни на что не будут годны. В толк не возьму, отчего ты так радуешься?

— Ну как же! Ведь в Олдбороу так редко появляются хорошенькие вещицы!

— Вот как! Тогда скажи: ты будешь довольна, если мы пошлем эту шаль мисс Вардур?

Шаль была прекрасная, из мягкой кашемировой шерсти; яркие цветы на ней были так искусно подобраны, что она казалась и нарядной, и скромной одновременно. Однако Кейт довольно неблагосклонно взглянула на нее.

— Подумаешь, шаль! — сказала она. — Пожалуйста, дайте лучше Мэри рабочий ящик.

— Но ведь он назначен леди Фанни!

— Да ведь я говорю о своем, — возразила Кейт серьезно. — Если бы вы только знали, какая я безалаберная… Мне нельзя давать хороших вещей, ведь у меня все быстро приходит в негодность и смешивается в кучу. А у Мэри вещи всегда в таком порядке! Да и шьет она куда лучше меня, не говоря уж о вышивании… Все, что носит малышка Лили, сделано руками Мэри. Поэтому ей такой ящик подходит куда больше, чем мне! А то сейчас она хранит нитки в старой голубой шкатулочке, которая уже вся истрепалась…

— Нам с тобой нужно прежде узнать, что скажет на это твой дядя, — ответила миссис Умфревиль. — Он же назначил этот ящик тебе.

— Вы только не думайте, что ящик мне не нравится, — сказала Кейт с заблестевшими глазами. — Напротив, он мне ужасно нравится, и потому-то мне и хотелось бы, чтобы он достался Мэри!

— Я вижу, душа моя, — улыбнулась тетка и поцеловала девочку. — Но мы поговорим еще об этом позже. Может быть, Мэри предпочтет индийскую шаль.

— Мэри не пустая девушка, у нее нет глупых причуд! — воскликнула Кейт. — Это правда, что она всегда очень мило одета, но потому только, что ничего не рвет и очень бережлива. Я сама слышала, как папа говорил, что туалет Мэри стоит не дороже моего и Сильвиного!

— Хорошо, посмотрим! — ответила миссис Умфревиль, недоумевая, почему шаль не может быть подходящим подарком для бережливой девушки.

Между тем Кейт, бесцеремонно осмотрев прекрасный ящик из кипарисового дерева, назначила его Сильвии, китайские картинки отложила для Лили, остальные же драгоценности распределила между детьми Лапоэров.

Затем начались сопровождаемые шумными восклицаниями заворачивание и укладка всех вещей обратно в сундук. Когда последняя вещичка была спрятана, оставалось время сыграть партию в великолепные шахматы. По правде говоря, Кейт находила удовольствие не в самой игре, а в возможности прикасаться к точеным фигуркам. Передвигать их нужно было с большой осторожностью. И — удивительная вещь! — Кейт так аккуратно обращалась с ними, что не уронила ни одной. Куда только делась ее обычная неуклюжесть! Девочка так свободно чувствовала себя в присутствии милой и ласковой тетушки, что и сама забыла о своей всегдашней неловкости.

После обеда Кейт отправилась с теткой в магазин, а оттуда они заехали за дядей, который к этому часу должен был уже закончить свои дела у адвоката. Упоминание об адвокате насторожило юную графиню, которая по-прежнему внутренне трепетала при мысли о лорде-канцлере, и теперь, когда они с теткой ехали по мирной улице, где жил адвокат, пылкое воображение рисовало ей страшные картины: вот она попала в заговор, и сейчас ее передадут в когти лорда-канцлера.

Впрочем, миссис Умфревиль невольно облегчила переживания Кейт, задав вопрос о семействе Вардуров. Юная графиня, отвлекшись от мрачных мыслей, пустилась в красноречивый рассказ об обитателях дома священника и даже не заметила, как они оказались у двери адвоката. Дядя Джайлз уже ожидал их, и все вместе они отправились в гостиницу.

Всю дорогу полковник беседовал с женой о посещении адвоката, лишь изредка бросая на Кейт короткие взгляды. Девочке показалось, что разговор гораздо больше относился к ней, нежели к делам Умфревилей. Глядя в окно, она старалась уловить смысл беседы, но безуспешно.

Возвратившись в гостиницу, миссис Умфревиль нашла на своем столе записку.

— Мне лучше туда поехать без промедления, — сказала она, прочитав ее и передав мужу.

— Не будет ли это для тебя слишком тяжело? Перенесешь ли ты? — спросил дядя очень тихо, и Кейт заметила в его лице то же самое сдержанное нервное подергивание, которое уже видела, когда полковник остался наедине со своей сестрой Джейн.

— Я справлюсь! — с жаром ответила тетка. — Для нее это будет таким утешением… Поеду тотчас же!

Миссис Умфревиль растолковала Кейт, что полученная записка была от бедной больной леди, сын которой находился у них в полку в Индии. Этой женщине хотелось о нем что-нибудь узнать, но завтра она должна уехать из города.

— Что бы тебе дать, чтобы ты не скучала в мое отсутствие, душа моя? — спросила миссис Умфревиль. — Боюсь, что наши книги тебе покажутся неинтересными…

Кейт очень хотелось попросить тетку, чтобы та взяла ее с собой и позволила посидеть в экипаже, пока сама будет наносить визит. Так будет лучше, чем остаться один на один со страшными черными усами! Но Кейт не высказала тетке свою просьбу, боясь расстроить ее.

— Пожалуйста, позвольте мне написать письмо Сильвии, — сказала она вместо этого.

Миссис Умфревиль заботливо устроила девочку у маленького столика, дав ей лист бумаги и письменные принадлежности, и уехала.

Полковник тоже принялся что-то писать. Кейт не смела заговорить с ним, но начала посматривать на дядю исподлобья и увидела, как он положил вдруг перо и так глубоко вздохнул, как она еще не слышала, чтобы он вздыхал при жене. Казалось, ему было так тяжко, что перенести этого он не мог.

Кейт почувствовала сильную жалость к дяде. Ей хотелось подойти к нему, взять его за руку и поцеловать, но она не решилась, боясь показаться нескромной или навязчивой.

Через некоторое время дверь отворилась, и слуга доложил о лорде Лапоэре.

Кейт привстала, но давние друзья обнялись, даже не обратив на нее внимания. Лорд Лапоэр, с полными слез глазами, проговорил срывающимся от волнения голосом:

— Джайлз, дорогой мой! Как я рад, что ты снова на родине! Прими мои соболезнования… Как Эмили?

— Она совершенно здорова, — ответил полковник спокойным голосом, но его лицо исказила судорога. — Поехала повидаться с миссис Дьюси, матерью того молодого человека из моего полка, что был ранен вместе с нашим Энтони. Эмили ухаживала за ним в госпитале.

— Не будет ли эта встреча для нее слишком тягостной? — осторожно поинтересовался лорд Лапоэр.

— Ни одно доброе дело не будет для Эмили в тягость, — ответил полковник, и голос его дрогнул.

Кейт тихонько уселась на стул. Она осознала, что ей не следует сейчас привлекать к себе внимание, и ее это нисколько не обидело. День, проведенный здесь, почти заставил ее забыть о том, что она графиня. Она чувствовала себя обыкновенной маленькой девочкой.

Друзья были слишком заняты друг другом, чтобы думать о Кейт. Она сидела в сторонке, они же разговаривали, придвинув свои стулья к огню и близко нагнувшись друг к другу.

Кейт понимала, что прерывать их не нужно. Дядя знал о том, что она находится в комнате, следовательно, может слышать их разговор. Девочке же давно хотелось узнать, что случилось с Фрэнком и Энтони Умфревилями, только она не смела об этом ни у кого спросить.

Оказалось, что сыновья полковника, прежде чем отправиться в полк, оставались в Англии у лорда Лапоэра, который заменил им отца. И теперь полковник рассказывал своему другу о том, как они воевали в Индии. Он говорил об их храбрости и особенно о терпении и хладнокровии Энтони во время его продолжительной и тяжкой болезни. О том, как он, не заботясь о себе, умолял отца ни в коем случае не покидать своего поста и, уже не надеясь на выздоровление, терпеливо покорился своей участи. И о том, как он умер по дороге в Англию, беспокоясь только об одном — о родителях.

— И как Эмили это перенесла? — спросил Лапоэр.

— Довольно стойко, — ответил полковник. — Энтони всегда говорил, что там, где нужно оказать кому-нибудь помощь, она никогда не упадет духом. В первые дни я был совершенно убит горем, и она сидела возле меня. А потом, когда мы возвращались в Англию, на нашем корабле оказалась одна бедная, молодая, но больная женщина, за которой Эмили ухаживала день и ночь.

— Мне кажется, будет лучше, если вы какое-то время поживете у нас…

— Благодарю тебя!.. Может быть, впоследствии. Но сейчас я еще не знаю, в состоянии ли мы будем перенести жизнь в твоем доме, ведь у вас дети… Не будет ли это тяжело для Эмили? То же самое было после смерти наших маленьких дочерей. Я тогда повез жену к одному из наших друзей. Эмили все время проводила с детьми и казалась вполне удовлетворенной. Но я никогда не забуду, в каком изнеможении она находилась потом!

— Не буду настаивать. Переезжай к нам, когда тебе будет угодно. У вас будут отдельные комнаты, и нас вы будете видеть только, когда пожелаете. Скажи мне только, что ты намереваешься теперь делать?

— Я сам пока не знаю. Тут у нас есть некоторые собственные заботы, да еще дела бедной маленькой внучки Джеймса могут нас немного задержать.

«Интересно, кто такой этот Джеймс?» — подумала Кейт, но продолжение разговора не дало ей надолго сосредоточиться на этой мысли.

— Знай, что я всегда буду рад тебя видеть. В моем доме для вас с Эмили все уже приготовлено, — сказал Лапоэр.

— Спасибо. Если только Эмили… Да мы увидим, когда она вернется. Нужно что-то решить насчет этого несчастного ребенка. Ты часто ее видел?

Кейт понимала, что ей следовало бы сейчас напомнить двум мужчинам о своем присутствии, но ее сердце слишком сильно билось от волнения.

— Не так часто, как я бы того желал, — ответил лорд Лапоэр. — Она умненькая маленькая обезьянка, и наши девочки от нее в восторге. Но Барбара считает, что я балую детей, и нечасто отпускает ее к нам.

— Незадолго до смерти Энтони я как-то один сидел у его постели, — проговорил полковник, сдерживая слезы. — Наш мальчик тогда улыбнулся мне и сказал: «Та маленькая девочка на Брутон-стрит, должно быть, именно то, что нужно для матушки!»

Лорд Лапоэр кивнул:

— Он был мудр не по годам…

— Надо тебе сказать, — продолжал полковник, — что после смерти жены преподобного Вардура моя Эмили не переставала думать о том, чтобы взять сиротку к себе, но я не решался отнять ребенка у сестер. Я думал, что девочка будет счастливой находкой для нежного сердца Джейн. Да и Барбара, если только зажила ее старая рана, захочет с любовью употребить свой здравый смысл на воспитание сироты. Мне казалось, что их жизнь таким образом оживится, к тому же к их доходам прибавится значительная сумма. И что же я теперь вижу? Барбара не любит эту девочку и держит ее как под арестом!

Желание открыть всю правду победило страх Кейт. Испугав и сконфузив двух джентльменов, она вылетела из своего угла:

— Нет, нет, дядя Джайлз! Все это… Это оттого, что я однажды убежала из дому! Тетя Барбара обещала, что она не расскажет вам об этом! Потому что если вы узнаете, то… то будете меня презирать! А вы, — продолжала она, обращаясь к Лапоэру, — вы никогда мне больше не позволите играть с Грейс и Аделаидой!

Выпалив все это единым залпом, Кейт покраснела и закрыла лицо руками. Она уже была готова выбежать из комнаты, но вдруг почувствовала, как кто-то нежно обнял ее и посадил к себе на колени. Кейт думала, что это ее приятель лорд Лапоэр, но по голосу узнала дядю, который самым милым и мягким тоном сказал ей:

— Душа моя, я никогда не презираю того, в ком вижу правду. Расскажи мне, в чем было дело. Или если хочешь, расскажи это тете Эмили.

— Я вам расскажу, — ответила Кейт, и весь ее страх перед дядей вдруг пропал. — Ах, нет, лорд Лапоэр, вы не уходите, пожалуйста! Я хочу, чтобы и вы знали: причина, по которой я не должна больше играть с Грейс и Аделаидой, совсем не ничтожная!

Нежное пожатие руки дяди подбодрило девочку, и она продолжила:

— Я убежала потому… Потому, что мне хотелось… вернуться домой!..

— В Олдбороу?

— Да… да! Это было очень дурно! Папа… дядя Вардур объяснил мне это!

— Но отчего же ты так сделала? — спросил ласково дядя. — Не бойся, скажи мне!

— Оттого, то я рассердилась. Тетя Барбара не пускала меня к другим Вардурам и хотела, чтобы я написала… написала неправду.;. А когда я сказала ей, что это ложь, она отправила меня наверх и велела мне там оставаться до тех пор, пока я не напишу письма и не попрошу у нее прощения. Поэтому я и убежала… И по железной дороге приехала домой. Я не знала, что это так дурно, а то, право же, не сделала бы этого!

Кейт спрятала свое пылающее лицо на груди дяди и немало удивилась, услышав последовавшие затем слова лорда Лапоэра.

— Гм! Признаюсь, если бы Барбара взяла меня к себе на воспитание, я бы удрал от нее в первую же неделю!

— Пожалуй, что так, — сказал полковник.

И тут лорд Лапоэр увидел на лице своего друга то, чего Кейт заметить не могла, — первую тень улыбки.

— Пожалуй, что так! — повторил полковник, прижимая к себе дрожащую девочку. — Надо сказать, Барбара не ошибается, считая тебя человеком, который способен портить молодежь! Ты не суди об этом, девочка, так же легко, как мой друг…

— Ах, нет, никогда! Папа был этим так поражен!.. — и Кейт снова залилась краской стыда.

— Но хорошо все-таки то, — прибавил дядя, — что ты, бедное мое дитя, отправилась к самым лучшим своим друзьям. Ты, должно быть, много страдала, и с тех пор, как покинула Олдбороу, твоя жизнь была не совсем счастлива…

— Я сама была во всем виновата! — ответила Кейт.

— Мы подумаем о том, не может ли тетя Эмили помочь тебе исправиться. Если бы ты могла только, Кейт, постараться быть для нее тем же, чем были для нее собственные ее дети…

— Для нее и для вас тоже, — прошептала Кейт, и в эту минуту она любила старого дядю даже больше, нежели милую тетю.

Полковник прижал к себе девочку с тяжелым вздохом, который ясно доказывал, как трудно будет Кейт заменить ему потерянных сыновей. Тем не менее этот вздох пробудил в девочке не только любовь и сострадание к дяде, но и желание сделаться такой доброй и нежной, чтобы дядя и его жена были совершенно счастливы.

Остальная часть вечера прошла спокойно, ничего особенно примечательного не случилось. Миссис Умфревиль вернулась домой и горячо приветствовала лорда Лапоэра, который в свое время проявил к ее сыновьям столько дружбы и любви.

Наступили сумерки, все уселись у камина. Разговор опять начался о Фрэнке и Энтони. О Кейт снова забыли, но теперь она уже не одна сидела у окна. Придвинув скамеечку поближе к дяде и положив голову на его колени, юная графиня устремила глаза на горящие угли. Сердце девочки спокойно отдыхало, а слух внимал нежным материнским вопросам о сыновьях и ласковым ответам старого друга.

Дядя, прислонившись к спинке кресла, молчал, тетка же и лорд Лапоэр продолжали беседу. Миссис Умфревиль, казалось, вникала во все мельчайшие подробности жизни своих мальчиков в Англии. Она не только не плакала, но даже улыбалась, когда слышала что-нибудь смешное или особенное. Кейт чувствовала какое-то благоговение к ней и при виде горя своих новых знакомых все больше и больше к ним привязывалась.

Беседу прервал ужин. Кейт сидела за столом напротив лорда Лапоэра, который то и дело обращался к ней, рассказывая о том, что делают Аделаида и Грейс. Впрочем, он был серьезен и грустен, сочувствуя горю своих друзей; Кейт тоже не хотелось веселиться. Она в самом деле начинала чувствовать и надеяться, что сумеет всегда себя хорошо вести с дядей и с теткой и что с ними никогда не будет дурной девочкой и шалуньей.

Скоро слуга доложил, что за леди Кергвент приехала карета. Тетя Эмили повела девочку одеваться, и та крепко прижалась к тетке.

— Дорогая моя девочка! — заговорила тетя Эмили, обнимая ее. — Мне кажется, что твой дядя немного развеселился сегодня. Я так благодарна тебе за это! И Лапоэр был так добр, что приехал, — продолжала она, покрепче прижав Кейт к себе. — Может быть, теперь дяде будет лучше? Я так счастлива, что он опять в Англии… Приезжай к нам, Кейт, как только Барбара тебя отпустит. Это доставит дяде большое удовольствие.

«Она просит меня утешать его, а он ее!» — подумала Кейт и была так тронута, что не знала, как себя вести, поэтому только молча смотрела на тетку.

В экипаже дядя Джайлз посадил ее к себе на колени:

— Я переговорю с Барбарой, и мы увидим, когда можно будет взять тебя к нам, душа моя.

— Ах, устройте это поскорее! — ответила Кейт.

— Это будет зависеть от твоей тетки. Ты все-таки будь послушной. Барбара ведь много страдала в жизни и о себе мало думает, так хоть уж ты о ней побеспокойся.

— Я не знаю, дядя Джайлз, как это сделать, — откровенно призналась бедная Кейт. — И дома мне все говорили, что я ни о ком не думаю…

— Старайся! — заметил серьезно полковник.

Кейт было немного испугалась, но он продолжал уже добрым голосом:

— Ты сказала «дома». Что для тебя дом: у сестер моих или в Олдбороу?

— В Олдбороу, дядя Джайлз!

— Старайся, — повторил полковник, — ты уже выросла, не ребенок.

— Дядя, можно мне попросить вас об одной вещи?

— Что такое?

У Кейт от волнения сжалось горло, но она преодолела себя и произнесла:

— Пожалуйста, не думайте, что это Вардуры виноваты в том, что я такая дурная! Я знаю, что я шалунья, гадкая, с прескверными привычками, но это моя, моя собственная вина, право же, и ничья больше! Мэри и дядя Вардур хотели исправить меня… А я…

— Душа моя! — сказал полковник и взял девочку за руку. — Я совершенно уверен в том, что мистер Вардур учил тебя только хорошему. Мне очень приятно видеть, что ты его любишь и почитаешь настолько, насколько может ребенок твоих лет и насколько он это заслуживает. Сохрани эти чувства в своей душе навсегда. И признательность твоя еще больше возрастет, когда ты узнаешь обо всех жертвах, на которые он пошел ради тебя!

Для Кейт этих слов было слишком много, чтобы она могла на них ответить, поэтому она только крепче прижалась к дяде. А он продолжал:

— Я бы очень хотел видеть его, но сейчас не могу решиться расстаться с женой. Не может ли он приехать в Лондон?

Кейт вздохнула.

— Боюсь, что нет… Сильвия говорила, что у него теперь совсем нет денег. Ведь ему очень дорого обошлось привезти меня сюда в первом классе…

— Вот видишь, как важно думать о последствиях своих поступков, — заметил полковник, глядя на потупившуюся Кейт. — Ну, делать нечего, нужно будет съездить к нему и к ночи вернуться…

В это время они подъехали к дому теток и вместе вошли в гостиную.

— Ну, хорошо ли вела себя Кэтрин? — осторожно поинтересовалась леди Барбара после обмена приветствиями.

— Просто отлично! — ответил полковник, и его лицо озарилось ласковой улыбкой.

Время было уже позднее, и Кейт отправили ложиться спать. На прощание она получила от дяди ласковый поцелуй.

— Христос с тобой, — сказал он.

Кейт не знала, что теперь дядя Джайлз простился с ней так, как привык прощаться на ночь со своими собственными детьми.

Когда девочка поднялась в свою комнату, полковник взял стул и сообщил, что хочет побыть немного с сестрами, так как его жена еще беседует с лордом Лапоэром и он может не беспокоиться, что оставил ее одну.

Леди Джейн тотчас же указала брату место на диване возле себя, а леди Барбара ласково на него посмотрела.

— Давайте поговорим об этом ребенке, — предложил полковник.

— Я тоже хотела обсудить этот вопрос, — ответила леди Барбара, — и ожидала только вашего возвращения, чтобы принять решение относительно Кэтрин.

— Принять решение?

— Нужно пристроить ее куда-нибудь!

— Самое лучшее для нее место — у меня или у вас.

За этими словами последовало несколько минут молчания.

— Ах! Джайлз, Джайлз! — воскликнула наконец леди Джейн и нервно схватила руку брата. — Не будь с ней слишком строг! Это несчастное маленькое создание!

— Зачем же мне быть строгим, Джейн? — удивился полковник. — Мне кажется, Кейт — совершенно нормальный ребенок…

— Я не буду углубляться в подробности, — вмешалась леди Барбара, — но девочка была так скверно воспитана, что за ней требуется постоянный надзор. Жизнь Кэтрин в нашем доме нанесла здоровью Джейн так много вреда, что я не советую вам пробовать это на себе, особенно при настоящем расположении духа Эмили!

— Напротив, Эмили будет очень полезно посвятить свои заботы сиротке. Я хотел бы знать: что ты видишь дурного в этой девочке, Барбара?

— Все ее поведение, за то время, как она у нас… — начала было леди Барбара.

— Не говори общими словами, Барбара! Я имею такие же права на этого ребенка, как и вы с Джейн. Поэтому изволь изложить факты.

— Дело в том, Джайлз, — сказала смущенная леди Барбара, — что я обещала Кэтрин не рассказывать тебе о ее главном проступке, если она будет хорошо себя вести…

— Довольно безрассудное обещание, Барбара! По-моему, ты наносишь только вред ребенку, скрывая что-то от меня, вместо того чтобы прямо сказать, в чем дело. Однако ты уже свободна от своего обещания: Кейт сама мне все поведала.

— Рассказала? Тебе? Да у этой девочки нет никакого стыда! Я с таким трудом старалась скрыть…

— Напротив, Барбара: ей было очень стыдно! Я сам поступил неосторожно: мы с Лапоэром, забыв совершенно о том, что девочка находится в комнате, разговорились, и я спросил у него, заметил ли он твое явное недоверие и нелюбовь к ней. Природная справедливость заставила Кейт напомнить нам о себе: она выступила вперед и начала обвинять только себя!

— В присутствии лорда Лапоэра?.. И ты это позволил, Джайлз? — воскликнула в отчаянии леди Барбара. — Теперь все кончено! Их семейство будет говорить об этой истории, и репутация Кэтрин пострадает…

— Да ведь Лапоэр немного знает натуру этого ребенка, — улыбнулся полковник.

— Мужчины всегда готовы поощрять дурных детей, — горячилась леди Барбара, — а потом сами же их и осуждают! Я предчувствовала, что от этой девочки можно ждать только неприятностей!

— Ах, Джайлз, да объясни же Барбаре, что Кейт не так дурна, как ей кажется! — вступилась за племянницу леди Джейн. — Она еще дитя… бедная, маленькая голубка!..

— Пока еще не могу, — ответил полковник, — ведь я выслушал только одну сторону, одного противника.

Леди Барбара тяжело вздохнула и рассказала брату все, что лежало у нее на душе.

— Ребенок правдив и чистосердечен, — заметил полковник, когда она закончила. — Ты должна радоваться, Барбара, что своей системой воспитания не до конца уничтожила в ней откровенность.

— Но ведь ты не думаешь, Джайлз, — вступила опять леди Джейн, — что это Барбара заставляла девочку лгать?

— Нет, конечно! — ответил полковник. — Здесь было только неумение взяться за дело. Недоверие, предположение, что ребенок может сделать бесчестный поступок… Вот что было причиной всего произошедшего!

— Я вполне доверяла Кэтрин, пока ее поступки не убедили меня в ее лживости и испорченности, — холодно произнесла леди Барбара.

— А я никогда никого не обвиняю во лжи, прежде чем своими глазами не увижу, что мое доверие употреблено во зло, — заметил полковник.

— Теперь я понимаю, в чем дело, — сказала леди Барбара. — Ты просто согласен с противной стороной, а потому и возражать тебе больше не буду. Впрочем, должна признаться, что положительно не умею обращаться с детьми, и если и взяла на себя воспитание Кэтрин, то лишь из чувства долга, по обязанности!

— По обязанности, Барбара? — переспросил полковник.

— Да, по обязанности! Это был мой долг перед всем нашим семейством! — с вызовом ответила леди Барбара.

— Ну, значит, мы смотрим на это дело с различных точек зрения, — сказал полковник. — Я полагал, что твоим долгом было заняться девочкой, когда она осталась сиротой, оставленной на руках у бедных людей, которых тяготило попечение о ней. И очень может быть, что если бы ты взяла Кейт тогда, вместо того, чтобы ждать случая, который сделал ее главой нашего семейства, то за добросовестный уход за ней ты получила бы от малышки искреннюю привязанность…

Леди Барбара была готова заплакать от уязвленного самолюбия, ибо видела, что даже сестра Джейн была против нее.

— Когда мы возвращались в Англию, — продолжал полковник, — Эмили высказала желание взять девочку к себе. Но я полагал, что вы с Джейн уже успели полюбить Кейт и нашли в малышке новую отраду в жизни. Я думал, что твоя душевная рана, Барбара, уже затянулась и ты способна будешь передать девочке свой ум и свою высокую нравственность, поэтому не хотел мешать вашему счастью… Но что же я увидел по возвращении на родину? Ребенка в положении пленника! Ты стараешься отдалить девочку от друзей, к которым она должна питать чувство благодарности как дочь. От Кейт же я слышу не жалобы на тебя, а самое грустное, какое только может иметь ребенок, мнение о себе: что она никогда не ведет себя хорошо! После этого, Барбара, я думаю, тебе не будет обидно, если я попрошу тебя поскорее отдать ребенка моей жене!

— Хоть завтра, если хочешь! — воскликнула леди Барбара. — Я держу Кэтрин в нашем доме только из чувства долга. Она чуть не стала причиной смерти Джейн, и я не оставлю ее здесь ни на одну лишнюю минуту!

— Барбара, Кейт не причинила мне никакого вреда! — со слезами на глазах запротестовала леди Джейн. — Ах, Джайлз! Сестра просто опасается за мое здоровье! Это все потому, что я такая нервная… Если бы не это, то милую девочку можно было бы сделать совершенно счастливой…

— Господи, Джейн, теперь ты всю ночь не будешь спать! — спохватилась леди Барбара. — Право, Джайлз, нельзя было выбрать другое время для таких разговоров! Ах, этот ребенок просто несчастье для всех нас! Божье наказание!

— Смею надеяться, что через несколько лет ты будешь думать иначе, — проговорил полковник. — Но хорошо ли ты подумала? Ты и в самом деле хочешь, чтобы девочку забрали завтра?

— Да, если только это не расстроит Эмили. Кэтрин может побыть у нас до тех пор, пока вы не закончите всех своих дел. Ты ведь не знаешь, что это за ребенок!

— Эмили приедет к вам завтра и все решит! — сказал полковник. — Я с ней еще не говорил, но думаю, она по-прежнему хочет оставить девочку у себя.

— А вы будете с малышкой терпеливы? Сделаете ее счастливой? — спрашивала леди Джейн, пожимая руку брата.

— Все, что находится возле Эмили, окружено добротой и заботой, — улыбнулся тот.

— Но хватит ли у нее сейчас сил? — волновалась больная.

— У моей жены всегда хватает сил на то, чтобы сделать счастливым другого, — ответил полковник, и слезы заблестели на его темных ресницах.

— А ты сам, Джайлз? Не будешь ли ты слишком строг с бедным ребенком, который чересчур резв?

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, Джейн, — вздохнул полковник. — Не скрою, я был, пожалуй, слишком требователен к своим сыновьям. Но, право же, мой друг, я переменился: горе сделало меня более мягким и терпеливым.

Он помолчал минуту, а потом обратился к леди Барбаре:

— Прости меня, сестра, если мои слова показались тебе грубыми или несправедливыми! Ты всегда все добросовестно исполняешь, и, если я был раздражен, то причиной тому лишь вид запуганного и несчастного ребенка. Своей грубостью я доказал, что в моем джентльменском воспитании есть изъяны. Но мне все-таки жаль, что я огорчил тебя!

Леди Барбара, которая до сих пор удерживалась от слез, наконец разрыдалась.

— Ты прав, Джайлз! — проговорила она сквозь слезы. — Любви к этому ребенку у меня не было… Это дурно с моей стороны, и, если бы я поборола свое чувство, когда умерла мать Кэтрин, для всех нас было бы лучше. Но теперь слишком поздно! У нас уже есть свои привычки, и я не могу воспитать эту девочку и сделать ее счастливой! Пусть она живет с тобой и Эмили. Если ты, Джайлз, захочешь привозить ее к нам, то я постараюсь…

Последние слова утонули в бурных рыданиях.

— Ты хочешь, — сказал ласково полковник, — чтобы между вами больше не было ежедневных столкновений. Я понимаю это, милая Барбара. Если я хлопочу о том, чтобы взять ребенка к себе, то для того, чтобы его воспитать в любви и приучить к самообладанию. Я сам всю жизнь страдаю от того, что в детстве во мне не искоренили вспыльчивость и необузданность!

На другой день в дом сестер Умфревиль приехала жена полковника, чтобы увезти юную графиню с собой в приготовленный для них лордом Лапоэром дом.

Кейт была смирна и тиха. Она сознавала, что совершила много дурного во время своего пребывания у теток, и ей было совестно. Леди Барбара с утра была необыкновенно добра к девочке, а леди Джейн долго целовала племянницу и сожалела о том, что не могла доставить ей больше счастья.

— Ну что вы, тетя Джейн! — утешала ее Кейт. — Во всем виновато мое дурное поведение. Тетя Эмили, наверное, меня исправит. Да и может ли быть что-нибудь дурное в доме дяди Джайлза? А я вам вот что скажу, тетя Джейн: когда вы будете приезжать к нам, я буду вас катать в открытой коляске, запряженной парой отличных пони! — говорила Кейт.

Прощаясь с другой теткой, девочка искренне сказала ей:

— Тетя Барбара, мне очень грустно, что я вас так ужасно мучила!

— Мы обе были виноваты, друг мой, — с достоинством ответила леди Барбара. — Может быть, еще придет время, когда мы лучше будем понимать друг Друга!

Оказалось, что дядя Джайлз с первым поездом отправился в Олдбороу и повез с собой два ящика и шаль. А вечером в дом Лапоэров он вернулся не один. С ним приехала… Мэри Вардур! Полковник уговорил ее поехать на несколько дней в Лондон, чтобы присмотреть за двоюродной сестрой, пока все не будет окончательно устроено, и переговорить с миссис Умфревиль насчет характера девочки и насчет того, что именно требуется для его исправления.

Через несколько дней Кейт увидела и лорда-канцлера, которого нашла совершенно таким же человеком, как и все смертные. Верховный судья спросил у девочки, у кого она хотела бы жить: у полковника Умфревиля и его жены или у леди Барбары и леди Джейн? Нетрудно догадаться, что на это ответила юная графиня.

Тогда было решено, что Кейт станет жить с дядей Джайлзом и тетей Эмили в замке Кергвент, где постепенно обучится всему, что требует от нее высокое положение. Перед отъездом из Лондона миссис Умфревиль подыскала для своей воспитанницы милую молодую гувернантку, которая могла бы стать девочке и подругой, и наставницей. Кроме того, тетя сказала, что после Рождества к ним приедет Сильвия, чтобы брать уроки у гувернантки вместе с Кейт.

Юная графиня, конечно, не всегда держала данное себе обещание никогда не шалить. Но дядя Джайлз и тетя Эмили умели ненавязчиво заставить воспитанницу сожалеть о своих проказах и этим многократно увеличивали в ней желание исправиться.

Со временем Кейт чувствовала все большую любовь к дяде и тетке, которые, со своей стороны, окруженные новыми занятиями и интересами, мало-помалу забывали о своих ужасных потерях и горе и всей душой привязались к девочке, находившейся на их попечении, как к своему собственному родному ребенку.

Кейт до сих пор называет преподобного Вардура папой. Сильвия проводит половину своего времени с ней. По внешности и манерам многие и теперь находят Сильвию Вардур больше похожей на графиню, чем леди Кергвент. Но подруг по-прежнему связывает самая крепкая и нежная дружба.

Пэр — звание представителей высшей аристократии в Англии.

Эгрета, или эгрет (франц. aigrette), — украшение шляп и бальных причесок в виде торчащего вверх пера или пучка перьев.

Дебаркадер — крытая платформа.

Двуколка — двухколесная повозка, в которую запрягают одну лошадь.

Катехизис — книга, излагающая основы христианского учения в форме вопросов и ответов.

Беркли-сквер — престижный район в западной части Лондона.

Гайд-парк — королевский парк в центре Лондона; традиционное место для прогулок и проведения празднеств.

Шимла — административный центр Британской Индии, горный курорт на севере страны.

Джулио Романо (1492–1546) — итальянский живописец и архитектор, ученик Рафаэля.

«Зимняя сказка» — поздняя пьеса Уильяма Шекспира, в которой автор не придерживался реальной истории и географии Европы. Так, например, Гермиона у него — дочь русского царя и жена короля Сицилии; Богемия располагается у Южного моря и т. д.

«Макбет» — одна из наиболее известных трагедий Уильяма Шекспира.

Бурнус — разновидность плаща с капюшоном, преимущественно из белой шерстяной материи.

Речь идет о выставочном центре в предместье Лондона.

Мантилья — короткая женская накидка без рукавов.

Лорд-канцлер — верховный судья в Англии.

Борнмут — город в графстве Дорсет, популярный курорт на берегу пролива Ла-Манш.

Серсо — здесь: металлический обруч.

Пикадилли-стрит — одна из самых оживленных торговых улиц Лондона.