Шкиперу Вильсону было жарко и от быстрой ходьбы и от злости. Он продолжал погоню, но те несколько минут, которые он потратил на милую болтовню со своим помощником, оказались для него роковыми. Он и прежде часто отмечал с большим сожалением быстроту походки своей "жертвы", особенно в те минуты, когда он почти набирался храбрости, чтобы заговорить. Сегодня он только успел увидеть, как она исчезла в палисаднике маленького домика, и как-будто нарочно изо всей силы застучала в дверь. Она скрылась в доме в тот момент, когда он подошел к калитке.

— Черт подери штурмана! — пробурчал шкипер. — И юнгу, — добавил он, очевидно, желая быть вполне беспристрастным.

Он бесцельно и медленно пошел вперед. Дома кончились. Дорога переходила в лужайку с тенистыми деревьями, окруженную терновыми изгородями. Шкипер прошел несколько шагов вдоль изгороди, нервно ощупал какую-то записку в кармане куртки и остановился.

— Я должен ее увидеть и поговорить с ней, — пробормотал он. — Иду!

Медленно он вернулся к дому, с бьющимся сердцем, со стесненным дыханием подошел к двери и чуть слышно, так сказать, шепотом, постучал. Стук был настолько слабый, что, прождав довольно долго, шкипер решил, что его не услышали, и снова поднял колотушку. Но дверь внезапно открылась, и колотушка, выскользнув из его пальцев, с такой силой грохнулась о доску, что он сам испугался.

Пожилая седоволосая женщина в эту минуту открывала дверь. Она вздрогнула и вопросительно посмотрела на моряка.

— Капитан Джексон дома? — спросил тот, совершенно растерявшись от удара колотушки.

— Кто? — переспросила старушка.

— Капитан Джексон, — повторил моряк, покраснев.

— Здесь такого нет, — ответила женщина. — А вы уверены, что вам нужен именно капитан Джексон?

— Н-нет… я… я не совсем уверен, — откровенно ответил друг Джексона.

Старая женщина пристально посмотрела на него.

— Не зайдете ли вы? — медленно спросила она и, не дав ему опомниться, прошла вперед в комнаты.

Шкипер последовал за ней, чувствуя себя лисой, приглашенной в курятник. В дверях он остановился и смущенно уставился на молодую девушку, поднявшуюся ему навстречу.

— Этот господин спрашивает какого-то капитана Джексона, — проговорила старушка, обращаясь к девушке. — Я думала… он… он не вполне уверен, Джексон ли… Может быть, он принес какие-нибудь известия, — неожиданно заключила она.

— Не думаю, мама, — сказала девушка, глядя на предприимчивого мореплавателя далеко не благосклонно. — Здесь нет никакого капитана Джексона, сэр!

— А вы давно его ищете? — спросила мать.

— Много лет, — сказал шкипер, не задумываясь.

Старушка сочувственно вздохнула.

— Не присядете ли? — попросила она.

— Благодарю вас, — и шкипер уселся на кончик дивана.

— Вы вполне уверены, что такова его фамилия? — холодно спросила девушка.

— Как будто вроде Джексона, — пробормотал навязчивый посетитель робким, тихим голосом. — Может быть, Блексон или даже Спексон. Ручаться не могу…

Старая женщина поднесла руку ко лбу.

— Может быть, вы принесли весточку о моем бедном муже? — сказала она наконец. — Мы потеряли его несколько лет назад, и когда вы спросили о моряке, я подумала, может вы что-нибудь знаете…

— Ах, мама, этот господин ищет совсем другого человека, — сказала девушка. — Ты только мешаешь ему идти искать капитана Джексона.

— Если он искал его столько лет, — мягко возразила старушка, — то какие-нибудь несколько минут ничего не изменят.

— Ну, конечно! — Вильсон тщетно старался придать своему голосу твердость. — Когда вы говорите "потеряли", сударыня, вы подразумеваете, что он пропал без вести?

— Вот уже пять лет, — и старушка сложила руки на коленях. — Как давно вы ищете капитана Джексона, сэр?

— Семь лет, — сказал шкипер, сам удивляясь своему спокойствию.

— И вы, конечно, не потеряли надежды?

— Пока буду жив, не потеряю, — ответил шкипер, пристально разглядывая ковер.

— Вот и я так, — энергично подтвердила старушка. — А какой неожиданностью будет, когда вы его, наконец, встретите!

— Для них обоих, — добавила девушка.

— Пять лет исполнилось в мае — 20 мая, — продолжала старушка, — с тех пор, как я в последний раз видела моего бедного мужа. Он…

— Этому джентльмену совершенно неинтересно слушать все это, мама, — вмешалась девушка.

— Наоборот, очень интересно, сударыня, — смело возразил шкипер. — А, кроме того, когда я буду искать бедного Джексона, я могу случайно встретить, и другого.

— Ах, кто знает, кто знает! — вздохнула старушка. — Один человек уже ищет его, — мистер Гловер, будущий муж моей дочери.

Наступила долгая пауза. Наконец, шкипер, собрав весь свой запас вежливости и христианской кротости, проговорил медленно:

— Надо надеяться, что он его найдет.

— Все, что в человеческих силах, он делает, — продолжала старушка. — Он по профессии коммивояжер и много разъезжает по делам.

— А вы пробовали давать объявления? — спросил шкипер, мужественно стараясь поддержать в себе бескорыстный интерес.

Старушка покачала головой и нерешительно взглянула на дочь.

— Это бесполезно, — тихо проговорила она, — это совершенно бесполезно.

— Конечно, я никоим образом не желаю вмешиваться в ваши дела, — сказал Вильсон. — Но я в течение года бываю во многих портах, и если вы думаете, что я могу быть чем-нибудь полезен в ваших поисках, я был бы очень рад, очень счастлив принять в этом участие, если вы мне только укажете, кого искать.

Старушка явно колебалась, как будто и желая и боясь открыть какую-то тайну.

— Видите ли, мы его потеряли при довольно странных обстоятельствах, — сказала она, снова нерешительно поглядывая на дочь. — Он…

— Я совершенно не хочу вмешиваться в это, сударыня, — мягко прервал шкипер.

— Не имеет смысла давать объявления, — вдруг произнес звонкий голос девушки, — потому что мой отец не умеет ни читать, ни писать. Очень вспыльчивый и резкий человек, он пять лет тому назад ударом свалил с ног одного человека и думал, что убил его. С тех пор мы о нем ничего не знаем.

— Он, наверно, был очень сильный, — заметил шкипер.

— У него что-то было в руке, — и девушка низко опустила голову над шитьем. — Но он вовсе не убил человека. Тот через два дня уже встал на работу и совершенно даже не сердится на отца.

— Он может находиться где угодно, — заметил шкипер, как будто обдумывая что-то.

— Наверно, он там, где есть корабли, — проговорила старушка. — Я уверена в этом. Видите ли, он сам много лет был капитаном шхуны, так что он, во-первых, просто не мог бы жить вдали от воды; а во-вторых, он только там и может заработать себе на пропитание, если он не ушел в море, чего я не думаю.

— Торговые рейсы, вероятно? — спросил шкипер, глядя на изображение нескольких маленьких суденышек, плававших по морю.

Старушка утвердительно кивнула головой.

— Это его суда, — подтвердила она, следуя за взглядом шкипера. — Вот только никто из художников не мог ему угодить; он был недоволен облаками. Наверно, в Англии не найти человека, которому труднее было бы угодить по части облаков.

— А как он выглядел? — спросил Вильсон.

— Я достану вам его портрет, — поспешно сказала старушка, вставая и выходя из комнаты.

Девушка у окна с горшками герани прилежно шила. Шкипер, желая показать, что чувствует себя совсем свободно, три раза тихонько кашлянул и уже совсем было собрался что-то сказать насчет погоды, но она отвернулась к окну и совершенно погрузилась в рассматривание чего-то на улице. Шкипер снова уставился на облака и смотрел на них даже с большим неудовольствием, чем сам пропавший хозяин.

— Этот снимок сделан как раз перед его исчезновением, — сказала старушка, входя в комнату и протягивая Вильсону фотографию. — Можете его оставить у себя.

Шкипер пристально посмотрел на портрет крепкого бородатого старика, лет шестидесяти, потом аккуратно спрятал карточку во внутренний карман и встал.

— А если я случайно натолкнусь на него, — медленно проговорил он, — как его фамилия?

— Гиссинг, — сказала старушка, — капитан Гиссинг. Если вы встретите его и скажете, что ему нечего бояться и что его жена и дочь Эннис просто умирают с тоски по нем, я буду вам бесконечно благодарна.

— Я сделаю все, что могу! — горячо воскликнул шкипер. — До свиданья!

Он пожал руку старушке и, вытянув руки по швам, нерешительно взглянул на Эннис.

— Когда вы будете в Гревзенде, капитан, мы будем рады видеть вас у себя и знать, как вы поживаете, — сказала она, открывая дверь.

Шкипер поблагодарил. Задержавшись у калитки, он украдкой взглянул на окно. Но девушка снова склонилась над шитьем, и он быстро пошел прочь.

Пока он попал на корабль и уселся за поздний обед, волнуясь и радуясь, что может что-то сделать для мисс Гиссинг, он совершенно забыл, что она обручена с другим человеком. Но когда он вспомнил об этом, он отодвинул тарелку, сжал руками голову и погрузился в глубокую меланхолию. Он вынул фотографию из кармана и пристально стал разглядывать ее, ища сходства между отцом и дочерью. Сходство было.

— Нравится вам ЭТОТ человек? — спросил шкипер, передавая портрет штурману, с любопытством смотревшему на него.

— Это ваш друг? — осторожно спросил штурман.

— Нет.

— Ну, откровенно говоря, он мне не особенно нравится, — ответил штурман. — Откуда это у вас?

— Мне дали, — сказал шкипер. — Он пропал без вести, и я должен найти его, если удастся. И вы тоже смотрите в оба.

— А где вы будете его искать?

— Всюду, — ответил шкипер. — Мне сказали, что он, вероятно, находится в каком-либо портовом городе. Если вы тоже будете искать его, я сочту, это за особое одолжение.

— Конечно, я постараюсь, — ответил штурман. — А чем он занимается?

— Не знаю, — сказал шкипер. — Но он уже пять лет, как пропал без вести, и я обещал сделать все возможное, чтоб найти его.

— Наверно, его друзья беспокоятся? — спросил штурман.

— Да.

— Я всегда полагал, что женщины гораздо больше волнуются в таких случаях, чем мужчины, — продолжал штурман.

— Ближе принимают к сердцу, — заметил шкипер.

— Лицо как будто не дурное, если его разглядеть получше. — И штурман, совершенно сбитый с толку, еще пристальней вгляделся в портрет. — Мне кажется, что где-то я видел кого-то очень похожего, — барышню, как будто, — но только не помню, где именно.

— Наверно, женщину с бородой, на ярмарке, — отрезал шкипер.

Разговор был прерван появлением Генри, который, увидев карточку в руках у штурмана, тотчас же особенно аккуратно стал ставить масло в шкаф. Скосив глаза, он увидел, что штурман держит карточку кверху ногами, и сразу сообразил, как это может ему пригодиться. Поэтому он чинно смотрел в сторону, убирая со стола, но мысленно занес штурману в дебет его странное поведение.

— Юнга! — позвал внезапно капитан.

— Есть, сэр! — с готовностью отозвался Генри.

— Ты, кажется, сообразительный малый, — сказал шкипер. — Возьми-ка вон ту карточку.

Генри просиял. Он иронически глянул на штурмана, взял у него карточку и внимательно выслушал те же инструкции, какие были даны штурману.

— Можешь отнести карточку на бак и показать всей команде, — закончил капитан.

— Команде? — удивленно повторил Генри.

— Да, команде. Разве я недостаточно ясно сказал? — удивился шкипер.

— Очень ясно, сэр, — подтвердил Генри. — Но ведь они только запутают дело. Подумайте: толстый Сэм, и кок, и Дик!

— Делай, что тебе говорят! — раздраженно сказал шкипер.

— Есть, сэр! Но только они ко мне начнут приставать со всякими вопросами: кто он, да зачем он вам понадобился?

— Ты покажи им карточку и скажи, что первый, кто его найдет, получит от меня два соверена.

Юнга взял карточку, еще раз пристально разглядел ее и, мысленно решив взять приз в этой игре, отнес портрет в кубрик. Толстый Сэм объявил, что видел этого человека дня два тому назад в Попларе; повар знал его в лицо лучше, чем собственную мать, а Дик уже много лет как был знаком с одним из самых старых и уважаемых обывателей Плимута. Генри вернулся к шкиперу, сообщил ему все это и робко предложил, не поискать ли сначала в Гревзенде.

В полночь подняли якорь и медленно пошли вниз по реке. Гревзенд совсем затих, и на спящих улицах мерцали светлые точки фонарей. "Чайка" медленно прошла мимо. Большой пароход впереди подал предупредительный сигнал лоцманской лодке и, замедлив ход, когда маленькое суденышко скользнуло от берега навстречу ему, на некоторое время рассеял меланхолию шкипера, задев за бушприт "Чайки". Пока шкипер справился окончательно с бедой и выпил чашку горячего кофе, Гревзенд исчез за поворотом, и добровольные поиски могли начаться!

До Бритльси шли четыре дня, и все эти дни шкипер, погруженный в тихую грусть, всю работу предоставил штурману. От этого меланхолия охватила всех остальных. А когда энергичный штурман конфисковал концертино толстого Сэма, на баке часто стали раздаваться по его адресу нелестные замечания, — конечно, когда его не было поблизости.

В сумерки "Чайка" вошла в устье небольшой реки, на которой стоит старинный городок Бритльси. Дневная работа была закончена. Несколько рыбаков с трубками в зубах прохаживались по набережной, а из маленькой таверны доносились шумные крики, каким-то таинственным образом напоминавшие команде о том, что на неё была возложена обязанность искать капитана Гиссинга. Даже самые решительные из матросов не думали, что найдут его тотчас же, и именно в этом кабаке. Но Сэм сказал, что чем раньше начать поиски, тем лучше. И, кроме того, кто знает: может быть, он тут-то и сидит и ждет, чтобы его отыскали?

Немного погодя, они сошли на берег, но в первом кабаке их поиски были безуспешны. Нашли они там только весьма вспыльчивого старика, который, рассерженный пытливыми взглядами повара, резко спросил его, не потерял ли он что-нибудь, а если он, т. е. повар, что-либо потерял и полагает, что старик сидит на потерянном, то не будет ли он добр прямо так и сказать. Повар, ответив подобающим образом, вместе с остальными двинулся вдоль набережной к следующей таверне. Здесь им еще меньше понравилось, и Дик объявил, что пиво тут хуже, чем в первой, и что никто из обитателей города не станет тут тратить деньги. Поэтому они направились еще дальше. Но не успели они закончить и половину своих исследований, как пивные закрылись.

— Настоящий роман, — глухо проговорил Сэм, когда его вытолкнули из последнего кабака и за его спиной безнадежно прогромыхал болт. — Куда же теперь?

— Назад на корабль, — ответил Дик. — Пошли!

— Н-не п-пойду, пока не н-найду его, — торжественно проговорил Сэм и отодвинулся от протянутой руки Дика.

— Тебе его не найти сейчас, Сэм, — насмешливо заметил повар.

— А п-почему? — Глаза у Сэма были словно стеклянные. — Мы ведь пошли его искать…

— Потому что темно, — сказал повар. Сэм презрительно захохотал.

— Идем! — и Дик снова ухватил его за руку.

— Я пошел искать кап-капитана, кап-питана искать… — повторил Сэм. — Я без него не вернусь…

Он пошел, шатаясь, по дороге, а оба его друга, которым простые правила морской жизни не позволяли оставить товарища в таком состоянии, побрели за ним, ворча и ругаясь.

Около получаса они шли за ним по тихим улицам города, и Дик с трудом сдерживал свое нетерпение, когда толстый матрос время от времени наклонялся и тщательно осматривал пороги дверей и другие подходящие места, где мог бы скрываться пропавший человек. Наконец, он остановился перед маленьким домиком, прошел несколько шагов, вернулся и вдруг решительно пошел прямо к двери.

— Держи его, кок! — заорал Дик, обхватив Сэма за пояс.

Повар обнял толстяка за шею и вдвоем, тяжело дыша, они оттащили его от двери.

— Теперь ты пойдешь на борт, старый дурак! — крикнул Дик, потеряв терпенье. — Хватит с нас твоих штук!

— Пус-сти, — бормотал Сэм, отбиваясь.

— Не смей трогать колотушку, слышишь! — угрожающе сказал Дик.

— Он вон там! — и Сэм хитро подмигнул на дом.

— Иди назад, старый дурак! — повторил Дик. — Тебе нельзя ничего пить крепче молока.

— Подержи мой пиджак, кок! — вдруг с неожиданной суровостью проговорил Сэм.

— Не дурачься, Сэм! — попросил повар.

— Подержи мой пиджак, — высокомерно крикнул Сэм.

— Ведь ты же знаешь, что никакого пиджака на тебе нет, — умоляюще сказал повар. — Разве ты не видишь, что это фуфайка!

— Ладно, держи меня, пока сниму ее, — обиженно сказал Сэм.

И вопреки собственному здравому смыслу, повар стал поддерживать толстого матроса, пока тот раздевался. Дик стоял и ждал, а когда Сэм, наконец, стал тянуть тесную фуфайку через голову, он оттолкнул повара, схватил бедного толстяка и медленно завертел его по мостовой.

— Повернись три раза и лови кого можешь, Сэм, — жестко сказал он. — Садись, садись, пожалуйста!

Он пустил его на мостовую и вместе с коком пошел вперед, предоставив Сэма его судьбе. Обернувшись в последний раз, они увидели, как высокий толстый матрос, у которого голова и руки запутались в фуфайке, тщательно старался высвободиться из нее, изворачиваясь и жалуясь в выражениях, которые, даже будучи профильтрованы через толстую фуфайку, не теряли своей точности и необычайной выразительности. Наконец, он сдернул фуфайку, свирепо отшвырнул ее в сторону, затем снова поднял и, засунув под мышку, зигзагами пошел к кораблю.

На следующее утро он не совсем хорошо помнил, что случилось, но, смутно чувствуя какую-то обиду, обращался с Диком и коком подчеркнуто холодно, пока им не пришлось начать работу. Выгрузка цемента — вещь нелегкая, и толстый Сэм охотно смягчился, когда повар позвал его в камбуз и угостил чашкой холодного кофе, оставшегося на следующее утро после шкиперского завтрака. Повар вымыл чашки и, предпочитая пыльную палубу кухонной жаре, пошел туда чистить картошку. Эта работа особенно располагает к размышлениям, и мысли повара невольно вернулись к капитану Гиссингу и лучшему способу отыскать его. Ясно было, что карточка должна была сыграть значительную роль в поисках. Поэтому повар оставил картофель и спустился вниз за карточкой. Он нашел ее на полочке в шкиперской каюте, вышел на палубу и спустился на берег.

От первых трех человек, с которыми он заговорил, повар не получил никаких сведений. Все они с интересом рассматривали карточку, высказывали о ней свое мнение, по большей части мало лестное, но единогласно признавали, что в Бриттльси никого похожего нет. Повар уже совсем было решил бросить эту неблагодарную работу и вернуться на судно, когда увидел старого рыбака, стоявшего у перил.

— Добрый день, друг, — проговорил повар.

Старик вежливо вынул изо рта короткую глиняную трубку, кивнул головой, снова сжал трубку зубами и уставился на море.

— Видели вы когда-нибудь человека вроде вот этого? — спросил повар, показывая портрет.

Старик снова терпеливо вынул трубку и, прищурясь, стал пристально вглядываться.

— Удивительно, как это научились делать такие штуки, — дрожащим голосом проговорил он. — Ничего подобного не делали, когда мы с вами были мальчишками.

— Да, с тех пор многое изобрели, — невольно согласился повар.

— Раньше все больше маслом писали или карандашами, — продолжал старик задумчиво.

— А вы видели кого-нибудь похожего на этого? — нетерпеливо спросил повар.

— Ну, конечно, видел. Я сейчас собирался вам это сказать. Дай-ка припомнить, как это его фамилия?

— Я не знаю его фамилии, — соврал повар.

— Я бы узнал ее, если б услышал, — медленно проговорил старик. — Ага! Ага! Я уже вспомнил!

Он радостно похлопал себя по голове и подмигнул повару подслеповатыми, блестящими глазами. У меня память такая же хорошая, как была, — благодушно продолжал он. — Иногда я забываю что-нибудь. Но скоро вспоминаю. И матушка моя была такой до самой смерти, а она дожила до девяноста трех лет!

— Господи! — прервал беспокойный повар. — Как фамилия, фамилия?

Старик замолчал.

— Провались она совсем, — сказал он озабоченно. — Вот я и забыл… Но я припомню… Она всплывет сама.

Кок минут десять подождал, но ничего не дождался.

— Не Гиссинг ли? — спросил он, наконец.

— Нет, — ответил старик. — Да ты не торопись… Я уж припомню…

— Когда? — сердито спросил повар.

— Может, минут через пять, а может, и через месяц, — уверенно ответил старик. — Но вспомню я непременно.

Он взял карточку у приунывшего повара и, очевидно, пытался помочь своей памяти.

— Джон Денн — вот его фамилия! — внезапно воскликнул он. — Джон Денн!

— Где он живет? — торопливо спросил повар.

— В Гольборне, — ответил старик, — в маленьком местечке, в семи милях отсюда.

— А вы уверены, что это тот самый? — дрожащим голосом спросил повар.

— Уверен, — твердо проговорил тот. — Он приехал сюда лет пять тому назад, а потом поругался со своим хозяином и уехал в Гольборн.

Повар, весь красный, поглядел на шхуну. Там, в облаке белой пыли, шла разгрузка, и как будто его отсутствие прошло незамеченным.

— Если они захотят есть, — пробормотал он, очевидно, намекая на людей, бегавших по палубе, — то им придется самим изготовить себе обед. Вот и все! Не выпьешь ли со мной кружечку, старина?

Старик, не колеблясь, согласился. Попользовавшись от щедрот повара, он проводил его через весь город, указал дорогу в Гольборн и, убедившись, что повар на правильном пути, вернулся к своему излюбленному посту.

Повар шел, насвистывая, и с удовольствием думал о том, как будет поражена остальная команда, когда она узнает, как ему повезло. Мили три он шел без остановки, пока маленькая вывеска не привлекла его внимания. Он увидел небольшую харчевню у самой дороги. У дверей, на деревянной скамье сидел толстый хозяин, дожидаясь посетителей. Повар с минуту поколебался, затем медленно подошел и, усевшись на скамье против хозяина, заказал кружку пива.

Хозяин лениво встал, вошел, тяжело ступая, в дом и осторожно вынес пенящуюся кружку пива.

— Хлебните глоточек! — вежливо предложил повар.

Толстяк кивнул головой и исполнил его просьбу.

— Не выпьете ли со мной кружечку? — сказал повар, быстро заглянув в кружку, которую ему подал хозяин. — Эту можете оставить себе, — прибавил он.

Толстяк налил еще кружку пива и, со вздохом усаживаясь на прежнее место, начал разговор.

— Гуляете на свежем воздухе? — спросил он.

Повар кивнул.

— Только не ради удовольствия, — важно заметил он. — Я тут по делу.

— Да, вот такие, как вы, и загребают, денежки, — вздохнул хозяин. — А я за весь день только и продал эти две кружки. Далеко идете?

— В Гольборн, — последовал ответ.

— Знаете там кого-нибудь?

— Ну, не совсем, — ответил повар. — Не могу сказать, что я с ним знаком. Мне там нужен человек по имени Денн.

— Вы немногого от него добьетесь, — сказала хозяйка, которая подошла послушать, о чем говорят. — Он очень замкнутый человек, очень…

Повар прищурил глаза к победоносно ухмыльнулся.

— Этот человек что-то скрывает, — продолжала хозяйка. — Никто не знает, кто он, откуда он взялся, и он никому ничего не желает говорить. А если человек так себя ведет, то можете быть уверены, что что-то неладно… Я, по крайней мере, уверена.

— Он очень груб и страшно ругается, — прибавил хозяин.

— Ага! — сказал повар. — Ну, меня-то он ругать не станет.

— Вы что-нибудь про него знаете? — спросила хозяйка.

— Да, немножко… — ответил повар.

Хозяин наклонился к жене. Та с готовностью поспешно подставила ухо, и повар ясно услышал какое-то слово, вроде "шейка". Хозяйка, с любопытством взглянув еще раз на повара, отошла к двум возчикам, потребовавшим пива. Разговор стал общим, и было ясно, что возчики вполне разделяют мнение хозяина и хозяйки насчет м-ра Денна. Они со страхом посмотрели на повара и, угостив его пивом, робко и почтительно предложили довезти его до Гольборна.

— Я уж лучше пешком пойду, — сказал повар, поглядев на повозки. — Мне хочется войти в город потихоньку, спокойно осмотреться кругом, пока я примусь за дело.

Он отдыхал еще некоторое время, пытаясь избегать хитрых вопросов хозяйки. Телеги отъехали, скрипя и трясясь, и повар, скромно позавтракав сыром с хлебом и закурив трубку, снова пустился в путь.

— Ты погляди, как он идет, — сказал хозяин своей жене.

Они оба смотрели вслед повару.

— Ага! — согласилась она.

— Настоящая ищейка! — выразительно продолжал хозяин.

— Ты только посмотри на него. Я сразу понял, кто он, как только его углядел.

Повар продолжал идти, не зная, как любовались его походкой. Он подумал только, что глупо было так свободно говорить обо всем. Впрочем, он ведь ничего не сказал. А если люди хотят делать неверные выводы, — пусть их!

В таком настроении он вошел в Гольборн. Это была маленькая деревушка, состоявшая из одной улицы, трактира и церкви. В конце улицы, перед маленьким чистеньким домиком с аккуратным палисадником, стояла, разговаривая, небольшая кучка людей.

— Что-то случилось, — подумал повар, разглядывая крестьян с таким же интересом, как они его. — Где живет мистер Денн, мальчик?

— Вон там, сэр, — ответил мальчик, указывая на дом, где стояли люди. — А вы и есть сыщик, сэр?

— Нет, — отрезал повар.

Он прошел к дому и открыл маленькую калитку. Все взволнованно зашептались, когда он подошел к двери и постучал.

— Войдите, — прорычал свирепый голос.

Повар вошел и осторожно прикрыл за собой дверь. Он очутился в маленькой комнате, единственный обитатель которой, старый человек весьма неприветливого вида, сидел в кресле с газетой.

— Что зам нужно? — спросил он.

— Мне нужно видеть мистера Денна, — волнуясь, ответил повар.

— Я мистер Денн, — выжидающе ответил тот.

Сердце повара упало, так как, за исключением бороды, мистер Денн не больше походил на карточку, чем сам повар.

— Я мистер Денн, — повторил старик, бросая на повара свирепые взгляды из-под густых бровей.

Повар слабо улыбнулся. Он попытался подумать, но под взглядом старика все мысли испарились из его головы.

— Правда? — наконец, выдавил он из себя.

— Я слышал, что вы меня искали, — продолжал старик, продолжая повышать голос до настоящего рычания. — Вся деревня знает это, а теперь, когда вы меня отыскали, какого черта вам от меня нужно?

— Я боюсь, что вышло недоразумение, — пробормотал повар.

— Ага! — заревел Старик. — Хороший сыщик, нечего сказать! Да я против вас, подыму дело, я посажу вас в тюрьму и лишу всех прав и полномочий.

— Это все ошибка, сказал повар. — Я вовсе не сыщик.

— Идите сюда, — проговорил старик, вставая. Повар прошел за ним в маленькую комнату.

— Вы не сыщик? — спросил старик и кивком велел ему сесть. — А вы знаете, что разыгрывать сыщика, не будучи таковым, серьезное преступление? Останьтесь здесь, пока я приведу полицейского, слышите?

Повар прошел за ним в маленькую комнату.

— Ага! — свирепо осклабился старик. — А я думал, что останетесь. Роджер! — громко позвал он.

И прежде, чем растерянный повар с "Чайки" успел опомниться, что-то застучало по лестнице, и в комнату спокойно вошел бульдог. Это был прекрасный породистый пес, в котором, по крайней мере, статей двенадцать могли привлечь внимание знатока. Но бедный кок заметил только превосходно сохранившиеся зубы.

— Стереги его, Роджер, — сказал старик, снимая с полки шляпу. — Не давай ему двинуться.

Пес понятливо заворчал, уселся ярдах в двух от повара и с большим любопытством стал его разглядывать.

— Ей-богу, мне очень жаль… — начал повар. — Не оставляйте меня одного с этой собакой, сэр не уходите!

— Он не тронет вас, пока вы не двинетесь!

У бедного повара голова шла кругом. Он попытался найти приятные слова.

— Я бы хотел, чтоб вы остались, — дрожащим голосом проговорил он. — Право, мне никогда еще никто так не нравился с первого взгляда как вы.

— Пожалуйста, без наглости, — строго заметил старик. — Стереги его, Роджер!

Роджер радостно зарычал, как пес, который, наконец, нашел подходящую работу. Его хозяин, еще раз предупредив повара, что будет, если тот пошевельнется, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Повар слышал, как хлопнула выходная дверь, а затем наступила тишина, которую нарушало только тяжелое дыхание Роджера. Некоторое время собака и человек сидели спокойно, смотря друг на друга. Затем повар, облизнув сухие губы, приветливо щелкнул языком, на что Роджер ответил рычаньем, встал и выразительно зевнул.

— Бедный Роджер! — дрожащим голосом произнес повар. — Бедненький старый Роджи! Добрый старый песик!

Добрый старый песик подошел немного поближе и пристально стал разглядывать дрожащие от страха ноги повара.

— Кошка! — сказал вдруг повар, охваченный гениальной мыслью. — С-с-с… кошка! Бери ее, пес, бери!

— Г-р-р-р… — ответил Роджер угрожающе. Дрожащие конечности, очевидно, обладали неотразимой привлекательностью для него, и он, подойдя еще ближе, стал их громко обнюхивать.

В совершенном ужасе повар беспомощно уставился на чудовище. Затем он осторожно вынул из кармана свой складной нож и с отчаянием, порожденным страхом, внезапно изо всех сил ударил пса ножом. Прежде, чем тот успел огрызнуться, повар снова вытащил нож и опять погрузил его в шею пса. Тот издал дикий вой и, до конца верный долгу, попытался схватить повара за ногу, дернулся раза два и перестал дышать.

Все это случилось с такой быстротой, что повар, машинально вытирая нож о скатерть, не только не отдал себе сразу отчета в своем преступлении, но даже подивился своей отчаянной храбрости. Но потом, когда он сообразил, что к обиде, за которую вспыльчивый мистер Денн хотел мстить при посредстве правосудия, прибавилась еще ответственность за убитого бульдога и испорченный ковер, он решил немедленно бежать. Он прокрался к боковой двери, сложил нож, пополз по саду, перелез через изгородь и, повернувшись спиной к месту страшного преступления, побежал вовсю.

Он пересек два поля и выбрался на дорогу тяжело дыша и изредка оборачиваясь назад.

Дорога шла в гору. Он бежал, пока не добрался до вершины холма, где, задыхаясь, упал на землю, повернувшись лицом по направлению к Гольборну. Через пять минут он вскочил и продолжал бежать, так как из Гольборна выскочило несколько человек, побежавших ему вдогонку по дороге.

Некоторое время он бежал по дороге. Затем, сообразив, что его преследователи могут воспользоваться повозкой, он перескочил через изгородь и помчался по полям. Ноги его подкашивались, и он не бежал, а спотыкался, но продолжал мчаться, пока не скрылись все следы погони.

"Чайка" снялась с якоря в 4 часа ночи. В половине четвертого повара разбудили, чтобы заставить его помочь. Через четверть часа его снова разбудили, а без десяти четыре стащили с койки и попытались увещеваниями пробудить в нем чувство долга. Повар, не открывая глаз, повалился на койку, как только те отвернулись, и хотя его дважды стаскивали, он в том же сомнамбулическом состоянии брел назад к койке и снова засыпал.

Наконец, он проснулся, когда "Чайка" отошла миль на тридцать от Бритльси и шла под крепким ветром. Штурман любил такой ветер, и лицо его светилось довольством, пока он не заметил сгорбленной фигуры повара, тихонько пробиравшегося на бак.

— Кок, — заревел он, — марш сюда, ленивая скотина! — Где ты пропадал?

— Я был в беде, сэр, — робко ответил повар. — Вы даже не поверите, в какую беду я попал, чтобы сделать шкиперу одолжение.

— Ты мне не ври! — загремел угрожающе штурман. — Где ты был? Отвечай немедленно!

Повар, все еще слабый от пережитых волнений, прислонился к кают-компании и начал свой рассказ, сопровождая его выразительной жестикуляцией. Постепенно лицо штурмана приняло багровый оттенок, он стал дышать учащенно и громко и даже ошибся курсом. Польщенный таким сочувствием, кок еще красноречивее стал излагать, свои злоключения.

— Ну, хватит, — вдруг сказал штурман.

— Я еще не дошел до самого скверного, сэр, — возразил повар.

— Если ты еще хоть секунду будешь мне врать, я сломаю тебе шею, — резко крикнул штурман. — Ты пьянствовал два дня, вот и все!

— Я говорю истинную правду, сэр, — серьезно сказал повар.

— Ты подожди, пока шкипер выйдет! — и штурман погрозил ему кулаком. — Если бы не штурвал, я бы тебе сам показал, милый мой.

Шкипер вполне разделял мнение штурмана относительно приключений повара и с непоколебимой жестокостью вычел двухдневный заработок из его жалованья. И в кубрике повару повезло не больше, хотя вся команда восхищалась его уменьем сочинять невероятные истории, переходя в своем восторге всякие границы.

Всеобщее недоверие стало постоянным источником огорчений для бедного кока. Он, воображавший, что предстанет перед всеми в роли необычайного смельчака, теперь ходил с унылой физиономией, что остальные, как опытные в таких делах люди, приписывали похмелью.

"Чайка" прошла Нортфлит, по дороге в Россергайт, где надо было сдать небольшой груз. Каждый раз, когда мимо проходила патрульная лодка, поведение повара становилось подозрительным. Перед тем, как сойти на берег, он долго колебался, а когда, наконец, решился, то вышел с видом независимым, словно какой-нибудь Дик Терпин или Роберт Макэйр[3].

В сырое неприветливое утро "Чайка" вернулась в Нортфлит. Всю ночь шел сильный дождь и черные облака низко висели над водой. Погрузка должна была начаться не раньше следующего дня, и после обеда Генри со штурманом многозначительно переглянулись, когда шкипер взял свою фуражку и сошел на берег. Он направился в Гревзенд и, не обращая внимания на непрестанный дождь, не спеша стал прохаживаться мимо магазинов, заглядывая в окна. У него зародилась романтическая мысль: встретит ли он там Эннис Гиссинг? Был день, когда в школе не бывает послеобеденных занятий, и ему казалось. вполне естественным, что она в такой день будет гулять по Гревзенду. Часа в четыре, промокнув насквозь, он увидал всю тщету своих ожиданий и, совершенно безутешный, выпив кружку пива в каком-то кабачке, пошел на корабль. По пути ему пришлось посторониться, чтобы пропустить какую-то барышню, и он, больше по привычке, заглянул под зонтик и тотчас же виновато отодвинулся, встретившись с мисс Гиссинг. Она замедлила шаги.

— Добрый вечер, — смущенно пробормотал шкипер.

— Добрый вечер, — ответила она.

— Скверная погода, — заметил шкипер, держась почтительно на расстоянии трех ярдов.

— Отвратительная, — согласилась мисс Гиссинг. — Бр-р-р…

— Я то не особенно обращаю на нее внимание, — сказал шкипер.

— Вы, наверно, очень промокли, — заметила мисс Гиссинг. — Вы, вероятно, хотели зайти к маме?

— Да, я собирался, — радостно соврал шкипер.

— А я иду за покупками, — сказала она. — До свидания!

Она весело кивнула ему, и шкипер, приподняв фуражку, повернулся и пошел отдавать визит. Он несколько раз оборачивался, но мисс Гиссинг лучше знала мужчин, чем шкипер женщин, и ни разу не повернула головки.

Через четверть часа Вильсон был у цели и, тихонько постучав, стал стряхивать капли дождя с фуражки. Дверь открыл незнакомый человек и, не выпуская задвижки, вопросительно смотрел на шкипера.

— Миссис Гиссинг дома? — спросил тот.

— Нет, ее сейчас нет, — ответил незнакомец.

— Я подожду ее, если разрешите, — сказал шкипер, действуя по какому-то наитию.

Незнакомый человек, нерешительно пропустив его вперед, запер дверь и вошел с ним вместе в маленькую гостиную. Шкипер, сам удивляясь своей храбрости, уселся без приглашения и стал вытирать брюки носовым платком.

— Боюсь, что миссис Гиссинг задержится, — сказал, наконец, тот, другой.

— Ничего, я немного подожду, — ответил шкипер, который просидел бы тут с удовольствием хоть целую неделю.

Он вытер усы и бородку носовым платком и разгладил их пальцами. Незнакомец сердито следил за этими манипуляциями и недовольно разглядывал моряка.

— Я не мог бы передать миссис Гиссинг то, что вам нужно? — спросил он минут через пятнадцать.

Шкипер покачал головой к в свою очередь стал разглядывать своего визави. Тот был весьма недурен собой, с нафабренными усиками и массивной булавкой в светлом шелковом галстуке. Он был в длинном сюртуке, и светло-желтые башмаки подчёркивали его маленькую ногу. Прошло еще с четверть часа.

— Сырой день, — проговорил шкипер, чтобы как-нибудь завязать разговор. Тот согласился и прибавил, что, вероятно, сырость сильно задержит миссис Гиссинг, после чего разговор снова смолк, пока звук шагов и щелканье ключа не заставили их подняться.

— Вот и она, — мягко заметил шкипер. Тот ничего не ответил, решив, очевидно, что появление мисс Гиссинг было само по себе достаточным опровержением. Он тоже был не в болтливом настроении.

— А что, мамы нет? — удивленно спросила мисс Гиссинг, входя. — Как мило с вашей стороны, капитан, что вы ее так долго ждете!

— О, не беспокойтесь! Это ничего! — Шкипер действительно считал, что его не за что благодарить.

Она поздоровалась с другим и ласково улыбнулась Вильсону.

— С вами ведь мы уже виделись, — проговорила она. — Очень, очень мило, что вы подождали маму. Вы, наверно, очень промокли. А это мистер Гловер… капитан Вильсон.

Мужчины обменялись приветствием, и шкипер с тоской почувствовал себя лишним. Мисс Гиссинг пошла снять пальто и шляпу и вернулась, приветливо улыбаясь. Разговор стал общим, причем мужчины передавали все реплики через мисс Гиссинг, как через телефонный аппарат.

— Половина шестого, — спохватилась внезапно, мисс Гиссинг. — Вам нужно попасть на поезд в шесть тридцать, мистер Гловер?

— Необходимо, — огорченно сказал тот. — Дела, сами понимаете.

— Выпьете чашку чаю перед отъездом? — спросила мисс Гиссинг.

Она стояла перед мистером Гловером, и шкипер, все больше и больше чувствуя себя лишним, встал и пробормотал, что ему пора идти.

Но мисс Гиссинг вдруг сделала ему предостерегающую гримаску и покачала головкой. Он — так растерялся, что мистер Гловер обернулся, не понимая, в чем дело.

— Вы тоже выпьете чаю, капитан? — с вежливой улыбкой, как ни в чем не бывало, проговорила мисс Гиссинг.

— Спасибо, — ответил шкипер, снова усаживаясь на свое место. Мысли его путались, и он молчал, пока девушка накрывала на стол и готовила чай.

— Настоящее чаепитие, с гостями, — весело заметила она, усаживаясь за стол. — Вам один кусочек сахару, мистер Гловер?

— Два, — обиженным голосом сказал тот.

Она вопросительно посмотрела на шкипера, раскрыв щипчики.

— Пожалуйста, положите сами, — смущенно проговорил шкипер.

Мистер Гловер презрительно улыбнулся и слегка поднял брови. Мисс Гиссинг положила один кусок и передала ему чашку.

— Иногда я кладу один кусок, иногда два, иногда и три, — проговорил капитан, стараясь сгладить свою глупость. — Я не привередлив.

— У вас, вероятно, очень легкий характер, — снисходительно заметила мисс Гиссинг.

— Очевидно, просто нет своего мнения, — резко сказал мистер Гловер.

— Зато о других вещах у меня очень определенное мнение, — ответил шкипер в таком тоне, что мистер Гловер нахмурился, очевидно, размышляя, о каких "других вещах" идет речь.

Оба они были отнюдь не расположены разговаривать, и чаепитие прошло бы в мрачном безмолвии, если б не хозяйка. В десять минут седьмого мистер Гловер поднялся с большой неохотой и объявил, что ему нужно идти.

— Дождь уже почти прошел, — ободряюще сказала мисс Гиссинг.

Мистер Гловер вышел в переднюю, взял палку и шляпу и простился с хозяйкой. Затем он снова подошел к двери и посмотрел на шкипера.

— Нам с вами не по дороге? — спросил он учтиво.

— М-мм… нет, — ответил шкипер.

Мистер Гловер с треском нахлобучил шляпу и, отрывисто поклонившись, прошел за мисс Гиссинг в переднюю и ретировался.

— Надо надеяться, что он вовремя поспеет к поезду, — заметил шкипер, следя вместе с мисс Гиссинг в окно за лихорадочной поспешностью мистера Гловера.

— Надеюсь, — сказала она.

— Мне очень жаль, что вашей матушки не было дома, — после длинной паузы сказал он. — Да, я боюсь, что вам было очень скучно.

Шкипер уныло вздохнул и подумал: "Делает ли мистер Гловер так же часто глупые замечания, как я?"

— А ему далеко ехать? — спросил он о Гловере.

— В Лондон, — коротко ответила Эннис.

Она все еще стояла у окна и смотрела на дорогу с выражением, похожим на озабоченность.

— Ну, мне пора идти, — сказал шкипер, решив, что дольше оставаться невежливо.

Эннис медленно пошла за ним в переднюю.

— Как жаль, что у нас нет зонтика, чтобы дать вам, — сказала она.

— О, пустяки! — возразил шкипер. — Я почти просох.

— Просохли? — И Эннис положила свою маленькую ручку на его рукав. — Боже, да вы насквозь мокрый! — огорченно сказала она. — И как я могла допустить, чтоб вы в таком состоянии сидели все время!

— Рукав хуже всего, — заметил шкипер. — А здесь все в порядке, — и он провел рукой по куртке.

— Это хорошо, — вежливо заметила Эннис.

— М-да… А тут вот не совсем. — И он выжал отворот. Эннис слегка дотронулась до куртки.

— Вы совершенно промокли, — строго сказала она. — Нельзя было сидеть в таком мокром костюме. Погодите минутку, я принесу вам пальто моего отца.

Она легко взбежала по ступенькам и вернулась с толстым длинным бушлатом.

— Так вы не промокнете, — сказала она, после того как шкипер, отнекиваясь, наконец, стал надевать бушлат. Она подержала ему другой рукав и удовлетворенно следила, как он застегивал пуговицы доверху. Потом она открыла дверь.

— Вы передадите привет вашей матушке? — сказал шкипер.

— Конечно. Она будет очень жалеть, что ее не было дома. А вы здесь долго пробудете?

— Дня три.

Эннис задумалась.

— Завтра она уходит, — сказала она лукаво.

— Я послезавтра буду в городе по делу, — ответил шкипер. — Если вас не стеснит, я загляну. До свидания!

Он смущенно протянул ей руку и подумал: "Не слишком ли далеко я зашел!" Когда дверь за ним закрылась, он засунул руки в карманы капитана Гиссинга и в глубоком раздумье пошел домой. Медленно и ясно различные события дня восстанавливались в его мозгу, и он стал думать вслух.

— Она знала, что матери нет дома, когда встретила меня. Она знала, что тот парень там. Но почему же?.. Эх, просто ссора влюбленных! — вдруг с горечью проговорил он. — Нарочно кокетничала со мной, чтоб ему досадить. Завтра, когда мамаши не будет, он непременно явится.

Он вернулся на корабль совсем расстроенный и, отказавшись от чая, приготовленного услужливым Генри, сменил платье и сел покурить.

— Вы промокли, однако, — сказал штурман. — Кто вам дал пальто?

— Приятель оставил его мне, — ответил шкипер. — Тот самый капитан Гиссинг, которого я просил искать, помните?

— Помню, как же, — подтвердил штурман.

— Так вы скажите команде, что премия увеличена до пяти фунтов, — шкипер глубоко затянулся трубкой.

— Если награду поднять до пяти фунтов, то кока повесят за убийство, — заметил Генри. — На команду нечего надеяться, сэр, совершенно нечего.

Шкипер даже не удостоил его ответом. На баке новость вызвала необычайное оживление.

— Ну, теперь я возьмусь за дело, — торжественно объявил Дик. — Пять фунтов стоят того!

— Надеюсь, тебе не придется вытерпеть то, что я вытерпел, — сочувственно заметил повар.

— Что нам необходимо, — сказал толстый Сэм, — это такая штука, как у людей в городе… Как это они называются?

— Извозчики! — подсказал повар.

— К черту извозчиков! — рассердился Сэм. — Такая штука, в которую входит много людей.

— Трамваи, — подсказал внимательный повар. — Но как же ты будешь таскать повсюду за собой трамвай, Сэм?

— Если бы меня кто-нибудь спросил, кто ты, я бы сказал, что ты идиот, — нетерпеливо отмахнулся Сэм. — Я говорю о таком, куда люди вкладывают свои деньги.

Повар начал было: "Автома…", но Генри махнул рукой, чтоб он замолчал.

— А что это тебе взбрело в голову? Почему ты просто не скажешь? — спросил Дик.

— Потому что не могу вспомнить это слово, — сердито сказал Сэм. — Вот, куда входит много людей, и вносят паи.

— Ты думаешь: "синдикат?" — спросил Дик.

— Ну да, вот именно! — с облегчением сказал Сэм.

— А нам-то что с того? — спросил Дик.

— Мы составим синдикат, — сказал Сэм, — и поделим деньги, когда найдем пропавшего. Ведь подумай, Дик, как тебе будет досадно, если ты выследишь этого человека, а я приду и вытащу его у тебя из-под носа…

— Попробуй только, — свирепо сказал Дик.

— А ты правильно придумал, Сэм, — сказал повар. — Я присоединяюсь к синдикату.

— И ты бы лучше присоединился, Дик, — посоветовал Сэм.

— Ну нет, — сказал Дик. — Мне нужны все пять фунтов.

— Ведь мы будем работать против тебя: я и кок, и юнга, — озабоченно сказал Сэм.

— Го-го! — вставил Генри, — уж не думаешь ли ты, что я тоже вступаю в это дело? Нет, нет!

— Так? Ну, ладно. Значит этот, как ты сказал, Дик?

— Синдикат, — повторил Дик.

— Синдикат, стало быть, — это я и кок. Дайте нам вашу руку, кок!

Таким неофициальным путем было основано "Акционерное общество поисков капитана Гиссинга". "Синдикат" стал совещаться в уединенных уголках, держась в стороне от товарищей.

Сэм и кок потратили целый шиллинг на детективный роман под названием "По следам", и их жизнь сильно оживилась вошедшей в нее авантюрой.

Весь следующий день шкипер ожесточенно работал на погрузке шхуны и проявил просто лихорадочную энергию в послеобеденные часы, когда он мысленно представлял себе своего соперника наедине с Эннис. Но после чая у бедного шкипера наступила реакция, и участливый штурман постепенно узнал все, что можно было рассказать. Услыхал все и Генри.

— Хорошо, что шхуна принадлежит вам, — сказал штурман. — Вы можете идти куда угодно. А если вы найдете отца, она, может быть, откажет тому парню.

— Я не для того хочу его найти, — возразил шкипер. — Я просто хочу оказать ей услугу.

На следующий день он сошел на берег после обеда, сопровождаемый украдкой брошенными взглядами матросов, которым Генри успел кое-что рассказать. Предварительно он подстриг бородку в парикмахерской, а потом пошел к миссис Гиссинг.

Она очень обрадовалась ему и, узнав, что команда тоже ищет ее мужа, дала ему вторую карточку пропавшего капитана.

— Мисс Гиссинг здорова? — спросил капитан, приняв ее приглашение выпить чашку чаю и увидев, что она накрывает только на двоих.

— О, да, она уехала в Лондон — сказала миссис, Гиссинг. — Там у нее друзья.

"Мистер Гловер", — подумал капитан Вильсон.

— Я вчера встретил тут одного из друзей, — сказал он вслух.

— Ах, да, мистера Гловера, — подтвердила старуха. — Он очень милый, не правда ли?

— Замечательный, — нерешительно подтвердил шкипер.

— Он для нее на все готов, — сказала любящая мать. — Просто трогательно, как он о ней заботится.

— И скоро свадьба? — спросил капитан.

Он знал, что такой вопрос для сравнительно мало знакомого человека довольно бестактен, но не мог сдержаться.

— Только, когда найдут моего мужа, — грустно вздохнула старушка. — Она не хочет идти замуж до того.

Шкипер откинулся в кресле и, отодвинув тарелку, погрузился в глубокие размышления о том, что он услышал. Сначала все это показалось ему достаточным основанием, чтобы не искать капитана Гиссинга, но он с негодованием оттолкнул эту мысль и решил сделать все, что только можно. Целый час он слушал скучноватые разговоры старушки. Наконец, — так как никаких признаков Эннис не было, — молча простился и вернулся на корабль.

К великой радости повара следующий рейс "Чайки" был направлен в Кокльмут, маленький порт на западном побережье, с остановкой в Баймуте. Кок объявил Сэму, что с его души свалилась большая тяжесть, ясно подчеркнув этим, что "синдикат" во всяком случае должен был верить его рассказам. Они оба проводили большую часть времени в камбузе и, в стороне от "жадных, только и думающих о деньгах", строили грандиозные планы за чисткой картофеля и мытьем посуды. Роман "По следам" оказался замечательной книжкой, и они почерпнули оттуда много ценных сведений, хотя их очень угнетала мысль, что Генри, очевидно, добрался до этой книжки и даже отметил чернильным карандашом наиболее поучительные места.

Синдикатчики первыми сошли на берег в вечер их прибытия в Баймут. Они решили, что единственное место, где отставной моряк может проводить вечера, это — трактир. Поэтому они решили обыскать все кабаки подряд.

— Самое скверное, — сказал Сэм, когда они медленно шли в город, — это выпивка. Стоит мне выпить пять-шесть кружек, и все мне кажутся точь-в-точь похожими на капитана Гиссинга.

— Мы пить ничего не будем, — сказал повар. — Мы сделаем, как тот парень в книжке. У тебя есть с собой полшиллинга?

— Зачем? — осторожно осведомился Сэм.

— Необходимые расходы, — любовно оттеняя каждый слог, произнес повар.

— Значит, с каждого приходится по три пенса? — подозрительно посмотрел на него Сэм.

— Нет, по полшиллинга, — возразил повар. — А знаешь, что мы с ними сделаем?

— Выкладывай, денежки, — сказал Сэм, вынимая монету из кармана. — Где твои?

Кок показал свою монету и Сэм, разочарованный в людях после того, что он прочел в детективном романе, испытующе попробовал ее на зуб.

— Мы не можем просто так ходить по кабакам и ничего не пить, — сказал повар. — Вот мы и будем продавать шнурки для ботинок, как тот человек в книжке. Понял теперь?

— А почему бы сначала не попробовать того, что подешевле? — проворчал Сэм. — Измерять следы или подслушивать всякие там разговоры. Ты, Кукки, вечно выдумаешь что-нибудь, что стоит денег.

Повар молча смерил его презрительным взглядом. Сэм вначале выпрямился, потом стал ругаться, и, наконец, потребовал деньги назад.

— Не валяй дурака! — резко сказал повар. — Предоставь все мне!

— Да, чтоб потом меня привязали к стулу этими самыми шнурками для ботинок, — раздраженно съязвил Сэм.

Повар сделал вид, что не слышит, и стал разыскивать обувной магазин. Магазин оказался поблизости. Повар направился прямо туда и купил на шиллинг шнурков. Недовольный Сэм следовал за ним.

— Что мне говорить? — отрывисто спросил он, когда они вышли из лавки и повар повесил ему через руку полдюжины шнурков.

— Ничего не говори, — ответил повар. — Просто входи и протягивай людям шнурки. А если кто тебе предложит выпить, — отказывайся.

— Да, как бы не так! — проворчал Сэм.

— Ты обойди все кабаки около Хай-Стрит, а я пойду с другой стороны. И, знаешь, если у тебя будет все время такой веселый вид, как сейчас, ты заработаешь кучу денег.

— Он еще раз предостерег Сэма насчет выпивки и пошел. Толстый матрос, чувствуя сильное отвращение к своему новому занятию, взял шнурки в руку и направился к маленькой, но шумной таверне в соседнем переулке. Народу там было полно, и у Сэма сжалось сердце, когда он вошел и согласно инструкции повара стал протягивать свои шнурки посетителям. Большинство не обратило на него никакого внимания. Только один красноносый морской офицер поставил свой стакан на стойку и стал пристально рассматривать шнурки, поползшие по его широкому рукаву. Когда он установил связь этих шнурков с Сэмом, он сказал несколько строгих и почти неоспоримых слов и больше уж не обращал на Сэма внимания.

В следующем баре Сэм встретил благодетеля, который купил у него весь его товар. Толстый матрос был совершенно не подготовлен к такой доброте и стоял, нелепо уставившись на покупателя, еле сдерживая желание как следует выругаться.

— Ничего, ничего, — добродушно сказал "благодетель". — Можете меня не благодарить!

Сэму не трудно было послушаться его, и, совершенно взбешенный, он пошел в ближайшую лавку покупать еще шнурков. Наученный горьким опытом, он спрятал запас в карман и, держа в руках несколько пар, вошел в ближайшую по пути таверну.

Там тоже было полно, но он протолкался вперед и, предлагая свой товар, тщательно смотрел, нет ли где капитана Гиссинга.

— Убирайся! — закричала на него хорошенькая служанка, как только увидела шнурки.

— Ухожу, мисс! — И бедный Сэм побагровел от стыда. До сих пор служанки в барах обращались с ним очень приветливо, а там, где его уже знали, ему обычно даже говорили "сэр".

— Что, товарищ, плохи дела? — спросил кто-то, когда Сэм собрался идти.

— Умираю с голоду, сэр! — ответил Сэм, не задумываясь.

— Присаживайтесь! — И новый друг Сэма сделал знак служанке, все еще враждебно глядевшей на моряка.

Сэм уселся и мысленно порадовался, что запрещение пить не распространяется на угощение. Его благодетель подошел к стойке и заказал что-то. В благодарном взгляде Сэма мелькнула усмешка, когда его новый друг вернулся к столу не только с кружкой эля, но и с половиной хлеба.

— Покушайте это, — сказал тот и протянул толстому Сэму хлеб. — Справитесь с этим, получите еще!

Сам он сел против моряка и, попивал большими глотками эль, с доброй улыбкой смотрел, как будет есть голодный матрос. Он с удивлением заметил, что "умирающий с голоду" сначала деликатно погрыз корочку, а потом маленькими, очень-очень маленькими кусочками стал жевать мякиш.

В течение нескольких минут Сэм, уставившись одним глазом на кружку эля, а другим на дверь, пытался играть свою роль. Потом он встал и, бормоча какие-то благодарственные слова, сказал, что отнесет этот хлеб жене и детям.

— Вы не беспокойтесь о своих детишках, — сказал благодетель, ставя на стол пустую кружку. Вы покушайте это, а с собой я вам дам еще два хлеба.

— Сердце у меня слишком полно благодарности, — сказал Сэм, подвигаясь к двери. — Еда даже не идет в горло.

— Он хочет сказать: "Желудок полон", — послышался вдруг строгий, но очень молодой голос, слишком хорошо знакомый несчастному моряку.

Он обернулся и увидел Генри, выглядывавшего из-за загородки, а рядом с ним — ухмыляющуюся рожу Дика.

— Он был сегодня у нас на корабле в обед, — продолжал юный мучитель, взбираясь на самую загородку и показывая пальцем на Сэма, растерянно опустившегося на стул. — Мы накормили его замечательным обедом, а потом он возьми да и уйди в одежде одного из наших ребят.

— Это чистая правда, товарищи, — подтвердил восхищенный Дик, кивая посетителям.

— Ограбил одного из наших ребят — Сэма, — продолжал Генри, — самого хорошего, самого доброго парня, который когда-либо жил на свете.

— Настоящий молодец, ей-богу, — подтвердил Дик.

— Тот такой высокий, красивый человек, — продолжал Генри, — и этот парень сидит в его одежде.

Посетители пристально разглядывали Сэма, а тот сидел, разинув рот, слушая красноречивые, но несколько неуместные похвалы себе. В каждой толпе всегда находятся люди, добровольно взявшие на себя обязанность исправлять всякое зло, и один из таких субъектов тотчас же предложил вернуть платье его законному владельцу.

Его предложение было с восторгом принято, и человек двенадцать окружило злополучного Сэма.

— Пожалуйста, выйдите, господа! — торопливо попросила служанка.

Они вышли в переулок, таща за собой Сэма, который отбивался, как сумасшедший, и чуть не сбил с ног трех проходивших солдат. Из них двух звали Мерфи, а третьего О'Салливан[4]. Поэтому произошел настоящий бунт, для подавления которого понадобились три полисмена и ночной сторож. Сэм, обрадованный возможностью удрать, видел только начало свалки и не обернулся, пока между ним и остальными не оказалось около полумили.

Он не хотел изменять повару, но считал, что обстоятельства оправдают его, если он выпьет кружку пива. Потом он медленно стал прохаживаться взад и вперед по улице, раздумывая, продолжать ли ему поиски или вернуться на шхуну. Побродив полчаса, он решил, не отступать перед наглостью Дика и юнги, остановился перед первоклассным рестораном и вошел туда. Несколько хорошо одетых мужчин, резко отличавшихся от вульгарных посетителей первого кабачка, увидев Сэма, неодобрительно покачали головами, но не рассердились. Сэм хотел уже уйти, когда вошел высокий чернобородый человек.

— Плохая работа, — сказал высокий человек, глядя на шнурки.

— Да, сэр, — униженно подтвердил Сэм.

— Но вид у вас такой, как-будто вы здорово кормитесь с этого дела, — строго заметил бородач.

— Это только так кажется, сэр, — грустно покачал головой Сэм, направляясь к двери.

— Пьете, наверно, — сказал тот.

— Нет, сэр, — ответил Сэм.

— А когда вы ели в последний раз?

— Вчера утром, сэр, — грустно сказал Сэм, незаметно выковыривая языком из зуба кусок хлебного мякиша.

— Погодите, я сейчас закажу вам чего-нибудь. — И бородач отошел к стойке.

Сэм улыбнулся и уселся на скамью. Он слышал, как его новый друг заказал кружку пива, и уже приготовился сказать что-нибудь очень дружеское, выжидательно вытерев рот ладонью. Но кровь застыла у него в жилах и нижняя челюсть отвалилась, как у покойника, когда он увидел, что бородач несет пол каравая хлеба.

— Вот, братец, — ласково сказал он Сэму. — Разделывайтесь-ка с этим поскорее!

Сэм взял хлеб, снова забормотал что-то о жене и детях, которым надо отнести хлеб, и попытался уйти.

— Скушайте этот кусок, а для детей и жены я вам дам два целых хлеба, — сказал благодетель.

Хлеб выпал из дрожащих рук Сэма и покатился на пол. Кто-то поднял его и, обтерев рукавом, снова подал Сэму.

— Не стесняйтесь, — сказал бородач, отхлебнув пива. — Кушайте.

— Я… я сначала хочу накормить детей, — дрожащим голосом сказал Сэм.

— Сейчас же съешьте хлеб или я позову полисмена, и вас арестуют, — повысил голос бородач. — Вы, кажется, просто жулик. Где ваше разрешение на торговлю?

Сэм, совершенно взбешенный, откусил кусок хлеба и попытался проглотить его. Он налил воды из графина и, запивая каждый кусок, съел за пять минут столько же кусочков хлеба.

— Ешьте все! — строго приказал благодетель.

— Не буду я есть! — рассердился вдруг Сэм. — Пусть меня черти поберут, не буду!

Тот встал и подошел к двери.

— Зайдите-ка сюда на минуточку, констебль, — спокойно сказал он.

Дверь внезапно отворилась, и Сэм, все еще держа кусок хлеба, увидел Дика и Генри. Они посмотрели на него и грустно покачали головой. Высокий человек с бородой опустился на стул и стал хохотать до слез, когда Сэм, поняв ловушку, в которую лопался, швырнул хлебом в юнгу и бросился вон. Возмущенный до бешенства, он решил никогда в жизни больше не возиться со шнурками для ботинок и отшвырнул их далеко в сторону.

— Алло, Сэм, — окликнули его с противоположного тротуара. — Что-нибудь удалось?

Сэм безмолвно покачал головой.

— Да ты, верно, пил. — И повар, подойдя, пристально поглядел на него.

— Нет, не пил, ответил Сэм.

Вдруг у него мелькнула нехорошая мысль, и он взял повара за локоть.

— Послушай, кок, вон там есть пивная, — сказал он дрожащим голосом, — и там сидит старик, в котором я что-то не уверен. Может, ты сходишь и взглянешь на него?

— А какая пивная? — спросил наивный повар.

Сэм, злорадствуя, повел его к месту своих мучений, и, когда тот вошел, стал подслушивать у дверей.

— Отчего они не говорят громче? — сердито проворчал он.

Гул голосов едва достигал его уха. Как он ни старался, он ничего не мог разобрать, и уже хотел было приоткрыть дверь и заглянуть, как раздался дикий взрыв хохота. За ним последовал другой, такой, что стекла пивной задрожали, и физиономия Сэма расплылась в умиротворенную, блаженную улыбку, когда он представил себе то, что происходило внутри.

— Довольно, — повышался слабый голос повара. Снова взрыв смеха. Сэм ухмыльнулся еще шире.

— Да вы меня уморите! — дрожащим голосом сказал повар.

— Тебе не хуже, чем мне, миленький, — удовлетворенно сказал про себя Сэм.

Раскаты смеха усилились, и Сэм с изумлением услышал, что и повар присоединился к ним. Он совершенно растерялся. Вдруг голос повара отчетливо произнес:

— Бедный, старый Сэм! Бедный парень! Да я бы все на свете отдал, чтобы только присутствовать при этом!

Сэм внезапно выпрямился и, затаив дыхание, отошел на цыпочках от дверей. Крадучись, пошел он по улице. Позади него гремел хохот из окон бара; голова у него шла кругом, и только одно казалось ему непреложным: надо сначала уничтожить "синдикат", а потом кока! Он вернулся на борт, в пустом кубрике забрался на свою койку и забылся крепким сном, настолько крепким, что другие, вернувшись через час, не могли его никоим образом разбудить, пока догадливый Генри не швырнул в него ломтем хлеба. После этого никому не пришлось спать, потому что каждый берег свою собственную шкуру.

Поиски в Баймуте продолжались без помощи Сэма. Он предпочитал все время, пока "Чайка" там стояла, быть на борту, чтоб не встречать на берегу веселых людей, желавших, во что бы то ни стало купить шнурки для ботинок. С Диком и юнгой он совершенно не разговаривал, и только в Кокльмуте он соизволил принять от повара немного табаку для трубки.

Кокльмут — маленький, тихий городок на валлийском берегу. Когда большое судно входит в крохотную гавань, все жители высыпают на берег, а шкиперы маленьких суденышек выглядывают из своих кают и громко спрашивают, куда оно идет. И даже, когда концы уже отданы и судно пришвартовывают, они навязчиво пытаются вмешаться и помочь.

— Здесь нам его не найти, кок, — говорил Сэм вечером, когда "синдикат", сидя на палубе, задумчиво созерцал редкие огни, вспыхнувшие в сгустившихся сумерках. — Пустяковый городишко!

— У меня и вообще-то нет никакой надежды его найти, — подтвердил кок.

— Если б я не боялся, что его найдет Дик, — злобно сказал Сэм, — или юнга, я бы совершенно бросил это дело, кок.

— Если кто его отыщет, так, это сам шкипер, — понизив голос, сказал Сэм, когда Вильсон прошел мимо них на берег. — Он пойдет в полицейский участок с портретом и спросит там. Что же нам после этого остается делать?

Сэм долго качал головой и ничего не говорил, а потом вместе с коком пошел на берег и допился до безнадежного пессимизма. В таком состоянии он всех прощал и, почувствовав себя очень скверно, тут же сделал завещание, причем оно заключалось просто в отдаче Дику ножа, а Генри — семипенсовой монеты. Проснувшись утром, он с таким трудом "отменил" свое завещание, что было ясно, как низко иногда может пасть человек.

Но чудесный, ясный день немножко улучшил его настроение, особенно после завтрака. Веселый звон надтреснутого колокола в маленькой церкви и две девушки с молитвенниками, прошедшие по набережной, напомнили ему, что было воскресенье. Шкипер, у которого в последнее время завелись новые привычки, послушался зова колокола. Штурман пошел прогуляться мили за три от набережной. Команда расположилась на палубе, следя за поваром, готовившим обед, и изредка помогая ему. Только после обеда все нарядились в воскресное платье и пошли на берег.

Первым пошел Дик, предусмотрительно захватив карточку пропавшего капитана, предназначенную для всех. Сначала он направился в город. Но запертые лавки и безлюдные улицы раздражали его, и он вернулся в гавань. Тут он завязал разговор с пожилым, солидного вида, человеком и после общих фраз, сначала о погоде, затем о табаке, вытащил карточку и заговорил о капитане Гиссинге.

— Да, я как будто видел человека, очень похожего на этого, — медленно сказал старик, пристально разглядывая карточку.

— Где? — быстро спросил Дик.

— Не скажу, чтобы это был тот самый, — медленно продолжал тот, возвращая карточку. — Но если это не он, то, наверное, его брат.

— Где же? — нетерпеливо повторил Дик.

— Да я не знаю, стоит ли вмешиваться, — ответил незнакомец. — Ведь это вовсе не мое дело.

— Если вот такой кругляш поможет… — начал Дик.

— Поможет! — улыбаясь сказал человек, пряча мзду в карман. — Он живёт у бухты Пиготта, — выразительно сказал он.

— А где она находится? — спросил Дик.

Тот обернулся и показал вдаль. Там, за грязным пустырем, начиналась дорожка, ведущая на вершину скал.

— Идите по этой дороге все прямо и прямо, — сказал он.

— А далеко? — спросил Дик.

— Да, знаете, одним далеко, другим близко, — тоном оракула произнес незнакомец. — Ну, скажем, мили три… А, может быть, и шесть…

Дик заметил, что лучше, если бы мили три.

— Ну, скажем, около шести, — снисходительно улыбнулся старик. — Прощайте, счастливого вам пути!

— Прощайте, друг! — И Дик пошел вперед, прямо через пустырь к дорожке.

К несчастью, Сэм и повар, которые вышли просто пройтись и совсем не намеревались искать капитана Гиссинга, издали были свидетелями разговора. Они догнали старика и путем перекрестных вопросов установили причину поспешного ухода Дика.

— А где это место? — спросил Сэм.

Вы идите за ним следом и попадете туда с ним одновременно, — посоветовал старик.

Забыта была спокойная прогулка, и оба на почтительном расстоянии последовали за ничего не подозревавшим товарищем. День был жаркий, и тропинка, шедшая по самой круче скал, очевидно, ускользала от внимания местного муниципального совета. Никого не было видно; только несколько овец, щипавших короткую травку, пугливо бросились в сторону, да чайка скользнула в воздухе.

— Нам нужно попасть туда до него, — сказал Сэм, осторожно ступая по узкой тропке.

— Он увидит нас, если мы пойдем по берегу, — возразил повар.

— А по этим камням быстро не пойдешь, — сказал Сэм. — И потом, какой смысл нам поспеть туда, чтобы как раз увидеть, как он найдет капитана?

— Надо подождать какой-нибудь оказии, — заметил повар.

Сэм что-то проворчал.

— И как только что-нибудь подвернется, сейчас и воспользоваться, — не обращая внимания на ворчанье, продолжал повар.

Они продолжали идти, хотя Сэм и жаловался горько на жару и непрестанно вытирал мокрый лоб.

— Смотри, он спускается к берегу, — вдруг сказал, кок. — Ну-ка, Сэм, приналяг, и мы его обгоним.

Толстый Сэм старался изо всех сил, но, дойдя до места, где Дик исчез из виду, бросился в траву, пыхтя, и отдуваясь. Внезапный возглас повара поднял его на ноги.

— Идем скорее, Сэм, — воскликнул он. — Смотри, он идет купаться.

Сэм пододвинулся к краю скалы и посмотрел вниз. Прямо под ним лежало маленькой кучкой платье, а Дик шагал по песку к воде.

— Пойдем скорее, — повторил нетерпеливо кок. — Мы теперь обгоним его!

— Вот я бы смеялся, если бы кто-нибудь украл его одежду. — злорадно сказал Сэм.

— Нам бы хорошо было, — сказал повар. — Мы бы могли спокойно поискать Бухту Пиготта.

Он взглянул на Сэма и прочел в его взгляде страшное намерение.

— Нет, нет, — поспешно сказал он.

— Не украсть, кок, — стал искушать его Сэм. — Не украсть, а просто спрятать под камнями.

Секунд шестьдесят боролся повар с соблазнителем.

— Да ведь это просто шутка, кок, — весело сказал Сэм. — Дик первый хохотал бы, если бы это была не его, а чужая одежда. Давай бросим жребий, кому прятать.

Он подбросил пенни в воздух и, ловко прикрыв рукой, протянул повару.

— Орел, — робко сказал тот.

— Решка! — весело крикнул Сэм. — Ну-ка, живее, кок!

Кок беспрекословно спустился вниз и, спрятав платье под гальками и песком, боязливо взглянул на море и быстро взобрался на скалу к своему восхищенному соучастнику. Молча они пошли дальше.

— Поделом ему, — сказал повар после недолгого молчания. — Он не хотел войти в "синдикат"

— Он пожадничал и захотел все себе, — строго заметил Сэм.

— Может, ему это послужит уроком, — елейно ответил повар, — Я запомнил это место, на случай, если он не найдет платья. Ведь не всякий поступил бы так.

Еще с час шли они между скал и внезапно увидели маленькую рыбачью деревушку, расположенную на берегу крохотного залива.

У каменной пристани стояло на якоре несколько маленьких суденышек, а по набережной, сильно стесненные воскресной одеждой, чинно прогуливались взад и вперед ребята.

— Вот, наверно, это и есть, — сказал Сэм. — Ну, кок, гляди в оба.

— Как называется это местечко, земляк? — спросил Сэм и выжидательно уставился на старого рыбака, проходившего мимо.

— Каменный берег, — ответил тот.

У Сэма даже лицо вытянулось.

— А далеко до бухты Пиготта? — спросил он.

— До чего? — спросил старик и даже вынул трубку изо рта от изумления.

— До бухты Пиготта, — повторил Сэм.

— Вы хотите сказать, что вы ищете бухту Пиготта? — спросил старик.

— А почему бы нет? — отрезал Сэм.

Вместо ответа, старик хлопнул себя по ляжкам я залился тоненьким старческим смехом.

— Перестанете ли вы гоготать? — с достоинством спросил повар.

— Да я не гогочу. — И старик еще пуще засмеялся. — Они ищут бухту Пиготта, Джо, — сказал он, обращаясь к одному из подошедших рыбаков.

— Вот так штука! — Джо расплылся от удовольствия. — Вы издалека идете?

— Из Кокльмута, — ответил Сэм сердито. — В чем дело?

— Да ведь такого места и нет, — сказал старик. — Это просто в наших местах такая поговорка.

— Такая что? — растерянно спросил Сэм.

— Поговорка такая, — объяснил тот, переглядываясь с остальными.

— Не понимаю вас, — сказал повар. — Как это бухта может быть поговоркой?

— Понимаете, это название пошло от одного здешнего человека, которого звали капитан Пиготт, — медленно стал рассказывать один из рыбаков. — Чудной он был парень и однажды на него нашло какое-то затмение. Где это было, Дэн, в Южной Америке, что ли?

— Как будто там, — сказал старик.

— Он решил, что открыл новый остров, — продолжал рыбак, — высадился на берег, на материке, водрузил союзный флаг и назвал это место в честь себя самого бухтой Пиготта. По крайней мере, так рассказывали его матросы, когда они вернулись домой. Теперь, когда на кого-нибудь находит затмение, мы говорим, что он ищет бухту Пиготта. Это просто у нас такая поговорка.

И рыбак снова рассмеялся. Сэм, с сожалением осмотрел его высокую фигуру и крепкие мускулы, повернулся и пошел прочь, догоняя повара, который уже взбирался на скалу. Наверху они остановились и оглянулись: рыбаки внизу все еще весело смеялись.

Они сделали крюк в добрые две мили, чтобы ради личной безопасности избегать встречи с Диком. Разговор не клеился, и уныло они тащились по пыльной дороге с пересохшими губами и ноющими ногами.

Часов в семь они вернулись на "Чайку" и, ласково поздоровавшись с Генри, уговорили его дать им чаю.

— А где Дик? — как бы мимоходом спросил Сэм, попивая чаек.

— Не видал его с самого обеда, — ответил юнга. — Я думал, не с вами ли он.

Сэм покачал головой, допил чай и, усевшись с поваром на палубе, с наслаждением вдыхал вечерний воздух. Оба так устали, что часов до девяти сидели, не двигаясь, а потом, бросив прощальный взгляд по тому направлению, откуда должен был появиться Дик, они спустились в кубрик и легли.

Лампу они оставили гореть к великой радости Генри, читавшего книгу. Когда где-то в городе часы пробили десять, они обменялись испуганным взглядом, беспокоясь за Дика. Им было очень уютно и тепло на койках, и обоим пришло в голову: не слишком ли эгоистично они поступили. Полчаса спустя Генри обернулся от стука: что-то мягкое прыгнуло на палубу и зашлепало по трапу в кубрик. В следующий миг испуг Генри сменился возмущением и он с укоризной, достойной самой миссис Грэнди[5], воскликнул: "Дик!" и еще раз: "Ди-ик!".

— Заткнись, — сердито крикнул Дик и, отдуваясь, бросился на койку.

— О, господи, вот ужас!

— Я тебе удивляюсь! — строго сказал Генри, стаскивая с койки одеяло и закрывая обессиленного матроса. — Где твой стыд, Дик?

— Если ты скажешь хоть слово, я оторву твою паршивую башку! — яростно зашипел Дик. — Если бы у меня не было стыда, я бы пришел домой днем. Ох, что было, что было!

— А где твоя одежда? — спросил Генри.

— А черт ее знает! — огрызнулся тот. — Я оставил ее на берегу и пошел искупаться, а когда вернулся, она исчезла. Я с трех часов дня сидел на этих проклятых холодных камнях и ни одной живой души не видел. Первый раз пошел искать капитана Гиссинга и уж, конечно, в последний раз.

— Ага, ты вот зачем ходил! — сказал Генри. — Говорил же я вам всем, что вы, ребята, с этим делом вляпаетесь в историю!

— Ты что-то чертовски много знаешь для твоих лет, — проворчал Дик.

— Только помни: ни слова не говори об этом Сэму и повару.

— А почему? — спросил Генри.

— Потому что я так хочу, — свирепо огрызнулся Дик, — Вот и все!

— Может, они уже знают, — спокойно ответил Генри. — По-моему, Сэм подслушивает со сна.

Дик встал и тщательно прислушался у каждой койки, спят ли его товарищи. Еще раз предупредив Генри, что за болтовню он будет жестоко наказан, Дик повалился на койку и заснул мертвым сном. Он молчал весь следующий день. Но каково было его изумление, когда в четверг утром он нашел свое платье на палубе, в грязной оберточной бумаге! Он рассказал об этом Сэму и повару и проникся большим уважением к обоим, когда увидел, что они совершенно не смеются над ним. Они не только не улыбнулись, но даже и не высказали особенного сочувствия, апатично слушая его рассказ. Как только он смолк, они оба сразу задремали, не двигаясь с места. И этот маневр они оба повторяли каждый раз, когда речь заходила о приключениях Дика.

"Чайка" стояла в Кокльмуте еще дня три, и Дик за эти три дня успел узнать, прогулявшись двенадцать миль, что такое бухта Пиготта. Эта вторая неудача могла бы на него подействовать весьма сильно, но, когда он лег спать, перед ним мелькнула блестящая мысль, и заснул он спокойно.

— Я вот думал, Сэм, — сказал он утром, — что нехорошо было с моей стороны не вступить в синдикат. Надо было мне присоединиться к вам.

— Ну, и радуйся, — сказал Сэм.

— Но лучше поздно, чем никогда, — продолжал Дик, обращаясь к повару, подошедшему к ним. — Я хочу указать вам, как найти капитана Гиссинга.

На лице повара отразилось изумление и благодарность.

— Я знаю наверняка, что он живет в одной деревушке, у так называемой бухты Пиготта, недалеко отсюда, — продолжал Дик. — Если вы, ребята, захотите пройтись нынче вечерком, вы его, наверное, найдете, получите по две монеты каждый, а одну дадите мне.

— О-о-о! — только и мог произнести Сэм, совершенно ошеломленный этой наглостью.

— Но ведь это будет нечестно по отношению к тебе, Дик, — вмешался повар. — Мы не хотим тебя обидеть. Пять фунтов — твои.

— Они мне не нужны, — серьезно сказал Дик. — Я хочу наказать себя за жадность. Если вы оба пойдете туда и найдете его, я буду просто считать это одолжением с вашей стороны.

— Ну, ладно, мы пойдем! — с деланной радостью сказал повар.

— Дик — сердечный человек. — обратился Сэм к повару. — Нам, пожалуй, нужно выйти сейчас же после чаю.

— Дай, пожму твою руку, Дик! — горячо сказал повар.

— И я, — присоединился Сэм, тряся руку Дика. — Ты, Дик, молодец, вот и все!

— Хороший парень, — любезно подтвердил кок.

— Мы выйдем сейчас же после чаю, если ты достанешь нам флаг, Дик.

— Флаг? — спросил Дик, — Какой флаг?

— Ну, как же? — удивленно взглянул на него Сэм. — Американский флаг, конечно! Какой же смысл идти в бухту Пиготта без флага? Как же ты не знаешь этого, Дик? А сам ходил туда вчера вечером!

Он спокойно стоял, ожидая ответа, и сделал удивленное лицо, когда Дик свирепо затопал по трапу вниз. Сэм даже притворился, будто думает, что Дик пошел вниз за флагом, и, осторожно просунув голову в люк, крикнул, что, если он не найдет флага, то его можно будет заменить купальными трусиками. Впрочем, эти слова он охотно бы взял назад, увидев лицо Дика за обедом.

Когда они снова вернулись в Нортфлит, весь интерес к поискам исчез. С одной стороны, взрослым было не особенно приятно подвергаться непрестанному издевательству со стороны Генри, а с другой стороны, рассуждая здраво, они видели, как маловероятен успешный исход дела. В кают-компании настроение было тоже пессимистическое, и тон задавал штурман.

— Ведь это совершенно против здравого смысла, — сказал он, обсуждая со шкипером положение дела. — Нечего надеяться найти его. Послушайтесь моего совета, оставьте все это и продолжайте спокойно делать рейсы между Бритлси и Нортфлитом.

— Не желаю, — упрямо ответил шкипер.

— Ведь это жестоко — охотиться за стариками только потому, что у них седые бороды. А кроме того, вы увидите: кто-нибудь из команды попадет в переделку.

— Говорите, сколько влезет, все равно, я не обращаю внимания, — ответил шкипер, спускаясь к крану мыться.

— Вот, вы опять идете прихорашиваться, — продолжал штурман. — А зачем? Ради чужой невесты! Как ни верти, а ничего не поделаешь. Все к этому сводится!

— Когда мне понадобятся ваши советы, я вас спрошу, — ответил шкипер и, чтобы скрыть свое смущение, стал яростно вытираться.

Он молча оделся, сошел на берег и, предусмотрительно оглянувшись, направился к Гревзенду.

Единственным отрадным явлением его мрачной жизни было школьное расписание, и он благословлял точность, с которой учительский персонал выходил из школы в четыре часа.

Но в этот день его радость была преждевременной. Дети давно уже разошлись, а Эннис Гиссинг нигде не было видно. Шкипер недоумевал. Он ходил взад и вперед мимо школы. Половина пятого, пять… Он прождал до шести, — к величайшему любопытству местных дам, следивших за ним в окна, — и уже собирался уйти, как вдруг увидел Эннис, шедшую навстречу ему.

— Вы вернулись! — сказала она, здороваясь с ним.

— Да, только что, — подтвердил он.

— Ничего не узнали о моем отце?

— К сожалению, ничего, — ответил шкипер. — А вы сегодня что-то поздно.

— Да, запоздала, — ответила она.

— У вас очень усталый вид, — нежно проговорил шкипер.

— Да? А я совсем не устала. Я просто осталась пить чай у мисс Граттен. Мамы нет дома, так что я не торопилась.

— И сейчас нет дома? — спросил шкипер.

Мисс Гиссинг весело кивнула. Дошли до угла, и она остановилась.

— Я еще не пойду домой, — сказала она. — Мне хочется погулять.

— Надеюсь, вы хорошо пройдетесь, — сказал Вильсон после небольшой паузы, во время которой он обдумывал, осмелиться ли ему предложить проводить ее.

— До свидания. — И он протянул ей руку.

— До свидания, — сказала Эннис. — Если вы захотите зайти и подождать маму, она будет очень рада вас видеть.

— А там есть кто-нибудь, кто впустил бы меня? — спросил Вильсон.

— Мистер Гловер, наверно, там, — сказала Эннис, пристально глядя на дорогу.

— Я… я лучше зайду в другой раз, — растерялся Вильсон. — Но мне кажется, что…

— Что вам кажется? — спросила она.

— Ничего, — ответил он. — Я… А, вы… вы далеко идете гулять?

— Не особенно, — ответила она. — А что?

— Вы, вероятно, предпочитаете идти одна?

— Мне все равно, — ответила Эннис. — Вы можете пойти со мной, если хотите.

Они повернули и молча пошли рядом.

— Что вы хотели только что сказать? — спросила Эннис, когда молчание стало тягостным.

— Когда? — опешил Вильсон.

— Когда я сказала, что мистер Гловер у нас дома, вы сказали, что вам кажется… — Она, не докончив, посмотрела на него каким-то странным взглядом.

— Мне… мне показалось… Я думал, — начал он и с внезапной решимостью договорил, — я думал, что вы захотите поскорее пойти домой, раз там мистер Гловер!

— Я не понимаю вас, — холодно прервала Эннис. — По-моему, вы очень невежливы.

— Простите, — робко сказал Вильсон. — Я, право, очень виноват…

Снова они смолкли и повернули с большой дороги на тропинку. Тропинка была очень узкая, и Эннис шла впереди.

— Я бы отдал все, чтобы отыскать вашего отца, — серьезно сказал Вильсон.

— Ах, как я хотела бы, чтоб вы его нашли! — воскликнула Эннис, смотря на него через плечо.

— Кажется, мистер Гловер делает все, что только возможно, — продолжал Вильсон.

— Я очень хочу видеть отца, — с внезапной горячностью сказала Эннис, — страшно хочу! Но лучше бы кто-нибудь другой нашел его, а не мистер Гловер.

— Но ведь вы выйдете замуж, когда его найдут? — сказал совершенно ошеломленный Вильсон.

— Да, если мистер Гловер найдет его, — тихо подтвердила Эннис.

— Неужели вы хотите сказать, — шкипер взволнованно схватил девушку за руку, и она не противилась, — неужели вы хотите сказать, что вы не выйдете замуж за этого Гловера, если он не найдет вашего отца?

— Да, — сказала Эннис. — Мать так переживает из-за отца. Я считаю, это самое важное — нийти его, так что я обещала…

— А если кто-нибудь другой найдет его? — запинаясь, пробормотал Вильсон и, не обращая внимания на посевы, пошел рядом с ней.

— Тогда, — весело сказала Эннис, глядя на него, — тогда я не выйду замуж. Вы это хотели спросить?

— Нет… не совсем… — сказал Вильсон. — Я хотел сказать, что…

— Смотрите, — прервала Эннис, внезапно останавливаясь у поворота. — Смотрите, какой чудесный вид отсюда на реку, не правда ли?

— Замечательный… — пробормотал Вильсон.

— Это мое любимое место, — добавила Эннис. Вильсон решил запомнить это.

— Особенно, когда мистер Гловер сидит у вас дома, — опрометчиво добавил он.

— Мистер Гловер был очень мил, — строго сказала Эннис. — Он был очень добр по отношению к маме и очень старался найти отца.

— Ну, я надеюсь, что он его не найдет, — сказал Вильсон.

Эннис повернулась к нему и пристально посмотрела на него.

— Очень мило с вашей стороны! — еще строже сказала она.

— Я сам хочу его найти, — сказал Вильсон, пристально глядя на реку. — И вы отлично знаете, почему.

— Мне надо домой, — проговорила Эннис, не пытаясь опровергнуть это утверждение.

Вильсон почувствовал, что храбрость начинает покидать его, и попытался намекнуть на то, чего сказать не решался.

— Я хотел бы, чтобы вы вели себя со мной, как с мистером Гловером, — быстро сказал он.

— С удовольствием! — быстро ответила Эннис, причем она не могла справиться с улыбкой, дрожавшей в уголках ее рта и блестевшей в ее глазах.

— Я полюбил вас с первого раза, как увидел, — с внезапной решимостью сказал Вильсон.

Бедная мисс Гиссинг совершенно не приготовилась к такой атаке. Карты были раскрыты, и она, краснея и конфузясь, ничего не ответила.

— Я целыми днями ходил по той улице, где школа, потому что вы были там, — продолжал Вильсон. — Я иногда даже думал: неужели дети этого не замечают?

У мисс Гиссинг щеки стали совершенно алыми.

— Если вам доставит удовольствие, могу сказать, что они отлично все заметили, — сердито сказала она. — Недавно мне даже пришлось оставить без обеда одну девочку, чтобы внушить ей, что молчание — золото!

— Я не виноват, — пробормотал Вильсон. — придется вам оставлять хоть всю школу без обеда, а я не оставлю и не разлюблю эту улицу. А что сказала ваша ученица?

— Не вернуться ли нам? — холодно прервала Эннис, молча повернула и пошла за Вильсоном.

Оба молчали, пока не дошли до лужайки. Вильсон остановился и прямо, честно поглядел в глаза Эннис. Мисс Гиссинг минуточку стойко выдержала взгляд, но сдалась и опустила глаза.

— Вы ко мне и к мистеру Гловеру будете относиться одинаково? — тихо спросил Вильсон.

— Н-нет, — сказала Эннис и, робко подняв на него глаза, улыбнулась.

Его сразу как будто осенило и, схватив ее за руку, он попытался притянуть ее к себе.

— Нет, — сказала Эннис, резко отодвигаясь, — это было бы нехорошо.

Вильсон сразу струсил, боясь, что зашел слишком далеко.

— Что было бы нехорошо? — спросил он невинным тоном. Но крохотная зловещая искорка, сверкнувшая в глазах Эннис, сразу дала ему понять, как нечестны его слова.

— Простите, — смиренно пробормотал он.

— За что? — в свою очередь, совершенно непонимающим тоном спросила Эннис.

Вильсону уже надоели обиняки и околичности, и он решил идти напрямик.

— За то, что я пытался поцеловать вас, а потом сделал вид, что не понимаю, о чем вы говорите, когда вы сказали, что это нехорошо!

— Капитан Вильсон! — ахнула мисс Гиссинг. — Я… я совершенно не понимаю вас.

— Нет, понимаете, — спокойно возразил Вильсон. В глазах мисс Гиссинг снова блеснул зловещий огонек, но тут же она закусила губу и отвернулась, чувствуя, что совершенно не в силах проявить к этому грешнику всю строгость, какую он заслуживает.

— Вы, наверно, первый раз говорите с девушкой о таких вещах, — сказала она, наконец.

— Да, — подтвердил Вильсон просто.

— Вам необходима практика, — презрительно бросила мисс Гиссинг.

— Вот, именно, — горячо подтвердил Вильсон. Он снова попытался приблизиться к ней, но она остановила его взглядом.

— Только не с девушкой, которая наполовину обручена с другим человеком, — сказала она, ласково глядя на него. — Это нехорошо!

— А он знает, как обстоит дело? — сказал Вильсон, намекая на благополучно отсутствующего Гловера.

Мисс Гиссинг кивнула головкой.

— Ну, значит, тогда ничего нехорошего нет! — сказал Вильсон.

— А по-моему, есть! — и Эннис протянула руку.

— Я хочу с вами проститься, — стойко проговорила она, и мы не увидимся, пока мой отец не будет найден. А если его найдет мистер Гловер, мы совсем не увидимся! Прощайте!

Шкипер взял ее за руку и, сам удивляясь своей храбрости, притянул ее к себе. Она слегка сопротивлялась, но он нагнулся и не без ее содействия поцеловал краешек ее шляпы. Эннис вырвала руку и легко побежала по лужайке, остановилась у поворота, помахала шкиперу рукой и исчезла. Шкипер кивнул ей в ответ и победоносно взглянул на лошадь, наблюдавшую за ними через забор, пошел в Нортфлит, чтобы убедить павшую духом команду продолжать поиски капитана Гиссинга.

К великому огорчению и удивлению шкипера, Эннис сдержала свое слово. Правда, она никак не могла помешать ему встречать ее после занятий и провожать домой. Все ее попытки разбивались о его непоколебимое и невозмутимое упрямство. Тогда она стала брать с собой домой какую-нибудь из своих учениц, а когда и это не помогло, прибавила еще нескольких. День, когда она вышла из школы в сопровождении четырех маленьких барышень, был последним днем, в который Вильсон пытался ее проводить. Он мог идти только сзади или впереди. Разговор велся строго научный, а девочки смотрели на него чрезвычайно понимающими глазами.

Поиски продолжались все лето. Во всех портах недоумевали, глядя на матросов "Чайки", которые бродили с таким видом, будто что-то потеряли. У всех у них была какая-то отрешенность во взгляде, а кок, вложивший в дело капитал (при покупке шнурков), стал совсем человеком не от мира сего.

В начале сентября шхуна очутилась в Айронбридже, маленьком городке, расположенном в устье реки Либбен. Как всегда, расспросы шкипера ни к чему не привели. Айронбридж был так мал, что в нем ничего нельзя было спрятать. Но так как день был чудесный, то Генри, очень не любивший помогать команде при разгрузке, получил разрешение сойти на берег, чтобы купить кое-что для кухни и, кстати, посмотреть, нет ли где капитана Гиссинга.

Он блаженно зашагал по дороге, пренебрежительно глянув через плечо на облако пыли, висевшее над "Чайкой". Все вокруг казалось ему новым, неисследованным, и он жаждал приключений.

В самом городке было мало интересного. До введения железных дорог он был богатым портом, с большой торговлей. Теперь его улицы спали и верфь опустела. Кроме "Чайки", в гавани стоял еще один маленький баркас, с которого выгружали кладь два человека при помощи корзины с блоком и ручной тележки. Тишина подействовала и на Генри. Выпив скромно полпинты пива, он зажег трубку и, заложив руки в карманы, пошел по узенькой главной улице. Скоро он подошел к пустынной базарной площади. Тут, собственно, город кончался, и дальше стояло несколько больших особняков, окруженных садами.

"Нет, Лондон получше, — подумал Генри, глядя через высокую кирпичную стену на фруктовые деревья. — Ведь тут все словно мертвые".

Он вскарабкался на стену и тихонько присвистнул. "Взрослое" тяготение к пиву еще не совсем заглушило в нем ребяческую страсть к яблокам. Он был скрыт от дома ветвистыми деревьями и почти помимо желания спрыгнул в сад и стал набивать карманы яблоками. Кругом было так тихо, что наш юнга совсем осмелел и, подражая любимому герою — краснокожему вождю, он, крадучись, поскольку шесть-семь фунтов яблок в карманах позволяли это, ловко пробрался меж деревьями к большой беседке и заглянул туда. Там не было ничего, кроме стола и двух грубых скамей. Генри, осторожно озираясь, вошел и, усевшись на скамью, надкусил яблоко.

Но вдруг он понял опасность своей позиции: по дорожке зашуршали шаги, все больше и больше приближавшиеся к беседке. Молча, с быстротой, которой позавидовал бы любой индеец, Генри юркнул под стол.

— Сиди тут, негодная девчонка! — произнес женский голос. — Ты не выйдешь отсюда, пока не будешь знать все реки наизусть!

Кого-то втолкнули в беседку, дверь захлопнулась, и послышался скрип ключа. Шаги стихли, и наш растерянный храбрец сообразил, что он попал в совершенно нелепое положение и что вся его жизнь, так сказать, зависела от того, насколько громко завизжит девочка, когда увидит его.

— А мне все равно! — произнес упорный голосок. — Не хочу учить реки, не хочу, не хочу!

Девочка сидела на столе и сердито ворчала.

В пылу отчаяния бедный Генри, не рассчитав движения, повернулся так неловко, что с размаху стукнулся об стол головой.

— Ах! — послышалось сверху.

— Не бойтесь, я вас не трону. — И Генри робко выглянул из-под стола.

— Ого! — растерянно сказала девочка. — Мальчишка!

Генри встал и почтительно уселся поодаль, смущенно закашлявшись, когда увидел, что взгляд девочки направлен прямо на его карманы.

— А что у тебя в карманах? — спросила она.

— Яблоки, — мягко проговорил Генри. — Я их купил в городе.

Девочка протянула руку и, взяв два яблока, внимательно рассмотрела их.

— Ты испорченный, нехороший мальчик, — серьезно сказала она и откусила кусок яблока. — Вот мисс Димчерч тебе задаст, когда придет!

— Кто это мисс Димчерч!

— Учительница, — коротко ответила девочка.

— А здесь разве школа? — спросил Генри.

Девочка только кивнула: рот у нее был полон.

— А мужчины здесь есть? — с деланным безразличием спросил Генри.

Девочка покачала головой.

— Ты здесь единственный мальчик, — весело сказала она. — Вот мисс Димчерч тебе задаст!

— Успокоенный Генри небрежно откинулся на спинку скамьи и доверчиво улыбнулся.

— Я не боюсь старый дев! — сказал он спокойно, вытаскивая трубку и набивая ее.

Глаза девочки восторженно блеснули.

— Я бы тоже хотела быть мальчиком. — Жалобно сказала она. — Тогда и я бы не обращала на нее внимания. А ты матросский мальчик?

— Матрос, — поправил Генри. — Да!

— Я люблю матросов, — дружелюбно сказала девочка. — Хочешь, откуси кусок от моего яблока!

— Не стоит. Спасибо, — торопливо сказал Генри, — у меня тут есть чистое.

Девочка надменно вытянула шейку и свысока посмотрела на юнгу. Но он на нее не смотрел, и она снова принялась за яблоко.

— А как тебя зовут? — спросила она.

— Генри Х'Аткинс, — сказал он отчетливо, вспомнив, как ему приказывали выговаривать букву "h" в школе[6]. — А вас как?

— Гертруда Урсула Флоранс Гаркорт. — И девочка совсем выпрямилась, выговаривая свое длинное имя. — Мне не нравится фамилия Аткинс.

— Не нравится? — спросил Генри, стараясь не обнаружить обиды. — А мне вот не нравится ни Гертруда, ни Урсула, ни Флоранс. A уж Гаркорт хужее всего.

Мисс Гаркорт отодвинулась на несколько сантиметров и гордо забарабанила пальцами по столу.

— А мне все равно, что тебе нравится, — сказала она.

— Мне нравится имя Герти, — с видом знатока промолвил Генри, глядя на маленькое, красное от гнева личико. — Герти, по-моему, очень красиво.

— Так меня всегда называют, — небрежно бросила мисс Гаркорт. — А ваш корабль плавает по океану?

— Да, — сказал Генри. (Однажды их, действительно, занесло в открытое море, так что он считал, что не соврал.)

— А сколько раз, — сказала Гертруда Урсула Флоранс Гаркорт, подвигаясь к нему, — сколько раз вы дрались с пиратами?

Она совершенно не оставляла ему выхода. Если бы она спросила просто, дрался ли он с пиратами, он честно ответил бы "нет", хотя трудно произнести это слово, когда на вас смотрят взволнованные синие глаза, полные любопытства.

— Я забыл. Не то шесть, не то семь раз, — сказал Генри Аткинс, — кажется, только шесть!

— Расскажите нам все, что вы знаете, — сказала мисс Гаркорт взволнованно.

Генри откусил кусок яблока и начал рассказывать. К счастью, любовь к авантюрным романам здорово помогла ему: материала для рассказа было больше чем достаточно. Он бился с вражескими судами так, как не снилось ни одному адмиралу и ни одному пирату. Пираты, конечно, неизменно уничтожались самыми разнообразными способами, и добродетель торжествовала над пороком. Мисс Гаркорт слушала, затаив дыхание, и с восторженным ужасом хватала Генри за рукав своими крохотными, не слишком чистыми пальчиками в особенно жутких местах рассказа.

— Но ведь ты сам никогда не убивал человека? — спросила она, когда он окончил свое повествование. В ее голосе послышалось легкое, совсем почти незаметное недоверие, которое Генри счел абсолютно незаслуженным.

— Не могу точно сказать, — коротко отрезал он. — В пылу боя, — и он гордо повторил еще раз, в пылу битвы никогда нельзя знать наверняка!

— Ну, конечно, нельзя! — подтвердила мисс Гаркорт, очевидно, раскаиваясь в своем недоверии. — Вы очень храбрый!

Генри покраснел.

— А вы уже офицер? — почтительно продолжала мисс Гаркорт.

— Н-не совсем, — сказал Генри, искренно жалея в данную минуту об этом.

— Если вы поторопитесь и поскорее сделаетесь офицером, я выйду за вас замуж, когда вырасту, — сказала мисс Гаркорт, мило улыбаясь. — Если вы захотите, конечно!

— Я бы очень хотел, — твердо сказал Генри. — Я говорил неправду, когда сказал, что мне не нравятся ваши имена.

— Тогда нечего было врать, — строго, но не сердито сказала мисс Гаркорт. — Я больше всего на свете не люблю врунов.

Бедный Генри почувствовал жестокие угрызения совести, но, сообразив, что до свадьбы он успеет покаяться, снова повеселел. "Реки Европы" упали на пол и были окончательно позабыты, когда топот ног и шум голосов в саду напомнил новым друзьям, где они находятся.

— Перемена! — сказала девочка и, отодвинувшись от Генри на самый дальний край скамьи, подняла книжку. — Темза, Сена, Дунай, Рейн.

Четкие шаги остановились у двери, ключ повернулся в замке. Дверь приоткрылась, и мисс Димчерч отскочила, удивленно ахнув. За ней штук тридцать маленьких девочек, не понимая ее изумления, жадно старались рассмотреть, что делалось в беседке.

— Мисс Гаркорт! — страшным голосом сказала начальница.

— Здесь! — ответила мисс Гаркорт, заложив пальцем книгу, чтоб не потерять места.

— Как вы смеете быть здесь с этим человеком?

— Я не виновата. — И мисс Гаркорт попыталась придать голосу самый жалобный оттенок. — Вы меня заперли, а он уже был тут.

— Почему вы меня не позвали? — спросила мисс Димчерч.

— Я не знала, что он тут. Он был под столом, — возразила мисс Гаркорт.

Мисс Димчерч обернулась и ужасным взглядом пронзила Генри, который, растерянно держа в руке потухшую трубку, соображал, нельзя ли проскочить мимо грозной особы. Мисс Гаркорт, затаив дыхание, смотрела во все глаза на отчаянного истребителя пиратов и доверчиво ждала, что произойдет нечто необычайное.

— Он крал мои яблоки! — трагически произнесла мисс Димчерч. — Где учительница гимнастики?

Учительница гимнастики, высокая, красивая девушка, стояла за ее спиной.

— Уберите этого отвратительного мальчишку, мисс О'Брайен, — приказала начальница.

— Не беспокойтесь, — произнес Генри, стараясь говорить спокойно, — я уйду. Отойдите. Я не хочу причинять зла женщинам.

— Уберите его, — повторила начальница.

Мисс О'Брайен, довольная, что может проявить свою силу, вошла и, расправив плечи, остановилась перед Генри в позе, весьма похожей на ту, в которой юнга видел посетителей бара, собирающихся выкидывать Сэма.

— Послушайте, — сказал он, побледнев. — Вы это бросьте. Я вас не хочу обижать.

Он спрятал трубку в карман и встал. Но учительница гимнастики обхватила его своими гибкими крепкими руками и подняла с полу. Хватка у нее была прямо стальная, и бедный Генри в ужасе услышал, восторженный гул юных голосков, когда она понесла его по саду, причем из его карманов падали яблоки, отмечая пройденный путь.

— Я буду брыкаться, — свирепо прошипел Генри (совершенно забывая, что обе его ноги были в плену), когда увидел бледное, растерянное личико Гертруды У. Ф. Гаркорт.

— Брыкайся, пожалуйста, — ласково сказала мисс О'Брайен и, подняв его на вытянутых руках вместо гирь, проделала несколько гимнастических упражнений в назидание своим ученицам.

— Если ты еще здесь покажешься, негодный мальчишка, я отдам тебя полисмену, — строго сказала мисс Димчерч, замыкавшая шествие. — Откройте ворота, девочки!

Ворота раскрылись, и Генри, полумертвый от стыда, был вышвырнут на дорогу прямо под ноги повару, которого послали в поиски за ним.

— Что такое, Генри? — в полном недоумении — сказал кок, отступая перед невероятным, зрелищем. — Что ты делал тут?

— Он крал мои яблоки, — строго сказала мисс Димчерч, — и если я еще раз поймаю его здесь, я велю его выпороть!

— Совершенно справедливо, сударыня! Надеюсь, он никого не обидел? — спросил повар, совершенно неспособный понять весь ужас положения Генри.

Мисс Димчерч захлопнула ворота и оставила наших моряков на мостовой. Повар пошел назад в город, а за ним последовал совершенно уничтоженный Генри.

— Хочешь яблочко, кок? — спросил он вдруг, вынимая из кармана остатки добычи. — Я тут приберег специально для тебя замечательное.

— Нет, спасибо, — сказал повар.

— Оно тебя не укусит, — обиделся Генри.

— Да, но я его тоже не укушу, — ответил остроумный кок.

Они молча продолжали идти, но на базарной площади Генри вдруг остановился перед маленькой таверной.

— Пойдем, я угощу тебя пивцом, старина, — дружелюбно предложил Генри.

— Нет спасибо, — снова сказал повар. — И вообще, Генри, ни к чему эти старания, ты меня на это не поймаешь!

— В чем дело? — вспыхнул юнга.

— Ты сам знаешь, — таинственно проговорил повар.

— Нет, — не знаю, — Генри сделал наивные глаза.

— Да то, что я даже за шесть кружек пива, все равно, не буду молчать и все расскажу ребятам, — весело сказал кок. — Ты не дурак, Генри, да и я тоже не из дураков!

— Вот хорошо, что ты мне это сказал, — фыркнул обиженный юнец, — а то по твоей толстой, глупой роже никак не догадаться.

Повар снисходительно улыбнулся. На борту он предоставил своему юному спутнику самому выпутываться перед шкипером. Но объяснения, которые давал Генри, были в конец испорчены ребячливым поведением кока. Тот, рассевшись на баке, изображал мисс О'Брайен, причем роль Генри исполнял старый пробковый пояс, и кок при малейшем появлении неповиновения со стороны пояса шлепал его что было сил и при этом завывал тоненьким голоском, очевидно, думая, что в точности подражает Генри. После нескольких таких взвизгиваний шкипер пошел на бак узнать, что случалось, и вернулся, ухмыляясь так широко, что чувствительный Генри чуть было не навлек на себя хорошей порки за инсубординацию и непочтение к старшим.

Следующий рейс был из Айронбриджа в Сторвик. "Чайка" медленно шла по залитой лунным светом реке, а за ней, все больше отставая, плыл пробковый пояс, выброшенный чьей-то сердитой рукой.

Генри сильно изменился в последние дни. Вместо вечной болтовни, которой он всегда изводил команду, он стал высокомерным и сдержанным. Он мысленно выдавал мисс О'Брайен замуж за страшного силача с деспотическим жестоким характером и придумывал объяснения с мисс Гаркорт, которые были столь сложны и оригинальны, что в одной главе их не рассказать. И эти мечты, — может быть, напрасные, — все же спасли его от грубости и вульгарности команды "Чайки".

Любовь раскрыла ему новые горизонты, и он с грустью и нежностью следил за сердечными делами шкипера. Кроме того, он читал сам себе вслух, стараясь приобрести элегантное произношение и выговаривая букву "h" с таким придыханием, что у него заболело горло. Он с такой силой выдыхал "h" в разговоре, что штурман не выдержал и объявил ему: "Если ты будешь еще фыркать мне в физиономию, я тебе надеру уши!".

Солнце заливало алым блеском колокольню, когда "Чайка" бросила якорь в Сторвике. Узкие, пропахшие рыбой улочки были еще совсем пусты, и только по откосу к порту спускалось несколько сонных пассажиров, поджидавших маленький пароходик. Он уже пыхтел у дамбы, выбрасывая из двух труб густые клубы черного дыма в чистый утренний воздух.

Пока "Чайка" медленно и осмотрительно подходила, чтобы бросить якорь, город стал просыпаться. Появились моряки в широких штанах и облегающих фуфайках. Они медленно спускались к набережной и молчаливо-сосредоточенно смотрели на воду или гулко орали, подавая советы другим морякам, вычерпывавшим воду ржавыми ковшами из маленьких лодок. После долгих и противоречивых советов "Чайка", наконец, добилась от этих зевак точных указаний насчет дна и благополучно стала на якорь.

Груз был совсем невелик, и часов около трех, разгрузка была кончена. Убрав судно и вымывшись, вся команда спустилась на берег, позвав с собой Генри, который, разумеется, холодно отклонил предложение.

Шкипер был уже на берегу, и юнга после нескольких острот штурмана насчет яблок тоже решил уйти.

Сначала он бесцельно бродил по городу, заложив руки в карманы. Лето кончилось, но несколько отдыхающих горожан еще гуляли по берегу, пытаясь у грязной дамбы вдохнуть чистый морской воздух. Лениво разглядывая гуляющих, наш юнга шел да шел пока не очутился в соседней деревушке Оверкорт. Тут дамба кончалась двумя лесенками. Одна вела вниз, к пляжу, другая — вверх, к дороге в скалы. Для людей, не желавших никуда идти, заботливый муниципалитет поставил длинную скамью. На нее-то и уселся Генри и стал со снисходительностью пожилого человека смотреть, как легкомысленное юное поколение играло на песке. Так сидел он и лениво смотрел, как какой-то старик шел по пляжу к ступенькам. Лестница скрыла его от взгляда Генри. Но вскоре над поручнем показалась жилистая рука, а за ней суконная кепка, внезапно заинтересовавшая Генри, которому под кепкой почудилось прочно врезавшееся в память лицо с карточки, стоявшей в кубрике.

Не подозревая о диком волнении, охватившем мальчугана, старик присел рядом с ним, чтоб отдышаться.

— Нет ли… нет ли у вас… нет ли у вас этого… ну… спички? — дрожащим голосом спросил Генри, пытаясь говорить спокойно.

— Ты чересчур молод, чтобы курить, — сказал старик, оборачиваясь и разглядывая его.

Несомненно, в любое другое время любому другому человеку Генри ответил бы весьма невежливо. Но, поняв, сколь многое зависит от его вежливости, он сдержал себя.

— Я нахожу, что куренье успокаивает, — проговорил он серьезно, — особенно, когда устанешь или расстроишься.

Старик посмотрел на него с нескрываемым удивлением, и суровая улыбка мелькнула в уголках губ, заросших седой бородой.

— Если бы ты был моим сыном, — сказал старик, вытаскивая из бокового кармана истертые старые часы, — знаешь, что я бы с тобой сделал?

— Вы бы не позволили мне курить! — В голосе Генри была слегка натянутая веселость.

— Да, именно, — сказал старик и поднялся.

— А сколько лет вам было, когда вы начали курить? — спросил юнга.

— Да около твоих лет, наверное, — медленно произнес старик. — Только я был побольше тебя, много больше. А такому сморчку, как ты, вовсе не следует курить.

Генри бледно улыбнулся и подумал, что пять фунтов будут заработаны честно.

— Не хотите ли вы трубочку? — спросил он, вынимая кисет.

— Убирайся! — внезапно вспылил старик. — Когда мне понадобится твой табак, я сам у тебя попрошу.

— Не обижайтесь, — поспешно сказал юнга. — Не обижайтесь, пожалуйста! Я просто дешево купил табак, а наши ребята говорят, что меня надули. Вот я и хотел, чтобы вы его попробовали и сказали свое мнение.

Старик минутку колебался, затем снова уселся рядом с ним на скамейку, взял щепотку табаку и испытующе понюхал его. Потом он вынул маленькую глиняную трубку из кармана и медленно набил ее табаком.

— Курится, как следует, — сказал он, сделав несколько затяжек.

Он откинулся на спинку скамьи и, полузакрыв глаза, стал медленно курить, с наслаждением завзятого курильщика, для которого трубка стала редким и недоступным удовольствием. Генри с большим интересом рассматривал его потертое платье и сапоги, заплатанные во многих местах.

— Приезжий? — спросил старик любезно.

— Со шхуны "Чайка", стоит вон там на якоре. — И Генри махнул рукой в сторону Сторвика.

— Ага, — проговорил старик, и снова смолк, глубже затягиваясь трубкой.

— Мы тут пробудем несколько дней, — продолжал Генри, украдкой разглядывая старика, — потом назад.

— В Лондон? — спросил старик.

— Нет, в Нортфлит, — небрежно ответил Генри. — Мы идем оттуда.

Лицо старика слегка передернулось, и он выпустил большой клуб дыма.

— А ты там живешь?

— Нет, я живу в Уэппинге, — сказал Генри, — но Нортфлит я тоже хорошо знаю. И Гревзенд. Вы когда-нибудь бывали там?

— Никогда! — резко отчеканил старик. — Никогда!

— По-моему, замечательный городок, — сказал Генри. — Мне он нравится больше, чем Уэппинг. Мы ушли оттуда вот уже скоро год. А наш шкипер тоже здорово любит Гревзенд. Он ухаживает за одной барышней, которая там в школе учительницей.

— В какой школе? — спросил старик.

— Да ведь вы, все равно, не знаете города, — хитро усмехнулся Генри. — Это школа для девочек.

— Я знал когда-то человека, который там жил, — медленно и осторожно проговорил старик. — А как фамилия учительницы?

— Позабыл, — зевая, сказал Генри.

Разговор не клеился, и оба лениво смотрели как дети, наигравшись вдоволь, медленно расходились с пляжа по домам. Солнце зашло, и в воздухе потянуло холодком.

— Ну, я пошел домой, — сказал старик. — Спокойной ночи, паренек!

— Спокойной ночи и вам также, — ответил воспитанный Генри.

Он следил за все еще крепкой фигурой старика, когда тот медленно поднялся на ступеньки, и, дав ему отойти на некоторое расстояние, осторожно последовал за ним. Пройдя мимо скалы, старик вышел на дорогу, и юнга проследил, как тот, не останавливаясь, дошел до маленького двора. Не замечая своего преследователя, тенью скользнувшего за ним, старик открыл дверь маленького грязного домика и вошел. Тень нерешительно остановилась; потом тщательно осмотрев и запомнив место, быстро и бесшумно исчезла.

Генри помчался по самой короткой дороге в Сторвик и, вприпрыжку прилетев на шхуну, вскочил на палубу, подбежал сзади к повару и изо всех сил хлопнул его по спине. Прежде чем тот успел обернуться, он подскочил к Сэму и, охватив, насколько мог, обеими руками талию доблестного моряка, тщетно пытался сдвинуть его с места и закружить в дикой пляске.

— Он сошел с ума, — сердито сказал Сэм, стряхнув с себя юнгу. — Что случилось, оголтелый?

— Ничего! — восторженно крикнул Генри. — Все благополу-учно!

— Еще яблоки нашел? — с ехидной улыбкой спросил повар.

— Совсем не яблоки, — горячо запротестовал Генри. — У вас в голове не умещаются две мысли сразу. Где шкипер? Я должен сообщить ему что-то важное, от чего он сам, может быть, затанцует!

— А что? — в один голос спросили Сэм и кок, даже побледнев.

— Только, пожалуйста, не волнуйтесь! — Генри предостерегающе поднял руку. — Тебе, Сэм, это вредно потому, что ты толстый, а у кока голова очень слабая. Все узнаете в свое время!

И Генри пошел на ют, оставив тех двоих теряться в догадках о причине его радости. Быстро сбежав вниз по трапу, он шумно ворвался в кают-компанию и встретил взгляды шкипера и штурмана многозначительной, как ему казалось, улыбкой. Те удивленно уставились на него, и шкипер, бывший в исключительно скверном расположении духа, приподнялся в кресле.

— Ты где был, негодный мальчишка? — строго спросил он.

— Так, смотрел, — ответил Генри, еще больше улыбаясь при мысли о перемене, которая произойдет в шкипере, когда он услышит потрясающую новость.

— Это уже второй раз ты пропадаешь, черт знает куда, — свирепо загремел шкипер. — Не знаю, что мне мешает задать тебе хорошую взбучку, такую, чтоб ты всю жизнь помнил!

— Ладно, — сказал Генри, слегка обескураженный. — Когда…

— Не смей мне противоречить, негодный лентяй, — строго крикнул шкипер. — Марш спать!

— Я хотел… — начал Генри, пораженный этим приказом.

— Иди сдать! — повторил шкипер, вставая.

— Спать? — Лицо мальчугана совершенно вытянулось. — Спать в семь часов?

— Я тебе покажу, как шляться! — И шкипер обратился к повару, сходящему вниз. — Кок!

— Есть, сэр, — коротко бросил повар.

— Уложи этого мальчишку в кровать, и немедленно!

— Есть, сэр! — ухмыльнулся повар злорадно. — Ну, Генри, пойдем!

Бледный, с высокомерным видом, который при других обстоятельствах мог бы произвести немалое впечатление, Генри последовал за коком, бросив последний умоляющий взгляд на шкипера.

— Его надо уложить спать, — сказал повар Сэму и Дику, стоявшим рядом. — Он плохо себя вел!

— А кто велел? — живо спросил Дик.

— Шкипер, — ответил повар. — Он велел нам уложить его в кроватку.

— Не стоит беспокоиться, — сухо сказал Генри, — я и сам лягу.

— Какое же беспокойство? — елейно сказал Сэм.

— Это просто удовольствие! — искренно подтвердил Дик.

У трапа Генри остановился. Ему совершенно не хотелось спать, но он зевнул и потянулся.

— Пора спать, — укоризненно сказал Сэм и, схватив его своими толстыми ручищами, поднял и передал повару, стоявшему внизу, причем подал он его ногами вперед, что бедный кок сразу почувствовал на своем животе.

— Надо бы его выкупать сначала, — проговорил Сэм, очевидно, взявший на себя ведение дела. — А затем сегодня понедельник, и ему следовало бы надеть чистую ночную рубашечку.

— A его постелька готова? — заботливо осведомился повар.

— Постелька в порядке. — И Дик пригладил одеяла.

— Уж мы его сегодня купать не будем, — сказал Сэм, обвязывая себе вокруг пояса полотенце вместо передника. — Слишком это сложная штука. Ну, Генри, иди ко мне на ручки!

При помощи других он усадил мальчика к себе на колени и, несмотря на его отчаянное брыканье, стал его раздевать. Повар торопливо и настойчиво попросил прежде всего стащить с жертвы сапоги, после чего, как сказал Дик, просто удивительно, до чего стало легче справляться с ним.

Потом они вымыли мальчику лицо мылом и губкой и уложили его на койку, почтительно ухмыляясь штурману, когда тот, просунув голову в люк, довольным взглядом охватил всю сцену.

— Что, юнга спит? — спросил он нарочито строгим тоном, увидев, как Генри брыкается руками и ногами, пытаясь задеть своих мучителей.

— Спит, как ангелочек, сэр! — почтительно доложил Сэм. — Не хотите ли спуститься и посмотреть, сэр?

— Бог с ним! — ухмыльнулся штурман.

Он ушел, и Генри не оставалось ничего другого, как закрыть глаза и отвечать полным молчанием на шутки команды. С самого первого его поступления на шхуну его, по строгому приказанию шкипера, никогда не наказывали, и он во всю пользовался этим преимуществом. Но теперь его положение сильно поколебалось, и он заскрежетал зубами при мысли об издевательстве, которому подвергся.

Генри твердо решил не сообщать о своем открытии. Это было, конечно, довольно дорогой роскошью, но он решил пойти на это и через много месяцев, — а может быть, и лет, — рассказать шкиперу, как много тот потерял из-за своей невероятной жестокости. И, немного успокоенный таким планом, Генри уснул.

Но его решение была менее твердым, когда он встал, стало ослабевать с каждым часом. Шкипер, совершенно забывший о событиях вчерашнего дня, был в прекрасном, добродушном настроении, и Генри несколько раз повторял себе, что пять фунтов остаются пятью фунтами. Когда пробило десять, он уже не мог больше выдержать и с полным сознанием важности своего открытия направился к ничего не подозревающему шкиперу.

Но прежде, чем он успел открыть рот, он заметил, что на набережной творится нечто невероятное, и, всмотревшись, увидел повара, мчавшегося на всех парах вниз. Он ходил за зеленью, а теперь в невероятном волнении толкал прохожих и ронял кочаны капусты, мчась к шхуне.

— Что это случилось с коком? — недоумевающе спросил шкипер.

Все бросили работу и уставились на приближающегося кока.

— Что случилось? — резко спросил шкипер, когда тот, грузно прыгнув на палубу, подбежал к нему и что-то профыркал ему в ухо.

— Что-о-о? — не сразу понял шкипер.

— Капи-тан… Гис-синг! — задыхаясь выговорил повар, с трудом переводя дух. — Там, за углом…

Шкипер, взволнованный не менее кока, спрыгнул на дамбу и помчался вдоль набережной, резко отстраняя каких-то почтенных горожан, которые пытались удержать кока и расспросить, а чем дело.

— Наверно, вы ошиблись, — сказал шкипер, когда они дошли до узенькой улочки. — Да не мчитесь же так. Мы соберем толпу.

— Если это не он, то это его брат-близнец, — сказал кок. — Ага, вон он! Вон тот человек! — Он указал на вчерашнего знакомого Генри, который, засунув руки в карманы, ходил без остановки взад и вперед по улице.

— Вы идите назад, — торопливо сказал шкипер. — Лучше даже бегите. Тогда эти глазеющие болваны пойдут за вами.

Кок исполнил приказание. Зеваки, решив, что он, очевидно, более сумасшедший из двух, и скорее наделает беды, побежали за ним. Шкипер перешел дорогу и медленно стал приближаться к своей добыче.

Он раз прошел мимо и, оглянувшись, незаметно всмотрелся в старика. Сходство было неоспоримое, но шкипер несколько секунд продолжал идти вперед, не зная, как ему поступить. Потом он остановился, обернулся и подождал, пока старик дошел до него.

— Добрый день, — проговорил он весело.

— Добрый день. — приостановился старик.

— Я попал в затруднительное положение, — сказал шкипер, улыбаясь. — Мне надо передать кое-что одному здешнему человеку, и я никак не могу его найти. Может быть, вы мне сумеете помочь?

— А как его фамилия? — спросил старик.

— Капитан Гиссинг, — проговорил шкипер.

Старик вздрогнул, и лицо его внезапно покрылось жуткой бледностью.

— Никогда не слыхал о таком, — проворчал он сердито и попытался пройти мимо Вильсона.

— Никто здесь о нем не слыхал, — сказал шкипер, идя рядом со стариком. — В этом-то и затруднение.

Он подождал, но ответа не последовало. Старик, нахмурюсь, быстро шел вперед.

— Он, кажется, скрывается, — продолжал шкипер, — и если он вам когда-нибудь попадется, вы ему, пожалуйста, скажите, что его жена и дочь Эннис ждут его вот уже пять лет и что он поднял всю эту историю совершенно напрасно из-за человека, который здоров и весел, как я. Прощайте!

Старик внезапно остановился и, схватив протянутую руку шкипера, задышал глубоко и часто.

— Сказать ему… что… тот, тот человек жив? — дрожащим голосом произнес он.

— Вот именно, — мягко проговорил шкипер и отвернулся, увидев, как передергивалось лицо старика.

Оба замолчали, и потом шкипер тихо сказал:

— Если я привезу вас домой, я женюсь на вашей дочери Эннис.

Он положил руку на плечо старика, и старик безмолвно последовал за ним.

Медленными шагами они направились к гавани. Молодой моряк все время говорил, а старый жадно слушал каждое слово. У почты Вильсон внезапно остановился.

— Как вы думаете: не послать ли телеграмму? — спросил он.

— По-моему, это самое правильное, — поспешно проговорил старик и вошел вслед за Вильсоном на телеграф.

Он внимательно смотрел, как Вильсон рвал бланк за бланком и задумчиво грыз прицепленный карандаш, ища вдохновения. Капитан Гиссинг был человек малограмотный и почтительно относился ко всякому, кто был занят сложной процедурой писания. Он молча следил за шкипером, но когда пятый бланк маленьким комочком покатился по полу, он поднял брови.

— Видите ли, я не могу придумать, как бы получше написать, — виноватым тоном проговорил Вильсон. — Мне, понимаете, не хочется, чтобы было чересчур уж внезапно.

— Да, правильно, — согласился старик, и снова стал внимательно следить за шкипером, когда тот, наконец, с торжественной улыбкой стал что-то быстро писать на бланке.

— Ну как, придумали? — спросил старик.

— Как вы находите такую штуку? — и шкипер прочитал вслух: "Ваш отец горячо обнимает вас обеих".

— Прекрасно! — пробормотал капитан Гиссинг.

— И не слишком внезапно, — сказал шкипер. — Тут не говорится, что я нашел вас. Вообще, ничего, только намек! Я очень доволен!

— И по праву, — подтвердил капитан Гиссинг, которому все в данный момент казалось замечательным.

— О, господи, до чего они будут рады, бедненькие! Мне просто совестно им на глаза показаться.

— Ерунда! — сказал шкипер и весело хлопнул его по плечу.

— Вам сейчас нужно выпить кружку доброго виски, вот что!

Он повел его в соседний бар. Немного погодя, команда шхуны, с напряженным любопытством глазевшая на берег, увидела приближавшуюся пару. Оба моряка курили огромные сигары в честь необычайного события, и капитан Гиссинг, перед тем как взойти на борт, остановился и в теплых словах выразил свое восхищение "Чайкой".

Команда бросила работу и выжидательно смотрела на идущих по палубе моряков. На лице кока играла благодушная хозяйская улыбка, а Генри стоически старался подавить свое огорчение.

— Вот этот человек, — капитан Вильсон положил руку на плечо повара, — вот этот человек отыскал вас, капитан. Один из лучших молодцов, с которым я когда-либо ходил в море!

Покраснев от похвалы, но чувствуя, что вполне заслужил ее, повар крепко пожал протянутую ему руку капитана Гиссинга, и тот, уже раз отступив от традиций судовладельцев, поздоровался за руку со всей командой, не исключая растерянного юнги.

— Да я ведь видел этого мальца раньше, — удивленно сказал старик. — Мы с ним даже болтали вчера. Я сегодня затем и пришел в Сторвик, чтобы опять найти его.

— Нет, пусть меня повесят! — удивленно воскликнул шкипер. — Он ведь обыкновенно соображает все в один миг. Где же были твои глаза, Генри?

Обиженный и взбешенный юнга не удостоил шкипера ответом. Вся команда смотрела на него злорадными глазами.

По знаку шкипера повар спустился с ним в каюту и, вернувшись на палубу, был встречен торопливыми расспросами. В ответ он только похлопал себя по карману, а затем вытащил оттуда пять золотых монет. Сначала все рассыпались в поздравлениях, а затем Сэм слегка кашлянул и начал:

— Разве тебе не хотелось бы быть в нашем синдикате, Дик?

— Что-о-о? — спросил повар, быстро пряча деньги.

— Я его спрашиваю, не жаль ли ему, что он не присоединился к нашему синдикату, — повторил Сэм, стараясь говорить спокойно.

Повар поднял обе руки, как бы безмолвно призывая всех в свидетели этой невероятной наглости.

— Нечего, нечего смотреть, — сказал Сэм. — Два с половиной фунтика — вот, что мне нужно, и лучше давай сейчас, пока ты их не потерял.

Тут повар обрел дар речи и, обращаясь к благодарной аудитории, состоявшей из Дика и Генри, произнес пламенную речь в защиту священных прав собственности. Никогда в жизни он не был так красноречив и изобретателен, и когда он закончил прекрасной тирадой о правах и неприкосновенности личности, называя Сэма толстым пройдохой, он решил, что дело его выиграно.

— Два с половиной, два с половиной, — отчеканил Сэм.

Кок провел языком по пересохшим губам и снова начал говорить еще более пространную речь.

— Два с половиной фунта, — еще настойчивей заявил Сэм. — Я не знаю, конечно, что ты сделаешь со своими десятью шиллингами, а я свои отдам Дику.

— Почему же ты не отдаешь Сэму деньги? — горячо вступился Дик.

— Потому что синдикат провалился, — ответил кок. — И вообще, синдикат был синдикатом, только когда мы искали капитана вместе. Если синдикат…

— Ну, хватит! — нетерпеливо прервал Дик. Отдай парню его деньги, вот и все. Все знают, что вы с ним были на паях. Мне просто совестно за тебя, кок! Вот уж никогда бы и не подумал, что ты способен на такую проделку.

Задачу решили простым делением, причем Дик взял остаток, который причитался Сэму, и намекнул повару довольно прозрачно, что может и ему оказать ту же услугу. Но повар был глух и нем ко всяким просьбам и, гордо отказавшись пойти на берег и выпить чего-нибудь, мрачно ушел в камбуз.

В обед от Эннис пришла телеграмма, а на утро получилось от нее письмо, которое шкипер прочел вслух счастливому отцу. Он читал письмо не совсем плавно, глотая некоторые фразы и куски фраз: очевидно, он думал, что они не очень интересны для старика и слишком касаются его, Вильсона, лично.

После этого все занялись погрузкой и капитан Гиссинг, засучив рукава и сняв куртку, тоже помогал, несмотря, на протесты.

К пяти часам трюм был загружен и люки закрыты. В кают-компании оба капитана и штурман неторопливо распивали чай.

— Снимемся часа в три? — спросил штурман.

Шкипер Вильсон утвердительно кивнул.

— Да, снимемся около трех, — повторил он, — и прямо в Нортфлит. Всех матросов позову на свадьбу, а вы, Джим, будете шафером.

— А Генри — маленьким пажом, в белых атласных штанишках. Он будет поддерживать невестин шлейф. — Штурман даже фыркнул, мысленно представив себе эту картину. Все расхохотались, кроме Генри, который как раз внес кипяток и с плохо сдержанной презрительной улыбкой слушал эти издевательства. Через полчаса шкипер и штурман пошли на берег, чтобы уладить кой-какие дела, и оставили старика в каюте, с трубкой в зубах. Матросы тоже пошли угощать друг друга пивом, чтобы окончательно загладить все недоразумения. На шхуне остался один Генри.

— Ты останешься на корабле, юнга, — сказал шкипер, сходя на набережную.

— Есть, сэр, — совсем уныло ответил Генри.

Шкипер и штурман пошли вдоль берега и завернули на главную улицу. Шкипер добродушно пожал плечами, увидев свою команду в полуоткрытую дверь таверны. Очевидно, это был пример, достойный подражания, и в следующем трактире штурман выпил портвейна вместо своего любимого виски в честь торжественных событий. По этому же поводу он спрятал трубку в карман, взял предложенную сигару и последовал за своим начальником.

— Есть здесь хороший портной? — спросил шкипер, оглядывая улицу.

— Зачем? — удивился штурман.

— Я хочу достать платье для капитана Гиссинга, — ответил тот. — Не может же он в таком виде показаться своей семье.

— Отчего же вы его не взяли с собой? — спросил штурман. — Как теперь быть с меркой?

— Он, наверное, и слушать не захотел бы ни о чем, — ответил шкипер, останавливаясь в глубоком раздумье перед витриной, где стояли три восковые фигуры. — Он очень уж гордый человек. Но если я куплю платье и принесу, ему трудно будет отказаться.

Он вошел в лавку и попросил показать мужские костюмы. По совету штурмана он попросил показать еще несколько костюмов. Потом, опять по настоянию штурмана, он — спросил, все ли это, что у них имеется, и, получив утвердительный ответ, стал снова перебирать все костюмы. Очень трудно было выбрать костюм по мерке для отсутствующего, но шкипер и штурман честно перемерили все пиджаки, пока штурман не уронил горящую сигару в рукав одного из пиджаков и нашел ее гораздо медленнее, чем того требовал портной. Тот совершенно потерял терпение и потребовал, чтобы они взяли этот костюм.

— И отлично, — сказал штурман, когда они вышли с пакетом из лавки. — Ведь попорчена только подкладка. Я с самого начала остановился именно на этом костюме.

— Так отчего же вы сразу не сказали? — удивился шкипер.

— Вышло дешевле, — подмигнул штурман. — Держу пари, что если бы мы сразу остановились на этом, он бы заломил цену вдвое.

Уже совсем стемнело, и, купив фуражку и кое-какие мелочи, оба под управлением штурмана взяли курс на таверну.

— Спешить нам некуда, — проговорил штурман, с облегчением складывая покупки на стул. — Ну, капитан, вы каким ядом желаете отравляться на сей раз?

Если бы были другие времена, если бы телеграф не был изобретен, капитан Гиссинг спокойно сидел бы на "Чайке" и без дальнейших приключений был бы благополучно доставлен к своим родным. Но должно было случиться, что телеграмма капитана Вильсона попала в руки миссис Гиссинг как раз в тот момент, когда мистер Гловер, терпеливо выслушивавший весь вечер ее скучные разговоры, собирался уходить. На него эта телеграмма произвела не менее потрясающее впечатление, чем на жену отыскавшегося капитана, и он ушел на вокзал, терзаемый ревностью и досадой. Всю дорогу он измышлял, как бы вырвать у своего соперника награду, и когда поезд подошел к Фенчерч-Стрит, он составил небольшой, но весьма ядовитый план, чего нельзя было ожидать от человека, большая часть жизни которого протекала в безупречном обществе разнообразных образчиков дамских чулок. Полчаса спустя он уже сидел в грязной меблированной комнате своего друга на Вальворс-Роде.

— Вы должны сделать мне одолжение, Тиллотсон, — сказал он плохо вымытому, нечесаному обитателю комнаты.

— С наслаждением, — ответил мистер Тиллотсон, засовывая руки в карманы и грея спину у ниши в стенке, фальшиво прикидывавшейся камином и украшенной красными бумажными розами. — Конечно, если смогу, сами понимаете.

— Очень, очень большое одолжение, — продолжал Гловер.

Мистер Тиллотсон сказал, что ему это доставит еще больше удовольствия.

— Я никого, кроме вас, не хочу просить, — сказал коварный Гловер. — Если все окончится благополучно, я куплю вам у Литхэма и Робертса то, о чем вы меня просили.

— Все наладится. — И Тиллотсон сразу повеселел. — Погодите минуточку. Если горничная дома, я попрошу ее принести нам чего-нибудь выпить.

— Собственно говоря, надо рассказать вам все по порядку, — начал Гловер, когда, наконец, маленькая бутылка виски и стаканы стояли перед ним на столе. — Я буду краток.

Он закурил трубку и рассказал внимательному Тиллотсону всю историю своей любви.

— Вы себе на уме, Гловер, — проговорил восхищенный Тиллотсон, когда тот кончил. — А я-то недоумевал, почему это вы так шикуете последнее время. Впрочем, — добавил он глубокомысленно, — вы никогда не были болтуном и вертопрахом.

— Я считаю, что надо свои дела держать про себя, — сказал Гловер.

— И этот лодочник нашел старикашку, — сказал Тиллотсон, повторяя выражения Гловера. — Но я не вижу выхода, Гловер.

— Я хочу убрать от него старика, — сказал тот. — Если я не мог его найти, то пусть никто его не найдет. И вы должны мне помочь.

— Поехать в Сторвик, завязать его в мешок и утопить? Так, что ли? — спросил Тиллотсон. блестяще оправдывая свою репутацию остряка, признанную за ним знакомыми барышнями.

— Вы можете завтра выехать? — нетерпеливо спросил Гловер.

— Я свободен, как птицы небесные, — задумчиво сказал Тиллотсон. — Только никто мне не бросает крошек для пропитания.

— Значит, я могу на вас рассчитывать, — сказал Гловер. — Я так и полагал. Нет ничего лучше старого друга, когда находишься в затруднении.

Мистер Тиллотсон скромно согласился.

— А вы не забудете насчет Литхэма и Робертса? — добавил он.

— Разумеется, нет, — уверил его Гловер. — Видите ли, мне не хочется самому показываться там. А я хочу, чтобы вы привезли старика в Лондон, и тут я уж сам найду его на улице, случайно, совершенно случайно.

— Не знаю только, как это сделать, — сказал Тиллотсон.

— Давайте, встретимся завтра утром у Ватерлоо в десять минут девятого, — предложил Гловер, допивая стакан виски. — Мы попробуем, во — всяком случае.

Он пожал руку другу и, следуя за ним по деревянной лестнице, проговорил что-то насчет пользы раннего вставания и ушел в свою контору, чтобы приготовиться к завтрашнему дню.

Утром он пришел на станцию и сел в вагон первым, а мистер Тиллотсон явился с той необычайной пунктуальностью, которая дает человеку возможность прыгнуть в поезд на ходу за секунду до того, как паровоз разовьет полную скорость.

— Я уж боялся, что не попаду, — запыхавшись, проговорил мистер Тиллотсон. — А здорово вышло! Как будто я пришел сюда с семи часов.

Его друг что-то проворчал, и так как в купе, кроме них, никого не было, он тотчас же приступил к обсуждению практического выполнения плана.

— Если бы он умел читать, мы послали бы ему письмо, — сказал Тиллотсон, сдвигая котелок на затылок. — Подумать только, что человек его лет не умеет читать!

— Он старой школы моряк! — заметил Гловер.

— Странная школа! — игриво усмехнулся Тиллотсон. — Что же, придется подождать, пока он выйдет погулять.

Они приехали в Сторвик около полудня, и Гловер, опасливо оглядываясь, нет ли где Вильсона, медленно прошел со своим другом к набережной, затем оставил его высматривать "Чайку", а сам нанял комнатку в первом этаже маленькой гостиницы "Королевский дельфин", стоявшей у входа в гавань.

— Вон она стоит, — сказал Тиллотсон, вернувшись в гостиницу, и подвел Гловера к окну. — Смотрите, вон то маленькое суденышко. Видите, вон старик работает с остальными.

Мистер Гловер направил на шхуну дешевенький бинокль и ахнул.

— Ну, конечно, это он и есть! Что же нам теперь делать?

По предложению Тиллотсона, они пообедали, и Гловер мрачно курил все послеобеденное время, тогда как Тиллотсон шатался по набережной. После чаю нетерпение взяло верх над осторожностью и, надвинув шляпу на лоб, он тоже вышел на берег. В пятидесяти ярдах перед "Чайкой" стоял столб, и Гловер со своим другом прислонился к нему, внимательно разглядывая палубу шхуны.

— Вон трое из них идут на берег, — сказал внезапно Тиллотсон. — Глядите!

Затаив дыхание, следили, они за уходящей командой шхуны и, воспользовавшись надвигавшимися сумерками, подошли поближе.

— Вон этот черт Вильсон, — прошептал Гловер. — Не смотрите туда!

— Зачем же вы мне говорите, что это он? — удивился рассудительный Тиллотсон.

— Он идет на берег с другим. Наверно, со штурманом, — взволнованно продолжал Гловер. — Ну! Теперь ловите момент! Уведите старика со шхуны, и я вам подарю нечто замечательное, клянусь честью.

— А что вы называете замечательным? — спросил медлительный Тиллотсон, у которого сердце билось совсем в другом темпе, чем у Гловера.

— Доставьте его благополучно в Лондон, и я дам вам пять фунтов — пообещал Гловер. — Ну, идите. Я побуду здесь.

Мистер Тиллотсон, выяснив деловые отношения, пошел вниз и, небрежно покручивая свои жиденькие усики, медленно приблизился к шхуне. На палубе был только один мальчуган.

— Что, капитан Гиссинг на борту, молодчик? — дружески спросил Тиллотсон.

— Кажется, внизу в каюте, — ответил Генри, показывая пальцем на трап.

— Я бы хотел проведать его, — сказал мистер Тиллотсон.

— Я не возражаю, — ответил Генри.

Восхищенный таким успехом, мистер Тиллотсон вошел на палубу и огляделся.

— Он мой старый друг, — сказал он любезно.

— А что это вы курите?

— Крошенку[7], — ответил юнец.

— Попробуйте сигарку. — И Тиллотсон вытащил пакетик с тремя сигарами. — Не так плохи.

Благодарный Генри взял одну и, похрустев ею над ухом, понюхал с видом знатока. А мистер Тиллотсон с совершенно независимым видом спустился в каюту.

На столе стоял чайный прибор и несколько грязных стаканов и блюдец, а в кресле отдыхал старик, положив руки на стол.

— Добрый вечер, — проговорил мистер Тиллотсон, останавливаясь у дверей и заглядывая в темноту, чтобы убедиться, что никого нет. — Совсем одни?

— Совсем один, — повторил капитан Гиссинг, недоумевая, кто бы это мог быть.

— Тут слишком темно, и я плохо вижу вас, — таинственным шепотом продолжал Тиллотсон. — Но ведь вы капитан Гиссинг?

— Да, это я, — недовольно ответил капитан.

— Направляетесь в Нортфлит? — еще более зловещим шепотом продолжал Тиллотсон.

— А что такое? — И старый шкипер взволнованно схватился за стол.

— Вы уверены, что это вполне безопасно? — спросил Тиллотсон.

— Что такое? — повторил старик. — Говорите яснее!

— Я думаю, что вам лучше скрыться, — торопливым шепотом сказал Тиллотсон. — За вашу доставку назначена большая награда, которую жаждет получить капитан Вильсон. Сами знаете, что такие поступки, как ваш, не проходят даром.

Капитан Гиссинг опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Я все равно вернусь, — сказал он дрожащим голосом. — Вильсон говорил, что тот человек жив и что все это было недоразумением. Если он мне лгал ценой моей старой шеи, пусть получит эту награду.

— А что будет с вашей женой и дочерью? — сказал Тиллотсон, почувствовав, что-то вроде отвращения к своей миссии. — Я видел в газетах вчера вечером, что Вильсон вас поймал. Он пошел теперь поговорить с полицией.

— Он сегодня утром получил письмо от моей дочки, — совсем растерянно сказал старик.

— Нет, он только сказал, что письмо от нее, — возразил Тиллотсон. — Ну, собирайте ваши вещи и пойдем.

Взволнованный своей ролью, он схватил старика за руку, и тот послушно встал, снял свою потрепанную кепку со стены и молча последовал за Тиллотсоном.

— Мы пойдем выпьем чего-нибудь, — сказал Тиллотсон юнге, — и минут через десять вернемся.

— Отлично, — весело проговорил Генри. — Жаль, что мне с вами нельзя.

Тиллотсон игриво рассмеялся и сошел на берег в сопровождении перепуганно молчащего старика. Сначала капитан Гиссинг был как-то недоверчив, но чем дальше, тем больше в нем просыпались все инстинкты загнанного и преследуемого зверя, и он так поспешно удирал, что Тиллотсону ничего лучшего и желать не приходилось.

— Куда мы идем? — спросил он, когда они подошли к железнодорожной станции. — Я поездом не поеду.

— Мы в Лондон, — ответил Тиллотсон. — Там вам будет легче всего скрыться.

— Я не поеду поездом, — упрямо сказал старик.

— Почему? — удивился Тиллотсон.

— Потому что, когда они вернутся на корабль и увидят, что я ушел, они протелеграфируют в Лондон, — сказал старик. — Я не желаю попасть в ловушку, как крыса.

— А что же вы думаете делать? — спросил потрясенный Тиллотсон.

— Не знаю, — ответил старик. — Идти пешком придется. Сейчас темно, и мы могли бы до рассвета пройти миль двадцать.

— Д-да-а… Конечно, — подтвердил Тиллотсон, у которого не было никакого желания проделать такого рода ночную прогулку. — Могли бы, конечно, но только мы не пойдем.

— Тогда пустите меня одного, — сказал старик.

Тиллотсон покачал головой.

— Вас будут преследовать, — сказал он таинственно. — Поверьте, я лучше знаю, что вам надо, и поедемте поездом.

— Не поеду, — упрямо сказал Гиссинг. — Вы были очень любезны, что предупредили меня. Теперь дайте мне уйти самостоятельно.

Тиллотсон покачал головой, и как бы невзначай посмотрел назад: в нескольких шагах от них шел Гловер.

— Я бы хотел, чтобы вы мне верили, — серьезно сказал он. — В Лондоне вы будете в безопасности, чем где бы то ни было.

Капитан Гиссинг задумался.

— Там, вверх по реке стоит шхуна, которая снимется с якоря в час ночи, сегодня, — проговорил он медленно. — Я на ней работал раза два, и если вы можете хорошо заплатить, шкипер возьмет нас с собой. Он знает меня под фамилией Строуд.

— Вы меня минуточку подождите, я возьму свой чемодан на станции, — сказал Тиллотсон, желавший посоветоваться со своим "шефом".

— Вон там под навесом подожду, — согласился капитан Гиссинг.

— Вы только не удирайте, — выразительно сказал Тиллотсон. — Если вы не хотите ехать поездом, то, наверно, лучше всего будет сесть на шхуну.

Он побежал к станции и, быстро переговорив с Гловером, взволнованный, побежал назад, Гиссинг терпеливо ждал в тени арки, заложив руки в карманы.

— Все в порядке, — весело крикнул Тиллотсон. — Пошли водным путем. Вы, надеюсь, знаете дорогу к этой шхуне?

Осторожно они снова прошли к берегу, причем капитан Гиссинг вел Тиллотсона по каким-то закоулкам и грязным дворам, мимо лавчонок и сараев. Место было не совсем подходящее для вечерних прогулок, и Генри, которой пошел искать капитана Гиссинга, обеспокоенный его долгим отсутствием, с удивлением посмотрел ему вслед, когда они свернули в переулок.

Его удивление возросло еще больше, когда он увидел, что они идут к реке. Дорога была неровная, и Генри осторожно крался за ними, пока они не остановились у маленькой заброшенной пристани и после тихих переговоров взошли на борт стоявшей там невзрачной шхуны. На палубе не было никого, но в каюте горел огонь, и, поколебавшись минуту, они сошли вниз.

Прошло часа два. Маленький наблюдатель, спрятавшийся за грудой пустых ящиков, дрожал от холода. Он не подозревал об обмене любезностей в каюте, последовавших вслед за согласием хозяина "Победы" взять с собой двух пассажиров, — разумеется, за хорошую плату и участие в расходах по кормежке, — и боялся покинуть свой пост. Прошел еще час. Два матроса, тяжело шагая, взошли на палубу и спустились в кубрик.

Где-то часы пробили одиннадцать. Через некоторое время свет в каюте потух и все стихло.

Юнга прождал еще с четверть часа, но шхуна оставалась и темной и тихой. Осторожно он забрался на палубу и заглянул в каюту. Оттуда доносился густой храп. Бесшумно вернувшись на берег, он со всех ног помчался обратно к "Чайке".

Вильсон и штурман вернулись к шхуне, нагруженные покупками, и, сбросив их на палубу, медленно, с расстановкой взошли на борт.

— Наверно, наши ребята еще на берегу, — сказал штурман, оглядываясь. — В хорошем состоянии они будут при отправке. А юнга, должно быть, внизу с капитанам.

— Пойдите-ка вниз и пошлите его сюда, — сказал шкипер. — Чертовски деликатная штука заставить человека принять от тебя пару платья. Мне бы не хотелось сделать это при юнге.

— А там нет огня, — сказал штурман, глядя на люк. Он спустился и в темноте пробрался в каюту.

— Что, сумерничаете? — весело спросил он.

Ответа не было. Он ощупью стал искать спички и, найдя коробку, зажег свет и огляделся. Каюта была пуста. Он открыл дверь в кают-компанию. И там тоже ни души.

— Он, верно, пошел погулять с юнгой, — тревожно произнес шкипер, когда штурман сообщил ему о своем открытии. Шкипер взял покупку и сошел вниз со штурманом. Оба уселись и молча стали курить.

— Девять часов, — сказал штурман, когда маленькие часы тихонько прозвонили. — Не может быть, чтобы этот проклятый мальчишка затеял какую-нибудь штуку. Он был в чертовски скверном настроении все эти дни, — добавил он нахмурившись.

— Не представляю себе, что он мог бы сделать. — И шкипер сосредоточенно сдвинул брови.

— Похоже на то, что он сманил старика, — продолжал штурман. — Пойду-ка я на берег и посмотрю, не видно ли их там где-нибудь.

Он снял фуражку с вешалки и ушел. Прошел целый час, и шкипер, сильно взволнованный поднялся на палубу.

Лавки уже закрылись и город погрузился в темноту. На улицах было пусто. Только случайный прохожий показывался иногда. Несколько матросов сошли по набережной к пароходу, стоявшему на якоре рядом с "Чайкой". Какая-то женщина медленно шла вдоль пристани, нерешительно вглядываясь в различные суда. Отшатнувшись от проходившего матроса, она подошла к "Чайке" и так же нерешительно посмотрела на палубу. Шкипер подошел к борту и напряженно вгляделся в темноту.

— Это "Чайка"? — спросил звонкий девичий голос.

— Эннис! — закричал ошеломленный шкипер, — Эннис!!

Он взбежал по трапу и, прыгнув на берег, схватил ее за руку. Без сопротивления он притянул ее к себе и уже хотел обнять за талию, но вспомнил, где находится, и смущенно отодвинулся.

— Пойдемте вниз, — ласково сказал он.

Он помог ей спуститься.

— Где мой отец? — быстро спросила она, очутившись на палубе.

Вильсон промолчал.

— Где он? — повторила она.

Вильсон покачал головой.

— Не знаю, — мрачно сказал он, — совершенно не знаю. Он был здесь часа два назад. Он был здесь вчера весь день.

Она взволнованно схватила его за руку.

— Где он сейчас? Что вы с ним сделали?

Вильсон рассказал, ей все, что знал, и, окончив, с испугом увидел, что она отодвинулась от него и нетерпеливо постукивала каблучком по палубе.

Нестройное пение, не слишком гармоничное, но зато чрезвычайно громкое, огласило внезапно набережную, и, приблизившись, певцы остановились у "Чайки" для заключительного рева. Припев исполняли кок и Дик с большим выражением, а Сэм, приведенный в подобающее состояние обильной выпивкой, выделывал дикие па какого-то невероятного танца.

— Тише там! — строго крикнул шкипер, когда Эннис вздрогнула.

— Ес-ть, сэр! — торжественно икнул Дик. — Я прис-смат-т-риваю за ними. См-мотри, Сэм, сейчас слом-ик сломишь шею!

Сэм, предупрежденный другом, покачнулся на самом краю дамбы и, запутавшись в такелаже, покатился вниз по трапу. За ним спустились Дик и кок, оба совершенно пьяные и сверхъестественно торжественные.

— Марш вниз! — строго крикнул шкипер.

— Есть, есть, сэр. — И Дик бросил косой взгляд в сторону. — Сэм! Мы тут ли-лишние! — И все из-за твоих проклятых танцев, Сэм, — жалобно сказал повар, большой ценитель красоты.

— Да уберетесь вы, наконец? — заорал взбешенный шкипер, толкая повара.

— Простите, пожалуйста, — обратился он к Эннис, когда те благополучно сошли вниз. — Все сегодня идет как-то неладно.

— Не беспокойтесь, — холодно ответила она. — Спокойной ночи!

— Куда вы идете? — испугался Вильсон.

— Пойду искать гостиницу. Вечером нет обратного поезда.

— Останьтесь в каюте, — умоляюще проговорил он. — Мы со штурманом уйдём в кубрик.

— Нет, благодарю вас, — ответила Эннис.

Она подошла к трапу и, с помощью шкипера снова взобралась на берег. В этот момент подошел штурман и с любопытством уставился на нее.

— Это мисс Гиссинг, — медленно проговорил шкипер. — Новостей никаких?

— Никаких, — мрачно ответил штурман. — Они исчезли, как дым.

— А вы уверены, что это был мой отец? — спросила Эннис, обращаясь к штурману.

Штурман взглянул на шкипера и сдвинул фуражку на затылок.

— У нас нет никаких оснований сомневаться, — коротко ответил он.

— Для меня самого все это весьма загадочно. — Он не мог поехать домой поездом, потому что у него не было денег.

— Не может быть, чтобы это был мой отец, — медленно сказала Эннис. — Кто-то вас обманул. Спокойной ночи! Я завтра утром еще приду, а сейчас уже поздно.

— Куда вы пойдете? — спросил штурман.

— Она идет искать гостиницу, — ответил за девушку шкипер.

— Поздно сейчас, — нерешительно сказал штурман. — И гостиницы здесь не очень-то подходящие. Отчего бы ее не отвести к той женщине, у которой жил ее отец? Вы говорили, что она как будто совсем порядочная.

— Дом очень уж скверный… — начал шкипер.

— Нет, это безразлично, — решительно сказала Эннис. — Раз там было достаточно хорошо для моего отца, так будет достаточно хорошо и для меня. А если это был не отец, я, может быть, что-нибудь разузнаю. Далеко этот дом?

— Мили две, — ответил штурман.

— Если идти, то сейчас же, — сказал шкипер и даже сделал шаг вперед.

— А, может быть, и вы с нами пойдете? — попросила Эннис штурмана.

Бедному штурману страстно хотелось пойти, но он был верным другом.

— Нет, я думаю, мне пора спать, — сказал он и сам покраснел от своей невежливости. — Я очень устал.

Он неловко приподнял фуражку и сошел вниз. Эннис, сердито подняв головку, пошла со шкипером вперед.

— Мне очень жаль, что штурман не захотел пойти, — сухо сказал тот.

В полном молчании они шли по тихой дороге, И мисс Гиссинг инстинктивно почувствовала, что ее спутник сердит и огорчен раз в десять сильнее, чем она. Вероятно, это заставило ее идти чуть-чуть ближе к нему, и как-то ее рука даже слегка коснулась его руки. Шкипер сунул руки в карман.

Они подошли к прежнему жилищу таинственного капитана Гиссинга, не сказав за все путешествие ни единого слова. Хижина была достаточно непривлекательна днем, а ночью выглядела еще хуже. Какой-то разбитый шарабан наполовину загораживал вход, а из конуры вылез облезлый лес и дико, хрипло залаял.

— Вот дом, — сказал Вильсон, — пятый номер. Ну, что случилось?

А мисс Гиссинг, вынув носовой платок, несколько раз приложила его к губам, совершенно не нуждавшимся в этом, а потом к глазам, весьма и весьма нуждавшимся в платке.

— Я… я устала, — робко сказала она. — И… и… огорчена…

Постояв минуту в нерешительности, пока Вильсон соображал, что ему делать, она вдруг гордо отвернулась и быстро постучала в дверь дома номер пять. Дверь через некоторое время открыла грязная женщина в туфлях, весьма скудно одетая. Выслушав объяснения шкипера, она провела мисс Гиссинг в комнату ее отца и, выпроводив шкипера, довольно сердито попрощалась с ним и захлопнула дверь.

Шкипер самым быстрым шагом, на какой только он был способен, помчался к шхуне, и голова у него шла кругом от событий этого вечера. У самой пристани он побежал, как будто подражая маленькой фигурке, в том же темпе мчавшейся с противоположной стороны.

— Ах ты, разбойник! — задыхаясь, крикнул он, схватив мальчика за шиворот, когда они столкнулись у шхуны.

— Как хотите, сэр, — сказал Генри, — Только уж распутывайте все сами.

— Киньте его через борт, — посоветовал штурман, стоявший на палубе.

Генри снизошел до презрительного взгляда, к счастью, скрытого темнотой, и с видом человека, знающего великие тайны, сразу приступил к рассказу, начиная издалека и медленно смакуя детали. Но, к сожалению, оба его слушателя проявили чисто женскую любовь к развязке и нелюбовь к длинным описаниям и довольно нелюбезно дали это понять рассказчику, потребовав сейчас же конец истории.

— Ничего не могу понять, проговорил шкипер, когда Генри в угоду слушателям испортил свой художественный рассказ,

— Он чего-то испугался, что ли. Ладно, пойдем за ним.

— Они снимаются, около часу, — сказал, штурман. — А что вы сделаете, если он не захочет идти? Может быть, это в конце концов вовсе не ее отец! Чертовски неприятное дело, скажу я вам.

— Право, не знаю, что делать, — растерянно сказал шкипер. — Не знаю, что лучше.

— Конечно, это не моё дело, — сказал Генри, молча слушавший их разговор. — Но я знаю, что я бы сделал.

Оба взволнованно обернулись к нему.

— Конечно, может быть, я разбойник, — продолжал Генри в восторге от такого молчаливого признания его способностей. — Понятно, может быть, я разбойник. Конечно, можно приказать ораве гогочущих идиотов укладывать меня в постель и можно меня…

— Что бы ты сделал, Генри? — спросил шкипер очень мягко. -

— Сходил бы за мисс Гиссинг, — сказал юнга, — и отвел бы ее к нему на судно. Все бы и уладилось.

— Ей-богу, мальчишка прав, — сказал штурман. — Вот только успеем ли мы?

Но шкипер уже помчался в город.

— Ты очень хороший парнишка, Генри, — сказал штурман одобрительно. — Теперь иди и следи опять за "Победой", и как только они станут сниматься с якоря, беги сюда и скажи нам. А если она двинется в путь прежде, чем наш шкипер вернется, я ее окликну, когда она будет проходить, и мы выясним, в чем дело.

Тем временем шкипер почти бегом несся в Оверкорт и, тяжело дыша, остановился у дома номер пять. Там, очевидно, все крепко стали, и он ожесточенно стал колотить в дверь.

— Кто там? Что надо? — спросил визгливый голос, и женская голова высунулась из окна.

— Я должен видеть барышню, которую я недавно привел сюда, — задыхаясь, сказал шкипер. — И поскорее!

— Как, в это время, поздней ночью! — изумилась хозяйка. — Будьте же благоразумны, молодой человек, даже если вы влюблены!

— Важное дело, — нетерпеливо сказал шкипер.

— А вы мне не можете сказать, в чем дело? — спросила хозяйка, чувствуя, что она вполне может удовлетворить свое любопытство.

— Скажите ей, что я получил сведения об ее отце, — с трудом сдерживаясь, ответил шкипер.

Голова исчезла, и окно закрылось. Через некоторое время, показавшееся нетерпеливому шкиперу вечностью, он услышал шаги в прихожей, и перед ним появилась Эннис. Несколько слов — и она уже шла рядом с ним по направлению к "Чайке", внимательно слушая его рассказ. Дорога была длинная, устала Эннис ужасно, но все же она решительно отказалась от предложенной руки спутника: очевидно, предыдущая прогулка не была забыта. Когда они подошли к "Чайке", душа шкипера упала в пятки: штурман, карауливший их, со всех ног бежал им навстречу.

— Бесполезно, мы опоздали, — сочувственно сказал он. — Они уже вышли из гавани. Окликнуть нам их, что ли, когда они пойдут мимо нас?

Шкипер, бесцеремонно оставив Эннис на набережной, спрыгнул на палубу и взволнованно стал вглядываться вдаль. В слабом свете звезд он еле различил небольшое судно, приближавшееся к ним.

— Зажгите фонари, Джим, и зовите скорей команду! — крикнул шкипер штурману.

— Зачем? — удивился тот.

— Подать им сигнал, — взволнованно объяснил шкипер. — Генри, помоги скорей открыть люки!

Он опустился на пол с юнгой и стал открывать люки, а штурман зажег фонарь и побежал будить команду. "Победа" была теперь ярдах в двадцати от "Чайки".

— Эгой, шхуна, э-гой! — заревел вдруг Вильсон у бакборта.

— Халло! — ответил хриплый голос.

— Нагрузка полная? — крикнул Вильсон.

— Нет, — последовал ответ.

— Бросайте якорь и пришвартовывайтесь к нам, — крикнул шкипер решительно. — Мне здесь еще неделю стоять, а надо в Лондон поскорее передать дюжину бочонков сельдей.

"Победа" шла с "Чайкой" уже бок-о-бок, и шкипер, затаив дыхание, ждал ответа.

— Вас это задержит на полчаса, не больше, — взволнованно крикнул он.

Скрип якорного каната сладкой музыкой зазвучал в его ушах, и, едва веря своим глазам, он увидел, как команда "Победы" стала убирать только что поставленные паруса,

Через десять минут "Победа" терлась боком о "Чайку".

На "Чайке" все люки были открыты, и висячий фонарь бросал бледные блики на заспанные физиономии команды. Штурман на баке давал Эннис шепотом какие-то указания.

— Ну, торопитесь, — сказал хозяин "Победы". — Я возьму бочки, только живей.

Он засуетился у бакборта, отдавая приказания, и с любопытством поглядел на Эннис, внимательно следившую за работой.

— Какой красивый корабль! — сказала она. — Можно мне к вам на палубу?

— Конечно, пожалуйста. Только, если вы не будете нам мешать, — последовал ответ. Приняв это любезное приглашение, Эннис взошла на палубу "Победы" и медленно стала прохаживаться взад и вперед. У рубки она остановилась и оглянулась. На палубе все были заняты. Дрожа от напряжения, девушка минуту стояла в нерешительности, а затем спустилась в темную каюту.

— Вы капитан? — спросил голос. — Чего мы стоим?

Эннис не ответила.

— Кто это? — спросил голос.

— Тише! — шепнула Эннис.

— Ну, ладно! — резко сказал Тиллотсон. — Что там такое случилось?

Эннис с замиранием ждала, что услышит другой голос, но напрасно. Ей показалось, что в каюте еще кто-то дышит, но голоса слышно не было.

— Отец! — вскрикнула она вдруг. — Это я, Эннис! Где ты, отец?

В глубине каюты кто-то ахнул. В темноте что-то большое прыгнуло вперед, схватило девушку в могучие объятия, и ее нежное личико утонуло в колючей длинной бороде. Смеясь и плача, она охватила шею старика руками и судорожно прижалась к нему.

— Ну, будет, будет, детка моя, — наконец проговорил капитан Гиссинг.

— Мы только чудом остановили вас, — всхлипывая, проговорила Эннис. — Тут рядом стоит "Чайка", и я не могу понять, зачем ты пытался сбежать с нее.

— Я и сам не понимаю, — устало сказал капитан Гиссинг.

— Ты ведь понимаешь, что я никогда не подвергну тебя опасности, — нежно проговорила Эннис. — Надевай пальто и пойдем со мной.

Капитан Гиссинг безмолвно и беспрекословно, повиновался.

Он остановился на полдороге, чтобы сказать на прощанье несколько слов Тиллотсону, но, очевидно, передумал и пошел за дочерью на палубу.

— Я с вами не поеду, капитан, — сказал он, когда хозяин "Победы" прошел мимо них, катя бочку с сельдями.

— Отлично, — коротко ответил тот. — Денег обратно не получите.

Смущенный и пристыженный, капитан Гиссинг, крепко держа дочь за руку, взошел на палубу "Чайки" и пожал руку ее шкиперу. Когда он стал рассказывать все, что с ним произошло, Вильсон высказал горячее желание пойти на то судно и поглядеть на Тиллотсона. Но Эннис упрямо воспротивилась, очевидно, находясь в заблуждении относительно личности, уведшей капитана Гиссинга. "Победа" забрала бочки с сельдями и снялась с якоря, пожелав "Чайке" спокойной ночи. Команда "Чайки" следила за тем, как ставили паруса, а затем по настоянию Генри, взявшего на себя режиссуру, ушла в кубрик.

— Вы теперь удовлетворены? — тихо спросил Вильсон, когда капитан Гиссинг с мудростью старца оценил создавшееся положение, и тоже ушел вниз.

— Вполне, — мягко шепнула Эннис.

— А я не совсем, — сказал Вильсон очень многозначительным голосом.

Мисс Гиссинг улыбнулась и, облокотясь о поручни, стала с усиленным интересом рассматривать темную воду и спящий город. Она не пошевельнулась, когда Вильсон подошел к ней вплотную, и не сопротивлялась, когда он взял ее руку.

— А я еще не совсем доволен, — повторил Вильсон и поднес руку Эннис к губам.

Ему показалось, что фонари на баке горят чересчур уж ярко. Он подошел, снял их и потушил. И вдруг кто-то лукаво и тихонько рассмеялся. Капитан обернулся, но — поздно! Эннис Гиссинг уже сбежала вниз.

Способ, каким капитан "Бесстрашного" пробирался по пристани, несомненно, напоминал скорее приемы охотника за оленями, чем мирного прозаичного хозяина судна, возвращающегося на свой корабль. Он прокрался сначала вокруг пирамиды пустых ящиков, спрятался за пустую бочку, юркнул оттуда к фонарному столбу и, наконец, из глубоких недр парового подъемного крана окинул украдкой мелодраматическим взглядом палубу своего судна.

Обыкновенный наблюдатель не нашел бы нигде ни малейшего повода к таким тревожным предосторожностям. Палуба, правда, была несколько скользкая, но опасная, разве только, для неопытного новичка. Люки были закрыты и в освещенной кухне можно было издали разглядеть повара двигавшегося вокруг своей плиты со спокойной неторопливостью, обличавшей в нем сознание полной безопасности и ничем не возмущенную совесть.

Бросив последний робкий взгляд назад, шкипер спустился с крана и легко ступил на палубу.

— Ш-шш… — сказал повар, спокойно выходя из кухни. — Я все караулил, когда вы вернетесь.

— Чертовски хорошее у тебя понятие о карауле, — с раздражением проговорил шкипер. — Ну, что такое?

Повар ткнул пальцем по направлению к каюте:

— Он там! Внизу! — прошептал он хриплым шепотом. — Помощник сказал, чтобы вы подошли к лестнице, когда вернетесь, и просвистали "Боже храни короля". И тогда он выйдет к вам и вы решите, что надо делать.

— Просвистать! — проговорил шкипер, тщетно стараясь увлажнить языком свои пересохшие губы. — Да я не мог бы теперь свистнуть даже для спасения своей жизни.

— Помощник не знает что делать, а это был бы ваш сигнал, — продолжал повар. — Он там, с ним, внизу — поит его и забавляет.

— Ну так ступай ты, и просвисти, — сказал шкипер.

Повар обтер рот тыльной стороной руки.

— А как это будет? — спросил он тревожно. — Никогда не могу запомнить все эти напевы.

— Ах… Ну так поди и вели Биллю просвистать, — с нетерпением произнес шкипер.

Позванный потихоньку поваром Билль, вылез с бака и узнав, что от него требовалось, выпятил губы и издал такой резкий пронзительный свист, что чуть не оглушил перепуганного шкипера. Свист это произвел на помощника как бы волшебное действие — он взлетел стрелой по лестнице и закрыл рот Биллю не слишком то нежно, рукой дрожащей от волнения. Затем, затворил дверь как можно тише и осторожнее и запер ее на задвижку.

— Ну, теперь все благополучно, — сказал он запыхавшись шкиперу. — Он наш пленник. Он выпил четыре стакана водки и кажется его клонит ко сну.

— Но кто ж пустил его в каюту? — сердито спросил шкипер. — Хорош порядок, что я не могу отлучиться с корабля на час или на два, без того, чтобы не найти при возвращении свою каюту занятой черт знает кем!

— Он сам себя впустил, — сказал повар, которому вдруг пришло в голову воспользоваться этим удобным случаем, чтобы незаметно упомянуть о блюде разбитом им накануне. — Он сам себя впустил. Я даже так удивился, чтоб не сказать испугался, что уронил большое блюдо и разбил его.

— Что же он сказал? — спросил шкипер.

— Синее блюдо, — продолжал повар, желавший раз навсегда выяснить этот вопрос на чистоту. — То, у которого на одном конце желобок, чтобы подливка могла стекать.

— Что он сказал? — проревел шкипер.

— Сказал: "Ага, старик, — говорит, — отличился ты однако", — отвечал правдивый повар.

Шкипер с яростью обратился к помощнику.

— Когда повар пришел и доложил мне о нем, — сказал тот в ответ. — Я сейчас же понял в чем дело. Я сошел и заговорил с ним, как можно хитрее и политичнее.

— Интересно бы знать, что вы сказали? — пробормотал шкипер.

— Ну что ж, если вы полагаете, что сделаете лучше моего, то идите вниз и сами с ним объясняйтесь! — горячо возразил помощник. — В сущности, ведь, он к вам пришел. Он ваш гость.

— Вы не обижайтесь, Боб, — сказал шкипер. — Я ровно ничего не хотел сказать такого.

— Я знать ничего не знаю о бегах, — продолжал помощник с видом оскорбленного достоинства. — И никогда в жизни не имел ни долгов, ни каких бы то ни было денежных затруднений. Потому что меня дома воспитали хорошо и предупредили о том, что может случиться. Ну, не могу я не узнать судебного пристава, когда вижу его.

— Что же мне делать! — простонал шкипер, слишком удрученный, чтобы рассердиться даже на такую непочтительность подчиненных. — Он принес мне повестку об аресте. Я погиб, если он меня поймает.

— Ну, по моему крайнему разумению, единственным для вас спасением будет пропустить это плавание, — сказал помощник не глядя на него. — Я могу довести корабль до места вполне как следует.

— Ни за что! — яростно прервал шкипер.

— Ну и попадетесь, — сказал помощник.

— Вам давно уже не терпится управлять этим судном, — сердито продолжал шкипер. — Вы могли бы отделаться от него, если бы хотели. Ему совсем не за чем было лезть вниз, в мою каюту.

— Я уже все перепробовал, что только мог придумать, — спокойно сказал помощник.

— Ну, хорошо же! — свирепо проговорил шкипер. — Он пришел ко мне на корабль без спросу, и, черт побери, может оставаться на нем. Отчаливать!

— Но… — заикнулся было помощник. — Что если…

— Отчаливать! — повторил шкипер. — Он пришел на мой корабль, так я же прокачу его даром!

— А, где же вы с помощником будете спать? — осведомился повар, который придерживался пессимистического взгляда на жизнь и часто страдал предчувствиями.

— На твоей койке, — грубо ответил шкипер. — Отчаливайте же! Слышите, вы, там!

Люди повиновались, усмехаясь, и вскоре шхуна уже плыла в темноте вниз по реке, между тем, как шкипер прислушивался с тревогой, не услышит ли первых признаков пробуждения своего пленника.

Он напрасно прислушивался всю ночь, потому что узник не подавал ни малейшего признака жизни. Но в шесть часов утра, когда "Бесстрашный" был уже ввиду Норе и запрыгал как пробка по волнам, помощник сообщил, что из каюты доносятся глухие стоны.

— Пусть его, стонет! — коротко отрезал шкипер, — и чем больше, тем лучше.

— Я пойду посмотрю, что с ним, — сказал помощник.

— Оставайтесь на месте! — резко проговорил шкипер.

— Ну как же, не думаете же вы уморить несчастного голодом?

— Это-то меня не касается! — кровожадно возразил шкипер. — Если человек вздумал вломиться в мою каюту и оставаться в ней — это его дело. Я не обязан знать, что он там. И если я предпочитаю запереть свою каюту и почивать на баке, где больше всякой нечисти, чем в десяти других баках взятых вместе и где воняет вдвое хуже, чем в десяти других баках соединенных в один, это уж мое дело!

— Да, но ведь и мне не особенно приятно ночевать на нижней палубе, — проворчал помощник. — Я могу сойти и лечь к себе на койку. Меня он не тронет.

— Вы сделали так, как я хочу, приятель, — сказал шкипер.

— Я — помощник, — мрачно проговорил тот.

— А я — хозяин этого корабля! — возразил шкипер, — и уж если хозяин может оставаться на нижней палубе, то грошовый помощник, и подавно.

— Команде это не нравиться, — продолжал возражать помощник.

— Черт бы побрал команду, — вежливо пожелал шкипер. — А что касается до голодной смерти, то у меня там в каюте есть бутылка с водой, не говоря уже о кувшине; и мешок с сухарями под столом.

Помощник отошел посвистывая, а шкипер, который в душе далеко не был так спокоен, как хотел показать, начал соображать и придумывать возможные способы выпутаться из того затруднения, которое, как он предвидел, неминуемо ожидало его по прибытию в порт.

— Каков он из себя? — осведомился он у повара.

— Высокий, видно что сильный малый, — был ответ.

— Так что, пожалуй, подымет скандал, если я пошлю тебя и Билля связать его и заткнуть ему глотку, когда мы войдем в гавань, — продолжал шкипер.

Повар ответил, что судя по наружности, скандал далеко еще не подходящее слово для того, что несомненно произойдет.

— Понять не могу, почему он сидит так смирно, — сказал шкипер, — вот что меня смущает.

— Верно выжидает время, — утешительно подсказал повар. — По всему видно, что этот человек бывалый, опытный, а кроме того, наверно, у него морская болезнь.

День прошел медленно и с наступлением ночи смутное чувство чего-то таинственного и неладного овладело всеми на корабле. Рулевой оробел и польстил Биллю просьбой рассказать ему сказку, для того только, чтобы он остался с ним на палубе. Он имел полное основание предполагать, что знает уже наизусть все сказки своего товарища, но в конце концов, оказалось, что была одна, про узника, который превратился в кошку, выскочил через пушечный люк на палубу и по ночам взбирается на спины людей стоящих на руле — этой сказки он никогда раньше не слышал. И он заявил Биллю, насколько мог внушительнее, что и не желает больше никогда ее слышать.

Ночь прошла и наступил второй день, а таинственный пассажир все не шевелился. Команда стала беспрестанно прислушиваться у двери на лестницу и заглядывать в люк, но дверь в спальную каюту была затворена, а в кают-компании все было тихо и молчаливо как в могиле. Шкипер ходил по палубе с озабоченным лицом и после обеда, не будучи в состоянии переносить далее эту неизвестность, вежливо попросил помощника сходить вниз и разузнать в чем дело.

— Не хотелось бы мне, признаюсь, — сказал тот, пожимая плечами.

— Пусть бы уж он лучше вручил мне повестку, только бы отделаться от него! — сказал шкипер. — Мне бог весть какие страшные мысли лезут в голову.

— Ну так почему же вы не идете вниз сами? — сказал помощник. — Он не замедлил бы вручить ее вам, ничуть не сомневаюсь.

— Ну он, пожалуй, только хитрит и притворяется, а я вовсе не хочу потворствовать ему, если у него все ладно! — сказал шкипер. — Я прошу вас об этом, как о личном одолжении, Боб.

— Пойду, если повар тоже пойдет, — отвечал помощник, после некоторого молчания.

Повар, видимо, колебался.

— Ступай сейчас, повар, — резко проговорил шкипер, — не заставляй ждать помощника! Но только ни в каком случае, ни за что не выпускайте его на палубу.

Помощник подошел к лестнице и спокойно отворив запертую дверь, начал спускаться вниз в сопровождении повара. Последовала минута страшного ожидания, затем внизу раздался дикий крик и оба, как сумасшедшие, выскочили обратно на палубу.

— Что такое? — воскликнул побледневший шкипер.

Помощник, опираясь на рулевое колесо чтобы не упасть, раскрыл рот, но не мог произнести ни слова. Повар, с безжизненно висящими вдоль туловища руками, с остановившимися, как бы стеклянными глазами, представлял собою такое зрелище, от которого экипаж испуганно отшатнулся.

— Чт-то… слу-чилось? — повторил шкипер заикаясь.

Тогда заговорил помощник, с усилием овладев собой:

— Можете не трудиться опять запирать дверь, — с трудом медленно проговорил он.

Лицо шкипера из бледного сделалось серым.

— Почему же? — спросил он дрожащим голосом.

— Он, умер! — был торжественный ответ.

— Глупости. Быть не может, — едва произнес шкипер трясущимися губами. — Он притворяется, или может быть ему дурно сделалось. Попробовали вы привести его в себя?

— Нет, — ответил помощник. — Не стану вас обманывать, я не остался там приводить его в чувство. Да не думаю, чтобы вы захотели остаться.

— Ступай вниз и погляди, нельзя ли разбудить его, повар! — приказал шкипер.

— Только уж ни я, — проговорил повар, содрогаясь.

Двое из людей пошли и заглянули украдкой в люк. Пустая кают-компания выглядела как то особенно уныло и мрачно. Дверь в спальню была полуотворена. Не было решительно ничего такого, что могло бы удовлетворить их любопытство. Но вернувшись оттуда, они имели такой вид будто только что видели привидение.

— Что ж теперь делать? — беспомощно проговорил шкипер.

— Ничего нельзя сделать, — сказал помощник. — Он вне пределов нашей помощи.

— Я не о нем теперь думаю! — прошептал шкипер.

— Ну а для вас, самое лучшее будет удрать, как только мы достигнем Плимута, — сказал помощник. — Мы будем скрывать это дело как можно дольше, что бы дать вам время скрыться. Ведь тут висилицей пахнет!

Несчастный хозяин "Бесстрашного" вытер лоб, облитый холодным потом.

— Верить не могу, что он умер, — проговорил он медленно. — Кто пойдет со мной вниз взглянуть?

— Лучше оставьте это дело в покое, — с участием сказал помощник. — Зрелище далеко не из приятных и по крайней мере теперь все мы можем принести присягу в том, что вы не тронули его ни единым пальцем, и даже не подходили к нему близко.

— Кто пойдет со мной? — повторил шкипер. — Я уверен, что это все штуки и что он вдруг вскочит и вручит мне повестку. Я чувствую, что должен удостовериться.

Он встретил взгляд Билля и этот достойный моряк, после короткой борьбы со своими нервами, поплелся за ним. Шкипер оттолкнул в сторону помощника, который хотел было задержать его, спустился первый и войдя в каюту остановился в нерешительности. Билль стоял как раз за его спиной.

— Отвори дверь, Билль, — проговорил он медленно.

— После вас, сэр! — отвечал благовоспитанный Билль.

Шкипер подошел осторожно к двери и, вдруг, сразу отворил ее. Затем он отступил с резким криком и нервно оглянулся вокруг себя. Постель была пуста!

— Куда же он исчез? — прошептал дрожащий Билль.

Шкипер не отвечал, но как то слабо и беспомощно, точно слепой начал ощупывать руками по всей каюте. Помещение было маленькое и обыскать его заняло немного времени. Оба мужчины уселись один против другого и глядели друг на друга в немом изумлении.

— Да, где же он? — проговорил, наконец, Билль.

Шкипер беспомощно покачал головой и готов уже был приписать эту тайну какому-нибудь сверхъестественному влиянию, как, вдруг, истина промелькнула перед ним во всей своей ничем не прикрашенной простоте. И он сразу понял в чем дело.

— Это помощник! — медленно проговорил он. — Помощник и повар! Теперь я все понимаю — здесь вовсе не было никого. Это была такая штучка со стороны помощника, чтобы завладеть кораблем. Ну, Билль, если хочешь послушать, как я угощу сейчас обоих негодяев, идем на палубу.

И Билль последовал за ним, улыбаясь и заранее предвкушая приятное зрелище.

Человек медленно взошел на каменный мост и, подняв взор от темной реки, безмолвно струившейся под мостом, с чувством удовольствия взглянул на другую сторону, где мелькали огоньки города. Он оправился и пошел быстрее, несмотря на то, что шел давно и издалека. Его чулки, давно не штопанные, были все в дырах, камзол и короткие штаны сильно поношены и грязны, но сам он был крепок, хотя безобразен. Когда он дошел до моста, то приободрился, выпрямился и уже уверенной походкой направился к ряду трактиров и гостиниц, выходивших на набережную.

Он прошел прямо к "Золотому ключу", вывеской которого служил огромный позолоченный ключ, качавшийся на пруте. Эта гостиница считалась лучшей в Риверстоне и посещалась окрестными помещиками и зажиточными обывателями. Незнакомец оправил свой камзол, вздохнул с облегчением, смело вошел в двери и прошел в общую комнату гостиницы.

Комната оказалась пустой; в камине огонь разливал свет и теплоту. Посетитель опустился в кресло и протянул свои ноги на каменную решетку. В это время слуга, увидевший его приход, вошел в комнату и с выжидательным видом остановился в дверях.

— Бренди и воды! — приказал незнакомец, — горячей!

— Эта комната, — заявил слуга, — предназначена только для господ, останавливающихся в гостинице.

Незнакомец снял ноги с решетки камина, медленно встал и подошел к нему вплотную. Он был тонкий, небольшого роста, но в его манерах было столько решительности и в глазах что-то такое страшное, что слуга, несмотря на его костюм, инстинктивно попятился от него.

— Бренди и горячей воды! — хрипло повторил незнакомец, — и побольше того и другого! Понял? — и он медленно возвратился к своему месту. — Постой! — остановил он слугу. — Как зовут хозяина этой гостиницы?

— Моллер, — угрюмо ответил слуга.

— Пошли его ко мне! — сказал незнакомец, опустившись в кресло, и и слушай, милый, будь повежливей, чтобы не нажить себе худа!

Он ударил в полено ногою и стал пристально смотреть на сноп искр, который поднялся над ним и кружась устремился вверх в трубу. Тем временем в комнату вошел сам хозяин в сопровождений слуги.

— Что вам угодно от меня? — спросил его хозяин глухим голосом.

Незнакомец быстро обернул к нему свое маленькое, сморщенное, желтое лицо, дружески улыбнулся и спокойно произнес:

— Вышли вон эту каналью!

Хозяин вздрогнул при звуке его голоса. Он отослал слугу и, прикрыв за ним двери, стал молча ждать, что скажет ему внезапный гость.

— Вы не ожидали меня видеть, Роджерс? — сказал тот с усмешкой.

— Мое имя Моллер, — холодно возразил хозяин, — что вам угодно?

— А, Моллер! — насмешливо повторил незнакомец, — виноват, в таком случае я сделался жертвою ошибки, я принял вас за своего старого товарища по кораблю, капитана Роджерса. Это — глупейшая ошибка с моей стороны, так как нет сомнения, что Роджерс уже давно повешен. Скажите мне, вы никогда не имели брата по имени Роджерс?

— Я повторяю снова: что вам надо? — проговорил хозяин, приближаясь к нему.

Незнакомец сделал гримасу.

— Ваши дела очень поправились, как я вижу, — сказал он, — а я нуждаюсь в одежде, в пище и в постели; наконец мой кошелек совершенно пуст.

— Вы сделаете лучше, если уедете отсюда, — ответил Моллер, — и забудете о своих желаниях, потому что здесь вы ничего не найдете.

— Как?! — воскликнул незнакомец вскакивая, — ну, ну! вспоминаю теперь, что здесь предлагали сто гиней за голову старого моего приятеля Роджерса назад тому пятнадцать лет. Послушаю, что говорят теперь об этом.

— А если я дам вам сотню гиней, будете ли вы удовлетворены? — спросил вдруг хозяин гостиницы, делая неимоверное над собой усилие.

— Что за человек! — с притворным изумлением воскликнул незнакомец, — читает в моей душе, как в книге!

Он опустился снова в кресло и, быстро вынув пистолет из кармана, направил его в огромную фигуру хозяина.

— Держитесь на расстоянии, мой дорогой, — сказал он спокойным, тихим голосом.

Хозяин, ничуть не смутившись, спокойно отошел и, позвонив слугу, велел ему принести воды и бренди. Затем, когда слуга исполнил приказание, незнакомец сел у стола и стал мешать воду с бренди, храня глубокое молчание, пока слуга не вышел из комнаты.

Тогда он поднял свой стакан.

— Капитан Роджерс — мой старый друг, — с чувством сказал он, — и всегда может положиться на меня.

— Из какой тюрьмы вы вышили? — грубо спросил его Моллер.

— Не могу сказать, душа моя, — насмешливо ответил незнакомец, — я перебывал во стольких, надеясь встретить капитана Роджерса, что почти забыл последнюю. Но теперь я прямо из Лондона. Я проехал двести восемьдесят с чем-то миль, чтобы иметь удовольствие посмотреть на вашу могучую фигуру, и теперь, найдя вас, решил остаться здесь. Дайте же мне пока несколько денег!

Хозяин без слов вынул из кармана несколько золотых и серебряных монет, положил их на стол и придвинул к нему.

— Пока довольно, — сказал проходимец, опуская их в свой карман, — но потом половину всего! — слышите? — половину! Я останусь здесь и буду следить за этим.

Он откинулся к спинке стула и предусмотрительно придвинул к себе пистолет.

— Найти спокойное пристанище после стольких тяжелых путешествий, — продолжал он, — это мило, это очень мило. Пока Никс Гонн жив, вы никогда не будете нуждаться в компании. Хозяин! А не забыл ты того датскаго брига и судьбы своих боевых товарищей?

— Я все это забыл, — ответил тот, пристально смотря ему в лицо, — уже пятнадцать лет я веду честную и трудовую жизнь. Молю Бога ради собственной вашей души, чтобы черт опять не вернулся в меня.

— Пятнадцать лет… изрядное время, — насмешливо проговорил Гонн, — можно и деньгу скопить, и кровь отмыть. В течение этого времени вы отлично устроились. Господи помилуй, что это за девушка?

Он приподнялся и отвесил любезный поклон девушке лет семнадцати, которая, после минутного колебания в дверях, вошла в комнату и подошла к хозяину.

— Я занят, моя дорогая, — нежно сказал он ей.

— Наши дела окончены, — произнес Гонн, отвешивая вторичный поклон. — Это — ваша дочь, Родж… Моллер?

— Падчерица.

Гонн, приложив руку, на которой недоставало двух пальцев, к груди, снова поклонился.

— Один из старых друзей вашего отца, — представился он, — впавший теперь в бедность. Ваш добрый отчим предложил мне на время свое радушное гостеприимство.

Она взглянула на отца, поняла его безмолвный взгляд и с легким поклоном покинула комнату.

— Вы решили остаться здесь? — спросил Моллер после некоторого молчания.

— Да! И почему мне не остаться? — ответил Гонн, смотря по направлению двери.

Хозяин встал, не говоря ни слова, и вышел из комнаты.

— Хозяин! — закричал Гонн, хлопнув по столу искалеченной рукою.

Тот приостановился и обернулся.

— Пошлите мне что нибудь поужинать, — крикнул Гонн, — да побольше… И приготовьте мне комнату.

Хозяин молча вышел, притворив за собою дверь. Спустя несколько минут, в комнату вошел слуга Георг, неся питье, еду и прибор.

Гонн, проклиная и браня его за медлительность и неповоротливость, придвинул к столу стул и стал жадно есть. Отужинав он позвонил слугу и велел ему подать свечу и указать комнату для ночлега.

Войдя в приготовленную комнату, он разразился всяческими проклятиями, браня и хуля ее. Затем, заперев дверь и загородив ее тяжелым стулом, он положил возле себя пистолет, лег в постель и быстро заснул.

Майор Брилл, отставной офицер служивший ранее в Фенширских волонтерах, стоя перед небольшим зеркалом вешалки для шляп, твердой и опытной рукой слегка сдвинул свой новенький цилиндр вправо. Затем, взяв трость и пару новых перчаток, он вышел на дорогу военным, слегка поскрипывающим шагом. Стояла ранняя осень, день был замечательный и мягкий английский пейзаж выглядел великолепно. Вокруг не было ничего внушающего тревогу, если не считать опасными коров пасшихся на холме на расстоянии мили от его дома. Однако, вопреки этому очевидному факту, перед тем как двинуться дальше, майор остановился у своей калитки, и его лицо приняло выражение величайшей отваги и решимости. Дети играли у дверей своих домов,  но дорога была пустынной, пыльной и такой раскаленной, что майор, пренебрегая тем, что не в состоянии был снова надеть цилиндр прежним образом, остановился в тени дерева, чтобы снять этот головной убор и вытереть вспотевший лоб.

Он не спеша пошел дальше, обогнав, несмотря на свою небольшую скорость, другого человека, который шел еще медленнее в тени живой изгороди.

— Отличный день, Хэлибэт, — произнес он весело. — Отличный день.

— Великолепный, — ответил тот, не пытаясь впрочем, идти в ногу.

— Земля хочет дождя, — крикнул майор через плечо.

Хэлибэт согласился и, медленно двигаясь вперед, пытался сообразить, что это за безвкусное цветное пятно только что мелькнуло перед его глазами.

В конце концов, он понял, что это, вероятно, был галстук майора и сразу же ускорил шаг, однако отставной военный также пошел быстрее.

— Эй, Брилл! — крикнул Хэлибэт. — Одну секунду.

Майор остановился и подождал своего приятеля. Хэлибэт с беспокойством посмотрел на его вызывающе великолепный галстук, но ничего не сказал.

— Ну? — произнес майор, несколько резко.

— О… я хотел спросить вас, Брилл… Черт побери! Я забыл, что я намеревался сказать. Смею надеяться, что я скоро вспомню. Вы не торопитесь?

— Нет, тороплюсь, — сказал Брилл. — Дело в том, что… скажите, Хэлибэт, мой цилиндр сидит прямо?

Когда Хэлибэт уверил его, что цилиндр сидит прямо, майор остановился и, взявшись обоими руками за поля, снова наклонил цилиндр на правую сторону.

— Вы начали что-то говорить… — произнес Хэлибэт, смотря на этот маневр со скрытым неодобрением.

— Да, — задумчиво пробормотал майор, — я начал говорить… Так вот, Хэлибэт, я могу рассказать вам все как старому приятелю, хотя это глубокая тайна. Она заставляет меня сегодня особенно тщательно следить за своим костюмом. Женщины обращают внимание на такие вещи. Я не думаю, что вы, старый убежденный холостяк поймете меня, но я на пути к разрешению крайне важного вопроса.

— Черт вас побери, — сказал Хэлибэт смущенно.

— Сэр! — воскликнул удивленный майор.

— He миссис ли это Риддт? — произнес Хэлибэт.

— Да, сэр, — ответил майор сухо. — А почему нет?

— Потому, что и я иду к ней с той же целью, — сказал "убежденный холостяк", пытаясь сохранить спокойствие.

Майор посмотрел на него и только сейчас заметил необычную аккуратность и франтовство костюма своего приятеля. Его воротник был выше, чем обычно; в галстуке, сшитом из самого белого и тончайшего шелка, блестела булавка, которую он до сих пор ни разу не видел. Со странным замиранием сердца, майор, впервые за все время их знакомства, увидел на нем штиблеты.

— Это замечательно, — произнес он коротко. — Ну, до свидания, Хэлибэт, мне нужно идти.

— Прощайте, — ответил тот.

Майор ускорил шаг и снова оказался впереди. Придерживаясь тени живой изгороди, он, скрипя зубами, шел как только мог быстро, в то время, как штатский, на другой стороне улицы, медленно, но верно нагонял его.

Это становилось любопытным. Слабость майора заключалось в его манере держаться прямо и в коротком военном шаге; Хэлибэт же, простое дитя города, наклонился вперед, размахивая руками и делая огромные шаги. У бокового переулка они столкнулись с тремя мальчишками, которые, побежали за ними мелкой рысцой и, судя по их замечаниям, считали себя привилегированными зрителями состязания. Майор, не будучи в силах выдерживать этот темп дальше, случайно задел тростью переднего мальчишку и тихо заявил о том, что останавливается.

— Ну? — произнес Хэлибэт, тоже остановившись. У него был вызывающий, если не сказать надменный вид, так что майору пришлось приложить усилие, чтобы говорить спокойно.

— Это забавно, — произнес он, пробуя улыбнуться. — Мы не можем войти к ней вдвоем и сделать предложение дуэтом. Один из нас должен пойти сегодня, а другой завтра.

— Конечно, — сказал Хэлибэт. — Это, отличный план.

— Иначе получится как-то по-детски, — произнес майор, с небрежным смехом, — входят двое молодцов — потные и усталые — и делают даме предложение.

— Нелепо, — согласился Хэлибэт, и мужчины внимательно посмотрели друг на друга.

— Так что, если меня постигнет неудача, старый друг, — сказал майор, как можно более естественным и непринужденным тоном, — я приду прямо к вам и дам вам знать, для того, чтобы не держать вас в неведении.

— Вы очень добры, — произнес Хэлибэт, с заметным волнением, — но я полагаю, что сегодня должен пойти я — у меня есть веские основания предполагать, что завтра у меня будет один из моих желчных приступов.

— Ха! Фантазия, мой милейший, — ответил добродушно майор, — я никогда не видел вас таким цветущим.

— Это один из главных признаков, — ответил Хэлибэт, покачав головой. — Боюсь, что мне придется идти сегодня.

— Я, право, не могу отказаться от своего права из-за вашего желчного приступа, — произнес запальчиво майор.

— Вашего права? — воскликнул Хэлибэт с пылом.

— Своего права! — повторил тот. — Я бы пришел туда раньше вас, если бы вы не остановили меня в первый раз.

— Но я отправился первым, — сказал Хэлибэт.

— Докажите! — воскликнул горячо майор.

Хэлибэт пожал плечами.

— Я, конечно, не уступлю, — произнес он спокойно. — Это дело, от которого зависит все мое будущее. Не говоря уж о неудобстве, выглядит очень странным, что вы, Брилл, выбрали для этой цели тот же день, что и я — очень странно.

— Это простой случай, — торжественно заявил майор, — дело в том, что я едва не отправился к ней вчера. Это одно дает мне, я полагаю, некоторое преимущество.

— Именно так, — сказать Хэлибэт медленно, — это великолепно подтверждает ваше право.

Майор посмотрел на него увлажнившимися глазами. Это было великодушно и благородно, его мнение о приятеле сильно улучшилось.

— А теперь, после того, как вы были со мной так откровенны, — произнес Хэлибэт, — будет честно, если вы узнаете, что я отправился с таким-же намерением три дня тому назад и не нашел ее дома. Так что если сравнивать наши права, то, я полагаю, что мое идет в первую голову.

— Ну, это как посмотреть, — сказал майор, сразу почувствовавший к собеседнику отвращение, — право, это выглядит так, как будто мы нуждаемся в арбитре. Отлично, тогда, я полагаю, нам придется нанести визит одновременно; но я приму меры, чтобы не дать вам благоприятного случая, Хэлибэт, так что не питайте никаких иллюзий в этом отношении. Я думаю, даже у вас не хватит смелости сделать предложение в присутствии третьего лица, но если вы решитесь на это, то даю вам слово, что тоже не буду молчать.

— Это будет неприлично, — сказал Хэлибэт. — Нам обоим лучше отправиться домой и оставить это для другого дня.

— Когда же вы, в таком случае, предполагаете пойти? — спросил майор.

— Право, я не решил, — ответил тот.

Майор пожал плечами.

— Это не пройдет, Хэлибэт, — сказал он угрюмо, — это не пройдет. Я слишком опытный солдат, чтобы попасться в такую ловушку.

Повисла длинная пауза. Майор снова вытер лоб.

— Я придумал, — сказал он, наконец.

Хэлибэт посмотрел на него с интересом.

— Мы должны разыграть очередь, — сказал майор твердо. — Наши шансы примерно равны.

— Шахматы? — выдохнул Хэлибэт, вложив в это слово целую гамму чувств.

— Шахматы, — повторил майор.

— Едва ли это вежливо, — возразил Хэлибэт. — Что, вы думаете, сделает молодая дама, если узнает об этом?

— Посмеется, — убежденно ответил майор.

— Полагаю, что да, — согласился Хэлибэт, и лицо его прояснилось. — Полагаю, что да.

— Значит, вы согласны?

— Только при одном условии.

— Условии? — озадаченно повторил майор.

— Одна партия, — произнес Хэлибэт, говоря очень медленно и отчетливо, — и если выигравший получит отказ, то проигравший не должен делать предложения до тех пор, пока выигравший не даст ему разрешения.

— На кой это черт? — спросил с подозрением майор.

— Предположим, что выигрываю я, — ответил Хэлибэт, с неприятной развязностью, — а вдруг начнется один из моих желчных приступов, и каково будет мое положение? Ведь, мне, быть может, придется остановиться на середине и отправиться домой. Человек не может делать предложение, когда все в комнате идет кругом.

— Я не думаю, чтобы для вас, брак был подходящим занятием, Хэлибэт, — заметил майор очень серьезно и учтиво.

— Благодарю вас, — произнес Хэлибэт сухо.

— Хорошо, — сказал майор, — я принимаю условия. Пойдем прямо ко мне и покончим с этим. Если мы не будет медлить, то выигравший, в конце концов, сможет узнать свою судьбу уже сегодня.

Хэлибэт согласился, и они вместе отправились назад. Лихорадочный азарт игрока блеснул в глазах майора в тот момент, как они придвинули стулья к небольшому старинному шахматному столику и начали расставлять фигуры для битвы. Затем, ему пришла в голову одна идея, и он направился к боковому столику.

— Если вам слегка не по себе, Хэлибэт, — произнес он любезно, — то будет лучше, если вы выпьете немного бренди чтобы войти в колею. Я не хочу пользоваться подобным преимуществом.

— Вы очень добры, — сказал Хэлибэт, в тоже время, созерцая изрядное количество напитка, наливаемое его великодушным противником…

— А теперь к делу, — произнес майор, после того как налил для себя немного содовой из сифона.

— Теперь к делу, — повторил Хэлибэт, вставая и ставя свой стакан на камин.

Майор героически боролся с собой, но предательский виноватый румянец подкрепил ранее беспочвенные подозрения его соперника.

— Помните условия, — произнес Хэлибэт выразительно.

— Вот моя рука, — сказал тот, протягивая руку.

Хэлибэт взял ее и, так как мысли его в этот момент были далеко, сжал руку нежно и почтительно. Майор округлил глаза и кашлянул, это вернуло Хэлибэта к действительности.

Если история этой дуэли будет когда-нибудь написана, то станет очевидно, что она вполне достойна быть причисленной к наиболее знаменитым битвам древних времен. Фигура за фигурой исчезали с доски, и майор пил содовую воду, стакан за стаканом, чтобы охладить свои разгоряченные мозги. После второго стакана, Хэлибэт взял большой пустой бокал и тоже налил себе. Внезапно, в ушах майора раздался звон, и голос, ненавистный, торжествующий голос, произнес:

— Шах и мат!

Затем его взор стал блуждать от коня к офицеру, а от офицера к ладье, в напрасных поисках помощи. Его королю угрожал офицер — офицер, который действовал сообща с пешками в одном углу доски и которого, он готов был в этом поклясться, он побил и снял с поля минут за двадцать до того. Он сказал об этом Хэлибэту.

— Это был другой офицер, — ответил его противник. — Я думал, что вы забыли про этого. Я наблюдал и рассчитывал на это в течение последних тридцати минут.

Его грубое удовлетворение предстало без прикрас. Он наблюдал и надеялся. Победил его, — так майор говорил самому себе, — не в честной игре, а при помощи низкого и достойного сожаления преимущества, выразившегося в простом недосмотре. Чистейшем недосмотре. Он сам признал это.

Хэлибэт со вздохом облегчения поднялся, а майор механически собрал в кучу фигуры и побросал их, одну за другой в ящик.

— Еще много времени, — произнес победитель, посмотрев на часы. — Я отправлюсь сейчас же, но я хотел бы сначала умыться.

Майор поднялся и, в качестве хозяина, первым пошел наверх, в свою комнату, где налил противнику свежей воды. Хэлибэт с удовольствием умылся, тщательно расчесал волосы и бороду и, снова надев пиджак, попросил майора посмотреть, как тот сидит сзади.

Закончив свой туалет, он полюбовался на себя в зеркале, после чего степенно последовал вниз за хозяином дома. В передней он остановился и занялся платяной щеткой и шляпной подушечкой, скромно заметив своему приятелю, метавшему глазами молнии, что он должен использовать все шансы, а затем удалился.

Майор в этот вечер долго не ложился, дожидаясь новостей, но и на следующее утро к завтраку их все не было. Его нетерпение стало почти непереносимым, он возился с котлетой так долго, что кофе успел остыть. Затем схватив свой цилиндр он отправился к Хэлибэту, готовясь услышать самое худшее.

— Ну? — спросил он, пройдя вслед за приятелем в столовую.

— Я был там, — произнес Хэлибэт, указывая ему на стул.

— Могу я поздравить вас?

— Как вам сказать, я не знаю, — был ответ, — быть может, пока еще нет…

— Что вы хотите этим сказать? — произнес майор раздраженно.

— Дело в том, — сказал Хэлибэт, — что она отказала мне, но так мило и деликатно, что я почти не заметил этого. Действительно, в первый момент я едва сообразил, что это отказ.

Майор поднялся и, бросив сочувственный взгляд на своего бедного приятеля, похлопал и погладил его дружески по плечу.

— Она великолепная женщина, — продолжал Хэлибэт.

— Украшение своего пола, — заметил майор.

— Так рассудительна, — пробормотал отвергнутый.

— Хорошие женщины всегда таковы, — произнес майор решительно. — Думаю, что мне не следует беспокоить ее сегодня, Хэлибэт, а?

— Нет, я полагаю, — произнес Хэлибэт выразительно.

— Попробую свое счастье завтра, — сказал майор.

— Прошу прощения… — произнес Хэлибэт.

— А? — спросил майор, пытаясь выглядеть озадаченным.

— Вы забываете условия игры, — ответил Хэлибэт. — Вы должны сначала получить мое разрешение.

— Ну, милейший, — произнес майор, смеясь, — я не намерен оскорблять вас, испрашивая вашего великодушного разрешения в подобном случае. Нет, нет, Хэлибэт, старый дружище, я слишком хорошо вас знаю.

Он говорил искренне, но в его голосе появилась беспокойная нотка.

— Мы должны придерживаться условий, — сказал Хэлибэт медленно, — и я хочу поставить вас в известность, Брилл, что намерен возобновить атаку.

— В таком случае, милостивый государь, — произнес майор, вставая, — вы вынуждаете меня сказать, откладывая в сторону всякую скромность, что, по моему убеждению, миссис Риддл не пожелала иметь с вами ничего общего потому, что она думает, что кто-то другой собирается сделать подобное предложение.

— Я так и подумал, — произнес Хэлибэт просто, — но видите ли, раз вы так загадочно, так необъяснимо для миссис Риддл выбыли из соревнования, то, быть может, если я буду деликатно настойчив, она выберет меня.

Майор вскочил со стула и сверкнул на него глазами.

— Если вы не будете осторожны, старина, — произнес мягко Хэлибэт, — вы лопните.

— Деликатно настойчив, — повторил майор, пристально смотря на него, — деликатно настойчив…

— Вспомните Брюсса и его паука,[11] — улыбнулся Хэлибэт.

— Но вы же не собираетесь делать предложение этой бедной женщине девять раз? — вскричал его раздраженный приятель.

— Полагаю, что в этом не будет необходимости, — был ответ, — но, если это случится, то могу заверить вас, мой дорогой Брилл, что я не собираюсь быть выброшенным за борт благодаря какому-то пауку.

— Но подумайте о ее чувствах! — ахнул майор.

— Я подумал, — ответил тот, — и я убежден, что позже она поблагодарит меня за эту настойчивость. Видите ли, Брилл, вы и я — единственные подходящие здесь для нее люди, а теперь, когда вы находитесь вне этого соперничества, она, безусловно, рано или поздно согласится.

— Но будьте добры сказать, как долго мне придется ждать? — спросил майор, с трудом сдерживая себя.

— Не могу сказать, — ответил Хэлибэт, — но я полагаю, что вам вообще не имеет смысла ждать. Если я увижу, что миссис Риддл ждет вас, то я намекну ей о безнадежности этого.

— Вы настоящий Мефистофель, милостивый государь! — крикнул разъяренный майор.

Хэлибэт поклонился.

— Стратегия, мой дорогой Брилл, — произнес он, улыбаясь, — стратегия. Зачем вам теперь напрасно тратить свое время? Почему не сделать счастливой какую-нибудь другую женщину? Почему вам не попробовать поухаживать за ее подругой мисс Филпоттс? Я уверен, что любое небольшое содействие…

Вид майора был так страшен, что фраза осталась незаконченной, а мгновение спустя говоривший остался один, наблюдая за своим разгневанным приятелем, который в бешенстве шел по дорожке, сбивая тростью цветы герани на своем пути.

Мистер Джордж Буртон, моряк в отставке с пенсией, сидел у двери своей квартиры, благодушно и безмятежно любуясь морем. Лето только что начиналось, и воздух был густо напоен ароматом многочисленных цветов; трубка м. Буртона была пуста и остыла, а кисет его с табаком остался в доме. Удостоверившись в этом, он тихонько покачал головой и, уступая убаюкивающему влиянию глубокой тишины и спокойствия всего его окружающего, отложил в сторону бесполезную трубку и задремал.

Разбудил его полчаса спустя звук шагов. Высокий, крепко сложенный мужчина подходил к нему по дороге из города, и м. Буртон, сонно поглядывая на него, старался припомнить, где он видал его прежде. Но даже когда незнакомец остановился над ним, глядя на него с улыбкой, память упорно отказывалась сослужить ему службу, и он сидел, выпучив глаза на красивое бритое лицо с маленькой бахромой седеющих бакенбард, в ожидании разъяснения.

— Джордж, дружище! — сказал незнакомец, хлопнув его изо всей силы по плечу. — Как поживаешь?

— Чор… то-есть, Бог мой, — сказал м. Буртон поправившись. — Неужели это Джо Стайль? А я и не узнал тебя без твоей бороды!

— Да, это я, — отвечал новоприбывший. — Я совершенно случайно узнал, где ты живешь, Джордж; я было предложил старому Дингелю повесить мою койку рядом с его на недельку или на две, а он сказал мне про тебя. Славное, спокойное местечко ваш Сикомб. А тебе посчастливилось получить пенсию, Джордж?

— Я заслужил ее, — резко сказал м. Буртон, которому послышалось что-то двусмысленное в замечании приятеля.

— Конечно, заслужил, — возразил м. Стайль. — Заслужил и я, да не получил. Ну, ну, плохое то сердце, которое ничему не радуется. А как насчет той выпивки, о которой ты прежде говаривал, Джордж?

— Тепер я почти совсем не пью, — отвечал хозяин дома.

— Я думал о себе, — сказал м. Стайль. — Терпеть не могу этой дряни, но доктор говорит что она мне необходима. Ты ведь знаешь, что такое эти доктора, Джордж?

М. Буртон не удостоил его ответом, но встал и ввел его в дом.

— Очень удобное помещение, Джордж, — заметил м. Стайль, одобрительно поглядывая вокруг себя. — Чистехонько и похоже на корабль. Я рад, что встретил старика Дингеля. Иначе, я пожалуй никогда бы и не увиделся с тобой, а ведь мы такие друзья!

Хозяин что-то пробурчал, вытащил из глубины маленького шкапчика бутылку виски и стакан и поставил их на стол. После некоторого колебания он достал и другой стакан.

— За наши благородные личности! — произнес м. Стайль с оттенком упрека в голосе. — И чтобы нам никогда не забывать старой дружбы.

М. Буртон поддержал тост.

— Я почти не знаю теперь, что это такое Джо, — сказал он медленно. — Ты не поверишь как скоро можно потерять вкус к водке.

М. Сталль отвечал, что верит ему на слово.

— У вас тут есть кое-где маленькие порядочные трактирчики, — заметил он. — Я проходил мимо одного, называется "Петух с цветком". Недурненькое, уютное местечко, чтобы провести вечерок.

— Я никогда туда не хожу, — поспешно сказал м. Буртон. — Я… один мой друг не любит трактиров.

— Да что это он? — тревожно осведомился его приятель.

— Это… это она, — несколько смущенно пояснил м. Буртон.

М. Стайль откинулся на спинку стула и поглядел на него с изумлением. Затем, опомнившись, он протянул руку за бутылкой.

— Выпьем за ее здоровье! — проговорил он густым басом. — Как ее зовут?

— Мистрис Доттон, — был ответ.

М. Стайль, приложив руку к сердцу, выпил за нее с чувством; потом, снова наполнив стакан, выпил еще за "счастливую парочку".

— Она очень строга насчет питья, — сказал м. Бургон, глядя на происходившее довольно сурово.

— А есть… того? — спросил м. Сгайль, хлопнув себя по карману, где ничто не звякнуло в ответ.

— Она зажиточна, — неловко отвечал хозяин. — У нее маленькая бумажная лавочка в городе; старинное, верное дело. Она из методисток и очень строгой нравственности.

— Как раз то, что тебе нужно, — заметил м. Стайль, ставя стакан на стол. — А что ты скажешь насчет прогулки?

М. Буртон изъявил согласие и, спрятав черную бутылку обратно в шкап, повел своего товарища вдоль прибрежных утесов к городу, отстоявшему в полумиле от их местечка. Дорогой м. Стайль развлекал его рассказами о приключениях, бывших с ним с тех пор, как они расстались. Особенная развязность в обращении и напыщенность манер объяснялись им тем, что он был одно время на сцене.

— Только выходные роли, — проговорил он, покачивая головой. — Единственная разговорная роль, какую я когда-либо исполнял, состояла в кашле. Ах, если бы ты только слышал этот кашель, Джордж!

М. Буртон вежливо выразил свое сожаление и посмотрел на приятеля с беспокойством. М. Стайль, все еще покачивая головой над не успешностью своей карьеры, очевидно держал путь прямо на "Петуха с цветком".

— Только выпить стакан пивка, — пояснил он, но, войдя в трактир, передумал и потребовал виски. М. Буртон, жертвуя своим принципом давнишней дружбе, также выпил с ним. Внутренность трактира как нельзя более оправдывала мнение м. Стайля об его уютности, и минут через десять он был уже в наилучших отношениях с постоянными посетителями. В эту маленькую, старомодную зальцу с ее громко тикающими часами, ее плетеными стульями и потрескавшимся кувшином для воды, наполненном розами, он внес атмосферу оживления большего города и рассказы о виденных им заморских больших городах. Его начали угощать, и м. Буртон, довольный приемом, оказанным его приятелю, также разделил с ним угощение, хотя и более умеренно. Пробило девять часов прежде, чем они собрались уходить, и то только по просьбе хозяина.

— Славные ребята, — проговорил м. Стайль, переваливаясь через порог на тихий, прохладный вечерний воздух. — Ухвати-ка меня… за руку, Джордж. Поддержи меня… немного.

М. Буртон исполнил желание товарища, и тот, успокоившись насчет своей устойчивости, затянул песню. Он пропел громогласно несколько куплетов из новейшей комической оперы, а затем, снова обратившись к м. Буртону, чтобы тот смотрел в оба и не давал ему споткнуться, пустился в пляс, тяжело передвигая ноги.

М. Буртон, добросовестно поддерживая его, принужден был поспевать за ним, бросая в то же время тревожные взгляды вдоль пустынной дороги. Налево от них морской прибой тихо плескался под утесами на песчаной отмели; направо были разбросаны два или три домика, у дверей которых появлялись изредка то тот, то другой из их обитателей, и с немым изумлением следили за происходившим.

— Пляши же, Джордж, — сказал м. Стайль: находивший своего приятеля скорее помехой для своих движений.

— Шт!.. перестань!.. — бешено прошипел м. Буртон, заметивший вдруг женскую фигуру, выходившую из освещенной двери одного домика и очевидно прощавшуюся с его хозяевами.

М. Стайль ответил ему оглушительным ревом и м. Буртон, отчаянно прильнув к своему отплясывающему приятелю, из опасения чего-нибудь еще худшего, мог только бросить умоляющий взгляд на м-сс Доттон, пока они протанцовывали мимо нее. Было еще достаточно светло для того, чтобы можно было различить выражение ее лица, и он доставил веселого м. Стайля домой в расположении духа, отнюдь не соответствовавшем тем прыжкам и телодвижением, которые поневоле пришлось ему выделывать.

Обращение его за завтраком на следующее утро было так неприветливо, что м. Станль, вставший свежий как маргаритка, и уже прогулявшийся по утесам, чтобы подышать морским воздухом, даже несколько обиделся.

— Ты ступай и повидайся с ней, — сказал он тревожно. — Не теряй ни минуты. Объясни ей, что это действие морского воздуха на старый солнечный удар.

— Она не так глупа, — мрачно возразил м. Буртон.

Он молча докончил свой завтрак и, оставив объятого раскаянием м. Стайля сидящим на пороге с трубкой, отправился к вдове, обдумывая дорогой как бы лучше объяснить ей все происшедшее. Покрытое свежим румянцем лицо м-сс Доттон изменилась, когда он вошел в лавку, и ее все еще красивые глаза взглянули на него с презрительным вопросом.

— Я… я видел вас вчера вечером, — робко начал м. Буртон.

— Я также вас видела, — сказала м-сс Доттон. — Сначала я не поверила своим глазам.

— Это был мой старый корабельный товарищ, — сказал м. Буртон. — Мы не видались с ним несколько лет, и свидание так на него подействовало.

— В самом деле? — произнесла вдова. — И свидание, да и "Петух с цветком" также. Я уже об этом слышала.

— Он непременно хотел пойти, — проговорил несчастный.

— Вам незачем было идти, — был резкий ответ.

— Я принужден был идти, — сказал м. Буртон, с трудом переводя дух. — Он… он старый мой начальник, и я нарушил бы дисциплину, если б отказал.

— Начальник? — повторила м-сс Доттон.

— Старый мой адмирал, — сказал м. Буртон, опять едва не поперхнувшись. — Вы слыхали, как я рассказывал про адмирала Петерса?

— Адмирал? — проговорила изумленная вдова. — И так ведет себя!

— Это настоящий, старый морской волк, — сказал м. Буртон. — Он гостит у меня, но конечно не хочет, чтобы знали, кто он. Я не мог отказать выпить с ним. Он мне приказал так сказать.

— Да, пожалуй что и так, — проговорила м-сс Доттон, смягчаясь. — И как подумаешь, что он гостит у вас!

— Он приехал вчера вечером на денек, но я думаю, что он уедет домой через час или два, — сказал м. Буртон, нашедший теперь прекрасное оправдание для ускорения отъезда приятеля.

Лицо м-сс Доттон омрачилось.

— Право, — прошептала она, — как бы мне хотелось его видеть! Вы столько мне про него рассказывали. Если он уедет не так скоро, и если вам вздумается зайти с ним ко мне сегодня вечерком, я буду очень рада.

— Я скажу ему, — отвечал м. Буртон, удивляясь внезапной перемене в ее обращении.

— Вы, кажется, говорили когда-то, что он дядя лорда Букфаста? — осведомилась м-сс Доттон как бы случайно.

— Да, — сказал м. Буртон с совершенно излишней угрюмостью в тоне. — Говорил.

— И подумать только, что адмирал живет у вас! — снова воскликнула м-сс Доттон.

— Настоящий старый морской волк, — повторил м. Буртон, — и кроме того, он не хочет, чтобы об этом узнали. Это секрет между нами тремя, мистрисс Доттон.

— Конечно, — согласилась вдова. — Можете передать адмиралу, что я не скажу ни одной живой душе, — прибавила она жеманясь.

М. Буртон поблагодарил ее и поспешил удалиться из опасения, как бы м. Стайль не вздумал последовать за ним, прежде чем узнает о своем внезапном повышении. Однако он нашел его по-прежнему мирно сидящим с трубкой на пороге дома.

— Я пробуду у тебя недельку или две, — с живостью сказал м. Сгайль, как только приятель рассказал ему в чем дело. — Тебе принесет огромную пользу, если увидят, что ты в дружеских отношениях с адмиралом, а я при случае замолвлю за тебя доброе словечко.

М. Буртон покачал головой.

— Нет, она может догадаться, — сказал он медленно. — Я думаю, что тебе лучше всего будет отправиться домой после обеда, Джо, и может быть заглянуть к ней по дороге, на минуту. Ты и в полчаса мог бы многое сказать про меня.

— Нет, Джордж, — отвечал м. Стайль улыбаясь с величайшим благодушием. — Если уж я принимаюсь за дело, то не стану делать кое-как. К тому же, роль адмирала хорошая, разговорная роль. Желал бы я знать, можно ли мне подражать в разговоре старому Петерсу?

— Конечно нет, — сказал встревоженный м. Буртон. — Ты не знаешь, как она строга и щепетильна.

М. Стайль вздохнул и сказал, что постарается сделать все возможное и без этого. Он провел большую часть дня с трубкой на берегу моря, а когда настал вечер, выбрился очень тщательно и усиленно вычистил свой саржевый костюм, приготовляясь к визиту.

М. Буртон совершил церемонию представления довольно неловко. М. Стайль принял величественный вид, имевший в себе немало достоинства; м-сс Доттон, в черном шелковом платье и брошке-камее, принадлежавшей еще ее матери, выглядела также не менее важно, и м. Буртон ощутил странное чувство неравенства по отношению к ним.

— Эта комната слишком мала, чтобы принимать вас в ней, адмирал Петерс, — сказала вдова, предлагая ему стул.

— Но она удобна, сударыня, — сказал м. Стайль, бросая одобрительный взгляд вокруг себя. — Вот посмотрели бы вы на некоторые дворцы, в которых я бывал за границей! Все напоказ, и никакого удобства. Ни одного покойного кресла во всей зале. А что касается до антимакассаров…

— Вы долго здесь пробудете, адмирал Петерс? — осведомилась сильно польщенная хозяйка.

— Сам еще не знаю, — был ответ. — Я намеревался сначала только заехать к моему честному, старому приятелю, Буртону — лучший человек в моем экипаже, — но он так гостеприимен, упрашивает меня прогостить у него несколько недель.

— Но адмирал говорит, что должен ехать завтра утром, — твердо вмешался м. Буртон.

— Если не получу за завтраком письма, Буртон, — безмятежно возразил м. Стайль.

М. Буртон покосился на него с таким видом, который имел в себе несомненные мятежнические задатки.

— О, надеюсь, что вы его получите, — проговорила вдова.

— Думаю, что получу, — сказал м. Станль, обмениваясь взглядами с приятелем. — Одно, что может помешать, это мои родственники; они непременно хотят, чтобы я ехал с ними к лорду Туфтону, в его имение.

М-сс Доттон просто дрожала от радости, что находится в обществе человека, имеющего таких знакомых. — Какая должна быть для вас разница, — прошептала она. — Роскошная жизнь на берегу, после всех опасностей на море!

— А, — сказал м. Стайль, — правда, правда!

— Страшные сражения! — проговорила м-сс Доттон, закрывая глаза и содрогаясь.

— К ним легко привыкаешь, — просто отвечал герой. — Кажется, что самое жаркое дело, в котором я участвовал, было при бомбардировке Александрии. Я стоял один. Все люди, которые не были еще убиты, разбежались, и бомбы лопались вокруг меня словно… словно фейерверк.

Вдова всплеснула руками и опять содрогнулась.

— Я стоял как раз за ним, ожидая его приказаний, — сказал м. Буртон.

— Вы? — резко проговорил м. Стайль. — Вы? Я что-то не помню этого, Буртон.

— Как? — сказал м. Буртон, слабо усмехаясь. — Я стоял прямо позади вас, сэр. Если вы припомните, сэр, я еще сказал вам, что дело порядочно жаркое?

М. Стайль сделал вид, что соображает.

— Нет, Буртон, — сказал он сурово. — Нет, насколько память мне не изменяет, я был там один.

— Осколком ядра с меня даже сорвало шляпу, сэр, — упорствовал м. Буртон, делая похвальные усилия, чтобы сдержать свою злость.

— Довольно, старик, — сказал м. Стайль резко. — Ни слова более, вы забываетесь!

Он обратился к вдове и начал опять болтать о своих "родственниках", чтобы отвлечь ее внимание от м. Буртона, которого, казалось, вот, вот хватит апоплексический удар, или же он лопнет от ярости, что было бы одинаково неприятно.

— Мои родственники слыхали про Буртона, — сказал он, бросая украдкой взгляд на этого обиженного джентльмена, чтобы видеть, начинает ли он приходить в себя. — Действительно, — он часто разделял со мной опасность. Мы с ним бывали не раз в довольно тесных переделках. Помните те две ночи, которые мы с вами провели, спрятавшись в трубе дворца Занзибарского Султана, Буртон?

— Еще бы не помнить! — скал м. Буртон, немного оправившись.

— Залезли в такую тесноту, что едва могли дышать, — продолжал м. Стайл.

— Пока я жив, никогда этого не забуду, — сказал м. Буртон, который думал, что приятель хочет загладить перед ним свою недавнюю вину.

— О, расскажите мне это, адмирал Петерс! — вскричала м-сс Доттон.

— Наверно Буртон вам уже рассказывал? — сказал м. Стайль.

— Никогда не промолвил ни слова, — отвечала вдова, глядя с упреком на сбитого с толку Буртона.

— Так расскажите же теперь, Буртон, — сказал м. Стайль.

— Вы рассказываете лучше меня, сэр, — отвечал тот.

— Нет, нет, — сказал м. Стайль, изобретательность которого подчас изменяла ему. — Рассказывайте вы. Это ваш рассказ.

Вдова смотрела то на того, то на другого.

— Скорее ваш, сэр, — сказал м. Буртон.

— Нет, я не расскажу, — сказал м. Стайль. — Это было бы несправедливо по отношению к вам, Буртон. Я совсем упустил это из виду, когда начал. Конечно, вы были тогда еще молоды…

— Я не сделал ничего такого, чего бы следовало стыдиться, сэр, — проговорил м. Буртон, трясясь от ярости.

— А для меня будет очень жестоко, если я ничего не услышу, — сказала м-сс Доттон с самым своим обворожительным видом.

М. Стайль бросил на нее выразительный взгляд и, поджав губы, кивнул по направлению к м. Буртону.

— Во всяком случае, вы также были со мной в трубе, сэр, — сказал этот злополучный господин.

— Да, — возразил тот строго, — но для чего я там был, старик?

М. Буртон не в силах был отвечать; он мог только вытаращив на него глаза, вне себя от бешенства.

— Для чего же вы там были, адмирал Петерс? — осведомилась вдова.

— Я был там, сударыня, — внушительно отвечал невозможный м. Стайль, — я был там, чтобы спасти жизнь Буртону. Я никогда не покидал своих людей в опасности, никогда. В какие бы переделки они ни попадали, я всегда употреблял все усилия, чтобы вытащить их оттуда. До меня дошел слух, что Буртон задыхается в трубе дворца любимой жены султана, и я…

— Любимой… жены… султана? — проговорила, м-сс Доттон, едва переводя дыхание и вытаращив глаза на м. Буртона, который как то бессильно съежился на своем стуле и глядел разинув рот, в немом изумлении, на изобретательного м. Стайля. — Бог мой! Я… я никогда не слыхивала ничего подобного. Ну, должна сказать, что я удивлена!..

— И я также, — прохрипел м. Буртон. — Я… я…

— Как же вы спаслись, адмирал Петерс? — спросила вдова, отворачиваясь с негодованием от легкомысленного Буртона.

М. Стайль покачал головой.

— Рассказать вам это, значило бы замешать в дело французского консула, — сказал он мягко. — Мне не следовало вовсе упоминать об этом приключении. Буртон был, оказывается, благоразумнее меня.

Вдова пробормотала что-то в знак согласия и снова окинула прозаическую фигуру своего прежнего поклонника взглядом, полным презрительного любопытства. С некоторой нерешительностью она пригласила адмирала поужинать у нее, и была, видимо, в восторге, когда он согласился.

М. Стайль вполне наслаждался своей ролью адмирала, сожалея единственно только о том, что не было тут какого-нибудь опытного театрального режиссера, чтобы видеть, как он ее проводит. По мере того, как вечер приближался к концу, важность его все увеличивалась; от добродушного протежирования злосчастного Буртона он перешел мало помалу к строгости, и начал уже даже прикрикивать на него. А раз, когда он спросил у него, имеет ли он намерение ему противоречить, выражение его лица было так страшно, что хозяйка побледнела и вся затряслась от волнения.

У м. Буртона, в свою очередь, было такое же выражение лица, когда они сошли с крыльца м-сс Доттон, и он в откровенных, выразительных словах спросил у м. Стайля, что означает его поведение?

— Трудная была роль, — Джордж, — возразил тот. — Нам следовало бы сначала немного прорепетировать ее. Я сделал все, что мог.

— Все, что мог? — яростно закричал м. Буртон. — Врал на меня неизвестно что, и командовал, словно мальчишкой!

— Мне пришлось исполнять роль без всякой подготовки, Джордж, — повторил м. Стайль твердо. — Ты сам прежде всего вовлек себя в затруднение, назвав меня адмиралом. В следующий раз я постараюсь сделать лучше.

М. Буртон с злобной гримасой отрезал, что никакого следующего раза не будет, но м. Стайль на это только улыбнулся, как человек, несравненно лучше осведомленный. Не слушая равно ни намеков, ни даже просьб отправиться поискать себе потехи куда-нибудь в другом месте, он продолжал жить у товарища, и тому вскоре пришлось испытать все неудобства и невзгоды, обыкновенно обильно усеивающие путь лжеца.

Когда они опять посетили вдову, возникло новое осложнение: всякому даже самому поверхностному наблюдателю, стало бы очевидно, что она и м. Стайль пришлись сильно по вкусу друг другу. Они тут же начали обмениваться нежными взглядами, а в третье посещение м. Буртону пришлось быть изумленным и скандализованным свидетелем сильнейшего и самого определенного флирта. Отчаянная попытка с его стороны перевести разговор на более безопасную и, по его мнению, более подходящую тему, только подчеркнула его поражение. Ни тот, ни другая не обратили на него никакого внимания, и, минуту спустя, м. Стайль назвал вдову "дерзкой плутовкой" и сказал, что она напоминает ему герцогиню Марфорд.

— Было время, когда я считал ее самой прелестной женщиной в Англии, — сказал он выразительно.

М-сс Доттон наивно улыбалась и опускала глазки. М. Стайль придвинул свой стул поближе к ней и взглянул на приятеля.

— Буртон, — сказал он.

— Сэр? — огрызнулся тот.

— Сбегайте домой и принесите мне мою трубку, — сказал м. Стайль. — Я забыл ее на камине.

М. Буртон колебался, и так как вдова случайно смотрела в другую сторону, он погрозил кулаком своему высшему начальству.

— Ну, скорее, — произнес м. Стайль повелительно.

— Очень сожалею, сэр, — сказал м. Буртон, несчастное положение которого сделало его находчивым, — но я разбил ее.

— Разбил? — повторил тот.

— Да, сэр, — сказал м. Буртон. — Я уронил ее на пол и нечаянно наступил на нее; раздробил на мелкие кусочки.

М. Стайль выбранил его как следует за его небрежность и спросил, знает ли он, что эта трубка — подарок итальянского посланника?

— Буртон всегда был неловок, — сказал он, обращаясь к вдове. — Когда он был со мной на "Разрушителе", его так и звали "Буртон-Увалень"; это было его постоянное прозвище.

И во весь остальной вечер он то говорил комплименты вдове, то рассказывал анекдоты про Буртона, которые все имели целью выставить в нелестном свете его ум и поведение. И несчастная жертва, после двух или трех бесплодных попыток к противоречию, могла только молча и бессильно злиться, видя пристрастное ослепление хозяйки дома. Едва только они успели выйти на улицу, как его долго сдерживаемое раздражение вылилось в целом потоке ругательств по адресу бессовестного товарища.

— Не могу же я изменить того, что я красив, — возразил тот, самодовольно ухмыляясь.

— Твоя красота не повредила бы никому, — сказал м. Буртон, скрипящим голосом. — Все дело в этом адмиральстве. Оно вскружило ей голову.

М. Станль улыбнулся.

— Она, конечно, скажет "да", как только я этого захочу, — заметил он. — И помни, Джордж, что твой прибор всегда будет накрыт у нас, когда бы тебе ни вздумалось зайти.

— О, в самом деле! — возразил м. Буртон с злобной усмешкой. — Но представь себе, что я не далее как завтра утром расскажу ей всю правду насчет тебя. Если уж она не может достаться мне, то пусть же и тебе не достается!

— Да, это повредит и твоим шансам, — сказал м. Стайль. — Она никогда не простит тебе, что ты ее так одурачил. А пожалуй и жаль будет, что мы не получим ее, ни тот, ни другой.

— Ты змея! — дико закричал м. Буртон. — Змея, которую я отогрел на своей груди!

— Ну, к чему говорить такие неделикатные вещи, Джордж, — с упреком сказал м. Стайнь, останавливаясь у двери их дома. — Сядем-ка лучше, да обсудим все потихоньку.

М. Буртон вошел вслед за ним в комнату и расположился на первом попавшемся стуле, в ожидании.

— Она очевидно увлечена мной, — медленно начал м. Стайль. — Очевидно также, что если ты скажешь ей правду, это может испортить мои шансы. Не говорю, чтобы испортило их наверно, но может испортить. А раз как дело обстоит так, я согласен уехать отсюда не повидавшись с ней, завтра же утром с 6 часовым поездом, если только мне дадут настоящую цену.

— Настоящую цену? — повторил м. Буртон.

— Конечно, — невозмутимо отвечал ничем не смущающийся м. Стайль. — Она еще женщина ничего себе — для ее лет — да и лавчонка тоже недурненькая.

М. Буртон, скрывая свою злость, сделал вид, что размышляет. — Если полсоверена… — сказал он наконец.

— Пол-дурака! — нетерпеливо прервал м. Стайль. — Мне нужно десять фунтов. Ты только что получил свою пенсию, а кроме того, ты всегда был бережлив и, наверно, откладывал.

— Десять фунтов! — проговорил м. Буртон задыхаясь. — Или ты думаешь, что у меня в саду золотые рудники? М. Стайль откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

— Я не уступлю ни копейки, — сказал он твердо. — Десять фунтов и билет на обратный проезд. Если же ты будешь ругаться, то я назначу двенадцать.

— Что же я объясню м-сс Доттон? — спросил м. Буртон, после четверти часа напрасных пререканий.

— Все, что хочешь, — отвечал его великодушный приятель. — Скажи ей, что я помолвлен с своей двоюродной сестрой, и что наша свадьба откладывается только вследствие моего эксцентричного поведения. И еще можешь сказать, что произошла эта эксцентричность от осколка бомбы, ранившей меня в голову. Наговори сколько хочешь вранья; я никогда уже сюда не вернусь, и обличать тебя не буду. А если она будет стараться разузнать что-нибудь про адмирала, то напомни ей, что она обещала сохранить его приезд в тайне.

Более часа м. Буртон просидел неподвижно на месте, обсуждая выгоды и невыгоды предложенной ему сделки, и наконец — так как м. Стайль решительно ни на что другое не соглашался — ударил с ним по рукам и отправился спать в состоянии духа, граничащем с помешательством и готовностью убить человека.

Он поднялся на следующее утро очень рано, и, отвечая как можно резче и короче на все замечания м. Стайля, который был в прекрасном настроении, отправился с ним на вокзал, чтобы увериться в его отъезде.

Утро было прелестное, ясное и прохладное, и несмотря на все постигшие его невзгоды, расположение духа м. Буртона начало проясняться при мысли о близком освобождении. Омрачилось оно снова только при входе в кассу вокзала, когда бессовестный м. Стайль решительно потребовал билет 1 класса.

— Где же видано, чтоб адмирал ехал в третьем! — заметил он с негодованием.

— Но ведь никто не знает, что ты адмирал! — убеждал м. Буртон, стараясь подделаться ему в тон.

— Нет, но я чувствую себя адмиралом, — сказал м. Стайль, ударяя себя но карману. — Мне всегда любопытно было узнать, как чувствуют себя люди, едущие в 1 классе. Да и кроме того, ты можешь это сказать м-сс Доттон.

— Я мог бы ей сказать и так, — заметил м. Буртон.

М. Стайль сделал вид, будто сильно возмущен этими словами, и так как времени оставалось уже немного, то м. Буртон, пыхтя и отдуваясь так, что почти не мог выговорить ни слова, купил билет 1 класса и проводил путешественника до вагона.

М. Стайль уселся подле окна и, удобно откинувшись на спинку дивана, протянул ноги на противоположное сиденье. Прозвучал звонок, и дверцы вагонов захлопнулись.

— Ну, прощай, Джордж, — сказал путешественник, высунув голову в окно. — Очень приятно провел у тебя время.

— Счастливо отделался! — бешено пробормотал м. Буртон.

М. Стайль покачал головой.

— Я уступаю тебе дешево, — проговорил он медленно. — Если б только не одно маленькое обстоятельство, непременно сам бы заполучил вдову.

— Какое такое маленькое обстоятельство? — спросил м. Буртон, когда поезд уже тронулся.

— Жена моя! — отвечал м. Стайль, и широкая улыбка расплылась по его лицу. — Я женат! Ну, прощай, Джордж. Не забудь поклониться от меня, когда зайдешь.

Один из самых старых обитателей Клейбери сидел под вывеской трактира "Цветная Капуста" и ласковыми, но уже совсем потускневшими глазами смотрел в сторону деревенской улицы.

— Нет, жители Клейбери плохие эмигранты, — сказал он наконец, обращаясь к молодому туристу, сидевшему в тени за кружкой пива. — Они знают, что, куда бы они ни забрались, им нигде не найти такого местечка, как наша деревня.

Он сделал последний глоток пива и так долго сидел с закинутой назад головой и приставленной к губам кружкой, что молодой человек догадался, в чем дело, и, сильно покраснев, попросил позволения вновь налить пива.

— Изредка некоторые из наших жителей отправлялись в дальние страны, — продолжал старик, попивая свежее пиво и стараясь ставить кружку так, чтобы собеседник без особенного затруднения мог видеть, насколько убавляется пива, — но, правду сказать, они все возвращались домой и пеняли на себя, что уходили. Единственный человек, который, как я слышал, эмигрировал удачно и даже нажил себе на чужой стороне большое состояние, это двоюродный дед Генри Уокера, по имени Иосия Уокер; но он родом не из Клейбери. Он разбогател в Австралии, где занимался овцеводством. Ему очень хорошо живется: он не может даже найти минуты времени, чтобы ответить на одно из писем, которые ему посылал Генри Уокер, когда у него не было ни гроша.

Генри Уокер слышал рассказы о богатом деде от одного из своих родственников, живших в Лондоне, и постоянно говорил о нем с нами здесь, в трактире "Цветная Капуста". Он любил рассуждать о том, как распорядится своими деньгами старик, и кому они достанутся после его смерти.

Когда лондонский родственник умер, Генри перестал получать вести о своем деде, но его мучила мысль, что старик отправится на тот свет и оставит деньги посторонним людям. Он даже похудел от беспокойства и собрался было эмигрировать в Австралию сам, но затем последовал совету Билля Чемберса, и, вместо того, чтобы ехать так далеко, написал деду письмо, еще раз напомнив ему, что он уже стар, живет одиноко на чужбине, и что ему лучше было бы приехать к Клейбери и поселиться у своего внука, который нежно любит его.

Это было хорошее, ласковое письмо, и все, кто читал его, пожимали руку Генри Уокеру. Там были даже тексты из Священного Писания, чтобы все вышло торжественнее. Оно было написано на ярко-красной бумаге с крайчиком цвета поджаренной корки и вложено в зеленый конверт. Билль Чемберс говорил, что только человека с каменным сердцем не растрогает такое письмо.

Четыре месяца спустя, Генри Уокер получил ответ от своего деда. Письмо было очень любезно. Дед благодарил Генри за приглашение, соглашался с тем, что он уже стар, и писал, что в конце-концов он, может быть, и вернется в Англию, так как ему приятнее умереть на родине. Он обещал, если вернется, непременно навестить своего двоюродного внука, Генри Уокера.

Мы все думали, что наследство уже за Генри Уокером, но Боб Претти, довольно дрянной малый, употреблявший все усилия к тому, чтобы испортить хорошую репутацию нашей деревни, сунулся со своим носом в это дело и сказал:

— Я только тогда поверю, что он вернется на родину, когда увижу его своими глазами. По-моему, он отправился в Австралию, чтобы избавиться от тебя, Геири.

— Он уехал туда, когда меня еще и на свете не было, — ответил Генри Уокер.

— Он прекрасно знал твоего отца, — опять сказал Боб Претти, — и поэтому не желал подвергать себя опасности, оставаясь здесь.

Боб и Генри перебранились, и с тех пор каждый раз, как Боб встречал Уокера, он спрашивал его о здоровье дедушки, как будто тот жил уже у Генри.

— Ты должен почаще водить гулять старика, Генри, — говорил он, — ему вредно сидеть взаперти, да еще в таком доме, как твой.

Генри Уокер не знал, что отвечать Бобу, и выходил из себя от злости. Он начал бояться, что дед никогда не вернется в Англию, и сердился, если кто-нибудь при нем произносил слово "дед".

Прошло полгода с тех пор, как он получил письмо из Австралии. Однажды вечером он сидел с нами здесь, в "Цветной Капусте". Вдруг Дикки Вид, портной, обратившись к Бобу Претти, спросил:

— Что это за старик поселился у тебя, Боб?

Боб осторожно опустил кружку на стол и обернулся к нему.

— Старик? — медленно проговорил он. — О чем это ты говоришь?

— Да о старике с седыми бакенбардами и крикливым голосом! — ответил Дикки Вид.

— Тебе это приснилось, — сказал Боб, принимаясь за пиво.

— Я также видел его, Боб, — сказал Билль Чемберс.

— А! И ты его видел! — закричал Боб, изо всей силы хлопнув кружкой по столу. — Как вы смеете ходить вокруг моего дома и шпионить? Что вам нужно?

— Шпионить? — разинув от удивления рот, спросил Билль Чемберс. — Да я вовсе не шпионил. Право, можно подумать, что ты, Боб, сделал что-нибудь дурное, и тебе нас стыдно.

— Смотри лучше за собой, а до меня тебе нет дела, — с бешенством ответил Боб.

— Я проходил мимо его дома, — обращаясь к нам сказал Билль Чемберс, — и вдруг вижу, что у окна их спальни сидит старик. Я остановился и начал раздумывать, кто бы это мог быть. В это время его оттащили от окна. Я видел его так же ясно, как вообще вижу все, что делается вокруг меня. Он высокого роста и одет очень неопрятно.

— Кроме того, он кашляет так, как будто его конец уже близок, я сам слышал это, — заметил Дикки Вид.

— Мало ли, что тебе приходилось слышать, Дикки, — сказал Боб портному. — Одну только вещь тебе никогда не приходилось слышать, да и не придется услышать: доброго слова о самом себе.

Он опрокинул стул, попавшийся ему на дороге, и вышел из трактира такой злой, каким мы его еще не видывали. Но удивительнее всего было то, — я могу подтвердить это, так как сам видел, — удивительнее всего, что он оставил почти полной свою кружку.

— Он что-то замышляет. — сказал Сем Джонс, глядя ему вслед. — Помяните мое слово!

Но мы никак не могли сообразить, что случилось. Несколько дней подряд все бегали смотреть на дом Боба, как на диковинку. Прохожие останавливались под окнами, дети играли у крыльца и не спускали глаз с двери. Наконец, любопытные увидели старика: он сидел у окна и странно на всех поглядывал. Распространился слух, что это несчастный бродяга, которого Боб Претти встретил на улице и из жалости приютил у себя, но стеснялся говорить о добром деле, боясь, что над ним будут смеяться.

Никто, разумеется, этому не поверил а дело становилось все удивительнее. Раз или два старик выходил гулять, но его всегда сопровождали Боб или его жена, а когда кто-нибудь пытался с ним заговорить, они отвечали, что он глух и спешили увести его. Но вот однажды вечером Дикки Вид ворвался как сумасшедший сюда в трактир с такой новостью, от которой у нас захватило дух.

— Я только что с почты, — кричал он. — Там получено письмо на имя старика, который поселился у Боба Претти! Что вы об этом думаете?

— Если бы ты мог нам сказать, что написано в этом письме, то тебе было бы чем похвастать, — сказал Генри Уокер.

— Мне этого вовсе не надо знать, — ответил ему Дикки Вид; — с меня достаточно было увидеть имя на конверте. Я еле поверил своим глазам, но вот что на нем было написано: "Мистеру Иосии Уокеру". Я видел это так же хорошо, как вижу сейчас носы на ваших лицах.

Мы, понятно, сейчас же смекнули, в чем было дело, и удивлялись, что раньше ничего не понимали. Все молча начали слушать Генри Уокера, начавшего ругать негодяя, который украл у него деда. Три раза Смит, содержатель трактира, говорил: "Тише!" На четвертый раз он вытолкал Генри Уокера за дверь и предложил ему остаться там, пока тот не выкричится и не потеряет голос.

Генри Уокер постоял на улице пять минут, а затем вернулся в трактир посоветоваться с нами. Он думал, что Боб, воспользовавшись глухотой старика, выдавал себя за Генри Уокера. Такого оскорбления он не мог перенести и вновь начал кричать. Не успел Смит опять оказать "тише!" — как мы услышали чей-то свист, дверь открылась и в трактир вошел Боб Претти.

Едва он переступил порог, как Генри Уокер набросился на него с такой бранью, что Боб вытаращил глаза, как будто не веря своим ушам.

— Ты, кажется, взбесился, Генри, — сказал он наконец.

— Верни мне моего деда! — во все горло завопил Генри Уокер.

Боб Претти покачал головой.

— Да у меня нет твоего деда, Генри, — очень ласково сказал он. — Правда, его зовут также Иосией Уокером, но что же из этого? На свете, вероятно, не мало людей с этим именем. Этот Иосия Уокер тебе вовсе не родня: он очень почтенный старик.

— Я сам пойду к нему и поговорю с ним, — не унимался Генри Уокер, и уже поднялся со своего стула. — Я расскажу ему, кто ты такой!

— Он уже лег спать, Генри, — остановил его Боб.

— Это не беда: я приду завтра рано утром.

— Пожалуйста, не вздумай явиться в мой дом, Генри, после того, как ты наговорил мне таких дерзостей, — сказал Боб. — Я бедный человек, но, несмотря на это, я умею быть гордым. Да кроме того, я ведь говорю тебе, что это вовсе не твой дед. Это несчастный старик, которого я взял к себе из жалости. Я не желаю, чтобы ему надоедали.

— Сколько он платит за себя в неделю, Боб? — спросил Билль Чемберс.

Боб пропустил эти слова мимо ушей.

— А где взяла твоя жена денег, чтобы купить себе шляпу, которая была на ней в воскресенье? — опять спросил Билль. — Моя жена говорит, что она в первый раз увидела ее в шляпе.

— А откуда у вас новые занавески на окнах? — спросил Питер Геббинс.

Боб допил свое пиво, встал со стула, загадочно посмотрел на нас, затем открыл дверь и вышел из трактира, не проронив ни слова.

— Он держит твоего деда как в тюремном заключении у себя в доме. Генри, — сказал Билль Чемберс; — ведь мы все видим, что бедный старик уж не долго протянет. Я уверен, что Боб не прозевал уговорить твоего деда оставить ему все деньги.

Генри Уокер опять вскочил и начал ругаться. После этого он несколько дней делал все возможное, чтобы поговорить со стариком, но ему никак не удавалось перехитрить Боба. В Клейбери все говорили, что это позор, бранили Боба, но ничего не помогало. Генри Уокер бросил работу и по несколько часов подряд простаивал под окнами Боба Претти, надеясь перемолвиться хоть одним словом со стариком.

Наконец он добился своего самым неожиданным образом. Мы все опять сидели вечером в трактире и, по обыкновению, рассуждали о дедушке Генри Уокера, как вдруг дверь открылась и вошел сам старик. Мы замолчали и уставились на него, а он самым спокойным образом подошел к стойке и заказал себе стакан пива.

Билль Чемберс первый пришел в себя и тотчас же со всех ног бросился за Генри Уокером. Не успели мы и оглянуться, как уж он вернулся с Генри. Оба едва переводили дыхание, так они быстро бежали.

— Вот… он… сидит! — сказал Билль Чемберс, указывая Генри на старика.

Генри Уокер взглянул на нас, подскочил к старику и, улыбаясь, сказал ему:

— Здравствуйте!

— Что? — спросил старик.

— Здравствуйте! — опять сказал Генри Уокер.

— Я немного глуховат, — ответил ему старик, приложив руку к уху.

— Здравствуйте! — во все горло закричал Генри. — Я ваш внук Генри Уокер!

— В самом деле? — сказал старик, ни капельки не удивившись. — Боб Претти уже говорил мне о вас.

— Надеюсь, что вы не обращали внимания на его слова. Боб болтает все, что угодно, и не знает только молитв.

— Он говорит, что вам нужны мои деньги, — сказал старик, глядя на Генри.

— Он лгун, — закричал Гепри Уокер. — Ему самому нужны ваши деньги. Вам вовсе не следует жить у него. Всякий скажет вам, что он мошенник.

— Всем нужны мои деньги, — опять сказал старик, поглядывая на нас.

— Надеюсь, дедушка, что вы будете лучшего мнения обо мне после того, как поживете в моем доме, — ответил ему Генри Уокер, садясь рядом с ним. — Не желаете ли вы еще стакан пива?

— Джина и пива! — сказал старик, сердито взглянув на Смита. — Но джин должен быть налит в стакан, а не оставаться у вас в бутылке, как это было с первым стаканом.

Смит спросил его, что значат эти слова, но старик опять оглох. Генри Уокер велел налить своему деду двойную порцию джина. Сделав глоток, старик успокоился и начал мирно разговаривать с Генри.

— Почему вы не хотите жить в моем доме? — наконец спросил его Генри. — Вы можете делать у меня, что вам угодно; вам ни в чем не будут отказывать.

— Боб Претти говорит, что вам нужны мои деньги, — повторил старик, качая головой, — Я боюсь верить вам.

— Он говорит это только для того, чтобы настроить вас против меня.

— Но зачем же вы тогда непременно хотите, чтобы я жил у вас? — удивлялся мистер Уокер.

— Потому что вы мой дед, — ответил Генри, — и вам приличнее жить под моим кровом. Ведь мы с вами близкие родственники.

— Так вам не нужны мои деньги? — спросил старик, зорко глядя на Генри.

— Разумеется, не нужны!

— А сколько я должен платить вам в неделю? Как хотите, но это самое главное.

— Платить? — переспросил Генри, не думая о том, что говорит, — Платить? Да вы будете жить у меня даром!

Старик сказал, что он подумает об этом, и Генри начал расспрашивать его об его отце и старой тетке Марии; но м-р Уокер сразу же остановил его, сказав, что ему невыносимо надоела вся семья Уокеров, и что он до самой смерти не желает слышать ни одного слова об этих людях. Тогда Генри стал говорить об Австралии, спросив, сколько голов овец было у него там, но лишь только он завел об этом речь, как старик поднялся, говоря, что Генри опять нужны его деньги.

Генри тотчас же велел подать ему еще джина и пива. Выпив стакан, старик объявил, что согласен пожить немного у Генри для пробы.

— Но я ровно ничего не буду платить, — сердито заметил он. — Помните это.

— Я не взял бы с вас ни гроша если бы вы даже предлагали мне деньги, — ответил ему Генри, — Ведь вы сегодня же вечером переберетесь ко мне? Не правда ли?

Прежде чем старый м-р Уокер успел открыть рот, дверь открылась, и в трактир вошел Боб Претти. Он взглянул на Генри, потом подошел прямо к старику и положил руку на его плечо.

— Я везде искал вас, м-р Уокер, — сказал он, — и думал уж, что с вами случилось какое-нибудь несчастье.

— Не беспокойся, пожалуйста, о нем, Боб; он теперь будет жить у меня.

— Ты ошибаешься, — сказал Боб, взяв за руку старика, — он мой жилец и сейчас же пойдет ко мне.

Он повел было старика к двери, но Генри, не поднимаясь с места, нагнулся и обеими руками обхватил ноги м-ра Уокера. Боб тянул старика в одну сторону, Генри — в другую, и оба кричали друг на друга. Поднялся невероятный шум, но больше их двоих шумел м-р Уокер.

— Сию минуту отпусти моего жильца! — кричал Боб.

— Говорю тебе, выпусти из рук моего деда! — вопил Генри.

Они, вероятно, провозились бы еще долго, но Смит, хозяин трактира, подбежал к ним и попросил их уйти, говоря, что пора закрывать трактир. Ему, конечно, также пришлось кричать, чтобы его услышали.

— Ведь он мой жилец, — не унимался Боб, — не может же он уйти от меня ни с того ни с сего! Он должен мне… за неделю.

Опять поднялся крик… Наконец старик велел Генри заплатить Бобу десять шиллингов за неделю, чтобы тот отвязался. У Генри Уокера было с собой всего четыре шиллинга, но остальные деньги ему одолжил Смит. Высказав Бобу свое мнение о нем, Генри взял м-ра Уокера под руку и, чуть не прыгая от радости, повел его к себе.

На следующее утро пришел Боб и принес небольшой жестяной сундучок, принадлежавший старику. Боб вел себя очень скромно и вежливо. Генри догадался, что он надеется вернуть к себе старика. Сундук снесли наверх и поставили под кроватью м-ра Уокера. Старик строго следил, чтобы сундук был всегда заперт, и чтобы никого не было в комнате, когда он его открывает. М-с Уокер с ума сходила от любопытства.

— Все ли у вас цело в ящике? Не вынул ли оттуда Боб чего-нибудь? — спросил старика Генри.

— Все цело, — ответил м-р Уокер. — Сундук всегда был заперт на ключ.

— По сундуку видно, что он был сделан в Австралии, — сказал раз деду Генри, не зная, как заговорить о наследстве.

— Если кто-нибудь посмеет сказать хоть одно слово об Австралии, я тотчас же уйду отсюда, — закричал м-р Уокер и весь покраснел от злости. — Помните это! Вы, верно, все еще думаете о моих деньгах. Берегитесь! Вы и в самом деле не получите ни гроша, если не будете осторожнее!

С тех пор с языка Генри ни разу не сорвалось слово "Австралия". Он промолчал даже тогда, когда увидел, что дед сел писать письма. А старик так боялся любопытства м-с Уокер, что сам получал все письма через Боба Претти, и каждое утро отправлялся туда, чтобы узнать, не пришло ли что-нибудь на его имя.

Прошло три месяца, а Генри Уокеру не удалось даже и одним глазком взглянуть на деньги деда. Но хуже всего было то, что он начал таскать разные вещи у самого Генри. М-с Уокер несколько раз жаловалась, что куры стали плохо нестись, и однажды утром за завтраком сказала мужу, что она недосчитывается двух кур, и что их, вероятно, украли ночью.

— Их вовсе не украли, — сказал вдруг м-р Уокер, ставя на стол блюдечко с чаем. — Я поймал их сегодня утром и отнес Бобу.

— Бобу? — спросил Генри, задыхаясь от негодования. — Это зачем?

— Потому что он попросил меня об этом, — ответил старик. — Что вы на меня так смотрите?

Генри не мог ему ничего ответить и продолжал молчать. Тогда старик рассердился, встал из-за стола и велел м-с Уокер подать ему шляпу. Генри обнял его чуть ли не со слезами на глазах и умолял остаться. После долгих уговоров м-р Уокер обещал не уходить, но сказал, что такие истории не должны больше повторяться.

После этого он распоряжался, как ему было угодно, вещами Генри, и тот должен был молчать. Чуть не каждый день к старику приходил Боб и просил его на все лады вернуться к нему. Чтобы утешить Боба, м-р Уокер всякий раз дарил ему какую-нибудь вещь, принадлежавшую Генри. Но Билль Чемберс передал Генри, что ему достанутся деньги деда: он об этом слышал от Боба, а тому передал но секрету эту новость сам м-р Уокер. Генри решил терпеливо переносить все неприятности.

Старик прожил у Генри полтора года, как вдруг однажды утром его нашли мертвым: он скончался ночью, не проснувшись. Генри знал, что здоровье м-ра Уокера неважно; ему сказал это доктор Грин и прибавил, что он не может вылечить старика. Генри тогда тотчас же заплатил доктору. Но он все-таки удивился, что это случилось так скоро. Узнав, что дед умер, м-с Уокер докрасна натерла глаза передником, и супруги долго шептались о том, какой капитал им придется получить.

Не прошло и десяти минут, как новость узнала вся деревня. Толпа народа сбежалась к дому Уокеров; всем хотелось узнать, сколько денег выпало на их долию. Генри Уокер на минуту приоткрыл окно и мотнул головой, чтобы любопытные разошлись. Некоторые из них отошли было на десяток шагов, но опять остановились, как вкопанные, завидя Боба Претти. Боб важно прошел мимо всех и, подойдя к двери, громко постучал в нее.

— Что я слышу? — сказал он, когда Генри впустил его. — Неужели бедный старик в самом деле скончался? Я говорил ему, что этим кончится, если он поселится у тебя.

— Убирайся! — закричал Генри. — Тебе он ничего не оставил!

— Я и без тебя знаю это, — ответил Боб, покачав головой. — Поздравляю тебя, Генри, если тебе что-нибудь перепало. Я никогда не имел злобы на тебя за то, что ты сманил от нас старика. Я видел, что ты почему-то полюбил его; я догадался об этом, услышав, как ты уверял всех, что это твой дед.

— Не болтай пустяков! — сказал Генри. — Это в самом деле был мой дед.

— Думай, как тебе угодно, Генри, — ответил Боб, — но если бы ты спросил меня, то я сказал бы тебе, что это был дед моей жены.

— Дед твоей жены?! — закричал Генри не своим голосом.

Минуты две он простоял с вытаращенными глазами, как дурак, и не мог вымолвить ни слова. Он был вне себя от отчаяния, что наполовину разорился, потратив напрасно столько денег на деда м-с Претти.

— Но ведь старика звали так же, как и деда Генри Уокера? — спросил Билль Чемберс, стоявший в толпе.

— Что же из этого? — ответил Боб. Ведь этим он никому не вредил. Я несколько раз повторял Генри Уокеру, что это вовсе не его дед, но он не верил мне. У меня есть свидетели, что и говорю правду…

…Так вот я и говорю, что в нашей деревне не было богатых эмигрантов!

Мистер Поттер только что зазвал Этель Спригс в кухню, чтобы проститься с нею получше.

В маленькой приемной мистер Спригс, ощупывая пальцами свой парадный, крахмальный воротничок, нетерпеливо ждал.

— Они прощаются с каждым днем все продолжительнее, — жаловался он.

— Это только естественно, — сказала мистрисс Спригс, поднимая глаза со своего шитья. — Разве ты не помнишь?..

— Нет, не помню, — угрюмо отвечал ее супруг. — Я знаю, что твоему бедному отцу никогда не приходилось надевать для меня крахмальных воротничков; и имей в виду, что после их свадьбы я не буду носить воротника, хотя бы все вы просили меня о том на коленях!

Он поспешно изменил выражение лица при звуке отворявшейся двери и приветливо кивнул головой сильно расфранченному молодому человеку, который прошел через комнату с его дочерью. Эта последняя открыла наружную дверь и, выйдя на крыльцо с м. Поттером, оставила ее непритворенной. Пронзительный сквозной ветер подул на раздраженного м. Спригса. Он громко закашлялся.

— Ваш отец простудился? — озабоченно промолвил м. Петтер.

— Нет, это от чрезмерного куренья, — отвечала молодая девушка. — Он курит с утра до вечера.

Негодующий м. Спригс кашлянул снова, но молодые люди заговорили уже о другом. Разговор их окончился несколько минут спустя веселой возней, во время которой дверь играла роль действующего опахала в вентиляторе.

— Ведь это только недели на две… — поспешно проговорила м-сс Спригс, когда муж ее встал с места.

— Когда они будут скручены, — сказал мстительный м. Спригс, — я пойду к ним и буду хлопать их наружной дверью до…

Он прервал себя на полуслове, так как в эту минуту дочь его, вскочив в комнату, захлопнула дверь так стремительно, что едва не потушила лампы, и заперла ее на ключ. Перед ее раскрасневшимся и смеющимся лицом м. Спригс примолк.

— Что случилось? — спросила она, вглядываясь в него. — Почему ты так смотришь, отец?

— Такой сквозняк… вреден для твоей матери, — слабо проговорил м. Спригс. — Я боюсь, как бы у нее опять не сделался припадок астмы.

Он снова завозился над своим воротничком и, освободившись наконец от тисков врага, положил его на стол и стянул с себя сапоги. Попытка снять также и сюртук была однако очень быстро пересечена его дочерью.

— Ты повадишься делать это, когда будешь приходить к нам в гости, — сказала она.

М. Снригс вздохнул и, закурив коротенькую глиняную трубку, запрещенную в присутствии будущего зятя, стал наблюдать за матерью и дочерью, пока они рассматривали разные материи и обсуждали выкройки и полотнища.

— Если кто не сумеет быть счастливым с ней, — сказал он, полчаса спустя, когда дочь, похлопав его по голове вместо прощанья, ушла к себе в комнату, — тот и не заслуживает быть счастливым.

— Хотелось бы мне, чтобы это было уже сделано, — прошептала его жена. — Она будет в отчаянии, если что случится, а… а Гусси должен выйти через день или два!

— Девушка не виновата в том, что делает ее дядя, — яростно сказал м. Спригс. — Если Альфред откажется от нее из-за этого, то он подлец!

— Гордость его главный недостаток, — уныло проговорила жена.

— Незачем представлять себе неприятности, прежде чем они наступят, — заметил мистер Спригс. — Может быть, Гусси и не придет сюда.

— Он придет прямо сюда, — возразила жена с убеждением, — и постарается вытянуть из меня, что только можно, как он делал и прежде, когда мы были детьми, и у меня заводился какой-нибудь пятачок. Я его знаю.

— Утешься, старушка, — сказал м. Спригс. — Если он придет, то мы постараемся от него отделаться; если же он все-таки не захочет уходить, то мы должны сказать Альфреду, что он был в Австралии, как сказали Этели.

Жена его слабо улыбнулась.

— Это решено, — продолжал м. Спригс. — Во-первых, я думаю, что он постыдится показаться здесь; но если уж явится, то он приехал из Австралии, понимаешь? Так будет удобнее и для него самого. Ведь не думаешь же ты, чтобы он хотел хвастаться тем, где был?

— Ну, а если он придет, пока Альфред будет здесь? — спросила м-сс Спригс.

— Тогда я говорю: "Как-то ты оставил там всех, в Австралии?" — и подмигну ему, — сказал находчивый м. Спригс.

— Но предположи, что тебя не будет здесь в эту минуту? — возразила жена.

— Тогда ты это скажешь и подмигнешь ему, — был ответ. — Нет, я знаю, что ты не можешь, — прибавил он поспешно, видя, что м-сс Спригс готова еще на какое-то возражение, — ты слишком хорошо была воспитана. Но все же, нужно тебе постараться.

Для м-сс Спригс послужило некоторым утешением то обстоятельство, что м. Августус Прайс выбрал, в конце концов, удобную минуту для своего появления. Два дня спустя, пока она сидела за чаем со своим супругом, послышался тихий стук в дверь, и беспокойное лицо со слегка бегающими глазами просунулось в комнату.

— Эмма! — произнес печальный голос, между тем как верхняя часть туловища непрошеного гостя последовала за лицом.

— Гусси… — проговорила м-сс Спригс, вставая в сильном волнении.

М. Прайсь втянул свои ноги в комнату, притворил дверь с особенным тщанием, провел рукавом куртки по глазам и воззрился с нежностью на своих родственников.

— Я вернулся домой умирать, — проговорил он медленно и, пройдя шатаясь через комнату, обнял свою сестру с большим умилением.

— От чего же это ты собрался умирать? — спросил м. Спригс, неохотно принимая протянутую ему руку.

— От разбитого сердца, Джордж, — отвечал его шурин, падая в кресло.

М. Спригс что то буркнул и, отодвинув свой стул подальше, следил за незваным пришельцем, пока жена ставила перед ним тарелку. Тревожный взгляд жены напомнил ему их уговор для данного случая, и он откашлялся несколько раз подряд, в тщетных попытках заговорить.

— Мне очень жаль, что мы не можем пригласить тебя пожить с нами, Гусси, в особенности, если ты так болен, — сказал он, наконец, — но может быть ты почувствуешь себя лучше, после того как немного закусишь?

М. Прайс, только что собиравшийся взять кусок хлеба с маслом, остановился и, закрыв глаза, испустил слабый стон.

— Я не переживу ночь, — пробормотал он.

— Вот в том-то и дело, — с живостью сказал м. Спригс. — Видишь ли, Этель выходит замуж через две недели, и если бы ты умер здесь, пришлось бы отложить свадьбу!

— Я мог бы протянуть и дольше, если бы за мной был хороший уход, — сказал гость, открывая глаза.

— И кроме того, Этель не знает, где ты был, — продолжал м. Спригс. — Мы сказали ей, что ты уехал в Австралию. Она выходит за очень щепетильного молодого человека — колониального торговца — и если бы он узнал, в чем дело, это вышло бы неловко.

М. Прайс опять закрыл глаза, но веки их слегка подергивались.

— Некоторое время он даже никак не мог примириться с тем, что я каменщик, — продолжал м. Спригс. — А что бы он сказал тебе!

— Скажите ему, что я вернулся из Австралии, если хотите, — слабо произнес м. Прайс. — Мне все равно.

М. Спригс опять откашлялся.

— Да, но видишь ли, мы сказали Этели, что ты там живешь очень хорошо, — сказал он со смущенным смехом, — и она, по-девичьи, раздула это, понимаешь, тем более, что Альфред очень много толкует о своих родственниках.

— Это не беда, — сказал сговорчивый м. Прайс. — Вы говорите, что хотите; я не буду вам противоречить.

— Да, но дело в том, что у тебя вид не такой, чтобы можно было предположить, что у тебя есть деньги, — сказала сестра его с нетерпением. — Взгляни на себя, на свою одежду.

М. Прайс поднял руку.

— Это легко устроить, — заметил он. — Пока я выпью немного чайку, Джорж может сходить и купить мне новую. Ты возьми то, в чем я буду выглядеть богаче Джордж — самое лучшее было бы черный сюртук, но предоставляю это тебе. Может быть нарядный, модный жилет, светлые брюки и пару хороших сапог, № 7-й, пошире.

Он выпрямился на стуле и, игнорируя полный сокрушения взгляд, которым обменялись муж и жена, налил себе чашку чаю и взял кусок пирога.

— А у тебя есть деньги? — спросил м. Спригс после продолжительной паузы.

— Я оставил их там… в Австралии! — отвечал м. Прайс с несвоевременной шутливостью.

— А ведь тебе лучше, не правда ли? — резко заметил его зять. — А как поживает разбитое сердце?

— Поправится совершенно под модным жилетом, — был ответ. — И раз как ты уж возьмешься за дело, Джордж, то приобрети мне заодно и булавку для галстука, так будет лучше. И если бы мог расщедриться на золотые часы с цепочкой…

Его прервал бешеный взрыв м. Спригса, несколько несвязный перечень всех прошедших подвигов м. Прайса, вместе с совершенно противозаконными и антихристианскими пожеланиями для его будущего.

— Ты только теряешь время, — спокойно сказал м. Прайс, когда тот остановился, чтобы перевести дух. — Не покупай ничего, если не хочешь. Я только хочу помочь тебе, вот и все. Мне нет дела до того, если кто узнает, где я находился. Я был невиновен. А если ты поддаешься греховному тщеславию, то и плати за него.

М. Спригс овладел собой с большим трудом.

— Уйдешь ли ты, если я дам тебе золотой? — спросил он спокойно.

— Нет, — отвечал М. Прайс с безмятежной улыбкой. — Я имею лучшее понятие о стоимости денег. Да и кроме того, я хочу увидать мою милую племянницу и посмотреть, достаточно ли хорош для нее этот молодой человек.

— Два золотых? — подсказал его зять.

М. Прайс покачал головой.

— Я не мог бы согласиться, — сказал он спокойно. — Из справедливости к самому себе не мог бы. Вы почувствуете себя одинокими, когда лишитесь Этели, и я останусь, чтобы развлекать вас.

Каменщик едва не разразился снова, но, повинуясь взгляду жены, крепко сжал губы и послушно последовал за ней наверх. М. Прайс, набив свою трубку из пакета с табаком, лежавшего на камине, подмигнул себе одобрительно в зеркало и тихо улыбнулся, услышав наверху звон пересчитываемых монет.

— Обрати особенное внимание на размер, — сказал он, когда М. Спригс сошел вниз и снял с гвоздя свою шляпу. — На пару дюймов покороче твоего роста, и много поуже в поясе.

М. Спригс поглядел на него пристально и сурово и, с треском захлопнув за собою дверь, пошел вниз по улице. Оставшись один, м. Прайс начал обходить комнату, рассматривая и исследуя все, в ней находившееся, потом, подтащив к огню покойное кресло, протянул ноги на каминную решетку и снова погрузился в свои мечтания.

Два часа спустя он сидел на этом самом месте совершенно преображенный и сияющий. Его тонкие ноги скрывались под светлыми, клетчатыми брюками; расшитый жилет и изящный сюртук украшал верхнюю часть его особы, а большой хризантем в петлице довершал подобие австралийского миллионера, как понимал его м. Спригс.

— Порядочные часы с цепочкой, и немного денег в кармане, и я буду чувствовать себя прекрасно, — прошептал м. Прайс.

— Больше ты от меня ничего не получишь, — яростно проговорил м. Спригс. — Я истратил все свои деньги до последней копейки!

— Кроме тех, которые в банке, — сказал его шурин. — Я знаю, что тебе нужен лишний день на то, чтобы получить их, а потому назначим для часов и цепочки, положим, субботу.

М. Спригс беспомощно взглянул на жену, но она уклонилась от его взгляда. Он обернулся и стал смотреть как зачарованный на м. Прайса, и получил в ответ весело одобрительный кивок головы.

— Я пойду с тобой и выберу их, — добавил м. Прайс. — Это избавит тебя от лишнего труда, если не от расхода.

Он засунул руки в карманы и, широко раскинув ноги, запрокинул голову на спинку кресла и начал выпускать струйки дыма к потолку. Он все еще пребывал в этом удобном положении, когда вернулась домой Этель в сопровождении м. Поттера.

— Это… это твой дядя Гусси, — сказала м-сс Спригс, когда девушка остановилась посреди комнаты, глядя на посетителя.

— Из Австралии, — как-то неясно выговорил ее муж.

М. Прайс улыбнулся, и племянница, заметив, что он вынул трубку изо рта и провел задом руки по губам, подошла и поцеловала его в бровь. Затем представили м. Поттера, который удостоился любезного приема, причем м. Прайс распространился о необыкновенном его сходстве с одним молодым его приятелем, который только что получил наследство в 40,000 фунтов годового дохода.

— Это почти то же, что и вы имеете, дядя? — смело осведомилась мисс Спригс. М. Прайс показал на нее головой и, казалось, размышлял.

— Несколько более, — сказал он наконец, — несколько более.

М. Поттер резко перевел дыхание; м. Спригс, только что нагнувшийся над камином за угольком для трубки, едва не свалился в огонь. Наступило внушительное молчание.

— Деньги еще не все, — сказал м. Прайс, обводя взором вокруг себя и покачивая головой. — Они тогда только хороши, когда можно раздавать их.

Глаза его все продолжали блуждать по комнате и остановились наконец окончательно на м. Поттер. Молодой человек заметил с трепетом, что они так и светились расположением к нему.

— И представить себе только, что вы приехали, не сказав никому ни слова, и сделали нам всем такой сюрприз! — воскликнула Этель.

— Я чувствовал, что должен повидать вас всех еще раз перед смертью, — просто отвечал ее дядя. — Я предполагал ограничиться коротким посещением, но твои отец и мать и слышать не хотят о том, чтобы я опять уехал сегодня же.

— Конечно, нет, — сказала Этель, помогавшая молчаливой мисс Спригс накрывать на стол к ужину.

— Когда я заикнулся об отъезде, твой отец так и пригвоздил меня к креслу, — продолжал правдивый м. Прайс.

— И отлично сделал, — сказала девушка. — А теперь, пододвигайте-ка сюда ваше кресло и будем ужинать, а вы расскажите нам все про Австралию.

М. Прайс подвинул свое кресло, но от рассказов об Австралии отказался, заметив очень неблагодарным образом, что ему до смерти надоело самое ее название. Он предпочел вместо того обсуждать прошедшее и будущее м. Поттера. Между прочим он узнал, что этот юный джентльмен человек очень расчетливый и бережливый, и что его сбережения, благодаря маленькому, удачно полученному наследству, доходят до ста десяти фунтов.

— Альфред пробудет у Пальмера и Мей еще год, а потом мы откроем свое дело, — сказала Этель.

— И прекрасно сделаете, — одобрил м. Прайс. — Я люблю видеть, когда молодые люди сами пробивают себе дорогу, — прибавил он выразительно. — Это для них полезно.

Всем было ясно, что он почувствовал сразу большую симпатию к м. Поттеру. Он обсуждал с ним колониальную торговлю с видом богатого человека, ищущего, где бы выгоднее поместить свой капитал, и несколько раз неопределенно намекал о своем намерении вернуться в Англию, после прощального посещения Австралии, и поселиться поблизости от семьи. После ужина он принял предложенную ему м. Поттером сигару, а когда молодой человек простился — в необычно поздний час — он проводил его до дому.

То было начало целого ряда приятных вечеров, и м. Прайс, купивший в ближайшей книжной лавочке книгу об Австралии, уже не скупился на рассказы о своих тамошних похождениях. Золотые часы с цепочкой, произведшие значительную брешь в запасном капитальце его зятя, придавали солидный вид его жилету, и булавка с великолепным поддельным бриллиантом блистала в его галстуке. Под влиянием хорошей и обильной пищи и всевозможных домашних удобств, он поправлялся с каждым днем, и несчастный м. Спригс тщетно напрягал мозги, чтобы придумать, как уберечь себя от дальнейших претензий шурина. Со второго дня знакомства он уже называл м. Поттера "Альф", и молодые люди выслушивали с большим вниманием его лекции на тему "О деньгах, как их добывать, и как сохранять".

Собственные его приемы в отношении м. Спригса служили тому примером, о котором он однако же умалчивал. Начав с шиллингов, он перешел затем и на полу-кроны, и ободренный успехом, однажды вечером смело попросил полфунта стерлингов, чтобы купить на него свадебный подарок. М-сс Спригс увлекла своего вконец измученного и потерявшего всякое терпение мужа в кухню, и начала шепотом убеждать его.

— Давай ему, что он просит, пока они не обвенчаны, — умоляла она. — После того Альфреду ничего уже нельзя будет сделать, и к тому же тогда ему самому выгоднее будет умалчивать обо всем этом.

М. Спригс, бывший всю жизнь расчетливым человеком, достал полфунта и передал его м. Прайсу с придачей нескольких, вновь изобретенных им эпитетов, которые этот последний выслушал совершенно невозмутимо. В самом деле, его блестящие глаза и приятная улыбка, казалось, показывали, что он смотрит на них скорее как на комплименты, чем как на что-либо другое.

— Я телеграфировал сегодня утром в Австралию, — сказал он, пока все они сидели в этот вечер за ужином.

— Насчет моих денег? — с живостью спросил м. Поттер.

М. Прайс быстро сделал ему угрожающий знак бровями. — Нет, велел моему главному приказчику прислать сюда свадебный подарок для вас, — сказал он, поспешно смягчая свое выражение лица под взглядом м. Спригса. — У меня есть там как раз то, что нужно, а здесь я не вижу ничего подходящего и достаточно хорошего.

Молодая чета рассыпалась в благодарностях.

— Что такое вы хотели сказать насчет ваших денег? — спросил м. Спригс, обращаясь к своему будущему зятю.

— Ничего, — уклончиво отвечал молодой человек.

— Это секрет, — сказал м. Прайс.

— Насчет чего? — настаивал м. Спригс, возвышая голос.

— Это маленькое частное дельце между мной и дядей Гусси, — сказал м. Паттер несколько натянуто.

— Вы… вы не давали ему денег взаймы? — проговорил каменщик, заикаясь.

— Не говори глупостей, отец, — резко сказала мисс Спригс. — На что могут понадобиться дяде Гусси ничтожные деньги Альфреда? Если уж ты хочешь знать, то Альфред вынимает их из банка, потому что дядя берется поместить их для него.

Взгляды м. и м-сс Спригс и м. Прайса скрестились в тройном поединке.

Последний заговорил прежде всех.

— Я помещу их в свое предприятие, — сказал он с угрожающим взглядом, — в Австралии.

— И он не хотел, чтобы знали о его великодушии, — прибавил м. Поттер.

Совершенно сбитый с толку, м. Спригс беспомощно оглянулся вокруг стола. Нога его жены прижала его ногу, и губы его как-то сами собой сомкнулись, как у автомата.

— Я не знала, что ваши деньги на текущем счету, — сказала м-сс Спригс дрожащим голосом.

— Я подавал специальное прошение, и мне обещали их в пятницу, — отвечал м. Паттер, улыбаясь. — Не каждый день представляется такой прекрасный случай.

Он наполнил стакан дяди Гусси, и этот джентльмен сейчас же поднял его и провозгласил тост за здоровье молодой четы.

— Если бы случилось что-нибудь теперь, чтобы расстроить их свадьбу, они были бы неутешны на всю жизнь, я вижу это, — сказал он с быстрым взглядом на сестру.

— Неутешны навсегда, — подтвердил м. Поттер замогильным голосом, сжимая под столом руку мнсс Спригс.

— Любовь, — это единственное, что стоит иметь, — продолжал м. Прайс, следя за зятем уголком глаза. — Деньги — ничто!

М. Спригс опорожнил свой стакан и, насупив брови, начал разрисовывать узоры на скатерти тупой стороной ножа. Нога жены все еще сжимала его ногу, и он ждал от нее указаний.

Но в первый раз в жизни м-сс Спригс не могла ничего указать ему. Даже когда м. Поттер удалился и Этель ушла к себе наверх, она все еще оставалась безгласной. Некоторое время она сидела неподвижно, смотря на огонь и взглядывая изредка на дядю Гусси, курившего сигару, потом встала и нагнулась над мужем.

— Делай, что сам сочтешь за лучшее, — сказала она измученным голосом. — Покойной ночи!

— Что это все значит, насчет денег Альфреда? — грозно спросил м. Спригс, когда дверь затворилась за ней.

— Я помещу их в свое дело, — отвечал дядя Гусси кротким голосом, — в свое дело в Австралии.

— Го, го! Тебе придется сначала перемолвить об этом словечко со мной! — сказал Спригс.

Тот откинулся на спинку кресла и продолжал безмятежно смаковать свою сигару.

— Ты делай, что хочешь, — сказал он хладнокровно. — Конечно, если ты все скажешь Альфреду, то я денег не получу, но Этель не получит его. Кроме того он тогда узнает, сколько лжи ты тут наговорил.

— Я удивляюсь, как ты еще можешь глядеть мне в глаза! — проговорил взбешенный каменщик.

— И я дам ему понять, что ты должен был попользоваться половиной его ста десяти фунтов, да потом одумался, — продолжал невозмутимый м. Прайс. — Это такого рода юноша, который всему поверит. Дай ему Бог здоровья!

М. Спригс вскочил со стула и стал над шурином со сжатыми кулаками. М. Прайсь ответил яростно вызывающим взглядом.

— Если ты так щепетилен, то можешь пополнить ему эту потерю, — сказал он медленно. Я знаю, что ты всегда откладывал, да и Эмме досталось по наследству кое-что из того, чем следовало бы воспользоваться мне. Когда ты кончишь ломать комедию, я пойду спать. До свиданья!

Он поднялся, зевая, и направился к двери, а м. Спригс, поборов в себе мгновенное поползновение растерзать его на куски и выбросить на улицу, потушил лампу и пошел наверх до утра обсуждать положение с женой.

На следующий день он ушел на работу, так и не придя еще ни к какому решению, но со все более крепнущим убеждением, что м. Прайсу придется предоставить поступать, как ему заблагорассудится. До свадьбы оставалось уже только пять дней, и в доме шли поспешные приготовления к торжеству. Для оправдания непреодолимого припадка уныния, он сослался на безумную зубную боль, хотя и оставался глухим к разным лекарствам, рекомендуемым дядей Гусси, так же как и к имени прекрасного дантиста, который трижды сломал зуб м. Поттера, прежде чем его вырвал.

К дяде Гусси он относился только что не грубо при людях, а наедине расточал ему леденящие кровь угрозы. М. Прайс, приписывая это последнее обстоятельство зубной боли, также разнообразил свое обращение с зятем, смотря по обществу, в котором они находились, рекомендуя ему при свидетелях прополаскивать рот водкой и другие приятные средства, а с глазу на глаз советуя набрать в рот воды и сидеть над огнем, пока вода не закипит.

В четверг утром м. Спригсу было особенно плохо; в четверг же вечером он пришел домой довольный и сияющий. Он с каким то особенным размахом повесил свою шляпу на гвоздик, поцеловал жену и, не обращая никакого внимания на неодобрительное выражение лица м. Прайса, проделал несколько неуклюжих па, приплясывая, перед камином.

— Или получил наследство? — осведомился его шурин, бросая на него очень кислый взгляд.

— Нет, но спас состояние, — весело отвечал м. Спригс. — Удивляюсь только, как я не подумал об этом сам!

— Не подумал о чем? — спросил м. Прайс.

— Ты это скоро узнаешь, — отвечал м. Спригс, — Пеняй только на себя самого.

Дядя Гусси подозрительно втянул в себя воздух. М-сс Спригс попросила мужа объясниться яснее.

— Я выбрался из затруднения, — отвечал ее муж, придвигая свой стул к чайному столу. — Никто не пострадает, кроме Гусси.

— Ага! — резко воскликнул этот джентльмен.

— Я отпросился сегодня с работы, — продолжал м. Спригс, улыбаясь жене довольной улыбкой, — и пошел навестить одного моего приятеля, Биля Уайта, полисмена, и рассказал ему про Гусси.

М. Прайс застыл на стуле в неподвижной позе.

— И… следуя… его… совету, — медленно протянул м. Спригс, потягивая горячий чай, — я написал в Скотланд-Ярд заявление о том, что Август Прайс, освобожденный до срока арестант, старается обманным образом приобрести 110 фунтов стерлингов.

М. Прайс, бледный и задыхающийся, встал и смотрел на него молча.

— Что великолепно, как говорит Биль, — продолжал м. Спригс с величайшим наслаждением, — это, что Гусси придется опять попутешествовать. Ему нужно скрыться, потому что, если они его поймают, то заставят отсидеть остальное время. И Биль говорит, что если он будет писать письма кому-нибудь из нас, то тем легче будет найти его. Тебе лучше всего отправляться с первым же поездом в Австралию.

— Когда… в какое время… ты отправил… это заявление? — спросил дядя Гусси дрожащим голосом.

— Часа в два, — отвечал м. Спригс, смотря на часы. — Полагаю, что тебе как раз еще хватит времени.

М. Прайс поспешно подошел к маленькому боковому столику и, схватив свою шляпу, нахлобучил ее по самые глаза. Он остановился на минуту на пороге, чтобы взглянуть вверх и вниз по улице, потом дверь тихонько затворилась за ним. М-сс Спригс взглянула на мужа.

— Отозван в Австралию экстренной телеграммой, — проговорил тот, подмигивая. — Биль Уайт молодец, как есть молодец!

— О, Джордж, — сказала жена его, — неужели ты в самом деле написал это заявление?

М. Спригс подмигнул ей вторично.

Джозеф Джипс опорожнил свою кружку и поставил ее на столик с видом человека, который не знает скоро ли ему представиться случай смаковать следующую, затем набив трубку он обратился к двум своим приятелям, сидевшим вместе с ним в трактире "Красный лев".

— Это первая за сегодняшний день, — уныло заметил он.

— Плохо дело, — согласился с ним Джордж Броун.

— Да ведь не вечно же так будет продолжаться, — попытался его ободрить Боб Кид.

— Хоть бы работу найти какую, — продолжал Джипс. — Ну конечно не больно тяжелую.

— Да, это уже затрудняет выбор, — пробормотал Броун.

— Особенно для некоторого рода людей, — добавил Кид.

— Да, плохо! — угрюмо продолжал Джипс. — Вчера меня просто распирало от желания половить раков руками. Так — часок, другой.

— Многие олухи это делают, — буркнул Броун.

— И пускают по миру своих жен и детей, — холодно добавил Кид.

— Ну, женам то не всегда плохо приходится, — усмехнулся Броун. — Во-первых — одним ртом меньше, а во-вторых — она и деньжонок получит. Вон когда Билли умер, его друзья собрали в "Старом короле" больше семнадцати фунтов для его вдовы.

— А твоей жене было бы еще лучше, — обратился Кид к Джипсу. — Ведь у вас нет детей. Только ты не подумай, что я одобряю твое вчерашнее намерением. Я просто так говорю.

Джипс молчал, постукивая по пустой кружке и грустно смотрел на нее.

— Джозефу не придется топиться, — вдруг оживился Броун. — А уж если топиться, то только в пиве.

Джипс встал и вызывающе посмотрел на своего собутыльника.

— А я думаю, — заметил Кид, — что ему и в пиве не нужно топиться. — И понижая голос добавил, — если мы просто скажем, что он утонул, а потом обойдем всех со шляпой, то кое-что, наверное получим.

— Затем разделим это на три части, — бледнея от возбуждения, перебил его Броун.

— Ну как это устроить?

— А вот подумаем, за пивком, — сказал Кид. — Любезный, три кружки пива.

Кид и Броун стали тянуть пиво, а Джо внимательно смотрел на них.

— Заметьте, что я ничего не обещаю! Я ни такой человек, что бы за кружку пива участвовать во всяких там сомнительных делишках, — заметил он.

— Предоставь все мне, — успокоил Кид.

После долгих уговоров, в которых пиво играло немалую роль, Джо уступил. Результатом было то, что когда на другой день вечером Броун сидел с несколькими приятелями в трактире, в комнату вдруг ворвался мокрый с головы до ног Кид и в изнеможении опустился на скамью.

— Что? Что случилось? — послышались голоса.

— Джо… Бедный Джозеф Джипс, — вырвалось у Кида. — Я работал на пароходе Смиса, а Джо должен был придти мне помочь. Он уже поставил одну ногу на борт, когда… — тут Кид начал пить принесенную кружку пива, в ожидании бренди, которое заказал для него какой то сострадательный человек. — Все случилось в одно мгновение. Не успел я подбежать, как он уже скрылся под водой. Я перегнулся через борт и схватил его, но воротник и шарф остались у меня в руках, а он пошел ко дну.

Он показал оба названных предмета, вода, лившая с него самого целыми ручьями, тоже подтверждала его слова.

— Вот бедняга! — посочувствовал за прилавком трактирщик. — Полчаса тому назад он был здесь.

— Да, выпил свою последнюю кружку, — произнес кто-то упавшим голосом.

— Я никогда не слыхал про него ничего дурного, — продолжал хозяин трактира, — а что он любил пиво, так разве это грех? — И он послал в знак своего сочувствия еще стакан бренди Киду.

— А что, у него большая семья осталась? — спросил кто то.

— Только жена, — ответил Кид. — Я просто не знаю, кто ей скажет об этом, ведь она его боготворила. Как-то она, бедняга, будет теперь жить без него. Я постараюсь сделать для нее, что смогу.

— Я тоже, — грустным тоном отозвался Броун.

— Правда, надо сделать что-нибудь для вдовы, — присоединился один из слушателей.

— Прежде всего, дайте знать полиции, — вмешался снова трактирщик. — Они сообщат и вдове — это их работа.

— Все это случилось так неожиданно, — продолжал Кид. — Нельзя с уверенность сказать, есть ли у бедной женщины деньги на сегодняшний обед. Я точно знаю, что у бедного Джо не было никаких сбережений. Надо будет ей сколько-нибудь собрать.

— Сначала нужно уведомить полицию, а потом поговорим об остальном, — перебил Кида трактирщик, поджимая губы.

Кейт горячо поблагодарил его и удалился вместе с Броуном. Через полчаса оба друга вышли из полицейского бюро, где к их удивлению известие о судьбе Джипса было принято весьма равнодушно и даже с некоторым недоверием, и направились к Лондонскому мосту. Приблизясь к человеческой фигуре опиравшейся на тумбу, они тихонько свистнули. Услышав шаги, человек обернулся — это был Джипс.

— Ну, что слышно? — спросил он.

— Все идет как по маслу, — ответил Кид.

— То есть, как? — не понял Джо. Кид дал ему подробный отчет.

— Все это так, — согласился Джипс, — но что вы мне прикажите делать, пока вы там возитесь? Чем вы меня вознаградите за лишение домашнего крова и постели, а?

Друзья переглянулись, они совсем упустили из виду это обстоятельство и были неприятно поражены вопросом Джипса.

— Послушай, — начал Броун, — ты всегда сможешь найти, где переночевать и по эту сторону реки. Всякий энергичный человек, если конечно его глаза открыты, сможет найти потерянную монету.

Джипс расхохотался.

— Ну, если хочешь, мы можем дать тебе немного денег, — со злостью добавил Кид. — Конечно при том условии, что ты нам их отдашь из своей части. А пока, пойдем к парикмахеру, пусть он сбреет тебе усы, что б тебя кто-нибудь не узнал и не вышло беды.

Джипс добрых полчаса спорил, защищая свои усы, но напрасно. Его отвели к парикмахеру точно жалкую овцу, которую ведут на убой. Спустя полчаса, Джипс с удивлением смотрел на гладко выбритое лицо, отражавшееся в зеркале.

— А знаете что, подстригите-ка меня, — сказал он, наконец.

— Прикажите вымыть шампунем? — осведомился парикмахер.

— Да, можно и шампунь, — согласился Джипс, упорно не замечая знаков своих друзей, которые сильно смутились от предстоящих им непредвиденных расходов.

Когда парикмахер закончил свою работу Кид и Броун с вытянутыми физиономиями расплатились с ним и вместе с Джипсом направились в небольшую гостиницу, где должен был временно жить мнимый утопленник.

— Вот тебе деньги на первое время, — наставительно произнес Кид, передавая Джо горсть монет собранных поровну с обоих друзей. — Но помни, что сколько ты истратишь, столько будет вычтено из твоей доли.

— Хорошо, пусть так, — согласился Джо. — Здесь пиво довольно сносное и вы найдете меня здесь в любое время, а пока отправляетесь-ка лучше к моей жене.

Друзья удалились; когда они подошли к дому где жил Джипс, они с радостью увидели кучку соболезнующих соседей, а в комнате застали мисс Джипс с мокрым платком в руках, окруженную внимательными друзьями. Она поспешила поблагодарить Кида за его самоотверженную попытку спасти мужа.

— Да, он еще даже до сих пор не высох, — показал Броун на Кида.

— Я сделал, все что мог, — просто ответил Кид. — Бедный Джо, никто не мог быть лучшим товарищем, чем он! Никто!

— Он был готов помочь каждому, кто нуждался, — подтвердил Броун, — оглядывая присутствующих.

— Правда! Верно! — послышались голоса.

— Так поможем же и мы ему теперь! — с воодушевлением подхватил Кид. — Если он сам, бедняга не нуждается в нашей помощи, то мы можем помочь ей, — и он указал на вдову. Затем он повернулся и в сопровождении Броуна и нескольких других, вышел из комнаты и направился в трактир "Красный лев".

Следующие три или четыре дня друзья усиленно трудились над своим замыслом. На всех столах "Красного льва" лежали карточки оповещавшие посетителей, что открыт сбор в пользу вдовы утонувшего мистера Джозефа Джипса. Из уст в уста переходили рассказы о его жизни, выставлявшие покойного в наилучшем свете. Мир поздно оценил этого замечательного человека, который теперь покинул его.

Джо, в своем убежище разделял энтузиазм своих друзей, но им овладело болезненное желание увидеть все происходящее собственными глазами. Было ли это тщеславие или что другое, трудно сказать, но Киду однажды стоило большого труда отговорить его, когда он затеял вычернить лицо, под видом негра пробраться в трактир и послушать хвалебные речи в свой адрес.

— Он тратит слишком много денег! — возмущался Броун по дороге обратно. — Конечно, мы все это вычтем у него из доли, но все же…

— Да, он живет по-барски, — согласился Кид, — а мы в это время работаем без устали. Я его никогда не видел таким холеным и здоровенным как теперь. Это совсем не справедливо, что он не разделяет наших трудов.

Настроение Кида ухудшалось до того самого дня, когда общая сумма сбора превысила тридцать семь фунтов стерлингов.

— Больше двенадцать фунтов на каждого! — сообщил восхищенный Кид своему сообщнику, когда они расставались.

— Это звучит так хорошо, что мне даже как то не вериться, — ответил Броун.

Следующий день казался им бесконечно длинным, но, слава богу, дело уже было сделано. Вечером оба друга направились к Джипсу в его гостиницу и Кид от восторга даже опередил более флегматичного Броуна, чтобы первым сообщить Джипсу приятное известие. Джо принял его очень равнодушно:

— Двенадцать фунтов, это едва ли компенсирует мне все лишения. Тут было очень скучно одному. Да, вы еще заберете у меня ту сумму которую одалживали мне, так что мне ровным счетом ничего не останется.

— Ну, об этом мы поговорим потом, — перебил его Кид, — а пока пойдем с нами.

— Куда? — удивился Джо Джипс.

— Мы отправляемся сообщить твоей женушке приятное известие, что ты жив и здоров, — пояснил Кид. — А твое присутствие докажет ей, что мы не лжем.

— Это ты хорошо придумал, — согласился с ним Джо, — но я ее знаю лучше чем ты, и мой тебе добрый совет, подготовить ее потихоньку. Нам не нужно ее криков и возгласов.

И он последовал за обоими друзьями водрузив себе на нос очки матери Кида, которые почтенная старушка искала с самого утра по всему дому. Это должно было сделать Джо окончательно неузнаваемым. На ближайшей к дому Джо площади Кид остановился и обратился к Джипсу:

— Вот что, Джо, ты здесь обожди минут десять, а потом возвращайся к себе. Только закрывай лицо платком, а на лестнице подожди пока мы тебя позовем.

Кид и Броун с торжественно-таинственным видом вошли в комнату миссис Джипс, которую застали одну. После обычных жалоб она снова начала благодарить друзей за то, что они для нее сделали.

— Я бы хотел сделать для бедного Джо еще больше! — воскликнул Броун в ответ.

— А его тело еще не нашли? — справилась вдова.

— Я думаю, что его не найдут, — ответил Кит, глубокомысленно качая головой.

— Его видимо затянуло тиной, — объяснил Броун, испортив своей поспешностью введение Кида.

— Ну, все же там ему лучше чем здесь! — воскликнула миссис Джипс. — Нет больше ни забот, ни волнений, ни безработицы. А когда-нибудь мы все всё равно умрем.

— Так-то оно так, но все же… — снова начал Кид, но миссис Джипс его перебила.

— Не могу сказать, что я хотела бы чтобы он ожил. Это было бы чересчур.

— Но если… но если бы он снова появился? — сыграл в открытую Кид.

— И помог бы вам потратить эти деньги? — добавил Броун, не обращая внимания на знаки Кида, призывающие его к молчанию.

— Как так, тратить деньги? — озадаченно спросила вдова.

— А вдруг он вовсе не утонул? — спросил в свою очередь Кид. — Я вчера его видел во сне.

— И я тоже, — вмешался снова Броун.

— Он, улыбаясь подошел ко мне, — продолжал Кид, — и сказал: "Боб, передай моей жене, что я жив и подготовь ее к этому постепенно.

— Тоже самое видел во сне и я! — воскликнул Броун.

— Как это странно… Удивительно… — протянула миссис Джипс.

— Вы, случайно не думали о нем? — осведомился Кид.

— Нет, я не из таких. Что мне о нем думать, — отрезала вдова.

Друзья обменялись взглядами, наконец Кид, как более решительный спросил миссис Джипс:

— А что бы вы сделали, если бы перед вами явился Джо?

— Я подняла бы крик на весь дом!

— Крик на весь дом? — повторил Кид.

— Я бы с ума сошла от страха.

— Но если бы это был настоящий живой Джо?

— Я ровным счетом ничего не понимаю. К чему вы это говорите? Скажите ясно. То сами говорите, видели как бедный Джо утонул, то толкуете мне о снах и привидениях.

Кид наклонился и, положив ей руку на плечо, прошептал:

— Он спасся. Он жив и здоров.

— Что?! — воскликнула миссис Джипс.

— Это сущая правда, — ответил Кид. — Не так ли Джордж?

— Правда, правда! — поспешил подтвердить Броун.

— Жив! Да как же?! Неужели это возможно? — миссис Джипс совсем растерялась.

— Не шумите, — строго заметил Кид. — Если об этом узнают, то вам придется отдать обратно деньги.

— Да я их и отдам. Пусть только он вернется!

— Он уже здесь, просто боялся войти, чтобы не испугать вас.

— Я не буду кричать, но… я вам не верю.

— Но это действительно он. Это такая же правда, как и то, что я стою здесь перед вами.

— Так где же он? Почему он не войдет? Я сейчас сама пойду за ним! — взволнованно сказала миссис Джипс.

— Ну, слава богу, — с удовлетворением произнес Кид. — Но всему свое время. Я сейчас схожу за ним, но только помните: не кричать! А то вы все испортите, — и с этими словами он вышел за дверь.

Миссис Джипс встала и в ожидании остановилась перед дверью. Прошло несколько минут.

— Вот они, — нарушил молчание Броун, услышав шаги на лестнице. — Помните только — не шуметь.

Миссис Джипс отошла в сторону и, к общему удивлению, не издала ни звука когда Кид вошел в комнату в сопровождении ее мужа. Она продолжала смотреть на дверь, а затем спросила:

— Да, где же он?

— Как "где"? Неужели вы его не узнаете, — изумился Кид.

— Это же я, Сузанна, — тихо произнес Джипс.

— Я знала… я знала, что это злая шутка! — закричала с возмущением женщина, падая на стул. — Как это дурно с вашей стороны так меня обманывать. Ка вы могли решиться на такую шутку!

— Что с вами? — окончательно растерялся Кид и стал подталкивать Джо вперед. — Вот же он! Такой как и всегда, но только без усов. Да не кричите же, а то народ соберется.

— Убирайтесь вон! — набросилась на него миссис Джипс. — Уходите и проделывайте ваши злые шутки с другими, убитыми горем людьми.

— Да вот же ваш муж.

— Убирайте вон этого прощелыгу!

Сжав губы, Кид старался что-нибудь придумать.

— Джо, у тебя на теле нет никаких отметин? — спросил он, наконец.

— Я не пятнистый какой, — самодовольно ответил Джипс, — моя кожа бела…

— Да не все ли равно бела или черна, — резко оборвал его Кид.

— Если вы все не уберетесь пока я буду считать до десяти, — сдавленным от злости голосом зашипела миссис Джипс, — то я буду кричать. Забрались к честной женщине и говорят о своих шкурах. Раз, два, три, четыре, пять… — ее голос усиливался.

Джипс первым поспешил ретироваться, его друзья последовали за ним и все трое поспешили скрыться в соседний переулок.

— Хорошо еще, что она не переполошила весь дом, — заметил Джо, когда они почувствовали себя в безопасности. — Что бы мы тогда делали? Я всегда говорил, что не надо было сбривать усы, она меня никогда не видела без них и немудрено, что теперь не узнала. Я начал отращивать усы еще когда был мальчиком, когда у моих сверстников…

— Да замолчи ты! — перебил его Броун.

— И не подумаю, — огрызнулся Джо. — Я сбрил их потому, что поверил вам. Довольно я по вашей милости болтался вдали от своего дома и милой жены. А теперь я знаю, что она меня не узнает, пока мои усы не отрастут.

— А ведь он прав, — подтвердил Броун.

— Так что же прикажешь ждать, пока не вырастут его дурацкие усы? — С бешенством спросил Кид, скрипя зубами. — А до тех пор мы будем давать ему деньги, чтобы он на них благодушествовал?

— Вы все получите обратно из моей доли, — с достоинством возразил Джипс.

Броун отвел Кида в сторону и начал с ним тихую но оживленную беседу, в конце которой Кид обратился к Джипсу, насвистывавшему с самым безучастным видом какую то избитую песенку.

— Как долго они будут расти?

— Не знаю, — пожал плечами Джо. — Я думаю, что недели через три можно будет пойти к жене. А если она снова не узнает меня, то придется подождать еще неделю-другую.

— Но тогда от твоей доли ничего не останется. — Заметил Кид, глядя на него в упор.

— А что же я могу сделать? — ответил Джо.

Они продолжили свой путь в молчании. А со следующего дня Кид и Броун снова начали ежедневно навещать Джипса в гостинице, ворча на медлительность с которой отрастали злосчастные усы.

— Завтра вечером сделаем еще одну попытку, — решил Кид через три недели. — Мне надоело давать деньги.

Джипс начал было протестовать, говоря что не стоит ради скорости рисковать и снова терпеть неудачу, но Кид был непреклонен.

— Твои усы достаточно отросли, теперь тебя легко узнать. Завтра мы встретимся в восемь часов у памятника и оттуда отправимся к тебе.

— Ну, хорошо, пусть будет по твоему, — покорно согласился Джо.

— Надвинь шляпу поглубже на глаза, — решительным тоном давал инструкции Кид, — и очки надень, а главное подвяжи зубы и остерегайся света фонарей.

— Это все я и сам знаю. Я сделаю так, что вы сами меня не узнаете.

На этом друзья расстались. В назначенный час Кид и Броун долго ждали Джо, но он не появлялся. Кид с беспокойством стал думать чем это могло быть вызвано.

— Он видимо пошел домой один, — высказал свое предположение Броун. — Пойдем, посмотрим.

Чуть не бегом добрались друзья до жилища миссис Джипс и нашли дверь запертой. На их громкий стук ответа не было.

— Вам нужно видеть миссис Джипс? — спросила появившаяся на верхней площадке женская голова. — Она уехала.

— Уехала! — воскликнули друзья. — Куда?

— В Канаду. Сегодня утром. — Послышался ответ.

Кид в изнеможении прислонился к стене, а Броун стоял с раскрытым ртом не в силах выговорить ни слова.

— Я так удивилась, когда она мне сказала что едет. Она была так весела, все время смеялась.

— Смеялась? — угрожающе спросил Кид.

— Да, а когда я сказала ей, что странно видеть такой веселой женщину, недавно потерявшую мужа, она села на ступеньки и хохотала так, что слезы потекли у нее по лицу. С ней был еще какой-то человек в очках с подвязанной щекой. Они отсюда вместе и уехали.

Побледневший Броун обернулся к Киду.

— Над кем же она так смеялась? — тихо спросил он.

— Над двумя идиотами, — еле слышно вымолвил Кид.

Кошка и мышка в амбар пришли, кошка и мышка игру завели.

Кошка откусила у мышки хвост.

— Пожалуйста, кошечка, отдай мне мой хвост! — попросила мышка.

— Нет, — ответила кошка, — не отдам тебе твой хвост, пока ты не пойдешь к корове и не принесешь мне молока.

Мышка вскочила и побежала, примчалась к корове и так ей сказала:

— Пожалуйста, корова, дай мне молока! Я дам молоко кошке, и она отдаст мне мой собственный хвост.

— Нет, — сказала корова, — не дам тебе молока, пока ты не пойдешь к фермеру и не принесешь мне сена.

Мышка вскочила и побежала, примчалась к фермеру и сказала:

— Пожалуйста, фермер, дай мне сена! Я дам сено корове, корова даст мне молока, я дам молоко кошке, и она отдаст мне мой собственный хвост.

— Не дам тебе сена, пока ты не пойдешь к мяснику и не принесешь мне мяса, — ответил фермер.

Мышка вскочила и побежала, к мяснику примчалась и сказала:

— Пожалуйста, мясник, дай мне мяса! Я дам мясо фермеру, фермер даст мне сена, я дам сено корове, корова даст мне молока, я дам молоко кошке, и кошка отдаст мне мой собственный хвост.

— Нет, — говорит мясник, — я не дам тебе мяса, пока ты не пойдешь к пекарю и не принесешь мне хлеба

Мышка вскочила и побежала, примчалась к пекарю и сказала:

— Пожалуйста, пекарь, дай мне хлеба! Я дам хлеб мяснику, мясник даст мне мяса, я дам мясо фермеру, фермер даст мне сена, я дам сено корове, корова даст мне молока, я дам молоко кошке, и кошка отдаст мне мой собственный хвост.

— Хорошо, — сказал пекарь, — я дам тебе хлеба, только ты не трогай моей муки.

И пекарь дал мышке хлеба, мышка дала хлеб мяснику, мясник дал мышке мяса, мышка дала мясо фермеру, фермер дал мышке сена, мышка дала сено корове, корова дала мышке молока, мышка дала молоко кошке, и кошка отдала мышке ее собственный хвост.