Кристин Сэлингер уже знакома тем читательницам, которые интересуются изданиями «Панорамы», по вышедшим соответственно в 1996 и 1997 годах романам «Дуэт для влюбленных» и «Отчаянная и нежная». В серии «Скарлет» Кристин выпустила в 1999 году предлагаемый здесь роман «Семейные тайны» («The Family Skeleton», 1999), который принес ей заслуженный успех.

Детство Кристин провела в Шотландии, недалеко от городка Перт и навсегда полюбила суровую природу этого края. Затем семья переехала в Штаты. Училась она в Колумбийском университете, который закончила в 1983-м с дипломом специалиста по детской психологии. Нельзя не заметить, что героиню «Семейных тайн» писательница наделила автобиографическими чертами. Кристин живет недалеко от Ричмонда (штат Виргиния) в большом доме. Она замужем, имеет двоих сыновей-подростков и все свободное время посвящает литературному творчеству. Пишет не только романы, но и статьи, эссе, сценарии. Мечтает увидеть телевизионный или художественный фильм по одному из своих романов.

В тринадцать лет Филипп Куинн умер. Но на том свете он пребывал недолго. Усталые врачи муниципальной больницы Балтимора, трудившиеся как проклятые за скромное жалованье, вернули его к жизни через девяносто секунд, показавшихся юному Филиппу целой вечностью.

Причиной его короткой смерти послужили две пули, выпущенные из открытого окна угнанной «тойоты». Палец, спустивший курок дешевого короткоствольного револьвера, принадлежал одному из его близких друзей — точнее, условно близких, потому что у тринадцатилетнего воришки не может быть настоящих друзей среди того сброда, который орудует на балтиморских улицах, пользующихся дурной славой.

Пули не задели сердца. Едва не задели. И этот факт Филипп впоследствии сочтет большой удачей для себя.

Истекая кровью, он валялся среди использованных презервативов и склянок из-под крэка в вонючей канаве на углу улиц Файетт и Пака, но его молодое крепкое сердце, несмотря на полученные повреждения, продолжало уверенно биться.

Все тело раздирала нестерпимая боль, словно кто-то вколачивал в грудь острые огненные льдинки. Но благодаря этой ужасной боли он оставался в сознании и слышал все, что происходит вокруг, — стоны других пострадавших, испуганные крики прохожих, визг тормозов, рев моторов и собственное прерывистое дыхание.

Он только что продал кое-какую электронику, украденную в трехэтажном магазине за четыре квартала отсюда, и теперь в кармане у него лежали двести пятьдесят долларов, часть которых он собирался потратить на порцию кокаина, чтобы скоротать ночь. Как раз сегодня кончился трехмесячный срок его пребывания в колонии для несовершеннолетних правонарушителей, куда его отправили за кражу со взломом. Он оказался на свободе, но без наркотиков и денег, отсутствие которых и толкнуло его на новое преступление.

Но, похоже, ему опять не повезло.

Черт побери, как больно! — только и думал он. Все другие мысли тонули в дикой боли. Он знал, что стал случайной жертвой. Целились отнюдь не в него. В те цепенящие три секунды перед выстрелами он успел заметить раскраску парня с револьвером. Он тоже так разукрашивал себя, когда действовал заодно с какой-либо из бандитских группировок, промышлявших на улицах города.

Если бы его отпустили из колонии днем раньше, он не торчал бы сегодня на этом чертовом углу. Его предупредили бы о предстоящей перестрелке, и он не валялся бы теперь в луже собственной крови на дне грязной канавы.

Замигали огни — синий, красный, белый. Крики людей перекрыл вой сирен. Полиция! Нужно смываться, тупо думал Филипп, изнемогая от боли. Он представил, как вскакивает на ноги и растворяется в темноте, потому что в воображении видел себя проворным уличным мальчишкой, каким был всегда. Попытка мыслить увенчалась холодной испариной на лице.

Он почувствовал на плече чью-то руку, потом чьи-то пальцы, щупающие пульс.

— Этот дышит. Давай сюда санитаров.

Его перевернули. Тело пронзила зверская боль, но не было сил выразить страдание криком, взорвавшимся звоном в голове. Он видел над собой плывущие лица, безжалостные глаза полицейского, хмурый взгляд врача. Красные, синие и белые лучи жгли ему зрачки. Рядом кто-то пискляво скулил.

— Держись, малыш, не умирай.

Зачем? — хотел спросить он. Зачем? Жизнь — сплошная мука. Ему все равно не удастся обмануть смерть, как он некогда себе обещал. Остатки его жизни неумолимо вытекают красной струйкой в канаву. Да и что это была за жизнь? С самого рождения его спутниками были лишь уродство и мерзость. А теперь еще и боль.

Так ради чего держаться?

Филипп расслабил узел на модном галстуке. Он ехал из Балтимора на восточное побережье Мэриленда. Ему предстоял долгий путь, и он заранее зарядил в автомобильный проигрыватель несколько компакт-дисков. Только что закончил петь Том Петти, и зазвучали аккорды группы «Хартбрейкерс».

Как и следовало ожидать, автотрассы в четверг вечером были перегружены, а проливной дождь и зеваки, спешившие поглазеть на столкновение трех автомобилей на балтиморской кольцевой дороге, только затрудняли движение.

К тому времени, когда он добрался до шоссе № 50, настроения не поднимала даже экспрессивная музыка «Роллинг Стоунз».

Он вез с собой работу, собираясь в выходные посидеть над заказом для «Майерстоун». Руководство фирмы требовало новый проект рекламной кампании. Хорошие покрышки — счастливые водители, думал Филипп, барабаня пальцами по рулю в такт бешеному ритму гитары Кита Ричардса.

Чушь собачья, решил он. Ехать под дождем в час пик противно на любых автопокрышках.

Тем не менее он уже придумал, как внушить потенциальным покупателям, что продукция фирмы «Майерстоун» обеспечит им счастливое и безопасное времяпрепровождение на колесах. Это была его работа, и он справлялся с ней весьма успешно.

В сущности, он был виртуозом в своем деле, умело реализовывая сразу четыре крупных заказа, руководя разработкой шести проектов поменьше и никогда не теряя присутствия духа в скользких коридорах «Инновации», процветающей фирмы, которая наняла его на службу и требовала от своих сотрудников предприимчивости, изобретательности и оригинального стиля.

Ему платили вовсе не за то, чтобы он распускал нюни перед коллегами и начальниками.

Наедине с собой — другое дело.

Последние несколько месяцев он крутился как белка в колесе, загоняя себя в могилу. Одна роковая случайность, и весь его налаженный быт полетел кувырком. Он забыл думать о себе, о своей успешной карьере и только изумлялся тому, во что превратилось его динамичное городское существование.

Причиной столь глубоких перемен стала смерть отца полгода назад. Семнадцать лет он жил, не зная горя и забот. С того самого дня, когда в его жизни появились Рей и Стелла Куинны, изменившие его судьбу. Они вошли в унылую больничную палату и предложили ему возможность и выбор. Он ухватился за возможность, понимая, что выбора у него нет.

Перспектива возвращения на улицу после ранения в грудь казалась не столь привлекательной, как прежде. Вероятность возвращения к матери он исключал вообще. Он ни за что не вернулся бы в ее тесную квартирку на Балтиморз-блок. Даже если бы она смилостивилась и пустила его домой. С другой стороны, он находился под надзором социальных служб и знал, что сразу же угодит в колонию, как только встанет на ноги.

А у него не было ни малейшего желания возвращаться в исправительное учреждение или к матери. Да и вообще в трущобы он возвращаться не хотел. Он это твердо решил. Ему просто требовалось немного времени, чтобы найти разумный выход.

Собственно говоря, сейчас это время у него было, но его убивали классные наркотики, которые не надо было покупать или красть. Разумеется, такая халява продлится недолго.

Умиротворенный димедролом, растворяющимся в крови, он смерил оценивающим взглядом супружескую чету. Чудаковатые филантропы. Что ж, они его вполне устраивают. Хотят поиграть в добреньких благодетелей, собираются дать ему приют на период выздоровления? Прекрасно. Он возражать не станет.

Куинны сказали, что живут на Восточном побережье. Там у них дом. Для уличного мальчишки из большого города это был другой конец света, но Филипп счел, что смена обстановки ему не помешает. Выяснилось также, что у Куиннов два сына его возраста, но и это сообщение его не смутило. Стоит ли беспокоиться из-за двух щенков подвинутых доброхотов?

Они предупредили, что в их семье строгие правила и образованию отводится первое место. Школа его тоже не пугала. Справится как-нибудь, если решит учиться.

— Про наркотики забудь. — Стелла произнесла это жестким категоричным тоном, что заставило Филиппа пересмотреть свое отношение к ней.

— Конечно, мэм, — учтиво ответил он с ангельским выражением на лице. Он был уверен, что при желании всегда сумеет раздобыть порошок, даже в захолустье Чесапикского залива.

Стелла придвинулась к нему ближе и, сверля его проницательным взглядом, презрительно улыбнулась.

— Ты красивый мальчик. Прямо с картины эпохи Возрождения. Но от этого ты не перестал быть воришкой, хулиганом и лжецом. Мы поможем тебе только в том случае, если ты сам этого захочешь. И не вздумай держать нас за дураков.

Рей добродушно расхохотался и обнял обоих за плечи.

— Представляю, — сказал он, — как вы станете бодаться первое время. Это будет редкое зрелище.

Куинны навещали его несколько раз в следующие две недели. Филипп беседовал с ними, а также с работником социальной службы, обмануть которого оказалось гораздо легче, чем его приемных родителей.

Из больницы он поехал к ним, в симпатичный белый домик на берегу залива. Познакомился с их сыновьями, оценил ситуацию. Узнав, что два других мальчика, Кэмерон и Этан, тоже попали к ним с улицы, он окончательно уверился в том, что Куинны сумасшедшие.

Филипп решил выждать подходящий момент и улизнуть. Ценных вещей в доме было немного, хотя, казалось бы, такие люди, как врач и профессор университета, должны купаться в роскоши, но он приметил, что можно прихватить с собой.

Однако, вместо того чтобы грабить своих спасителей, он полюбил их. Взял их фамилию и следующие десять лет провел в доме у воды.

Потом Стелла умерла, и часть его мира рухнула безвозвратно. Она стала ему настоящей матерью — любящей, преданной, чуткой, — матерью, в существование которой он прежде не верил. Он горько скорбел о ней. Это была его первая тяжкая утрата. Он похоронил свое горе в упорном труде, покоряя вершины высшего образования, открывавшего ему доступ в мир изысканности и процветания, который олицетворяла собой престижная фирма «Инновация», где он отнюдь не собирался довольствоваться ролью рядового исполнителя.

Получив место в «Инновации», базировавшейся в Балтиморе, он испытал чувство огромного удовлетворения. Это был его личный маленький триумф. Он возвращался в город своих страданий на белом коне. Разве в мужчине, облаченном в элегантный костюм, кто-нибудь мог узнать бывшего воришку, иногда зарабатывавшего на жизнь продажей наркотиков и от случая к случаю проституцией?

Всеми своими достижениями за последние семнадцать лет он обязан только Рею и Стелле Куиннам. Одному Богу известно, где бы он сейчас находился, не приди они к нему в палату в тот далекий день.

А потом Рей неожиданно умер, оставив после себя странные загадки, на которые требовалось пролить свет. Человек, которого Филипп любил так, как только сын может любить отца, разбился на автомобиле средь бела дня на спокойном участке дороги, врезавшись на высокой скорости в телеграфный столб.

И опять больничная палата. Другая. И на этот раз среди пыхтящих аппаратов лежит искалеченный Великий Куинн. Филипп с братьями поклялись ему, что не бросят на произвол судьбы последнего из питомцев Рея, еще одного несчастного мальчика.

Маленький городок Сент-Кристофер на Чесапикском заливе полнился слухами об адюльтере, самоубийстве, скандале. Пересуды длились уже полгода, со дня смерти Рея, но Филипп с братьями за все это время так и не докопались до истины. Кто такой Сет Делотер? Какое он имеет отношение к Реймонду Куинну?

Еще один найденыш? Мальчишка, едва не утонувший в порочном море небрежения и насилия? Или нечто большее? Куинн по крови и по воле обстоятельств?

Филипп твердо знал одно: десятилетний Сет ему такой же брат, как Кэм и Этан. Всех их некогда вырвали из клешней кошмара и предоставили возможность изменить свою судьбу.

Но случай Сета был особый. В отличие от братьев, ему выбирать не приходилось. Старшие Куинны выполняли свой долг перед приемными родителями, которых теперь уже не было в живых.

Сам Филипп, вернее тот юный беспечный воришка, все еще живший в его душе, не допускал даже мысли о том, что Сет может быть внебрачным сыном Рея, от которого тот когда-то позорно отрекся. Это было бы предательством по отношению ко всему, чему научили его Куинны, ко всему доброму и порядочному, что они внушили ему своим жизненным примером.

И он презирал себя за то, что подобное предположение нет-нет да и приходит ему на ум, ибо замечал за собой, что порой смотрит на Сета холодным оценивающим взглядом и спрашивает себя, не из-за него ли погиб его отец.

Когда эта пагубная мысль лезла в голову, Филипп стремился сосредоточиться на Глории Делотер, матери Сета, обвинившей профессора Реймонда Куинна в сексуальных домогательствах. Она утверждала, что это произошло в годы ее учебы в университете, но в списках студентов того периода ее фамилия не значилась.

Эта женщина продала Рею своего десятилетнего сына, словно кусок мяса. Филипп подозревал, что именно с ней Рей встречался в Балтиморе в день своей гибели.

После автокатастрофы Глория исчезла. Женщины ее породы умели уходить от неприятностей. Но вот несколько недель назад она прислала Куиннам письмо с недвусмысленными угрозами, заявляя, что заберет своего ребенка, если ей не дадут денег. Филипп стиснул зубы, вспомнив лицо Сета, когда тому сообщили про послание матери. На нем читался откровенный ужас.

Мальчика она не получит, поклялся себе Филипп. Глории Делотер придется понять, что братья Куинны, в отличие от мягкосердечного старика, манипулировать собой не позволят.

И теперь уже не одни братья Куинны, думал он, сворачивая на проселочную дорогу, вдоль которой тянулись соевые, гороховые и кукурузные поля. С тех пор как Кэм и Этан обзавелись женами, у Сета появились еще две ярые защитницы.

Обзавелись женами! Филипп весело хмыкнул и тряхнул головой. Кто бы мог подумать? Кэму досталась в жены сексапильная девушка, работница социальной службы, а Этан женился на восхитительной Грейс и приобрел дочь в лице ангелочка Обри.

Что ж, молодцы ребята. Он желает им счастья. Анна Спинелли и Грейс Монро просто созданы для его братьев. И счастливые браки двух Куиннов непременно будут расценены как положительный фактор на слушании дела об установлении постоянного опекунства над Сетом. Кэм и Этан оказались отличными семьянинами, хотя себя самого Филипп плохо представлял в роли мужа и отца. При слове «женитьба» его мороз по коже продирал.

Он предпочитал холостяцкую жизнь и все ее преимущества, каковыми, надо признать, последние месяцы он вообще не пользовался, потому что выходные проводил в Сент-Крисе. Он проверял у Сета домашние задания, закупал продукты для семьи и сколачивал яхты на благо только что возникшей судостроительной компании Куиннов, в которой он по совместительству выполнял обязанности бухгалтера и вел всю документацию.

Филипп поклялся умирающему отцу, что будет заботиться о Сете. Братья между собой решили, что вновь переселятся на Восточное побережье и станут вместе нести тяготы опекунства, и Филиппу теперь приходилось разрываться между Балтимором и Сент-Крисом, действуя сразу на несколько фронтов: он стремился упрочить свое положение в престижной фирме, обеспечивавшей ему безбедное существование, развивал семейный бизнес и занимался воспитанием недавно обретенного брата, зачастую доставлявшего немало хлопот. Все это были непростые задачи.

Воспитание десятилетнего ребенка, как догадывался Филипп, не обходилось без ошибок и головных болей даже в нормальной, полноценной семье. А ведь Сет Делотер, взращенный женщиной, которая была проституткой, наркоманкой и вымогательницей, кроме подлости и грязи, ничего не знал в своей жизни.

Создание судостроительного предприятия с нуля требовало неимоверных интеллектуальных и физических усилий. Тем не менее начало было положено, и, если не принимать во внимание его собственных жертв и лишений, можно сказать, что старались они не зря.

Между тем свежо было в памяти то время, когда он посвящал выходные отдыху в обществе привлекательных женщин, ужинал в хороших ресторанах, вечером ходил в театр или на концерт и, если подружка его устраивала, еще и воскресное утро проводил с ней в постели.

Ничего, скоро он вернется к прежней жизни, пообещал себе Филипп. Вот только приведет в порядок семейные дела и заживет как прежде.

Он свернул на подъездную аллею. Дождь прекратился. Мокрая зелень мягко поблескивала в сгущающихся сумерках. В окне гостиной приветливо горел свет. Перед домом пестрели летние и осенние цветы — гордость Анны. Филипп услышал лай щенка и ухмыльнулся. За девять месяцев Глупыш так вымахал, что вряд ли кто теперь осмелится назвать его щенком.

Так сегодня ж Анна готовит, вспомнил Филипп. Слава Богу! Значит, в доме Куиннов будет настоящий ужин. И он, пожалуй, нальет себе бокал вина. Филипп размял плечи, наблюдая за собакой. Глупыш носился по газону, гоняясь за желтым теннисным мячиком.

Завидев мужчину, вылезающего из машины, пес забыл про игру и, остановившись в прыжке, грозно зарычал.

— Дурачок, — с улыбкой бросил собаке Филипп, вытаскивая из джипа свой портфель.

При звуке знакомого голоса грозное рычание обратилось в счастливый заливистый лай. Глупыш сорвался с места и кинулся к нему на мокрых грязных лапах. Глаза пса светились радостью.

— Не прыгать! — крикнул Филипп, используя портфель вместо щита. — Я серьезно. Сидеть!

Глупыш, содрогаясь от нетерпения, повиновался и, сев на землю, поднял лапу. Его глаза блестели, язык вывалился изо рта.

— Умница. — Филипп осторожно, чтобы не запачкаться, пожал грязную лапу пса и потрепал гладкие уши.

— Привет. — К нему подбежал Сет.

Очевидно, мальчик боролся с собакой, потому что на джинсах виднелись грязные разводы, а бейсболка, из-под которой торчали прямые как солома светлые волосы, сдвинулась набекрень. Губы расплылись в улыбке гораздо быстрее и непринужденнее, чем несколько месяцев назад, отметил Филипп. Однако во рту зияла дыра.

— Привет. — Филипп щелкнул по козырьку бейсболки. — По-моему, чего-то не хватает, нет?

— Не понял.

Филипп постучал пальцем по своим ровным белым зубам.

— A-а, это. — Мальчик в типичной для Куиннов манере передернул плечами и, широко улыбаясь, просунул в дыру кончик языка. За последние полгода лицо его округлилось, взгляд стал менее затравленным. — Шатался гадина. Пришлось хрякнуть пару дней назад. Кровил, как сучий хвост!

Филипп не стал комментировать речь Сета. Пусть другие занимаются его лексиконом, твердо решил он.

— Ну и что же принес тебе сказочный зуб?

— Спустись на землю.

— Эй, если ты не выжал из Кэма бакс, ты мне не брат.

— Я получил за него два бакса. Один от Кэма, второй — от Этана.

Филипп расхохотался и, обняв мальчика за плечи, зашагал с ним к дому.

— Зато от меня ничего не дождешься, парень. Со мной такие штучки не пройдут. Ну как первая неделя в школе?

— Тоска.

На самом деле ничего подобного, признался себе Сет. Впечатлений масса. Чего стоят одни только школьные принадлежности, которые они с Анной притащили из магазина! Отточенные карандаши, тетради, классные ручки! Анна еще хотела купить ему ланч-бокс с эмблемой «Секретные материалы», но он отказался. Он же не придурок, чтоб таскаться в школу с таким дерьмом.

А шмотки у него теперь какие, кроссовки! Блеск! Но самое главное, он впервые в жизни вернулся в ту же школу, к тем же людям, с которыми расстался в июне.

— Что задали? — поинтересовался Филипп, открывая входную дверь.

Сет закатил глаза.

— Уф! У тебя, что, других забот нет?

— В домашнем задании весь смысл моего существования. Особенно, если оно твое. — Глупыш проскочил в дверь перед Филиппом, едва не сбив его с ног. — И когда только ты научишь своего пса хорошим манерам? — Раздражение мгновенно улеглось, едва в нос ударил душистый аромат кипящего соуса, который готовила Анна. — Какое счастье, — пробормотал он.

— Маникотти, — сообщил Сет.

— Неужели? У меня как раз для этого случая припасена бутылочка кьянти. — Филипп швырнул на диван портфель. — Уроками займемся после ужина.

Невестка была на кухне. Анна не успела переодеться после работы и фаршировала сыром макаронные трубочки прямо в накрахмаленной белой блузке с засученными рукавами и синей юбке, поверх которой был повязан белый передник. Туфли на каблуках она скинула и теперь босыми ногами отбивала ритм арии, которую тихонько напевала себе под нос. «Кармен», узнал Филипп. Ее восхитительные вьющиеся черные волосы все еще были собраны на голове в пучок.

Подмигнув Сету, Филипп неслышно приблизился к ней со спины и, обняв одной рукой за талию, звонко чмокнул в макушку.

— Бежим со мной? Изменим имена. Ты будешь Софией, я — Карло. Я увезу тебя в райский уголок, и там ты станешь готовить только для меня одного. Разве эти невежды способны оценить твое мастерство?

— Дай только доделать эту трубочку, Карло, и я немедленно иду собирать вещи. — Анна повернула к нему голову; ее темные итальянские глаза лучились смехом. — Ужин через полчаса.

— Я открою вино.

— А сейчас что можно съесть? — спросил Сет.

— Возьми в холодильнике ассорти.

— Да здесь же одни овощи, — возмутился Сет, вынимая тарелку.

— Так и есть.

— Черт!

— Сначала иди помой руки после собаки.

— У собак слюна чище, чем у людей, — заявил Сет. — Я читал, что укус человека страшнее, чем укус собаки.

— Благодарю за информацию. А теперь марш мыть руки.

— О Боже! — Сет поплелся из кухни с недовольной гримасой на лице. Глупыш затрусил следом.

Филипп вытащил бутылку вина из буфета, где держал небольшой запас спиртных напитков. Он любил хорошее вино и знал в нем толк. В его квартире в Балтиморе имелась весьма обширная и тщательно подобранная коллекция алкоголя, для которой он оборудовал специальный бар. Здесь же, в доме у воды, его любимые бордо и бургундское стояли вперемешку с готовыми завтраками из воздушного риса и пакетиками порошкового пудинга. Что делать? Приходилось мириться.

— Как вы тут управлялись без меня целую неделю? — поинтересовался он у Анны.

— Лично я выдохлась. Того, кто утверждает, будто для женщин нет ничего невозможного, следует пристрелить. Семья и работа — вещи несовместимые. — Она глянула на него с лучезарной улыбкой. — Правда, мне нравится совмещать.

— Это видно. — Филипп искусно извлек пробку из бутылки, вдохнул аромат напитка, удовлетворенно цокнул языком и поставил вино на кухонный стол. — А где Кэм?

— Сейчас должен быть. Они с Этаном решили поторчать сегодня в мастерской лишний часок. Первое судно Куиннов построено. Завтра приезжает покупатель. Яхта готова, Филипп, — с горделивой улыбкой заключила она. — Такая красавица. Стоит в доке, ждет попутного ветра.

Филиппа кольнуло разочарование. Жаль, что закончили без него.

— За это не грех и шампанского выпить.

Анна прочитала этикетку на бутылке и вскинула брови.

— «Фолонари» где-то достал…

Анна тоже понимала толк в винах, и, по мнению Филиппа, это было одно из ее главных достоинств.

— Семьдесят пятого года, — похвастался он.

— Замечательно. Я, например, жаловаться не стану. Что ж, поздравляю вас, мистер Куинн, с вашей первой яхтой.

— Моей заслуги в этом нет. Я всего лишь улаживал детали и исполнял роль рабсилы.

— Скажешь тоже. Детали, как ты выражаешься, неотъемлемая часть любого предприятия, и ни Кэм, ни Этан не справились бы с этим так блестяще, как ты.

— Они считают меня занудой.

— А с ними нельзя иначе. Вы должны гордиться собой. Добиться всего этого за несколько месяцев! Я говорю не только о новой компании — о семейных делах. Каждый из вас вложил в Сета частичку самого себя, но ведь и взамен каждый получил что-то очень важное.

— Никогда не думал, что так привяжусь к этому мальчишке. — Анна поливала соусом макаронные трубочки, а Филипп полез в буфет за бокалами. — Правда, и сейчас еще порой такое отчаяние накатывает, хочется послать все к чертям собачьим.

— Вполне естественная реакция.

— Угу, только мне от этого не легче.

Анна крошила сыр в горшочек, краем глаза наблюдая за Филиппом. Красивый мужчина, размышляла она. Можно сказать, образец мужской красоты. Густые волосы отливают бронзой, а глаза удивительные — скорее золотистые, чем карие. Лицо удлиненное, с высокими скулами. Чувственное и одновременно ангельское. Рослая стройная фигура словно скроена для итальянских костюмов. Правда, она видела его голым по пояс, в одних лишь потертых джинсах, и знала, что под элегантным пиджаком с брюками скрываются стальные мускулы.

Атлетичный, утонченный, проницательный, эрудит. Одним словом, интересный мужчина.

Анна поставила горшочек в духовку, взяла бокал с вином и с улыбкой чокнулась с Филиппом.

— Из тебя получается неплохой старший брат.

Она нагнулась к нему и нежно поцеловала. Как раз в эту секунду в кухню вошел Кэм.

— Губы прочь от моей жены.

Филипп улыбнулся и рукой обвил Анну за талию.

— Она сама меня поцеловала. Я ей нравлюсь.

— Я нравлюсь больше. — В доказательство Кэм просунул ладонь под завязки на переднике Анны, развернул ее к себе лицом, крепко обнял и стал целовать. — Верно, лапочка? — Он нежно укусил ее за нижнюю губу и ухмыляясь похлопал по ягодице.

— Пожалуй. — Анна протяжно вздохнула и тряхнула головой, чтобы прийти в себя. — А грязный-то какой.

— Я как раз направлялся в душ. А сюда заскочил, чтобы взять банку пива. И жену поцеловать. — Высокий, худощавый, темноволосый, Кэм всем своим видом излучал угрозу. Он отошел к холодильнику и, бросив на Филиппа самодовольный взгляд, добавил: — Собственную женщину надо иметь.

— Когда мне ее искать? — буркнул тот.

Филипп стоял на носу яхты, которую решили назвать «Возлюбленная Нептуна». Он лично отпахал над ней почти две тысячи человеко-часов, претворяя чертежи в законченный шлюп.

Палуба из тиковой древесины и сверкающие снасти блестят в лучах сентябрьского солнца. Кабина — шедевр плотницкого мастерства. Гладкие шкафчики выструганы из натурального дерева, каюта по заказу клиента оборудована на четыре спальных места для близких друзей.

Прочное судно, красивое, восхищался Филипп. Обтекаемый корпус, глянцевая палуба, длинная ватерлиния. Настоящая жемчужина! Ортопеду из Вашингтона придется отвалить им кругленькую сумму за такое чудо.

— Ну и?.. — поинтересовался Этан, щурясь на солнце.

Филипп провел ладонью по гладкому планширю, над которым ему пришлось попотеть немало часов.

— Наша красавица заслуживает менее банального названия.

— У владельца денег больше, чем воображения. О ней уже молва идет. — Губы Этана медленно изогнулись в серьезной улыбке. — Боже всемогущий, Фил, у нее такой классный ход. Когда мы с Кэмом испытывали ее, я думал, он откажется от сделки. И знаешь, я бы не возражал.

Филипп потер большим пальцем подбородок.

— У меня в Балтиморе есть приятель, художник. В основном он занимается изготовлением рекламы — для отелей, ресторанов и так далее. Но иногда работает и по частным заказам, пишет картины. И каждый раз, как продает очередное творение, места себе не находит. Не любит расставаться со своими полотнами. Я только теперь начинаю его понимать.

— И ведь это наше первое судно.

— Но не последнее.

Филипп удивлялся себе. Он никак не предполагал, что так увлечется семейным бизнесом. Идея основать судостроительную компанию принадлежала не ему. Сам бы он в жизни до подобного не додумался. Он считал, что братья втянули его в безумную нелепую авантюру, изначально обреченную на провал, и говорил им об этом открыто.

Но, разумеется, оставаться в стороне он не мог и сразу взял на себя заботу об аренде помещения, приобретении лицензии и необходимых средств производства. А чего он только не натерпелся, когда они строили «Возлюбленную Нептуна»! Занозы, ожоги от горячего креозота, ноющие мышцы после долгих часов тяжелого физического труда!

И не напрасно, признавал сейчас Филипп, стоя на палубе шлюпа, грациозно покачивающегося на воде.

Теперь придется все начинать сначала.

— Как я понял, вы с Кэмом уже взялись за новый проект?

— Да, хотим закончить корпус в октябре. — Этан стянул с шеи платок и тщательно вытер с бортового ограждения следы пальцев Фила. — Иначе не успеем к сроку. Ты составил нам убийственный график работ. Однако и на этом еще надо доделать кое-что.

— На этом? Черт побери, Этан, ты же сказал, что судно готово. Заказчик-то уже едет. Я собирался оформить последние бумаги.

— Осталась одна малюсенькая деталь. Кэма надо дождаться.

— Что за деталь? — Филипп нетерпеливо глянул на часы. — Клиент будет с минуты на минуту.

— Это не займет много времени. А вон и Кэм. — Этан кивком указал на громоздкие ворота мастерской.

— Зачем этому жлобу такая красавица? — крикнул Кэм, спускаясь к ним по узким мосткам с дрелью в руках. — Давай лучше возьмем детей с женами и сами отправимся на Бимини.

— Зато она стоит тех денег, что он заплатит нам сегодня. Как только клиент вручит мне чек, капитаном станет он. — Филипп осклабился. — А на Бимини я предпочитаю отдыхать без вас.

— Он нам просто завидует. Мы-то при женщинах, — пошутил Кэм, обращаясь к Этану. — Держи. — Он сунул дрель Филиппу.

— Зачем это мне, черт побери?

— Последний штрих за тобой. — Широко улыбаясь, Кэм извлек из заднего кармана медную скобу. — Действуй.

— Вот как? — Взволнованный до глубины души, Филипп взял скобу и с минуту смотрел, как она мерцает на солнце.

— Мы же вместе начинали, — объяснил Этан. — Вместе и закончить должны. Это на правый борт.

Кэм передал Филиппу винты, и тот, перегнувшись через ограждение, включил дрель.

— Полагаю, такое событие следует отметить, — прокричал он, перекрывая жужжание дрели. — Хотел сначала привезти «Периньон», но потом решил, что вы не оцените благородный напиток, и сунул в холодильник три бутылки «Харпа».

Пиво будет в самый раз, думал Филипп, принимая во внимание маленький сюрприз, который он им приготовил.

По роду своей деятельности Сибилл знала, что в любом городе, большом или маленьком, типичным местом для общения, свиданий и сбора информации является местный бар.

Как бы ни было оформлено такое заведение — металлической стойкой с листьями папоротника или арахисовой скорлупой с оловянными пепельницами, — какая б музыка там ни звучала — душещипательное кантри или зажигательный рок, — это была традиционная точка для встреч и обмена новостями.

Обитатели Сент-Криса собирались в баре Шайни. Стены заведения украшали выцветшие плакаты с изображением лодок. Сибилл оглушила музыка, вырывавшаяся из высоких динамиков, установленных по бокам небольшой сцены, на которой бездарно, но с энтузиазмом колотили по струнам гитар и барабанам четыре молодых парня. В каком стиле они играли, определить она затруднялась.

Трое мужчин у стойки приковались глазами к маленькому экрану телевизора. Они увлеченно смотрели бейсбольный матч, запивая пивом сухие соленые крендельки.

На крошечном танцевальном пятачке топтались четыре пары. Время от времени они натыкались друг на друга и пихались локтями, но никто ни на кого не обижался.

На официантках — короткие черные юбки, облегающие блузки с V-образным вырезом, чулки в сеточку и лодочки на высоких шпильках. Наряд, стимулирующий глупые мужские фантазии.

Уютное заведение, решила Сибилл.

Она устроилась за шатким столиком, самым дальним от сцены с динамиками. Дым и шум ее не беспокоили, равно как не вызывали омерзения липкий пол и качающийся стол. Выбор места был продиктован желанием иметь в поле зрения сразу всех посетителей.

Ей надоело торчать в гостиничном номере, и она отправилась в бар, чтобы побаловать себя бокалом вина и понаблюдать за местными жителями.

К ней подошла официантка, хрупкая брюнетка с завидным бюстом и доброжелательной улыбкой.

— Привет. Что вам принести?

— Бокал «Шардонэ» и отдельно лед.

— Сию минуту. — Официантка поставила перед ней черную пластмассовую миску с солеными крендельками и пошла назад к стойке, принимая по пути заказы.

Интересно, думала Сибилл, не с женой ли Этана она только что повстречалась? По ее данным, Грейс Куинн работает именно в этом баре. Однако на маленькой ручке брюнетки не было обручального кольца, которым новобрачная, безусловно, не стала бы пренебрегать.

Значит, вторая официантка? Та на вид роковая женщина, отметила Сибилл. Высокая, белокурая, томная. Несомненно, красивая. Даже, пожалуй, яркая. Но на новобрачную определенно не похожа. Вон как низко склонилась над столиком благодарного клиента, без стеснения демонстрируя ему свою грудь в глубоком вырезе.

Сибилл, хмурясь, грызла кренделек. Такая Грейс Куинн на роль матери явно не годится.

Очевидно, в бейсбольном матче произошло что-то интересное, потому что болельщики у стойки бара вдруг закричали в три голоса, подбадривая игрока по имени Эдди.

Сибилл привычно вытащила блокнот и начала записывать наблюдения. Зафиксировала поведение мужчин, дружески похлопывающих друг друга по спине. Телодвижения женщин, пытающихся привлечь к себе внимание сильного пола. Взгляды, жесты, прически.

Такой и застал ее Филипп, когда вошел в бар. На губах загадочная улыбка, взгляд блуждающий, рука бегает по бумаге. В целом вид абсолютно невозмутимый, отрешенный. Словно отгородилась от всех тонким односторонним зеркалом.

Волосы стянуты на шее в элегантный хвостик, в ушах золотые капельки с цветным камушком в каждой. Вот она положила ручку и сняла бледно-желтый замшевый пиджак.

Он отправился в бар, поддавшись сиюминутному порыву. Весь вечер мучился неприкаянностью и в результате решил развеяться. Но теперь он благословлял свое состояние смутной неудовлетворенности, погнавшее его из дому. Именно с ней он искал встречи, признался себе Филипп.

— Сибилл, если не ошибаюсь?

Она вскинула голову. В лице промелькнуло удивление. Он наконец-то увидел ее глаза — чистые и ясные, как родниковая вода.

— Не ошибаешься. — Оправившись от неожиданности, она закрыла блокнот и улыбнулась. — Филипп из «Судостроительной компании Куиннов».

— Ты здесь одна?

— Да… если только ты не составишь мне компанию.

— С удовольствием. — Он выдвинул стул и кивком показал на ее блокнот. — Оторвал тебя от работы?

— Я не работала. — Она улыбкой поблагодарила официантку, поставившую перед ней бокал с вином.

— Привет, Фил, не желаешь смочить горло?

— Ты читаешь мои мысли, Марша.

Марша, отметила Сибилл. Значит, бойкая брюнетка отпадает.

— Необычная музыка.

— Музыка здесь неизменно отвратительная. — Он сверкнул чарующей улыбкой. — Местная традиция.

— В таком случае, за традиции. — Она поднесла ко рту бокал, пригубила и, хмыкнув, стала перекладывать в вино лед.

— Как тебе вино?

— Ничего особенного. Обычная кислятина. — Она сделала еще глоток и добавила с милой улыбкой: — Отвратительная.

— Традиционное пойло Шайни. Гордость его погребов. Его поставщик — Сэм Адамс. Лучший винодел в округе.

— Я запомню. — Она склонила голову набок. — Судя по всему, ты знаток местных традиций. Наверное, давно здесь живешь?

— Давно. — Он прищурился, всматриваясь в ее лицо. Знакомые черты. — А я тебя знаю.

Сибилл вся похолодела и, надеясь выиграть время, вновь схватилась за бокал. Рука, к счастью, не дрожала.

— Не думаю, — ровным беспечным голосом произнесла она.

— Нет, знаю. Твое лицо мне знакомо. Днем ты была в очках, и я не сообразил сразу… Что-то в… — Он вдруг взял ее за подбородок и чуть повернул голову. — Ага, вот так.

Подушечки пальцев были у него чуть шершавые, прикосновение твердое и уверенное, свидетельствовавшее о том, что этот мужчина привык трогать женщин. А она не привыкла, чтобы ее трогали.

Пытаясь скрыть растерянность, Сибилл насмешливо вскинула брови.

— Женщина циничного склада ума предположила бы, что это уловка, и, надо признать, весьма банальная.

— Я не прибегаю к уловкам, — отвечал он, продолжая разглядывать ее. — Разве что к оригинальным. У меня хорошая память на лица, и твое я определенно где-то видел. Ясные умные глаза, недоумевающая улыбка. Сибилл… — Его губы медленно изогнулись. — Гриффин. Доктор Сибилл Гриффин. «Знакомые незнакомцы».

Сибилл с облегчением перевела дух. Знаменитостью она стала совсем недавно и до сих пор неизменно удивлялась, когда ее узнавали на улице. Правда, сейчас она больше обрадовалась, чем удивилась. Значит, между доктором Гриффин и Сетом Делотером нет внешнего сходства.

— Молодец, угадал, — беззаботно бросила она. — Читал мою книгу или просто полюбовался фотографией на пыльной обложке?

— Читал. Интересная штука. Понравилась настолько, что я даже приобрел твою первую. Правда, до нее пока руки не дошли.

— Я польщена.

— Ты хорошо пишешь. Спасибо, Марша, — добавил он, обращаясь к официантке, поставившей перед ним пиво.

— Крикните, если еще что нужно. — Марша подмигнула им. — Только громче кричите. А то эти стукачи на сцене сегодня в ударе.

Это дало ему повод придвинуть к Сибилл свой стул. Он склонился к ней и незаметно втянул носом воздух. Неуловимый запах, отметил Филипп. Только с очень близкого расстояния способен мужчина определить аромат ее тела и настроения.

— Скажите, доктор Гриффин, что известная писательница делает в таком захудалом прибрежном городишке, как Сент-Крис?

— Занимаюсь исследованием форм поведения и обычаев населения, — она приподняла бокал, будто провозглашая тост, — маленьких городов и сельских общин.

— По-моему, это не твое амплуа.

— Интересы социологии и культуры не ограничиваются только рамками крупных городов.

— Так ты делала заметки?

— Кое-какие. Вот, например, местная таверна, — уверенно начала Сибилл. — Здесь почти одни завсегдатаи. Трио у бара с увлечением смотрит спортивную передачу, не обращая внимания на царящие вокруг шум и суету. С таким же успехом они могли бы болеть дома на диване, но нет, они предпочитают переживать за любимую команду в компании. С приятелями, которые разделяют их интерес к игре и с которыми можно поспорить. Причем последнее не суть важно. Главное для них — сопричастность.

Филипп наслаждался звуком ее голоса. Она словно читала лекцию, и в ее оживленной манере речи сейчас отчетливо прослеживался акцент урожденной северянки.

— Ну да, «Иволги» борются за обладание кубком, а вы их ярый поклонник. Так, может быть, все дело в игре?

— Игра всего лишь повод. Схема останется неизменной, будь то футбол или баскетбол. — Сибилл пожала плечами. — Мужчина, как правило, получает больше удовольствия от спортивного матча, если смотрит его в компании хотя бы одного единомышленника своего пола. Давайте обратимся к рекламе товаров, потребителем которых являются главным образом мужчины. Вот, например, пиво. — Она постучала пальцем по его бокалу. — Наибольший спрос та или иная марка зачастую приобретает после того, как ее разрекламирует группа привлекательных мужчин. Мужчина-потребитель покупает это пиво, потому что ему внушили, будто, употребляя его, он возвысится в глазах своих приятелей.

Заметив, что на губах Филиппа играет снисходительная усмешка, она вскинула брови.

— Ты не согласен?

— Напротив. Я сам занимаюсь рекламой и, должен признать, ты попала в самую точку.

— Занимаешься рекламой? — притворно изумилась Сибилл, стыдясь собственного лицемерия. — Плохо представляю, что здесь у вас можно рекламировать.

— Я работаю в Балтиморе. Сюда приезжаю на выходные. По семейным делам. Длинная история.

— Я не прочь послушать.

— В другой раз. — До чего восхитительны эти голубые, почти прозрачные глаза, обрамленные длинными черными ресницами, думал Филипп. От них невозможно отвести взгляд. — Расскажи, что еще ты видишь.

— Ну… — Настоящий мастер, решила Сибилл. Виртуоз. Смотрит на женщину так, будто она для него самая желанная на свете. При этой мысли сердце сладостно защемило. — Видишь ту, вторую официантку?

Филипп глянул на белокурую женщину. Та, повиливая бедрами, направлялась к стойке бара. Бант на юбке кокетливо вращался в такт ее поступи.

— Ее трудно не заметить.

— Верно. Воплощение типичных примитивных мужских фантазий. Однако я имею в виду не внешние данные.

— Интересно. — Филипп провел языком по зубам. — И что же она?

— Расторопна, знает свое дело, но уже готовится к закрытию. Она с ходу определяет, от кого может получить хорошие чаевые, и подыгрывает им. А вот столик со студентами открыто игнорирует, потому что они ей много не добавят. Подобную технику выживания демонстрирует и опытная циничная официантка в нью-йоркском баре.

— Линда Брюстер, — представил блондинку Филипп. — Недавно развелась с мужем и теперь ищет другого, более совершенного. Ее семья держит пиццерию, так что она официантка со стажем. Обслуживает клиентов в барах и пивных с перерывами на протяжении многих лет. Ей плевать на свою работу. Может, потанцуем?

— Что? — Значит, и это не Грейс, подумала Сибилл, утратив на мгновение нить разговора. — Прошу прощения?

— Тише не стало, но музыка пошла медленная. Не желаешь потанцевать?

— Почему бы нет?

Филипп взял ее за руку и, лавируя между столиками, повел к сцене. Они втиснулись в толпу танцующих.

— Полагаю, нам исполняют особую версию «Энджи», — сказал Филипп.

— Да уж. Если бы Мик с ребятами услышали это, мальчикам не уйти бы от них живыми.

— Ты любишь «Роллингов»?

— А за что их не любить? — Поскольку они могли только покачиваться в такт музыке, она чуть склонила набок голову, чтобы видеть его лицо. Близость Филиппа ее не смущала. Она чувствовала себя совершенно свободно. — Сплошной секс. Откровенный, без претензий на интеллектуальность.

— Тебе нравится секс?

Сибилл хохотнула.

— Ничего не имею против. Мысль, безусловно, заманчивая, но у меня на сегодняшний вечер другие планы.

— Всегда есть завтра.

— Разумеется. — А что, если поцеловать его? Позволить ему поцеловать ее? Это должно быть приятно, подумала Сибилл, но отмахнулась от искушения и чуть повернула голову, касаясь щекой его щеки. Он слишком привлекательный, чтобы разрешать себе столь неоправданный риск. Лучше проявить осторожность, чем глупость.

— Давай завтра поужинаем вместе. — Он дразняще провел ладонью по ее спине. — Я знаю одно замечательное место здесь, в городке. Потрясающий вид на залив, лучшие блюда из морепродуктов на всем побережье. И не надо орать во весь голос, чтобы тебя услышали. Побеседуем там в спокойной обстановке. Расскажешь мне о себе.

Разговаривая, он задевал губами ее ухо, вызывая блаженный трепет во всем теле. Ей следовало сразу догадаться, что мужчина с такой внешностью, как у него, в совершенстве владеет техникой эротического искусства.

— Я подумаю, — промурлыкала она и, желая отплатить ему той же монетой, стала кончиками пальцев гладить его по шее. — И дам тебе знать.

Когда «Энджи» сменила оглушающая мелодия в бешеном ритме, Сибилл высвободилась из объятий партнера.

— Мне пора.

— Что? — Он наклонился, подставляя ей ухо.

— Я говорю, мне пора. Спасибо за танец.

— Я провожу.

Они вернулись к столику. Пока Сибилл собирала вещи, он выложил несколько купюр. Они вышли на тихую улицу.

— Да, впечатление незабываемое, — воскликнула она, полной грудью вдыхая холодный воздух. — Благодарю за компанию.

— Всегда к твоим услугам. Еще не очень поздно, — добавил он, беря ее за руку.

— Да нет, поздновато. — Она вытащила ключи от машины.

— Приходи завтра в мастерскую. Я устрою тебе экскурсию.

— Может быть. Спокойной ночи, Филипп.

— Сибилл! — Он поднес к губам ее ладонь и поверх их сомкнутых пальцев глянул ей в лицо. — Я рад, что ты выбрала Сент-Крис.

— Я тоже.

Она села в машину, радуясь, что должна сейчас сосредоточиться на приборах и механизмах. Водить машину нелегкое дело для женщины, которой большую часть жизни приходилось полагаться на общественный транспорт и личных водителей.

Сибилл дала задний ход и выехала на дорогу, упорно игнорируя слабый зуд в костяшках пальцев, к которым он недавно прижимался губами. Но она не стала противиться желанию еще раз взглянуть на его отражение в зеркале заднего вида.

Филипп решил не возвращаться в бар, рассудив, что ничего, кроме разочарования, ему это не принесет. Он сел за руль и поехал домой, всю дорогу думая о Сибилл. Вспоминал, как выгибались ее брови, когда она говорила. Вспоминал ее запах, этот едва уловимый сокровенный аромат кожи, вдохнув который, мужчина начинал надеяться, что теперь у него, возможно, появился маленький шанс узнать ее ближе.

Пожалуй, он готов приложить усилия к тому, чтобы сблизиться с ней. Идеальная женщина, абсолютно в его вкусе. Красивая, умная, образованная, утонченная.

И сексуальная.

Филипп любил женщин и жалел, что с некоторых пор лишен возможности регулярно общаться с ними. Конечно, с Анной и Грейс тоже интересно поболтать, но ведь они жены его братьев. Другое дело женщина, беседуя с которой, одновременно можно фантазировать о том, какая она в постели. А именно таких отношений ему не хватало в последнее время. Он вваливался домой после десяти- или двенадцатичасового рабочего дня, уже не имея ни сил, ни желания заняться чем-то более приятным. Его интересный и разнообразный календарь светских развлечений претерпел значительные изменения, с тех пор как в их семье появился Сет.

Будни были посвящены работе над рекламными проектами и консультациям с адвокатом. Борьба со страховой компанией относительно денежного возмещения по случаю смерти отца достигла критической стадии. В течение трех месяцев должно быть рассмотрено их прошение об установлении постоянного опекунства над Сетом. В связи с данными процессами приходилось перелопачивать горы бумаг и постоянно сидеть на телефоне. Это была его прямая обязанность, потому что он единственный среди братьев умел обстоятельно разбираться в деталях.

В выходные приходилось заниматься хозяйством, горбатиться в мастерской и доделывать работу, которую не успел завершить на неделе.

Если все это суммировать, сразу становилось ясно, что о приятных ужинах с привлекательными женщинами и тем более о плотских утехах с ними можно только мечтать.

Очевидно, этим и объясняются приступы дурного настроения и раздражительности, навещающие его в последнее время. Когда мужчина перестает жить нормальной половой жизнью, нервные срывы неизбежны.

Он затормозил на подъездной аллее. Дом был погружен в темноту, только на крыльце горела одинокая лампочка. А ведь сегодня пятница, вздохнул Филипп. И еще даже не полночь. Вот вам и могущественные Куинны! Было время, когда они с братьями до рассвета шатались по городку в поисках приключений. Этан был менее заводной, чем он и Кэм, но, если уж им удавалась утянуть его с собой, тот не давал спуску. Братья Куинны тогда не имели привычки ложиться спать по пятницам.

А сейчас, думал Филипп, выбираясь из джипа, Кэм наверняка пригрелся под бочком у своей жены наверху в их комнате, а Этан милуется с Грейс в ее маленьком домике. И оба, без сомнения, довольно улыбаются.

Везет же чертякам!

Зная, что не сможет уснуть, Филипп обошел дом и направился к берегу. Там лес подступал почти к самой воде.

По ночному небу катила круглая луна, отбрасывая мягкий белый свет на темную поверхность воды, густые кроны и морскую траву. В прибрежных зарослях монотонно стрекотали цикады, где-то в чаще ухала сова.

Может быть, звуки большого города более приятны слуху, но этот уголок всегда был мил его сердцу. Он, конечно, скучает без театров, музеев, экзотических блюд и разношерстного общества, однако как не оценить покой и стабильность, царящие здесь день за днем из года в год?! Без этого, теперь был убежден Филипп, он рано или поздно вновь оказался бы в канаве. И умер бы там.

— Просто покой и стабильность тебя никогда не устраивали. Ты всегда хотел большего.

Филипп похолодел. На берегу в лунном свете, просачивающемся сквозь деревья, стоял его отец. Его отец, которого он похоронил полгода назад.

— Я же выпил всего одну кружку пива, — пробормотал Филипп.

— Ты не пьян, сынок. — Рей шагнул к нему. В его серебристой гриве и сияющих синих глазах, полнящихся юмором, мерцали лунные блики. — Сделай глубокий вдох, пока не упал в обморок.

— Ух, — протяжно выдохнул Филипп, однако звон в ушах не прекращался. — Сяду-ка я, пожалуй. — Он медленно, словно дряхлый старик, опустился на траву. — Я не верю в привидения, — сказал он, обращаясь к воде. — А также в перевоплощения, загробную жизнь, встречи с умершими и прочие паранормальные явления.

— Ты из всех троих всегда был наибольшим прагматиком. Всегда считал, что реальны только те объекты и явления, которые можно увидеть, потрогать, понюхать.

Рей сел рядом с ним и, удовлетворенно вздохнув, вытянул вперед ноги в потертых J джинсах. Он скрестил лодыжки, и Филипп увидел на нем старые рыбацкие башмаки, которые самолично почти полгода назад упаковал в коробку вместе с другими вещами для Армии Спасения.

— Ну, — весело продолжал Рей, — ты ведь видишь меня, верно?

— Нет. У меня галлюцинация, вызванная, вероятно, переутомлением и вынужденным половым воздержанием.

— Я не стану спорить с тобой. Больно уж ночь хороша.

— А я, пожалуй, поспорю, — сказал Филипп. — Мне до сих пор не дает покоя твоя нелепая смерть. Как ты погиб? Вопросов уйма. Так что попробую порассуждать.

— Я догадывался, что из троих ты самый крепкий орешек. Всегда на все имел ответ. Да, я знаю, тебя мучают неразрешенные загадки. В тебе клокочет гнев. Ты настроен любой ценой докопаться до правды. Тебе пришлось изменить свою жизнь и взвалить на плечи обязанности, которые никак не должны были стать твоими. Но ты не отмежевался от них, и я этому очень рад.

— У меня нет времени бегать по врачам. В моем расписании не осталось места для сеансов психотерапии.

Рей расхохотался.

— Парень, я же сказал: ты не пьян. И уж тем более не сумасшедший. Ты просто большой упрямец. Ведь у тебя гибкий ум, Филипп. Почему ты не хочешь допустить, что это возможно?

Филипп обнял себя и повернул голову. Да, это лицо отца — широкое, морщинистое, полное жизни и юмора. В лучистых голубых глазах пляшут лукавые смешинки, ночной ветерок теребит седые волосы.

— Потому что это невозможно.

— Когда мы с матерью взяли вас к себе, некоторые говорили, что наша затея обречена на провал, что создать нормальную, полноценную семью мы не сможем. Они заблуждались. Если бы мы прислушались к ним и действовали по законам логики, ни один из вас не стал бы нашим сыном. Но судьба не признает закономерностей. Как есть, так и есть. Вам было предначертано стать нашими сыновьями.

— Ну хорошо. — Филипп протянул к отцу руку и словно ошпаренный отдернул ее. — Как я могу поверить? Как я могу коснуться тебя, если ты призрак?

— Потому что тебе это нужно. — Рей небрежно потрепал его по плечу. — Я еще побуду в этом мире некоторое время.

Филипп почувствовал, как к горлу подступил комок, а в животе завязался узел.

— Почему?

— Не все дела довел до конца. Придется тебе с братьями отдуваться за меня. Ты уж извини, Филипп.

Нет, не может быть, убеждал себя Филипп. Он просто грезит наяву. Вероятно, это первая стадия психического расстройства.

Теплый влажный ветерок обдувал лицо. В траве все так же стрекотали цикады, в лесу по-прежнему ухала сова.

Если это видение, следует выжать из него все, что можно, решил Филипп.

— Говорят, ты покончил жизнь самоубийством, — медленно произнес он. — Страховая компания оспаривает требование о выплате денежного возмещения.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это полнейшая чушь. — В голосе Рея теперь сквозили раздражение и досада. — Я не стал бы искать легкого выхода. Мне нужно было заботиться о мальчике.

— Сет твой сын?

— Могу сказать одно: он принадлежит мне.

С болью в висках и в сердце Филипп опять воззрился на воду.

— Мама была еще жива, когда он родился.

— Знаю. Я никогда не изменял твоей матери.

— Тогда каким образом…

— Ты должен принять его ради себя. Я знаю, он тебе небезразличен и ты делаешь для него все, что в твоих силах. Остался последний шаг. Принять его. Он нуждается в тебе. Ему нужны вы все.

— С ним ничего не случится, — мрачно сказал Филипп. — Мы этого не допустим.

— Если позволить, он изменит всю твою жизнь.

Филипп коротко рассмеялся.

— Уже изменил, уверяю тебя.

— В лучшую сторону. Ты скоро это поймешь. Не исключай интересные возможности. И пусть этот маленький эпизод не тревожит тебя. — Рей дружески похлопал его по коленке. — Поговори с братьями.

— Ну да, так и скажу им: сидел ночью на берегу и беседовал… — Филипп взглянул на отца, но вместо него увидел деревья, залитые лунным светом. — С пустотой, — закончил он и, устало откинувшись на траву, устремил взгляд на луну. — О Боже, пора брать отпуск.

Не следует выказывать слишком явное нетерпение, напомнила себе Сибилл. Или являться туда слишком рано. Все должно выглядеть так, будто она забрела к ним случайно. И вид у нее тоже должен быть непринужденный.

Машину она решила не брать. Ее визит вызовет меньше подозрений, если она зайдет в мастерскую с набережной, будто бы после прогулки по магазинам.

Чтобы успокоить взвинченные нервы, Сибилл зашагала по набережной. Прелестное субботнее утро бабьего лета привлекло на улицы много туристов. Они бесцельно расхаживали взад-вперед, заглядывали в маленькие лавки, останавливались поглазеть на парусники и катера, курсирующие в заливе. Никто никуда не торопился, не стремился увидеть нечто особенное.

Разительный контраст с большим городом, думала Сибилл. Там по субботам даже туристы бегают, спеша увидеть как можно больше достопримечательностей. Пожалуй, это сравнение стоит проанализировать в книге.

Маленькие магазинчики, судя по всему, не приносили своим хозяевам большой прибыли, однако продавцы не лезли вон из кожи и не прибегали к уловкам, нагло навязывая клиентам товар, как это принято среди торговцев крупных туристических центров, где постоянно толпится народ и каждый держится за свой кошелек.

Сибилл купила несколько открыток для друзей и приятелей и книгу об истории городка, которая ей, в сущности, была не нужна. Просто она всегда приобретала путеводители в тех местах, где бывала. Как знать, может быть, это издание пригодится ей в исследовательской работе. Потом она долго вертела в руках оловянную фею с капелькой горного хрусталя, свисавшего с ее изящного пальчика, но покупать сувенир не стала, напомнив себе, что в Нью-Йорке полно подобных безделушек.

Ее внимание привлекла продуктовая лавка «У Кроуфорд», которая, судя по царившему там оживлению, пользовалась популярностью у жителей Сент-Криса. Она зашла и купила себе рожок с мороженым, таким образом заняв руки на весь оставшийся путь до мастерской Куиннов.

Дорога заняла не много времени. Должно быть, вся набережная от края до края не больше мили, прикинула Сибилл.

Жилой район лежал к западу от залива. Узкие улочки, аккуратные домики с ухоженными газонами. Через низкие заборы, разделяющие владения, наверное, удобно делиться сплетнями. Деревья большие, разлапистые. Густые кроны еще по-летнему зелены.

Ей встречались дети. Одни играли во дворах, другие разъезжали на велосипедах по наклонным тротуарам. Какой-то подросток с любовью чистил старенький «шевроле», громко повторяя слова песни, звучавшей в его наушниках.

На изрытой выбоинами стоянке возле мастерской стоял джип Филиппа. Компанию ему составлял облезлый пикап. Двери и несколько окон здания были настежь распахнуты. Из них неслось жужжание пилы под аккомпанемент гитары Джона Фогерти.

Итак, Сибилл, теперь или никогда.

Она глубоко вздохнула, проглотила остатки мороженого и шагнула в мастерскую. При виде огромного пыльного помещения, освещенного ярко, как театральная сцена, Сибилл пришла в еще большее смятение. Куинны трудились в поте лица. Этан с Кэмом вставляли в каркас, который, похоже, представлял корпус строящегося судна, очередной изогнутый деревянный брус. Филипп разрезал бревно огромной электропилой.

Сета видно не было.

С минуту она просто стояла, наблюдая за работой мужчин и размышляя, не уйти ли ей. Если племянника здесь нет, лучше отложить визит до другого раза, когда она будет точно знать, что встретит его.

Не исключено, что Сет отправился куда-нибудь с друзьями на целый день? Или сидит дома. Интересно, называет ли он свое новое жилье домом?

Неожиданно визг пилы прекратился. Теперь звучал только голос Джона Фогерти, распевающего о каком-то кареглазом красавце. Филипп отступил в сторону, поднял защитные очки, обернулся. И увидел ее.

Лицо его мгновенно озарила радостная улыбка, такая искренняя, что Сибилл стало стыдно за себя.

— Я не вовремя. Оторвала вас от дела. — Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать музыку.

— И слава Богу! — Филипп направился к ней, на ходу вытирая ладони о джинсы. — Меня уже тошнит от этих парней. Целый день глаза мозолят. На тебя смотреть гораздо приятнее.

— Я решила сыграть в туристку. — Она качнула пакетом с покупками. — И заодно зашла к вам на экскурсию, как ты предлагал.

— Я ждал тебя.

— Значит… — Она умышленно перевела взгляд на строящийся корпус. На бездушные предметы смотреть безопаснее, чем в его золотисто-карие глаза. — Это и есть ваше судно?

— Пока только корпус. Будущий. — Он взял ее за руку и повел в глубь помещения. — Мы строим спортивное рыбачье судно.

— Какое именно?

— Ну, бывают такие затейливые посудины, которые тешат самолюбие мужчин. Они ходят на них ловить марлинов и пить пиво.

— Привет, Сибилл, — с улыбкой окликнул ее Кэм. — Не желаешь помочь?

Она бросила взгляд на инструменты с острыми краями и тяжелые бревна.

— Пожалуй нет. — Она непринужденно улыбнулась ему в ответ и взглянула на Этана. — По-моему, вы втроем прекрасно справляетесь без посторонней помощи. Ассы.

— Ассы — это мы. — Кэм показал большим пальцем на себя и Этана. — А Филиппа держим, чтоб не скучно было.

— Не ценят меня здесь.

Сибилл рассмеялась и пошла вдоль корпуса. Его форма уже угадывалась, но, что конкретно делают сейчас с ним мужчины, она плохо представляла.

— Полагаю, он стоит верх дном.

— У тебя острое зрение, — пошутил Филипп и ухмыльнулся, заметив, как взметнулись ее брови. — Вот закончим обшивку, потом перевернем и займемся палубой.

— Ваши родители корабелы?

— Нет, мама была врачом, отец преподавал в университете. Но мы выросли среди лодок.

В голосе Филиппа сквозили любовь и неизжитое горе. В эту минуту Сибилл ненавидела себя. Она намеревалась подробнее расспросить его о родителях, но язык не поворачивался.

— А мне вообще не доводилось плавать на парусниках и прочих судах.

— Ни разу?

— Думаю, я не одна такая. Миллионы людей в мире не имеют подобного опыта.

— А желание есть?

— Не отказалась бы. Мне нравится смотреть на яхты из окна моего номера в гостинице. — Чем дольше она разглядывала корпус, тем больше вопросов у нее возникало. — Откуда вы знаете, с чего начинать? Полагаю, вы работаете по эскизам, чертежам или как это еще называется.

— Модель придумывает Этан, Кэм делает макет, а Сет воплощает его в чертежах.

— Сет? — Ее пальцы вцепились в ремешок сумочки. — Ты же вроде говорил, что он школьник?

— Школьник. Но он потрясающе рисует и чертит. Идем покажу.

Услышав нотки гордости в голосе Филиппа, Сибилл пришла в крайнее волнение. С трудом сохраняя самообладание, она проследовала за ним к дальней стене, на которой в грубых деревянных рамках висели чертежи нескольких судов, выполненные карандашом. Великолепные эскизы, отметила Сибилл. Умные, четкие, аккуратные, талантливые.

— Он… Это чертил ребенок?

— Да. Потрясающе, правда? Вот этот мы только что закончили. — Он похлопал ладонью по стеклу. — А сейчас работаем над этим.

— Очень талантливый мальчик, — пробормотала она. — У него блестящее будущее.

— Ты рисуешь?

— Немного. Иногда. В качестве хобби. — Сибилл отвернулась, чтобы не выдать взглядом растерянности. — Это успокаивает, помогает в работе. — Она откинула назад волосы и с лучезарной улыбкой вновь повернулась к Филиппу. — И где же ваш художник?

— О, сейчас…

Он резко замолчал, заметив двух псов, влетевших в здание. Собака поменьше неслась прямо на нее. Сибилл сдавленно охнула и непроизвольно попятилась назад. Филипп щелкнул пальцем и строго приказал:

— Стой, идиот. Не прыгать. Не прыгать. — Безрезультатно. Глупыш уже подскочил к ней, подпрыгнул и положил передние лапы прямо ей на грудь. Она отшатнулась, напуганная большими острыми клыками, которые пес обнажил в оскале, по-собачьи выражая бурную радость.

— М-милый песик, — выговорила с запинкой Сибилл.

— Бестолочь, — прокомментировал Филипп и, схватив пса за шкирку, оттащил его от гостьи. — Совершенно невоспитанный. Сидеть. Извини, — сказал он Сибилл, когда пес послушно плюхнулся на пол и поднял одну лапу. — Это Глупыш.

— Да нет, он просто чересчур восторженный.

— Ты не поняла. «Глупыш» — его кличка. И она абсолютно точно передает суть его натуры. Он будет сидеть в таком положении, пока ты не поздороваешься с ним.

— Гм. — Сибилл робко взяла протянутую лапу.

— Он не укусит. — Филипп склонил голову набок, внимательно всматриваясь в ее лицо. В глазах Сибилл сквозило скорее смятение, чем раздражение. — Извини… ты боишься собак?

— Я… немного… больших незнакомых собак.

— Он безобидный. Разве что чудаковатый. Второй пес, Саймон, гораздо учтивее. — Саймон сидел на задних лапах, спокойно разглядывая Сибилл. Филипп почесал у него за ухом. — Это питомец Этана. А Глупыш принадлежит Сету.

— Понятно. — В голове Сибилл крутилась единственная мысль: у Сета есть собака. Глупыш, глядя на нее с подобострастным обожанием, опять протянул лапу. — Боюсь, я совсем не разбираюсь в собаках.

— Эти два — охотничьи псы местной, Чесапикской породы. Во всяком случае, Глупыш. Больше он, кажется, ни на кого не похож. Сет, отзови своего пса, пока он не обслюнявил туфли нашей гостьи.

Сибилл резко вскинула голову. В проходе появился мальчик с большой коричневой сумкой. Солнце светило ему в спину, и потому лицо его оставалось в тени. Она видела только высокую худенькую фигурку в оранжево-черной бейсболке.

— Он не пускает слюни. Эй, Глупыш!

Оба пса мгновенно вскочили на ноги и бросились на зов. Сет, маневрируя между ними, прошел к самодельному столу, представлявшему собой лист фанеры, лежащий на двух козлах для пилки дров, и поставил на него сумку.

— Не понимаю, с какой стати я всегда должен бегать за обедом, — обиженно пробурчал мальчик.

— Потому что мы старше, — невозмутимо отвечал Кэм, ныряя в сумку. — Принес мне большой бутерброд с мясом?

— Да.

— А сдача где?

Сет вытащил из сумки литровую бутылку пепси-колы, открутил пробку и сделал из горлышка несколько глотков. Потом улыбнулся во весь рот.

— Какая еще сдача?

— Ах ты маленький жулик. Мне полагается как минимум два бакса.

— Не пойму, о чем ты. А за доставку?

Кэм хотел схватить его, но мальчик проворно увернулся и захохотал во все горло.

— Вот к чему приводит братская любовь, — весело заметил Филипп. — Поэтому я всегда даю этому пацану точную сумму. Иначе назад не получишь ни цента. Есть хочешь?

— Нет, я… — Она смотрела на Сета, не в силах отвести взгляд. Он теперь разговаривал с Этаном, оживленно жестикулируя свободной рукой. Глупыш прыгал рядом, пытаясь лизнуть его пальцы. — Я уже ела. А ты обедай, не обращай на меня внимания.

— Тогда выпей чего-нибудь. Эй, малыш, купил воду?

— Да. Баловство одно, а не вода. Пустая трата денег. Уф, ну и толкучка в этом «Кроуфорде».

«Кроуфорд». При этом известии Сибилл овладело странное чувство, названия которому она не знала. А ведь они могли быть в магазине в одно и то же время. Возможно, они даже столкнулись на улице. И она прошла мимо, даже не подозревая, с кем только что повстречалась.

Сет перевел взгляд с Филиппа на гостью, рассматривая ее с праздным любопытством.

— Вы хотите купить лодку?

— Нет. — Он не узнал меня, отметила Сибилл. Разумеется. Откуда ему помнить? Ведь он был совсем малышом в тот единственный раз, когда они виделись. На его лице не отразилось ошеломления от неожиданной встречи со знакомой. Впрочем, ее поведение тоже не вызывало нареканий. Только она, в отличие от Сета, знала, кто он такой. — Просто пришла посмотреть.

— Классно. — Мальчик отвернулся к столу и вытащил из сумки бутерброд.

— Э… — Поговори с ним, приказала себе Сибилл. Скажи что-нибудь. Не молчи. — Филипп только что показал мне твои эскизы. Чудесные рисунки.

— Нормальные. — Он с деланным равнодушием передернул плечом, но ей показалось, что на его щеках выступил слабый румянец. — Можно было сделать лучше, но они постоянно меня торопят.

Будто бы невзначай — во всяком случае, она надеялось, что это не выглядит преднамеренно, — Сибилл приблизилась к мальчику. Теперь она видела его отчетливо. Глаза голубые, но более густого оттенка, чем у нее или у сестры. Волосы темнее, чем у белокурого четырехлетнего малыша на фотографии, которую она привезла с собой. Теперь они были русые и абсолютно прямые.

Она сосредоточила внимание на нижней части его лица. Может, сходство прослеживается в линиях губ и подбородка?

— Значит, вот кем ты хочешь стать? — Ей требовалось разговорить его. — Художником?

— Может быть. Но это так, для разнообразия. — Он откусил от сандвича большой кусок и добавил с набитым ртом: — Мы корабелы.

Руки у Сета не блистали чистотой, да и лицо тоже. Но, видимо, такие мелочи, как мытье рук перед едой, благополучно игнорируются в доме, где хозяйничают мужчины, решила Сибилл.

— Из тебя получился бы неплохой дизайнер.

— Сет, это доктор Сибилл Гриффин, — сказал Филипп, вручая ей пластиковый стаканчик с газированным напитком, в котором плавали кубики льда. — Она пишет книги.

— Рассказы?

— Не совсем, — отвечала Сибилл. — Я описываю свои наблюдения. В вашем городе, например, собираю материал для своей будущей книги.

Сет вытер рот тыльной стороной ладони. Той самой ладони, которую несколько минут назад энергично облизывал Глупыш, отметила Сибилл, внутренне морщась.

— Ваша книга будет о лодках? — поинтересовался мальчик.

— Нет, о людях. О людях, живущих в маленьких городах. А точнее, о жителях прибрежных городков. Тебе нравится жить здесь?

— Конечно. В больших городах противно. — Он опять приложился к бутылке с пепси. — Только чокнутые там живут. — Он ухмыльнулся. — Вот Фил, например.

— Ты деревенщина, Сет. Меня это беспокоит.

Мальчик насмешливо фыркнул и впился зубами в бутерброд.

— Я иду на док. Туда утки приплыли.

Он вприпрыжку помчался на улицу. Псы кинулись следом.

— Сет весьма категоричен в своих суждениях, — сухо заметил Филипп. — Полагаю, когда тебе десять, все в мире представляется либо черным, либо белым.

— Его совершенно не тянет в большой город. — Сибилл вдруг осознала, что, увлеченная разговором с племянником, совершенно позабыла про свою нервозность. — Он бывал с тобой в Балтиморе?

— Нет. Одно время жил там со своей матерью. — Уловив мрачные нотки в голосе Филиппа, она удивленно вскинула брови. — Это часть той длинной истории, о которой я упоминал.

— Помнится, я тогда сказала, что с удовольствием послушала бы ее.

— Расскажу вечером, если согласишься поужинать со мной.

Сибилл глянула на дверь, за которой исчез Сет, видимо, чувствовавший себя в мастерской полноправным хозяином. Ей нужно больше общаться с ним, решила она. Понаблюдать, как он живет. И, пожалуй, стоит послушать, что скажут Куинны о создавшейся ситуации. Почему бы не начать с Филиппа?

— С удовольствием.

— Я заеду за тобой в семь.

Сибилл отрицательно мотнула головой. Филипп на вид абсолютно безобидный мужчина, но все же лучше не рисковать.

— Не надо. Встретимся в ресторане. Где он находится?

— Я напишу адрес. Если хочешь, можем начать экскурсию с моего кабинета.

В отличие от всех тех, с кем ей когда-либо доводилось договариваться о встрече, Сибилл не имела привычки опаздывать, поэтому была несколько удивлена, когда, войдя в ресторан, увидела, что Филипп уже сидит за заказанным столиком.

Заметив ее, он поднялся и с чарующей улыбкой вручил ей розу. Его поведение покорило ее и одновременно пробудило подозрительность.

— Спасибо.

— Это я должен тебя благодарить. Ты выглядишь восхитительно.

Да, ей пришлось потрудиться над своей внешностью, но больше ради себя, чем для него. Звонок матери оставил в ее душе неприятный осадок. Настроение упало. Казалось, она кругом виновата. Чтобы избавиться от угнетенного состояния, она довольно долго занималась своим обликом.

Простое черное платье с длинными узкими рукавами и квадратным вырезом было одним из ее любимых. Она освежила его ниткой жемчуга, тоже любимым украшением, доставшимся ей в наследство от бабушки по отцовской линии. Волосы она собрала в гладкий пучок, а в уши вдела сережки с неограненными сапфирами, купленными в Лондоне много лет назад.

Грамотно наложенный макияж и элегантный наряд — это броня, в которую одеваются женщины, желая обрести уверенность в себе и власть над мужчинами, думала Сибилл. Сейчас ей требовалось и то и другое.

— Еще раз спасибо. — Она села за столик напротив Филиппа и понюхала розу. — Ты тоже.

— Я знаю здешний ассортимент вин, — сказал он. — Полагаешься на мой вкус?

— В винах? Так и быть.

— Вот и хорошо. — Он взглядом подозвал официанта. — Пожалуйста, бутылку под номером сто три.

Сибилл положила розу рядом с кожаной папкой, в которой лежало меню.

— И что это за вино?

— «Пуйи Фюис». Очень приятное. Насколько я помню по «Шайни», тебе нравятся белые вина. Это, пожалуй, будет получше того, чем там тебя потчевали.

— Думаю, та кислятина вообще не выдерживает сравнений.

Он вскинул голову и взял ее ладонь.

— Тебе что-то не нравится?

— Отчего же? — Она улыбнулась. — Здесь все так, как ты разрекламировал. — Она глянула в окно возле столика, за которым простирались темно-синие воды залива, волнующе бурные на фоне безмятежного неба, подернутого розовыми языками заходящего солнца. — Чудесный вид. Милый ресторан. Интересный собеседник.

Нет, думал он, всматриваясь в ее глаза. Что-то ее тревожит. Интуитивно он подался вперед и, заключив в ладонь ее подбородок, несильно прижался губами к ее губам.

Она почему-то не отпрянула. Его ласковый искусный поцелуй нес успокоение. Когда он отстранился, она удивленно приподняла брови.

— И как понимать твой поступок?

— Мне показалось, тебе это нужно.

Она вздохнула, но сдержалась и опустила руки на колени.

— Еще раз спасибо.

— Всегда к твоим услугам. Вообще-то… — Он крепче взял ее за подбородок и опять поцеловал. Второй поцелуй был более глубокий и длительный.

Не отдавая себе отчета, она раздвинула губы. Дыхание перехватило, сердце затрепетало. Его зубы нежно касались ее плоти, язык сомкнулся с ее языком в медленном эротическом танце. Она сидела, сцепив пальцы. Разум заволокло.

Когда он наконец дал ей передышку, она вымолвила с трудом:

— А теперь почему?

— Наверное потому, что это было нужно мне.

Он продолжал теребить ее губы, пока у нее не достало сил упереться в его грудь ладонью. Ладонью, которая желала вцепиться в тонкую мужскую рубашку, чтобы притянуть его к себе, а не отогнать.

И тем не менее она его оттолкнула. Нельзя позволять ему лишнее. Она должна владеть ситуацией.

— Это, безусловно, возбуждающее аппетит средство. Поэтому, думаю, нам все же следует что-нибудь заказать.

— Расскажи, что тебя тревожит. — И это не праздный интерес, осознал Филипп. Он хочет знать, хочет помочь, хочет изгнать мрачные тени из ее невероятно ясных глаз и зажечь в них улыбку.

Кто бы мог подумать, что в нем так скоро возникнет влечение к ней? Не ожидал он такого от себя.

— Ничего.

— Я же вижу. И согласись, когда пооткровенничаешь с едва знакомым человеком, на душе всегда становится легче.

— Верно подмечено. — Она раскрыла меню. — Однако людей, с которыми ты едва знаком, как правило, редко интересуют чужие проблемы.

— Ты меня заинтересовала.

Она улыбнулась и, оторвавшись от меню, подняла глаза к его лицу.

— Тебя влечет ко мне. Это не всегда одно и то же.

— В моем случае, думаю, и то и другое.

Он взял ее руку и не отпустил даже тогда, когда принесли вино. Официант показал ему этикетку и налил немного в один бокал, предлагая снять пробу. Все это время Филипп смотрел на нее безотрывно тем завораживающим восхищенным взглядом, который покорил ее в баре. Он поднял бокал, пригубил его и кивнул официанту. Тот наполнил оба бокала.

— Вкусное вино, — похвалил Филипп. — Тебе понравится.

Она тоже сделала глоток.

— Ты прав. Очень вкусное.

— Назвать вам наши рекомендуемые блюда на сегодняшний вечер? — предложил официант и тут же стал бодро перечислять.

Они продолжали смотреть друг на друга, держась за руки.

Сибилл внимала официанту вполуха, улавливая каждое третье слово, не больше. Ее внимание было приковано к лицу Филиппа. Удивительные глаза, думала она. Как старинное золото. Нечто подобное она видела на картинах в Риме.

— Мне, пожалуйста, салат ассорти с уксусом и ваше фирменное рыбное блюдо.

Филипп, не отрывая от нее взгляда, медленно изогнул губы в улыбке и, притянув к себе ее руку, поцеловал ладонь.

— То же самое. И не надо торопиться, мы не спешим. Я очарован, — сказал он Сибилл. Официант, закатив глаза, удалился. — И заинтересован. Расскажи о себе.

— Ладно. — Вреда от этого не будет. Скоро им придется вести разговор с других позиций, поэтому, может, и лучше, если они постараются сейчас найти взаимопонимание. — Я — хорошая дочь. — Забавляясь над собой, она чуть улыбнулась. — Послушная, почтительная, воспитанная, образованная, добившаяся определенных успехов на профессиональном поприще.

— Тяжелое бремя.

— Да, иногда. Конечно, разумом я понимаю, что в моем возрасте недопустимо все время оглядываться на родителей.

— Но, — Филипп сжал ее пальцы, — ты стараешься не разочаровывать их. Обычное явление.

— Значит, и тебе это свойственно?

Он вспомнил про ночной разговор с умершим отцом.

— Больше, чем я мог предположить. Видишь ли, мои родители всего лишь усыновили меня. Но именно они подарили мне жизнь. Настоящую жизнь. Они создали меня. Что же касается тебя… — Он задумался. — Говоришь, ты хорошая дочь. Значит, есть и плохая?

— Моя сестра всегда была неуправляемой. Родителей это, безусловно, огорчало. И чем больше они разочаровывались в ней, тем большего ожидали от меня.

— То есть они желали бы видеть в тебе совершенство?

— Именно. А я, разумеется, далека от идеала. — Стремилась к этому, работала над собой, но идеалом так и не стала. Значит, как личность не состоялась, по их мнению. А как же иначе это можно расценивать?

— Быть совершенством скучно, — заметил Филипп. — И страшно. Да и зачем?

Сибилл в ответ лишь нахмурилась.

— Так что же произошло? — спросил он.

— Да в общем-то ничего особенного. Просто опять не угодила маме. Она требует, чтобы я поступила так, как хочет она… а я не могу. Не могу, и все.

— И поэтому ты терзаешься угрызениями совести, переживаешь, грустишь?

— И боюсь, что навсегда утратила ее расположение.

— Даже так?

— Это тоже не исключено, — тихо сказала Сибилл. — Я очень благодарна им за предоставленные возможности. Они дали мне хороший старт в жизни, хорошее воспитание, образование. Мы много путешествовали по миру, и я уже с детства начала знакомиться с культурой разных народов. Для моей работы это бесценный опыт.

Возможности, думал Филипп. Воспитание, образование, путешествия. А как же любовь, привязанности, развлечения? Неужели ничего этого не было в ее жизни? И вообще, сознает ли она, что характеризует скорее школу, чем семью.

— Где ты росла?

— Гм. Везде понемногу. В Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго, Париже, Милане, Лондоне. Отец читал лекции и давал консультации. Он — психиатр. Сейчас они живут в Париже. Маме этот город всегда нравился больше других.

— Ну да, а удаленность усугубляет чувство вины.

— Совершенно верно, — рассмеялась Сибилл, откидываясь на спинку стула, потому что им принесли закуску. Как ни странно, ей действительно стало чуть легче на душе. Рассказав ему немного о себе, она в некоторой степени избавилась от комплекса подлой обманщицы. — А ты, значит, вырос здесь.

— Приехал сюда, когда мне было тринадцать. Когда Куинны стали моими родителями.

— Стали?

— Это тоже часть той длинной истории. — Он поднял бокал с вином, изучающе глядя на нее поверх ободка. Обычно, откровенничая с женщинами о периоде своей жизни до встречи с Куиннами, он, как правило, излагал тщательно отредактированную версию. Лгать он не лгал, но и в подробности не вдавался.

Как ни странно, Сибилл ему захотелось рассказать все без утайки — голую неприкрашенную правду. Он колебался, размышляя, как поступить, и наконец выбрал золотую середину.

— Я вырос в Балтиморе, в бандитской среде. Однажды угодил в неприятную историю с серьезными последствиями. К тринадцати годам я уже вовсю катил по наклонной. Ничего хорошего мне не светило. Куинны предоставили мне возможность изменить свою жизнь. Они вытащили меня со дна, привезли в Сент-Кристофер, взяли в свою семью.

— Усыновили? — Эту информацию она и сама раскопала, когда собирала сведения о Реймонде Куинне. Но чем был продиктован их поступок?

— Да. У них уже были Кэм и Этан, однако они нашли место еще для одного подростка. И, надо признать, я на первых порах давал им жару, но они не отступились. Я вообще не помню, чтобы кто-либо из них хоть раз спасовал перед трудностями.

Вспомнилось, как умирал отец на больничной койке. Даже тогда, перед смертью, Рей тревожился за своих сыновей, за Сета. Беспокоился о семье.

— Когда я впервые увидела вас вместе, всех троих, — заговорила Сибилл, — то сразу поняла, что передо мной братья, хотя внешне вы абсолютно разные. Сходство прослеживается на каком-то неосязаемом уровне. Я бы сказала, вы пример того, как среда вырабатывает отсутствующую наследственность.

— Скорей уж, пример того, что два великодушных решительных человека способны сделать для трех несчастных мальчиков.

Сибилл глотнула вина, чтобы смочить горло, и добавила:

— И для Сета.

— Несчастный мальчик номер четыре. Мы пытаемся сделать для него то, что сделали бы мои родители. То, о чем просил нас отец. Мама умерла несколько лет назад, и мы все четверо какое-то время барахтались, словно щенки в воде. Она была потрясающая женщина. Мы мало ценили ее, когда она была с нами.

— Думаю, тут ты ошибаешься. — До глубины души тронутая неизбывной тоской в голосе Филиппа, Сибилл улыбнулась ему. — Я уверена, она чувствовала, что вы ее очень любите.

— Надеюсь. После ее смерти Кэм отправился в Европу. Стал профессиональным гонщиком. Состязался в скорости на парусных судах, автомобилях и прочее. И у него неплохо получалось. Этан остался здесь, купил себе дом. Он без залива и дня прожить не может. А я вернулся в Балтимор. Все-таки я по натуре горожанин, — добавил он, сверкнув улыбкой.

— Тебе милее Внутренняя гавань, Камденские доки.

— Точно. Здесь стал бывать наездами. По праздникам, изредка по выходным. Но это уже все не то.

Сибилл чуть склонила набок голову и с любопытством взглянула на него.

— А ты скучаешь по прошлому?

Она вспомнила, как ликовала в душе, когда поступила в университет и уехала от родителей. Она стала жить самостоятельно; никто не следил за каждым ее шагом, не взвешивал каждое слово. Она обрела свободу.

— Нет, но случалось, да и до сих пор иногда такая ностальгия накатывает. Разве в твоей жизни никогда не было прелестных летних деньков, о которых вспоминается с грустью и тоской? Тебе шестнадцать, в твоем бумажнике новенькие водительские права, и весь мир лежит у твоих ног.

Сибилл со смехом тряхнула головой. В шестнадцать лет у нее не было водительских прав. В тот год они жили в Лондоне, и всюду, куда ей было дозволено ездить, ее возил персональный водитель в форменном костюме. Правда, иногда ей удавалось ускользнуть из-под родительского надзора и она путешествовала на метро. Единственная форма протеста, на которую она отваживалась.

— Шестнадцатилетние девочки, — отвечала Сибилл, в то время как официант заменял тарелки с остатками салата на основное блюдо, — не столь привязаны к своим автомобилям, как шестнадцатилетние мальчики.

— Мальчику проще снять девочку, если он на колесах.

— Сомневаюсь, чтобы у тебя были проблемы в этой области, с машиной или без машины.

— И все же, как ты будешь обниматься с девушкой на заднем сиденье машины, если машины у тебя нет?

— И то верно. И вот теперь ты снова здесь. И твои братья тоже.

— Да. Сет попал к отцу при крайне сложных и неясных обстоятельствах. Мать Сета… ты услышишь всякие разговоры об этом, если пробудешь в городке еще какое-то время.

— Вот как? — Сибилл положила в рот кусочек рыбы, надеясь, что ей удастся проглотить его.

— Отец преподавал английский язык в университете, в филиале на Восточном побережье. Чуть меньше года назад к нему явилась женщина. Встреча проходила без свидетелей, поэтому подробностей мы не знаем, но, судя по всему, разговор был не очень приятный. После она отправилась к декану и обвинила отца в сексуальных домогательствах.

Вилка выпала из руки Сибилл. Стараясь сохранять невозмутимость, она как ни в чем не бывало вновь взяла ее с тарелки.

— Должно быть, ему… вам всем тяжело было перенести такое.

— Не то слово. Она заявила, что в годы ее учебы в университете он принуждал студенток расплачиваться за оценки своим телом и угрозами склонил ее к любовной связи с ним.

Нет, кусок застревает в горле, осознала Сибилл, до боли в пальцах сжимая вилку.

— У нее был роман с твоим отцом?

— Она так утверждает, но, конечно, это неправда. Ведь тогда мама еще была жива, — задумчиво отозвался Филипп, будто рассуждая сам с собой. — Во всяком случае, в списках студентов того университета она никогда не значилась. Отец преподавал там на протяжении двадцати пяти лет, и его поведение никогда не вызывало нареканий. А она попыталась скомпрометировать его. Очернить его репутацию.

Никакого романа, конечно, не было, устало думала Сибилл. Глория, как всегда, в своем амплуа. Действовала по типичному сценарию: оболгала, дискредитировала и исчезла.

Однако свою роль тоже нужно играть, опомнилась Сибилл.

— Но зачем? Зачем она это сделала?

— Из-за денег.

— Не понимаю.

— Отец дал ей деньги, много денег. За Сета. Она — мать Сета.

— Ты хочешь сказать, что она… продала своего сына? — Нет, на такую низость даже Глория не способна, убеждала себя Сибилл. Она просто не могла так поступить. — В это трудно поверить.

— Не у всех матерей развито материнское чувство, — заметил Филипп, пожимая плечами. — Он выписал чек на сумму в несколько тысяч долларов на имя Глории Делотер — так ее зовут — и уехал на три-четыре дня. А вернулся с Сетом.

Сибилл молча поднесла ко рту бокал с водой, чтобы унять жжение в горле. «Он приехал и забрал Сета», — рыдала Глория. — «Они отняли у меня Сета. Ты должна мне помочь».

— Спустя несколько месяцев, — продолжал Филипп, — он снял со своего счета в банке почти все сбережения и отправился в Балтимор. А по дороге назад попал в аварию. Скончался в больнице от полученных травм.

— Мне очень жаль, — пробормотала Сибилл, сознавая всю несуразность своей реплики.

— Он держался, пока Кэм не приехал из Европы. Попросил нас троих не оставлять Сета, заботиться о нем. Мы стараемся выполнять данное обещание. Хотя не скажу, что это сплошное удовольствие, — добавил с улыбкой Филипп. — Зато не скучно. Вот организовали судостроительный бизнес. Весьма увлекательное занятие. А Кэм, благодаря Сету, еще и жену приобрел. Анна ведет его дело. Она — работник социальной службы.

— Вот как? Значит, они поженились, едва познакомившись?

— Полагаю, когда два человека чувствуют, что не могут жить друг без друга, временной фактор не имеет значения.

Сибилл всегда была убеждена в обратном. Считала, что удачный брак зиждется на основе тщательного планирования и психологической совместимости партнеров, которые хорошо изучили друг друга, уверены во взаимной привязанности и имеют общие интересы и цели. А чтобы выяснить все это, требуется время.

Впрочем, динамика любовных отношений в семье Куиннов не ее проблема.

— Да, занимательная история. — Только велика ли в ней доля правды? Много ли фактов искажено? Неужели она должна поверить, будто ее сестра продала собственного сына?

Очевидно, правда кроется где-то посередине, решила Сибилл. Нечто среднее между двумя полярными версиями.

Филипп, разумеется, не догадывается, кем приходится Глория Реймонду Куинну. Интересно, как повлияет этот факт на сложившуюся ситуацию?

— Пока все идет неплохо. Малыш счастлив. Через пару месяцев будет оформлено официальное опекунство. Да и мне нравится быть старшим братом. Есть кем покомандовать.

Ей необходимо подумать. Отрешиться от эмоций и трезво все обдумать. Однако вечер еще не окончен.

— А ему нравится роль младшего брата?

— Еще бы! Он выигрывает больше всех. Кэму жалуется на меня или Этана, мне — на Кэма или Этана. Использует нас на полную катушку в своих интересах. Гениальный парень. Тестирование, которое он прошел, когда отец устраивал его здесь в школу, показало, что он обладает почти феноменальными способностями. Знаешь, как он окончил прошлый учебный год? На одни пятерки.

— Правда? — Сибилл радостно улыбнулась. — Ты гордишься им?

— Конечно. И собой тоже. Меня ведь подрядили готовить с ним домашнее задание. До недавнего времени я и не вспоминал, как ненавижу дроби. Ну ладно, теперь, когда я поведал тебе свою длинную историю, расскажи, что ты думаешь о Сент-Крисе?

— Я еще только осматриваюсь.

— Значит, ты пока не намерена уезжать?

— Нет. Побуду здесь немного.

— Чтобы оценить всю прелесть городка у воды, нужно пожить в нем некоторое время. Пойдем со мной завтра под парусами?

— А разве ты не возвращаешься в Балтимор?

— В понедельник.

Сибилл молчала в нерешительности, но потом напомнила себе, что именно за этим она сюда и ехала. Нельзя отказываться от приглашения, если она желает разобраться что к чему.

— Тогда с удовольствием. Только, по-моему, моряк из меня никудышный.

— Это мы выясним. Я заеду за тобой. В десять — в половине одиннадцатого?

— Да, в самый раз. А вы, полагаю, все плаваете?

— Вплоть до собак. — Филипп расхохотался, увидев выражение ее лица. — Не волнуйся, с собой мы их не возьмем.

— Я не боюсь собак. Просто не привыкла к ним.

— У тебя никогда не было щенка?

— Нет.

— И кошки тоже?

— Нет.

— И рыбок?

Сибилл рассмеялась, качая головой.

— Нет. Мы ведь постоянно переезжали с места на место. Когда жили в Бостоне, я дружила в школе с одной девочкой. У нее тогда ощенилась собака. Кутята были такие милые. — Странно, что она теперь вспомнила тот эпизод, думала Сибилл. Ей так хотелось взять домой одного из тех щенят. Но родители конечно же не разрешили. В доме, где стояла антикварная мебель и принимали важных гостей, собаке не было места. Это исключено, сказала мама. И разговор был исчерпан. — Теперь я все время в разъездах. Обзаводиться питомцами было бы непрактично.

— И где тебе больше нравится? — поинтересовался Филипп.

— Я легко приспосабливаюсь. Меня устраивает любое место, где бы я ни жила.

— Значит, в данный момент тебя устраивает Сент-Крис.

— В общем-то да. Занимательный городок. — Она посмотрела в окно. В водах залива отражалась мерцающими бликами плывущая по небу луна. — Ритм жизни неспешный, но не вялый. Настроение меняется, как погода. За несколько дней я научилась отличать местных жителей от туристов. И лодочников от всех остальных.

— Каким образом?

— Каким образом? — Она рассеянно посмотрела на него.

— Как ты отличаешь одних от других?

— По самым типичным признакам. Смотрю на набережную из окна и наблюдаю. Туристы, как правило, представлены парами; это чаще всего супруги. Но встречаются и одиночки. Они гуляют, заглядывают в магазины, берут напрокат лодки. Общаются только друг с другом или себе подобными. Потому что все они в незнакомой среде. У многих фотоаппараты, карты, бинокли. Местные же появляются на набережной с определенной целью. По долгу службы или еще зачем-то. Они останавливаются на минуту, чтобы поприветствовать соседа, и скоро раскланиваются, торопясь по своим делам.

— Почему ты наблюдаешь из окна?

— Мне твой вопрос непонятен.

— Почему ты сама не спускаешься на набережную?

— Я там бываю. Но точное представление легче составить, когда наблюдаешь со стороны.

— Думаю, являясь непосредственной участницей сцены, ты получила бы более разнообразные впечатления. — Он обратил взгляд к официанту, подошедшему подлить им вина и предложить десерт.

— Только кофе, — попросила Сибилл. — Без кофеина.

— То же самое. — Филипп подался вперед. — В твоей книге есть раздел, в котором ты анализируешь такой способ самосохранения, как отстраненность, на примере человека, лежащего на тротуаре, которого люди обходят стороной, отворачивая от него взгляды. Некоторые замедляют шаг, но не останавливаются.

— Равнодушие. Разобщенность.

— Именно. Но ведь всегда найдется кто-то, кто в итоге остановится и попытается помочь. А когда один отказывается от принципа отстраненности, его примеру следуют другие.

— Когда принцип отстраненности нарушен, другим легче переступить черту. Многие даже видят в этом насущную необходимость. Труднее всего сделать первый шаг. Я проводила подобные исследования в Нью-Йорке, Лондоне, Будапеште, и результат везде был один и тот же. Это психология выживания жителей большого города. Избегай зрительного контакта на улице, не замечай бездомных.

— А чем отличается тот первый человек от остальных?

— У него инстинкт самосохранения менее развит, чем склонность к состраданию. Или же он более импульсивный по натуре.

— То-то и оно. Он живет полноценной жизнью, а не проходит по ней стороной. Он живет, а не существует.

— По-твоему, если я наблюдаю, значит, я не живу, а существую?

— Не знаю. Но думаю, быть участником событий гораздо интереснее и полезнее, чем наблюдать за ходом жизни издалека.

— Я занимаюсь наблюдениями и нахожу это занятие вполне интересным и полезным.

Не обращая внимания на официанта, расставлявшего перед ними чашки с кофе, Филипп приблизил к ней свое лицо и заглянул в глаза.

— Но ведь ты ученый. Опыты — твоя стихия. Почему бы тебе самой не принять участие в эксперименте? С моим участием.

Сибилл опустила глаза, глядя, как он кончиками пальцев теребит ее пальцы. По телу медленно разливался жар.

— Впервые слышу, чтобы приглашение в постель выражалось в столь своеобразной иносказательной форме.

— Вообще-то я имел в виду другое, но… если ты ответишь согласием, я буду только признателен. — Филипп сверкнул улыбкой, встречая ее настороженный взгляд. — На самом деле я хотел предложить прогуляться по набережной, когда допьем кофе. Но если ты предпочитаешь лечь со мной в постель, мы будем в твоей гостинице уже через пять минут.

Сибилл не стала отворачиваться, когда он склонил к ней лицо и принялся целовать ее с ленивой невозмутимостью, обещавшей обратиться в страсть. Стоит ей только захотеть. А она хотела. Очень хотела. И удивлялась себе. Потому что ей требовалось вот в это самое мгновение ощутить взрыв жгучих чувств, в котором сгорели бы все ее тревоги, сомнения и внутренняя напряженность.

Но она всю жизнь вырабатывала в себе привычку укрощать свои несвоевременные желания и потому сейчас положила ладонь ему на грудь и легонько оттолкнула, прерывая поцелуй, отдаляясь от соблазна.

— Я предпочитаю прогуляться.

— Тогда пошли.

Будто он мчится на мотоцикле. Или занимается сексом. Ощущения равноценные, думал Филипп, скользя против ветра на паруснике к свободному слипу на набережной. Судов в заливе встречалось мало. Он уже и не помнил, когда последний раз ходил один под парусом, но, как это делается, не забыл. Запамятовал другое: восторг и ликование, распирающие все существо, когда несешься по голубым волнам солнечным воскресным утром под аккомпанемент пронзительных криков чаек.

Да, отвык он от простых удовольствий. Но, поскольку сегодня впервые за два месяца у него выдался целый свободный день, он уж постарается наверстать упущенное.

И сполна насладится несколькими благословенными часами в обществе загадочной Сибилл Гриффин.

Филипп обратил взор на гостиницу, пытаясь определить окно ее номера. Из слов Сибилл он знал, что она снимает апартаменты с видом на залив, откуда может отстраненно наблюдать за кипением жизни на набережной.

И вдруг он увидел ее. Она стояла на крошечном балконе. Ее зачесанные назад блестящие каштановые волосы золотились на солнце; лицо издалека казалось холодным и неприступным.

Нет, она вовсе не холодная, думал Филипп, вспоминая их прощание у гостиницы накануне вечером, — ее протяжный гортанный стон, непроизвольный трепет тела, откликнувшегося на зов его разгоряченной крови.

И от ясных голубых глаз тоже не веяло холодом, когда он заглянул в них, оторвавшись от ее губ. Они были затуманены страстью и смущением и оттого казались еще более притягательными.

Вкус ее губ, запах кожи вошли в его плоть и кровь и продолжали будоражить сознание всю дорогу домой, на протяжении всей ночи и теперь, когда он вновь увидел ее и знал, что она тоже смотрит на него.

Что же ты наблюдаешь со своего балкона, доктор Гриффин? И какие выводы делаешь из своих наблюдений?

Филипп улыбнулся ей и отсалютовал, давая понять, что заметил ее. Потом переключил свое внимание на парусник, направляя его к причалу.

На причале он увидел Сета.

— Ты что здесь делаешь? — удивился Филипп.

— Как всегда на посылках, — с наигранным отвращением буркнул мальчик, проворно набрасывая трос на кнехты. — Отправили за пончиками.

— Вот как? — Филипп ловко перескочил с палубы на берег. — Неужто опять проголодались?

— Люди, как тебе известно, не питаются древесной корой. Один ты у нас такой, — съязвил Сет.

— И потому я все еще буду сильным и симпатичным, когда ты уже превратишься в немощного старика.

— Может быть. Зато я получу больше удовольствий от жизни.

Филипп стянул с Сета кепку и легонько ударил ею мальчика.

— Смотря что ты называешь удовольствиями.

— А в твоем понимании это, очевидно, ухлестывать за бабами.

— Одно из них. А еще мне нравится гонять тебя с домашним заданием. Дочитал «Джонни Тремейна»?

— Да, да, да. — Сет закатил глаза. — Хоть бы раз в жизни устроил себе выходной!

— Что-о?! Когда вся моя жизнь посвящена тебе? — Филипп усмешкой ответил на фырканье Сета. — И как тебе книга?

— Ничего. — Мальчик передернул плечами. Привычка, свойственная всем Куиннам. — Нормально.

— Чуть позже сделаем заметки для твоего доклада.

— До чего же я обожаю воскресные вечера, — заявил Сет. — Это значит, что ты сваливаешь на целых четыре дня.

— Ну-ну, рассказывай. Я ведь знаю, что ты скучаешь по мне.

— Держи карман шире.

— Считаешь часы до моего возвращения.

Сет с трудом подавил смешок.

— Черта с два. — И все-таки расхохотался, отбиваясь от Филиппа, схватившего его за пояс.

Сибилл, направлявшаяся к ним, издалека заслышала звонкий счастливый смех, потом увидела улыбающееся лицо Сета, и у нее защемило сердце. Зачем она здесь? Чего добивается?

Но разве можно уйти, не выяснив всех обстоятельств?

— Доброе утро.

Филипп взглянул в ее сторону, на мгновение утратив бдительность, и получил тычок в живот. Охнув от неожиданности, он обвил Сета рукой за шею и, наклонившись к нему, прошипел:

— Отлуплю тебя позже. Когда не будет свидетелей.

— Мечтать не вредно. — Раскрасневшийся от удовольствия Сет нахлобучил на голову кепку и принял безразличный вид. — Кое-кто из нас должен работать сегодня.

— А кое-кто нет.

— Я думала, ты едешь с нами, — сказала Сибилл, обращаясь к Сету. — Хочешь?

— Я здесь раб. — Мальчик с тоской посмотрел на парусник и пожал плечами. — Нам надо корпус строить. К тому же этот красавчик наверняка опрокинет судно.

— Ах ты паршивец! — Филипп попытался схватить Сета, но тот увернулся, пританцовывая и хохоча во все горло.

— Надеюсь, она умеет плавать! — крикнул он убегая.

Филипп повернулся к Сибилл. Она взволнованно покусывала нижнюю губу.

— Не бойся, не опрокинемся.

— Вообще-то… — Сибилл взглянула на парусник. Он казался маленьким и хрупким. — Плавать я умею. Так что все в порядке.

— Боже, ну и чертенок. Запятнал мою репутацию. Да его еще на свете не было, когда я начал ходить под парусом.

— Не сердись на него.

— Что?

— Не сердись на него, прошу тебя. Уверена, он просто шутил. Он не хотел тебя оскорбить. — Голос Сибилл был пронизан мукой.

Филипп в недоумении уставился на нее. Бледная как полотно, она нервно теребила золотую цепочку на шее.

— Сибилл, да я вовсе не сержусь. Мы просто дурачились. Расслабься. — Озадаченный, он легонько потерся костяшками пальцев о ее подбородок. — Поддразнивание и подшучивание у нас обычный способ выражения братской любви и привязанности друг к другу.

— О! — Сибилл не знала, обрадована она больше или смущена. — Это просто свидетельствует о том, что у меня нет братьев.

— Тебе повезло. Иначе они превратили бы твою жизнь в ад. — Филипп ласково коснулся губами ее губ. — Так уж заведено.

Он ступил на палубу и протянул ей руку. Помешкав секунду, она вложила в его ладонь свою.

— Добро пожаловать на борт корабля.

Палуба закачалась под ее ногами.

— Спасибо, — отозвалась она, стараясь не замечать качки. — Что я должна делать?

— Пока ничего. Сиди, отдыхай, наслаждайся жизнью.

— Постараюсь.

Сибилл опустилась на одну из скамеек и вцепилась в мягкое сиденье, наблюдая, как Филипп отдает швартовы. Все будет замечательно, убеждала она себя. Ей должно понравиться.

В конце концов, она же видела, как он плыл в порт, или в док, или как это еще называется. Вид у него был очень уверенный. Даже, пожалуй, дерзкий, решила Сибилл, вспомнив, как он скользил взглядом по фасаду гостиницы, пока не заметил ее на балконе.

Поступок в духе безрассудных романтиков. Приплыл под парусами, нашел ее взглядом, сверкнул улыбкой, махнул рукой… И если у нее при этом чуть участился пульс, ругать себя она не станет. Вполне естественная женская реакция на волнующее зрелище.

А он волновал воображение. Потертые джинсы, заправленная в них свежая футболка, такая же ослепительно белая, как паруса, золотистые волосы, загорелые мускулистые руки. Какая женщина останется равнодушной к перспективе провести несколько часов наедине с мужчиной, который выглядит так, как Филипп Куинн?

И целуется, как Филипп Куинн.

Хотя она обещала себе не задерживаться мыслями на этой грани его таланта, о которой получила более чем яркое представление накануне вечером.

Филипп завел мотор и плавно повел судно со спущенными парусами от причала. Низкий рокот двигателя вселял чувство безопасности. В сущности, это то же самое что машина, думала Сибилл. Машина, едущая по воде.

Да и не одни они вовсе. Вокруг снуют катера, лодки, другие парусники. Увидев мальчика в возрасте Сета в крошечном суденышке с треугольным красным парусом, она чуть разжала пальцы, до тех пор словно приросшие к скамье. Если уж дети не боятся ходить в море, ей грешно трусить.

— Поднимаю паруса.

Сибилл повернулась на голос Филиппа и рассеянно улыбнулась ему.

— Что ты сказал?

— Смотри.

Он грациозно двигался по палубе, натягивая тросы. И вдруг паруса взметнулись вверх, с треском раскрылись, наполнились ветром. У нее ёкнуло сердце, пальцы опять прилипли к скамье.

Нет, она ошибалась, думала Сибилл. Это не машина. Настоящая стихия — первобытная, прекрасная, пронимающая до костей. Судно, прежде казавшееся маленьким и хрупким, теперь дышало мощью и силой, вселяло страх и восхищение.

Как и его капитан.

— Отсюда чудесный вид. — Не отрывая ладоней от скамьи, она улыбнулась Филиппу. — Мне нравится наблюдать за парусниками из окна моего номера. Но снизу паруса смотрятся воистину впечатляюще.

— Ты сидишь, — прокомментировал Филипп, вставая за штурвал. — Любуешься видом. Но от напряжения так и не избавилась.

— Еще нет. Но, возможно, скоро избавлюсь. — Она обратила лицо к ветру, лохматившему ее волосы. — Куда мы плывем?

— Куда глаза глядят.

Она ответила ему лучезарной улыбкой.

— Мне не часто выпадает подобный шанс. Я редко отправляюсь в неизвестном направлении.

Она впервые дарит его такой улыбкой, отметил Филипп. Бездумной, некритичной. Вряд ли она сознает, как эта беззаботная улыбка трансформирует ее черты, смягчая строгие линии. Желая прикоснуться к ней, он протянул руку.

— Иди сюда. Посмотри, какой вид.

— Я должна встать? — Улыбка исчезла с ее лица.

— Да. Волны сегодня нет. Море спокойное.

— Встать. И пройти туда. По палубе, — произнесла она раздельно, взвешивая каждое слово.

— Всего два шага. — Филипп не мог удержаться от улыбки. — Ты же не хочешь оставаться безучастным наблюдателем, верно?

— Вообще-то хочу. — Увидев, что он отступил от штурвала, Сибилл вытаращила глаза. — Нет, не надо. — Она едва не взвизгнула, когда он со смехом схватил ее за руку и, не давая опомниться, поднял на ноги. Потеряв равновесие, она упала на него и прижалась всем телом, изнемогая от ужаса.

— Пожалуй, специально бы так не получилось, — промурлыкал он и, поддерживая ее, шагнул к штурвалу. — Мне нравится, когда ты близко и я могу вдыхать твой запах. Но, чтобы уловить его, мужчине требуется добраться аж сюда… — Он повернул голову, пощипывая губами ее шею.

— Прекрати, — вскричала Сибилл, стараясь подавить нервную дрожь, вызванную страхом и его прикосновениями. — Не отвлекайся.

— О, поверь мне… — Он затеребил зубами мочку ее уха. — Я очень сосредоточен.

— За парусником следи. За парусником.

— Ах да. — Но он не убрал руку с ее талии. — Смотри в сторону порта. Левее. Вон за той отмелью начинается болото. Там живут цапли и дикие индейки.

— Где?

— Порой, чтобы найти их, нужно лезть прямо в болото. Но иногда они видны издалека. Цапли стоят в высокой траве, как скульптурные изваяния, индейки сидят на деревьях.

Сибилл поискала глазами птиц. Ей почему-то очень хотелось их увидеть.

— Через месяц сюда прилетят гуси.

Она делала глубокие вдохи и выдохи с нарочитой медлительностью, пытаясь успокоить все еще прыгающее в груди сердце.

— Почему?

— Болото. Оно находится слишком далеко от пляжей и потому не интересует застройщиков. Не потревоженный цивилизацией тихий уголок, представляющий большую ценность для залива. Один из факторов образования здесь эстуария. Причем для рыбаков такой эстуарий предпочтительнее, чем норвежские фьорды.

Сибилл опять вдохнула и выдохнула.

— Почему?

— Прежде всего потому, что здесь есть отмели. Хорошему эстуарию нужны отмели, на которых солнце вскармливает гидрофиты и планктон. А также болота. Они питают бухты и приливно-отливные приустьевые участки. Ну вот. — Филипп чмокнул ее в макушку. — Наконец ты начала расслабляться.

К своему удивлению, Сибилл обнаружила, что она не просто начала расслабляться, а уже и вовсе избавилась от страха и нервозности.

— Выходит, ты специально завел разговор на научную тему?

— Верный способ заставить тебя успокоиться.

— Пожалуй. — Странно, думала она, что он так быстро научился ею манипулировать. — Правда, к качке я пока не привыкла. Красивый вит Все еще так зелено. — Она смотрела на большие лиственные деревья, темневшие на фоне болота. — Чьи это гнезда? — спросила Сибилл, заметив на буях большие неряшливые нагромождения из веток.

— Сооружения скоп. Кстати, они большие приверженцы принципа отстраненности Даже не встрепенутся, когда проплываешь мимо них Сидят в своих гнездах и смотрят на тебя, как на пустое место.

— Инстинкт самосохранения, — проронила Сибилл, пытаясь представить неподвижных скоп в круглых гнездах, игнорирующих людей. Вот бы самой увидеть эту сцену!

— Видишь те оранжевые бочки? Это плетеные ловушки для крабов. Их как раз сейчас расставляют с катера. Потом проверят улов и оставят новую приманку. Вон там, по правому борту. — Он повернул ее голову вправо. — Маленькое судно с подвесным мотором. Сдается мне, они задались целью устроить себе воскресный ужин из морских окуней.

— Да, активный район, — прокомментировала Сибилл. — Даже не представляла, что здесь столько всего происходит.

— И на воде, и под водой.

Он поправил паруса, развернулся и повел судно вдоль полосы деревьев, стоящих на самом берегу. Наконец лесополоса кончилась, и она увидела узкий причал, а за ним покатый газон, клумбы с увядающими цветами и простой белый дом с голубой отделкой. На широком крыльце, застеленном ковриком, стояло кресло-качалка, из старого глиняного горшка торчали бронзовые головки хризантем. Из открытых окон лилась нежная медленная музыка. Шопен, узнала Сибилл.

— Очаровательная картина. — Она чуть склонила набок голову, чтобы не упускать из виду дом. — Сюда бы еще собаку, пару ребятишек, гоняющих мяч, и качели.

— Для качелей мы уже были слишком взрослыми, а собака у нас всегда жила. Это наш дом, — сказал Филипп, рассеянно водя ладонью по ее длинному гладкому конскому хвостику.

— Ваш? — Сибилл вытянулась, приковавшись к дому взглядом. Здесь живет Сет, думала она, обуреваемая разноречивыми эмоциями.

— И мы частенько гоняли во дворе мяч или бегали друг за другом. Мы вернемся с тобой сюда чуть позже. Познакомишься с остальными домочадцами.

Она зажмурилась, стараясь заглушить в себе чувство вины.

— С удовольствием.

Сет охотно соглашался приглядеть за Обри. С тех пор как Этан и Грейс поженились, малышка стала ему племянницей. Ему нравилось называться дядей. Это давало ему право чувствовать себя взрослым, наполняло сознанием собственной важности. К тому же Обри не доставляла много хлопот: ей бы только бегать по двору. И каждый раз, когда он бросал мяч или палку одной из собак, она заливалась веселым смехом. Ну на что тут можно жаловаться? Удовольствие, да и только.

А до чего она мила и забавна! Очаровательное личико обрамляют золотистые курчавые волосы, большие зеленые глаза с восхищением смотрят на все, что бы он ни делал. Ему вовсе не жалко уделить ей час-два своего времени в теплый воскресный день.

Он не забыл, где находился всего год назад. Там не было большого двора, подступающего к самой воде; не было леса, по которому так интересно бродить; не было собак, с которыми можно резвиться; не было маленькой девочки, взиравшей на него с восторгом, как на лихого супермена.

Год назад он влачил кошмарное существование в грязных комнатушках на третьем этаже, а окна этих комнатушек выходили на улицу, которая к ночи превращалась в зловещий базар, где все имело свою цену. Секс, наркотики, оружие, страдания.

И он знал, что спускаться на эту улицу с наступлением темноты категорически запрещено. Что бы ни происходило в грязных комнатушках.

Тогда до него никому не было дела. Никто не беспокоился, сыт ли он, выкупан, болен или напуган. Там он никогда не чувствовал себя героем и даже ребенком себя не чувствовал. В глазах окружающих он был вещью. Вещью, за которой охотятся. Это он быстро усвоил.

Глория на том базаре торговала собой напропалую. Приводила в грязные комнатки подонков всех мастей, отдаваясь любому, кто соглашался ей заплатить.

Год назад Сет не верил, что когда-нибудь будет жить иначе. А потом приехал Рей и увез его в дом у воды. Рей показал ему другой мир и пообещал, что он никогда не вернется к прежнему существованию.

Рей умер, но обещание свое сдержал. И теперь Сет мог играть на большом дворе, подступающем к самому берегу, бросая мяч или палку собакам под звуки счастливого смеха маленького ангелочка.

— Сет, дай я! Дай я! — Пританцовывая на пухлых крохотных ножках, Обри тянула руки к облезлому мячу.

— Ладно, бросай.

Он с улыбкой наблюдал, как малышка, сосредоточенно морща лоб, готовится к броску. Мяч плюхнулся на землю всего в нескольких дюймах от ее ступней в ярко-красных тапочках. Саймон тут же поймал его, чем вызвал радостный визг девочки, и, держа мяч в зубах, вежливо вернул ей.

— У-у, хороший песик. — Обри потрепала терпеливого Саймона по морде. Глупыш, тоже требуя к себе внимания, стремительно подскочил к малышке, сбив ее с ног. Обри в награду крепко обняла его за шею. — Теперь ты, — приказала она Сету. — Ты бросай.

Уступая ее просьбе, Сет швырнул вдаль мяч и захохотал, наблюдая, как псы, словно два футболиста, тесня друг друга, ринулись за ним вдогонку и скрылись в лесу, вспугнув несколько птиц, которые с пронзительным криком взмыли в небо.

В этот момент Сет был абсолютно счастлив. Ему все доставляло удовольствие: и захлебывающийся смех Обри, и лай собак, и прохладный сентябрьский воздух. И он блаженствовал, неосознанно пытаясь впитать в себя тепло солнца, сверкающего на воде, бархатистый голос Отиса Реддинга, выплывающий из окна кухни, надрывные сетования птиц и насыщенный соленый запах залива.

Здесь его дом.

Потом он услышал знакомое тарахтение мотора и, повернувшись на звук, увидел направляющийся к причалу семейный парусник. Филипп, управлявший штурвалом, поднял руку в знак приветствия. Сет махнул ему в ответ и перевел взгляд на женщину, стоявшую подле брата. В затылке неприятно защекотало, будто по нему полз паук. Он рассеянно почесался и, пожав плечами, крепко взял Обри за руку.

— Помни, ты должна стоять на середине причала.

Малышка подняла на него полные обожания глаза.

— Хорошо. Мама говорит, чтобы я никогда-никогда не приближалась к воде одна.

— Правильно говорит.

Сет ступил с ней на пирс, ожидая, когда подплывет Филипп. Носовой швартов ему неловко кинула женщина. Кажется, Сибилл, вспомнил он. Их взгляды на мгновение встретились, и он вновь ощутил легкий зуд в затылке.

Потом на пирс влетели псы, а Обри опять залилась звонким смехом.

— Привет, ангелочек. — Филипп помог Сибилл сойти на пирс и подмигнул малышке.

— Подними меня, — скомандовала Обри.

— Слушаюсь и повинуюсь. — Он подхватил ее на руки и смачно поцеловал в щеку. — Когда ты вырастешь и станешь моей женой?

— Завтра!

— Ну, ты всегда так говоришь. Это Сибилл. Сибилл, познакомься. Это Обри, моя самая любимая девочка.

— А она красивая, — констатировала малышка с улыбкой, от которой на ее щеках заиграли ямочки.

— Спасибо. Ты тоже.

Псы завертелись у ног Сибилл. Она непроизвольно отшатнулась, пятясь назад. Филипп вовремя выкинул руку, предупреждая ее падение в воду.

— Спокойней. Сет, отгони собак. Сибилл к ним не привыкла.

— Они не укусят, — сказал мальчик, мотнув головой.

Сибилл поняла, что несколько утратила авторитет в его глазах. Тем не менее он послушно схватил обоих псов за ошейники и удерживал до тех пор, пока она не сошла с причала.

— Народ дома? — осведомился Филипп у Сета.

— Да. Занимаются кто чем в ожидании ужина. Грейс принесла огромный шоколадный торт. Кэм уговорил Анну приготовить лазанью.

— Да благословит его Бог. Лазанья в исполнении моей невестки настоящее произведение искусства, — объяснил он Сибилл.

— Кстати, об искусстве. Должна сказать тебе, Сет, что твои рисунки меня просто покорили. Отличная работа.

Он пожал плечами, затем нагнулся, подобрал с земли две палки и швырнул прочь, чтобы занять собак.

— Да я так, только иногда рисую.

— Я тоже. — Сет внимательно посмотрел на нее, словно оценивая, и Сибилл почувствовала, как на ее щеках проступает румянец, хотя понимала, что глупо краснеть под взглядом ребенка. — В свободное время, — добавила она. — Мое любимое занятие на досуге.

— Охотно верю.

— Может, покажешь еще какие-нибудь свои работы?

— Если хотите. — Сет толкнул дверь в кухню и прямиком направился к холодильнику. А он здесь чувствует себя как дома, отметила Сибилл.

Она окинула быстрым взглядом кухню, составляя впечатление о доме и его домочадцах. На старой плите кипела кастрюля, в которой варилось что-то очень ароматное. На полке над раковиной стояли в ряд несколько маленьких глиняных горшков с пряной зеленью.

Кухонные столы, тоже старые, блестели. На краю одного из них, под настенным телефоном, высилась стопка бумаг, увенчанная связкой ключей. В центре стола, за которым обедали, стояла неглубокая ваза с яблоками.

— Проклятье! Этого судью убить мало. Мяч подбросили вверх аж на целую милю.

При звуке свирепого мужского голоса Сибилл недоуменно вскинула брови. Филипп же просто улыбнулся и подхватил Обри, прижимая ее к своему бедру.

— Бейсбол. Кэм у нас ярый болельщик.

— Ой, сегодня же игра! Совсем забыл. — Сет захлопнул холодильник и бросился вон из кухни. — Какой счет? Кто выигрывает?

— Три — два. Конец шестого. Два аута. А теперь закрой рот и садись.

— Как будто сам участвует, — добавил Филипп, ставя Обри на пол, так как малышка начала извиваться в его руках, требуя, чтобы ее отпустили.

— Обычное явление, — кивнула Сибилл. — Любители бейсбола всегда смотрят на команду соперника как на личного врага. А во время сентябрьского чемпионата страсти особенно накаляются.

— Ты любишь бейсбол?

— Конечно, — со смехом отвечала она. — Захватывающее зрелище. Борьба команд, стилей, отдельных игроков, быстрота, ловкость, красота движений.

— Придется сводить тебя на матч в Камденские доки, — решил он. — Интересно будет послушать твои комментарии. Что-нибудь хочешь?

— Нет, спасибо. — Гостиная опять взорвалась криками и проклятиями. — Только, мне кажется, опасно покидать кухню, пока команда твоего брата проигрывает.

— Ты весьма сообразительна. — Филипп коснулся рукой ее щеки. — В таком случае почему бы нам не остаться здесь и…

— Давай, Кол, не медли! — заорал в гостиной Кэм. — Этот сукин сын меня просто удивляет.

— Дерьмо, — выругался Сет. Тон у него был самодовольный и дерзкий. — Вонючий калифорниец! Куда тебе до Рипкена!

Филипп удрученно вздохнул.

— Пойдем прогуляемся немножко.

— Сет, по-моему, мы договаривались, что ты не будешь сквернословить в доме.

— Анна, — тихо объяснил Филипп. — Пришла наводить порядок.

— Кэмерон, а тебе подобает помнить, что ты взрослый.

— Это же бейсбольный матч, лапочка.

— Услышу еще одно непечатное слово, выключу телевизор.

— Очень строгая женщина, — сообщил Филипп Сибилл. — Мы все дрожим перед ней.

— Даже так?

Сибилл посмотрела в направлении гостиной, откуда доносился еще один незнакомый голос, более тихий и ласковый, затем она услышала категоричный ответ Обри:

— Нет, мама. Пожалуйста. Я хочу с Сетом.

— Да ладно, Грейс. Оставь ее. Она мне не мешает. — Это было сказано небрежным, отсутствующим тоном.

— Сет удивительно терпелив с малышкой. Для мальчика его возраста это нетипично, — заметила Сибилл.

Филипп пожал плечами и отошел к плите, чтобы сварить кофе.

— Они сразу нашли общий язык. Обри его обожает, что, естественно, тешит самолюбие парня, и он отвечает ей взаимностью.

Филипп обернулся, улыбкой встречая двух женщин, появившихся в дверях кухни.

— А вот и беглянки. Сибилл, это те самые женщины, которых украли у меня братья. Анна, Грейс, доктор Сибилл.

— Мы ему нужны только в качестве кухарок, — со смехом прокомментировала Анна, протягивая Сибилл руку. — Рада познакомиться. Я читала твои книги. Замечательно написаны.

— Спасибо, — смущенно пробормотала Сибилл, огорошенная как лестным отзывом, так и яркой красотой Анны Спинелли Куинн. — Я очень благодарна за то, что вы столь благосклонно относитесь к моему неожиданному вторжению воскресным вечером.

— Ну что ты. Мы очень рады.

И заинтригованы, добавила про себя Анна. За семь месяцев, что она знает Филиппа, тот ни разу не приводил домой женщину на воскресный ужин.

— Филипп, иди смотри бейсбол. — Она рукой показала ему на дверь. — Мы тут сами без тебя познакомимся.

— Анна любит покомандовать, — предупредил Филипп Сибилл. — Крикни, если что. Я тотчас же примчусь на помощь. — Прежде чем она сообразила уклониться, он крепко поцеловал ее в губы и вышел из кухни.

Анна многозначительно хмыкнула и лучезарно улыбнулась.

— По бокальчику вина? Отметим знакомство.

Грейс выдвинула стул.

— Филипп сказал, что ты намерена пожить в Сент-Крисе некоторое время, чтобы собрать материал для новой книги.

— В общем-то да. — Сибилл глубоко вздохнула. С какой стати она так разнервничалась? Они же всего-навсего женщины. Восхитительная темноглазая брюнетка и уравновешенная миловидная блондинка. Причин для волнений нет. — Я работаю над книгой о культуре, традициях и социальной структуре маленьких городов и сельских общин.

— У нас на побережье есть и то и другое.

— Да, знаю. Вы с Этаном ведь недавно поженились?

Улыбка Грейс потеплела, взгляд метнулся к обручальному кольцу на руке.

— В прошлом месяце.

— И вы оба выросли здесь, вместе.

— Я родилась здесь. А Этан приехал сюда, когда ему было двенадцать.

— А ты тоже из этих мест? — обратилась она к Анне, чувствуя себя более уверенно в роли интервьюера.

— Нет, я из Питсбурга. Одно время жила в округе Колумбия, потом в Принсесс-Анн. Я работаю в сфере социального обеспечения, сотрудник службы помощи детям из неблагополучных семей. Вот почему меня так заинтересовали твои книги. — Анна поставила перед Сибилл бокал с красным вином.

— Ах да, ты опекаешь Сета. Филипп мне рассказывал.

— Ммм, — только и ответила Анна, снимая с крючка фартук. — Ну как, понравилась прогулка под парусом?

Значит, догадалась Сибилл, положение Сета с посторонними здесь не принято обсуждать. Что ж, придется смириться. Пока.

— Да, очень. Даже больше, чем я ожидала. Не понимаю, почему я до сих пор отказывала себе в подобном удовольствии.

— Я сама впервые узнала, что это такое, всего несколько месяцев назад. — Анна поставила на огонь большую кастрюлю с водой. — А Грейс всю жизнь плавает.

— Ты работаешь здесь, в Сент-Кристофере?

— Да, убираю дома.

— Включая этот, слава тебе Господи, — вставила Анна. — Я все говорю Грейс, что ей следует основать свою фирму. «Мы — горничные» или что-нибудь в этом роде. — Грейс рассмеялась, а Анна покачала головой. — Я же серьезно. У тебя не будет отбоя от клиентов. Это же такое подспорье для работающих женщин. Можно даже заняться обслуживанием зданий торговых предприятий. Обучишь двух-трех человек, и молва сама разнесется.

— Ты мыслишь гораздо шире, чем я, Анна. А я понятия не имею, как вести бизнес.

— Еще как имеешь. Ваша семья на протяжении поколений держит крабовое предприятие.

— Крабовое предприятие? — переспросила Сибилл.

— Добыча, обработка, транспортировка. — Грейс вскинула руку. — Если тебе доводилось или доведется есть здесь крабов, знай, их наверняка поставила компания моего отца. Только я никогда не принимала участия в семейном бизнесе.

— Это вовсе не значит, что ты не должна иметь свой. — Анна вытащила из холодильника кусок сыра и принялась тереть его. — Многие готовы платить за качественные услуги по домашнему хозяйству фирме или людям, на которых можно положиться. Никому не охота тратить драгоценное свободное время на уборку дома, стряпню, стирку. Традиции меняются. Ты не согласна, Сибилл? Женщины не могут проводить каждую свободную минуту на кухне.

— Я, конечно, согласна, но… ты-то сама сейчас где?

Анна замерла с теркой в руках, заморгала, потом закинула голову и расхохоталась. Ей бы танцевать у костра под звуки скрипок, думала Сибилл, а не торчать в благоухающей кухне, натирая сыр.

— Ты абсолютно права. — Все еще посмеиваясь, Анна покачала головой. — Действительно, вот она я, стою у плиты, в то время как мой благоверный сидит перед телевизором и ничего не видит и не слышит, кроме игры. И по воскресеньям это обычная картина в нашем доме. Но я не возражаю. Люблю готовить.

— Правда?

Услышав недоверчивые нотки в голосе гостьи, Анна опять рассмеялась.

— Правда. Мне это доставляет удовольствие, но, разумеется, не в будни, когда я, прискакав с работы, срочно начинаю что-то лепить. Поэтому мы готовим по очереди. В понедельник доедаем то, что я варила, жарила и пекла в воскресенье. По вторникам давимся стряпней Кэма; он отвратительный повар. В среду обычно ужинаем где-нибудь в кафе или ресторане, в четверг опять я готовлю, в пятницу — Филипп, в субботу сидим на сухомятке. Вполне толковая система, когда она работает.

— Анна собирается за год обучить поварскому мастерству Сета, чтобы он готовил по средам.

— В его-то возрасте?

Анна откинула назад волосы.

— Через пару недель ему будет одиннадцать лет. Я в его возрасте уже умела готовить потрясающий красный соус. Затраты времени и сил в итоге оправдаются с лихвой, если удастся привить ему навыки кулинарного искусства и убедить, что умение готовить ни в коей мере не умаляет его мужского достоинства. И к тому же, — добавила она, бросая в кипящую воду широкие полоски лапши, — он станет отличным учеником, когда я заверю его, что он вполне способен перещеголять Кэма.

— Они не ладят?

— Наоборот. Жить друг без друга не могут. — Анна склонила набок голову, заслышав восторженные крики и топот, огласившие гостиную. — Сета хлебом не корми, дай только утереть нос старшему брату. А это, разумеется, означает, что они постоянно спорят и подкалывают друг друга. — Она опять улыбнулась. — Полагаю, у тебя нет братьев?

— Нет.

— А сестры? — спросила Грейс и удивилась, заметив, как мгновенно похолодел взгляд гостьи.

— Одна.

— Я всегда мечтала иметь сестру. — Грейс улыбнулась Анне. — И теперь наконец-то моя мечта сбылась.

— Я была единственным ребенком в семье. Грейс тоже. — Анна сжала плечо Грейс и принялась смешивать сыры. Этот непринужденный дружеский жест разбудил зависть в душе Сибилл. — И с тех пор как мы породнились с Куиннами, быстро наверстываем упущенное. Уже и позабыли, что такое маленькая семья. Твоя сестра живет в Нью-Йорке?

— Нет. — У Сибилл словно что-то опустилось в животе. — Мы не очень близки. Прошу прощения. — Она поднялась из-за стола. — Вы позволите занять ненадолго вашу ванную?

— Конечно. Прямо по коридору, первая дверь налево. — Анна дождалась, когда гостья удалилась, и повернулась к Грейс. — Я пока не составила о ней мнения.

— Она немного смущается.

Анна пожала плечами.

— Ладно, поживем — увидим.

Спрятавшись в маленькой ванной, Сибилл включила воду и умылась. На душе у нее было неспокойно. Непонятная семья, думала она. Шумные, иногда грубые, все ужасно разные. И тем не менее чувствуется, что они счастливы вместе, искренне привязаны друг к другу, общаются легко и непринужденно.

В ее семье никогда никто не кричал и не грубил. За исключением тех редких случаев, когда Глория переступала грань приличий. Сейчас Сибилл затруднилась бы сказать, были ли они когда-либо счастливы вместе, по-настоящему раскованны в обществе друг друга. Во всяком случае, они никогда открыто не выражали свою любовь.

Это потому, что она и ее родители не экспансивные люди, убеждала себя Сибилл. Сама она всегда подчинялась голосу рассудка — как в силу своего характера, так и в противовес Глории, наделенной взрывным темпераментом. Жизнь гораздо спокойнее, когда ею управляет разумное начало. Сибилл это знала по собственному опыту. И верила в это абсолютно.

Однако сейчас бурю в душе посеяли именно чувства. Она обвиняла себя в подлости, трусости, лжи. Но потом напомнила себе, что поступается честью ради благополучия ребенка, который приходится ей племянником, а значит, имеет полное право находиться здесь, чтобы разобраться в создавшейся ситуации.

Ее козырь — объективность, говорила себе Сибилл, сдавливая пальцами виски, чтобы успокоить ноющую боль. Это должно примирять ее с совестью, пока она собирает факты, на основе которых будет формировать собственное мнение.

Она покинула ванную, тихо прикрыв за собой дверь, и прошла несколько шагов по коридору по направлению к гостиной, из которой раздавался оглушительный шум. Сет, растянувшись на полу у ног Кэма, посылал ругательства в телевизор, стоявший у противоположной стены. Кэм, размахивая бутылкой пива, обсуждал с Филиппом последнее решение судьи. Этан смотрел игру молча. У него на коленях, свернувшись клубочком, дремала Обри, не обращая внимания на шум.

Сама комната, несколько обветшалая на вид, дарила ощущение тепла и уюта. Один угол занимало пианино. На его полированной поверхности теснились ваза с цинниями и с десяток небольших фотографий в рамках. Рядом с Сетом стояла полупустая миска с картофельными чипсами. На ковре валялись крошки, обувь, воскресный номер какой-то газеты и грязный обрывок веревки.

День за окном давно угас, но свет никто и не думал включать.

Сибилл отступила на шаг, собираясь вернуться на кухню, но тут ее заметил Филипп. Он улыбнулся, протянул ей руку. Она подошла к нему, позволила усадить себя на подлокотник его кресла.

— Конец девятого, — шепнул он. — Мы впереди на одно очко.

— Смотри, смотри, как этот шустрик мордует того козла, — тихо воскликнул Сет. Кэм хлестнул его своей кепкой, но мальчик даже не дернулся. — Ну же, ну! Выбивай! — Он с победоносным воплем вскочил на ноги. — Мы лучше всех! Боже, как же я хочу есть! — Он помчался на кухню, и вскоре оттуда донесся его звонкий голос, требующий еды.

— Победа любимой команды в матче разжигает аппетит, — прокомментировал ситуацию Филипп, с рассеянным видом целуя руку Сибилл. — Как там у нее дела?

— По-моему, отлично.

— Пойдем посмотрим, сделала ли она закуску ассорти.

Он потянул Сибилл на кухню, в которой спустя несколько секунд уже нельзя было протолкнуться. Обри, склонив голову на плечо Этана, таращилась на всех как сова. Сет, набивая рот лакомствами с подноса, пересказывал ход матча.

Сибилл казалось, что все двигаются, говорят и едят одновременно. Филипп сунул ей в руку бокал с вином и пошел резать хлеб. Она старалась держаться к нему поближе, поскольку рядом с ним чувствовала себя менее неловко.

Он нарезал итальянский батон толстыми ломтями, которые затем смазал сливочным маслом и сдобрил чесноком.

— У вас здесь всегда так? — поинтересовалась она.

— Нет. — Он взял свой бокал с вином и прикоснулся к ее бокалу. — Иногда царит настоящий хаос.

Я предприняла рискованный шаг, думала Сибилл. Возможно, даже поступаю противозаконно. Во всяком случае, слоняясь возле городской средней школы, она чувствовала себя самой настоящей преступницей, хотя и убеждала себя, что просто прогуливается по городской улице средь бела дня, а вовсе не выслеживает Сета с целью похищения. Что плохого в том, если они встретятся и пообщаются немного наедине?

Сибилл наметила встречу с Сетом на среду, решив за понедельник и вторник выяснить распорядок его учебного дня, наблюдая за ним с безопасного расстояния. В результате она теперь знала, что автобусы подъезжают к школе за несколько минут до того, как распахиваются двери и школьники начинают высыпать на улицу.

Сначала ученики младших классов — маленькие круглолицые розовощекие крепыши, затем средних — нескладные и чуть неуклюжие подростки, стоящие на пороге полового созревания, и, наконец, старшеклассники — удивительно взрослые самобытные молодые люди.

Да, наблюдение за школьниками тоже весьма познавательный процесс, думала Сибилл. Можно видеть детство в его развитии. Детям никогда не было места в ее жизни — ни в личной, ни в профессиональной. Она росла в мире взрослых, к которому всегда умело приспосабливалась. Но другого от нее и не ожидали. В том мире не было больших желтых школьных автобусов и радостных воплей, с которыми принято выскакивать из школы на свободу, не было свиданий на автостоянке с хулиганом в кожаной куртке.

Поэтому сейчас она наблюдала разыгрывающуюся на ее глазах содержательную трагикомедию с интересом и жадностью заядлого театрала.

При виде Сета у нее участился пульс. Он выскочил из дверей школы вместе с темноволосым мальчиком, который, очевидно, был его закадычным другом, и сразу же вытащил из кармана кепку, нацепив ее на голову. Ритуал, отметила Сибилл, символизирующий смену обстановки, в которой действуют уже другие правила. Его приятель выудил из кармана жвачку и немедля отправил ее в рот.

Вокруг стоял невообразимый гвалт, и расслышать, о чем они говорят, она не могла, но со стороны их беседа выглядела весьма оживленной.

Мальчики повернулись спиной к автобусам и зашагали по тротуару. Спустя минуту к ним подбежал мальчик поменьше и что-то затараторил, семеня рядом вприпрыжку.

Сибилл выждала еще несколько мгновений и прогуливающимся шагом перешла на дорожку, которая вскоре пересекалась с той, по которой шли ребята.

— Черт, эта контрольная по географии рассчитана на тупиц. — Сет повел плечами, поправляя на спине рюкзак.

Второй мальчик выдул из жвачки розовый пузырь, лопнул его и вновь втянул в рот.

— Не понимаю, какого черта нас заставляют учить все эти штаты и столицы. Как будто я собираюсь жить в Северной Дакоте!

— Привет, Сет.

Он остановился и сосредоточенным взглядом воззрился на Сибилл, перестраивая ход своей мысли.

— А, это вы. Привет.

— Уроки кончились? Сейчас домой?

— В мастерскую. — В затылке у Сета защекотало, вызывая раздражение. — Там полно работы.

— Я тоже в ту сторону. — Она улыбнулась спутникам Сета. — Привет. Меня зовут Сибилл.

— А я — Дэнни, — представился его друг. — Это Уилл.

— Рада познакомиться.

— А мы на обед ели овощной суп, — с важностью сообщил всем Уилл. — И Лайзу Харбоу вырвало. И мистеру Джиму пришлось убирать, а потом за ней пришла мама, и мы из-за этого не писали диктант. — Делясь новостью, он выплясывал вокруг Сибилл и вдруг улыбнулся ей удивительно простодушной счастливой улыбкой, против которой трудно было устоять.

— Надеюсь, Лайза скоро поправится.

— Однажды, когда меня тоже вырвало, я остался дома и целый день смотрел телевизор. Мы с Дэнни живем вон там, на Херон-лейн. А ты где живешь?

— Я приехала погостить.

— Мои дядя Джон и тетя Маргарет переехали в Южную Каролину, и мы тоже ездили к ним в гости. У них две собаки и малыш по имени Майк. А у тебя есть собаки и дети?

— Нет…

— Ты можешь обзавестись ими, — заявил Уилл. — Иди прямо в приют для животных и возьми там собаку. Мы сами так и сделали. А ребенок у тебя появится, если выйдешь замуж. Он будет жить у тебя в животе. Все очень просто.

— Ну ты даешь, Уилл! — Сет закатил глаза.

Сибилл только моргала в ответ.

— Я, когда вырасту, заведу себе и собак, и детей. Сколько захочу. — Он сверкнул сияющей улыбкой и помчался прочь. — Пока.

— Ну и дурак, — презрительно бросил Дэнни, досадуя на младшего брата. — До встречи, Сет. — Он вприпрыжку побежал за Уиллом, на ходу обернувшись, чтобы махнуть рукой Сибилл. — До свидания.

— Уилл не дурак, — сказал Сет, обращаясь к Сибилл. — Он просто еще маленький и страдает недержанием речи. А так классный парень.

— И очень дружелюбный. — Сибилл поправила ремешок сумочки на плече и улыбнулась племяннику. — Не возражаешь, если я пройдусь немного с тобой?

— Да нет.

— Кажется, ты говорил что-то про контрольную по географии.

— Да, сегодня писали. Чепуха.

— Ты любишь школу?

— А куда ж деваться. — Он передернул плечами. — Вон она стоит. Приходится посещать.

— А мне всегда нравилось учиться, узнавать что-то новое. — Она рассмеялась. — Полагаю, я тогда была дурой.

Сет склонил голову и щурясь стал рассматривать ее лицо. Симпатичная. Кажется, так отозвался о ней Филипп. И впрямь симпатичная, решил он. Красивые глаза, удивительно светлые на фоне темных ресниц. Волосы гораздо светлее, чем у Анны, но темнее, чем у Грейс. И блестят, переливаются. Она гладко зачесала их назад, и все лицо как на ладони.

Да еще и рисует иногда!

— Нет, на дуру ты не похожа, — наконец провозгласил Сет, когда Сибилл уже начала краснеть под его долгим пристальным взглядом. — Вообще-то таких называют болванами.

— О… — Сибилл не поняла, причисляет он ее к категории болванов или нет, но уточнять не стала. — Какой предмет тебе больше нравится?

— Не знаю. Все они так… ерунда какая-то, — заявил он, быстро откорректировав свое мнение. — Во всяком случае, про людей мне интереснее читать, чем про вещи и все такое.

— Мне тоже нравится изучать людей. — Она остановилась и жестом показала на небольшой двухэтажный серый домик с опрятным палисадом. — Рискну предположить, что там живет молодая семья. Муж и жена на работе. У них есть ребенок дошкольного возраста, скорей всего мальчик. Вероятно также, что они давно знакомы, а поженились лет семь назад, не больше.

— Почему ты так решила?

— Ну, сейчас едва за полдень, а в доме никого нет. И машины на подъездной аллее нет. Но возле крыльца стоят трехколесный велосипед и несколько игрушечных грузовиков. Дом не новый, но ухоженный. Теперь многие молодые супруги, как правило, сразу оба устраиваются на работу, чтобы содержать семью, накопить денег на дом. Они живут в небольших поселках. Молодые люди редко селятся в маленьких городках, если только один из них или сразу оба не выросли в таком городке. Из чего я заключила, что эта пара живет здесь давно. Они были знакомы с детства и в итоге поженились. Ребенок, вероятно, родился у них спустя два-три года после свадьбы. Судя по игрушкам, ему от трех до пяти лет.

— Классно, — восхищенно произнес Сет.

Как это ни глупо, похвала мальчика потешила тщеславие Сибилл. Возможно, он все-таки оценивает ее выше, чем болванов.

— Но мне хотелось бы знать больше. А тебе?

— Что, например?

— Почему они выбрали именно этот дом? Какие ставят перед собой цели? Как распределены роли в семье? Кто распоряжается деньгами и почему? Зная последнее, можно сказать, кто считается главой семьи. Изучая людей, видишь определенные модели, образцы.

— А какое это имеет значение?

— Не поняла.

— Кому это надо?

— Видишь ли, модели, образцы дают представление о картине общества в целом и, если ты разбираешься в нем, всегда можно понять, почему люди ведут себя так или иначе.

— Ну а если они не соответствуют ни одному из образцов?

Смышленый мальчик, с гордостью отметила Сибилл.

— Так не бывает. Каждый относится к какому-либо определенному известному типу. Это обусловлено происхождением, генетическими факторами, образованием, сферой общения, религиозными и культурными традициями.

— И тебе за это платят?

— Да.

— Странно.

Ну вот, заключила Сибилл, она опять переведена в разряд болванов.

— Вообще-то, это довольно интересное занятие. — Она судорожно соображала, пытаясь придумать пример, который поднял бы ее авторитет в глазах Сета. — Я проводила один и тот же опыт в нескольких городах. Просила какого-нибудь человека, чтобы он встал на улице и смотрел на какое-то здание.

— Просто смотрел?

— Именно. И вот он стоял и смотрел, прикрывая глаза от солнца, если оно мешало ему. Вскоре возле него останавливался еще кто-то и тоже начинал смотреть на то же здание. Потом еще и еще. Наконец собиралась целая толпа, и все смотрели на то здание, долго не решаясь спросить, что происходит, что они высматривают. Никто не хотел взять на себя инициативу, так как это означало бы, что он не видит того, что видят все остальные. Мы не желаем выглядеть белыми воронами. Мы хотим быть как все. Хотим знать, видеть и понимать то, что знает, видит и понимает стоящий рядом человек.

— Наверное, они думали, что кто-то собирается выброситься из окна.

— Возможно. Человек, помогавший проводить мне опыт, стоял один в среднем две минуты. — Видя, что завладела вниманием Сета, Сибилл поспешила добавить: — Уверяю тебя, это довольно большой срок. Ведь он смотрел на самое обычное здание.

— Классно. Но все равно странно.

Они приближались к развилке, где их дороги должны были разойтись.

— А ты не желаешь провести такой же эксперимент в Сент-Кристофере? — не раздумывая предложила Сибилл, в кои-то веки поддавшись внутреннему побуждению.

— Не знаю. Точь-в-точь?

— Ну, за результат я не ручаюсь. — Она заговорщицки улыбнулась ему. — Хочешь попробовать?

— Допустим.

— Тогда давай пройдем на набережную. Твой брат не будет волноваться, если ты задержишься на несколько минут? Или тебе следует предупредить его, что ты со мной?

— Не-а. Кэм не держит меня на поводке. Он разрешает задерживаться.

Может, это и плохо, что над мальчиком нет строгого контроля, подумала Сибилл, но, с другой стороны, она обрадовалась, что ей представился случай использовать такую возможность в своих интересах.

— Тогда за дело. В качестве гонорара получишь мороженое.

— Заметано.

Они пошли прочь от мастерской.

— Выбери подходящее место, — начала объяснять Сибилл. — Только надо стоять. Если человек сидит, прохожие не обращают на него внимания. Думают, что он просто размышляет о чем-то или отдыхает.

— Понятно.

— И желательно, чтобы твой взгляд был направлен вверх. Не возражаешь, если я стану снимать тебя на видео.

Она вытащила из сумочки миниатюрную видеокамеру. Сет удивленно вскинул брови.

— Снимай. И ты это всегда с собой носишь?

— Когда работаю. А также блокнот, маленький диктофон, запасные батарейки и кассеты, карандаши. И еще сотовый телефон. — Она рассмеялась над собой. — Люблю быть во всеоружии. И как только изобретут миниатюрный компьютер, который помещается в дамской сумочке, я буду первая среди покупателей.

— Фил тоже любит всю эту электронику.

— Атрибуты горожанина. Бережем каждую минуту. И в результате ни минуты покоя.

— Так это же все можно просто отключить.

— Пожалуй. — До чего простое и гениальное решение, восхитилась Сибилл.

Народу на набережной было немного. У одного из причалов разгружался катер. За столиком уличного кафе отдыхала семья из нескольких человек, смаковавших пломбир с сиропом, орехами и фруктами. На деревянной скамье застыли за шахматной доской два старика с загоревшими морщинистыми лицами. У дверей магазина беседовали три женщины, но сумка была только у одной.

— Я встану здесь. — Сет показал на облюбованный им пятачок. — И буду смотреть на гостиницу.

— Да, выгодная позиция.

Мальчик зашагал к указанному месту, а Сибилл осталась стоять там, где стояла. Ради чистоты эксперимента. Она взяла видеокамеру и навела объектив на Сета, давая изображение крупным планом. Он обернулся на секунду, послав ей дерзкую самодовольную улыбку.

И когда его лицо заполнило видоискатель, ее захлестнула волна щемящих чувств, к которым она не была готова. Он такой красивый, думала Сибилл, такой умный. Такой счастливый.

Она боролась с отчаянием.

Уходи, нашептывал ей внутренний голос. Собери вещи и уезжай, оставь его в покое. И он никогда не узнает, кто ты такая. И ничего не потеряет, если она уйдет. Она ему никто.

Но ведь она никогда по-настоящему и не пыталась завоевать его доверие и любовь.

Теперь все по-другому, напомнила себе Сибилл. Она стремится помочь ему.

Усилием воли Сибилл привела в состояние расслабленности пальцы, шею, руки. Что плохого в том, что она желает сблизиться с ним, вникнуть в его ситуацию? Это не причинит ему вреда.

Сет дошел до места, поднял голову. Она продолжала снимать его. Профиль у него более точеный, более выразительный, чем у Глории, сделала вывод Сибилл. Возможно, строением черепа он в отца.

И сложен он, оказывается, не так, как Глория. Складом фигуры скорее похож на нее, на ее мать. Он будет высоким, когда вырастет, длинноногим и худощавым.

А вот походка, осанка, манера движений типично куинновские, осознала Сибилл. Это открытие ее потрясло. Надо же, как быстро он перенял характерные привычки и особенности своих приемных братьев. Развязная поза, руки в карманах, голова чуть набок.

Подавив всколыхнувшееся раздражение, она приказала себе сосредоточиться на эксперименте.

Не прошло и минуты, как возле Сета остановилась дородная женщина с проседью в волосах. Сибилл узнала в ней владелицу лавки «У Кроуфорд». Все называли ее «Мамаша». Как и ожидалось, женщина вскинула голову и проследила за взглядом Сета. Не заметив ничего необычного, она потрепала мальчика по плечу.

— Что ты там увидел, парень?

— Ничего, — тихо буркнул он.

Сибилл пришлось сделать несколько шагов вперед, чтобы динамик видеокамеры уловил его ответ.

— Ну и ну. Стоит и пялится ни на что. Да тебя ж за чокнутого примут. Почему не идешь в мастерскую?

— Сейчас пойду.

— Привет, Мамаша. Привет, Сет. — В объективе появилась миловидная молодая женщина с темными волосами, которая тоже обратила взгляд на гостиницу. — Что там такое? Ничего не вижу.

— А смотреть не на что, — сообщила ей Мамаша. — Парень просто дурака валяет. Как твоя мама, Джули?

— Приболела немного. Осипла, кашляет.

— Куриный бульон и горячий чай с медом.

— Утром Грейс принесла ей суп.

— Проследи, чтоб поела. Эй, Джим, привет.

— Добрый день. — К группе собравшихся присоединился невысокий коренастый мужчина в белых резиновых сапогах. Он дружелюбно хлопнул Сета по голове. — Что ты там увидел, парень?

— О Боже! Уж и остановиться нельзя! — Сет повернулся лицом к камере, ухмыльнулся и закатил глаза.

— Будешь долго здесь стоять, тебя чайки пометят. — Джим подмигнул мальчику. — Капитан уже освободился, — добавил он, имея в виду Этана. — Он доберется до мастерской раньше тебя, а потом захочет выяснить, где ты шляешься.

— Ну иду-иду. Достали. — Опустив голову и плечи, он направился к Сибилл. — Никто не купился.

— Потому что тебя здесь все знают. — Она выключила видеокамеру и убрала ее в сумку. — Это меняет схему.

— Значит, ты догадывалась, что так будет?

— Предполагала, — поправила его Сибилл. — В маленьком городке, где объект всем известен, как правило, действует именно такая схема. Прохожие останавливаются, сначала смотрят, затем спрашивают. Потому что они ничем не рискуют. Самолюбие вполне позволяет им обратиться к знакомому человеку, тем более если он гораздо младше их.

Сет нахмурился, глядя на трио, увлеченное пустым разговором.

— А мороженое я все равно заработал.

— Не отрицаю. А также отдельный раздел в моей книге.

— Классно. Мне рожок. И сразу побегу в мастерскую, пока Кэм с Этаном не хватились.

— Если они начнут ругать тебя, я все объясню. Ты ведь опоздал по моей вине.

— Не, они не разозлятся. И потом, я им скажу, что трудился на благо науки, верно? — Он радостно улыбнулся, и Сибилл едва сдержалась, чтобы не обнять его.

— Абсолютно. — Но когда они направились к лавке «У Кроуфорд», она все же рискнула положить руку ему на плечо. Ей показалось, что Сет чуть напрягся, и она поспешила незаметно отнять ладонь. — Кстати, мы можем позвонить им по сотовому телефону.

— Правда? Классно. А можно я сам?

— Конечно.

— Она в Хэмптоне. — Пересказывая полученную информацию, Филипп не сводил взгляд с Сета. Кэм покровительственно положил руку на застывшее плечо мальчика. — Полиция задержала ее за нарушение порядка и хранение наркотиков. Она была в состоянии опьянения.

— Она в тюрьме. — Лицо Сета побелело. — Ее ведь могут там оставить?

— Пока она в полиции. — Однако, сколько она там пробудет, еще вопрос, думал Филипп. — Но, возможно, у нее есть деньги на то, чтобы внести залог.

— Ты хочешь сказать, что она заплатит деньги и ее отпустят? — Сет задрожал. — Несмотря ни на что?

— Не знаю. Но в данный момент нам известно, где она. И я намерен поехать и поговорить с ней.

— Не надо! Не езди!

— Сет, мы же все давно обсудили. — Кэм, массируя трясущееся плечо мальчика, повернул его к себе лицом. — Чтобы уладить это раз и навсегда, мы должны встретиться с ней. Другого пути нет.

— Я не вернусь к ней. — Это было сказано яростным шепотом. — Никогда.

— Разумеется нет. — Этан снял с себя пояс с инструментами и положил его на верстак. — До возвращения Анны побудешь с Грейс. — Он взглянул на Филиппа с Кэмом. — А мы едем в Хэмптон.

— А если полицейские заставят меня вернуться? Если они придут, пока вас нет, и…

— Сет, — прервал панические причитания мальчика Филипп. Он опустился перед ним на корточки и сжал ему руки. — Ты должен нам верить.

Сет смотрел на него глазами Рея Куинна, и эти глаза полнились страхом и слезами. Впервые Филипп, глядя в них, не испытывал ни тени обиды или сомнений.

— Твое место здесь. С нами. Ты наш, — спокойно заявил он. — И так будет всегда.

Сет судорожно вздохнул и кивнул. Выбора у него не было. Оставалось только надеяться. И бояться.

— Поедем на моей машине, — сказал Филипп.

Измученная, больная мигренью, опустошенная, Сибилл трясущимися руками открыла дверь своего номера. Только бы добраться до постели в темной комнате и провалиться в забытье, тогда, возможно, у нее еще есть шанс достойно пережить завтрашний день. Тогда, возможно, она найдет в себе силы предстать перед Куиннами — в одиночку, с позорным чувством вины.

Они сочтут, что она помогла Глории бежать. Но разве имеет она право обижаться на них за это, если уже зарекомендовала себя лгуньей и подлой пронырой в их глазах? В глазах Сета.

Да и в своих собственных, вынуждена была признать Сибилл.

С нарочитой медлительностью она повернула язычок замка, поставила его на предохранитель и прислонилась к двери, собираясь с силами. Ноги не держали ее.

Когда вспыхнула лампа, она сдавленно охнула и ладонью прикрыла глаза, защищаясь от яркого света.

— Ты права, — произнес от балконной двери Филипп. — Вид отсюда прекрасный.

Филипп, как она заметила, уже снял пиджак и галстук, но в остальном выглядел таким же, каким предстал перед ней в полиции. Элегантным, изысканным и разгневанным.

— Как ты сюда вошел?

Он наградил ее холодной улыбкой, обратившей его глаза в два пугающе бездушных колодца цвета морозного зимнего солнца.

— Ты разочаровала меня, Сибилл. Я-то думал, что, собирая информацию об «объекте», ты установила тот факт, что в числе некогда усвоенных мною навыков есть и такой, как беспрепятственное проникновение в любое помещение.

— Ты был вором? — Она так и стояла, прислонившись к двери.

— И вором тоже. Однако хватит обо мне. — Он шагнул от балкона и присел на подлокотник дивана, словно добрый приятель, заглянувший поболтать. — Я восхищен тобой. Твои записи исключительно информативны, даже для дилетанта.

— Ты читал мои записи? — Ее взгляд метнулся к переносному компьютеру на рабочем столе. Из-за дикой боли в голове она не могла в полной мере выразить свое негодование. — Ты не имел права являться сюда без приглашения, лезть в мой компьютер и читать заметки.

Потрясающе спокойна, отметил Филипп. Что же это за женщина? Он поднялся и достал из мини-бара бутылку пива.

— В данной ситуации я не считаю себя обязанным придерживаться условностей. Ты солгала мне, использовала меня. Все заранее обдумала, верно? Когда на прошлой неделе ты вплыла в нашу мастерскую, у тебя уже был готов план действий. — Он не мог сохранять спокойствие Чем дольше она стояла, глядя на него без всякого выражения, тем сильнее он распалялся. — Внедриться в лагерь противника. — Он с громким стуком поставил бутылку на стол. От скрежета стекла по дереву у нее возникло ощущение, будто ей в голову вонзился топор. — Наблюдать, делать выводы, передавать информацию сестре. При необходимости пожертвовать своим телом, если это поможет втереться в доверие. Ты готова была переспать со мной?

— Нет. — Сибилл прижала руку к голове, едва не уступив одуряющей потребности соскользнуть на пол и скорчиться у порога. — У меня и в мыслях не было доводить…

— Думаю, ты лжешь. — Он подскочил к ней, взял за плечи и чуть приподнял, вынуждая ее встать на цыпочки. — Уверен, ты пошла бы на что угодно. Так сказать, провела бы очередной научный эксперимент, верно? А заодно помогла бы своей сволочной сестричке выжать из нас еще денег. Сет значит для тебя не больше, чем для нее. Просто средство для достижения собственной цели.

— Нет, это не… Я плохо соображаю. — Она едва не теряла сознание от боли. Если бы он не держал ее, она упала бы на колени и молила его о пощаде. — Я… мы завтра все обсудим. Мне нехорошо.

— Прямо как Глория. Меня не проведешь, Сибилл.

У нее перед глазами поплыли круги, дыхание участилось.

— Извини, но я не в состоянии что-либо обсуждать. Мне нужно сесть. Прошу тебя. Я должна сесть.

Разъяренный, он пристально посмотрел на нее. Ее щеки покрыла мертвенная бледность, глаза остекленели, дыхание вырывалось из горла судорожными хрипами. Если она симулирует недомогание, подумал Филипп, значит, Голливуд потерял в ее лице звезду первой величины.

Выругавшись себе под нос, он поволок ее к дивану. Сибилл буквально повалилась на подушки и закрыла глаза.

— Мой портфель. В нем таблетки. — От боли она забыла про всякое смущение.

Филипп взял черный портфель из мягкой кожи, стоявший у стола, и, порывшись в нем, извлек пузырек с таблетками.

— Имитрекс? — Он взглянул на нее. Она сидела с закрытыми глазами, закинув голову. Ее стиснутые в кулаки руки лежали на коленях. — Сильный болеутоляющий препарат против мигрени.

— Да. Я принимаю его время от времени. — Сосредоточься, расслабься, приказывала себе Сибилл. Но, как она ни старалась, мучительная боль не уменьшалась. — Мне следовало взять его с собой. Если бы таблетки были при мне, я не довела бы себя до такого состояния.

— Держи. — Он подал ей одну таблетку со стаканом воды, взятой из мини-бара.

— Спасибо. — Сибилл едва не захлебнулась, спешно запивая таблетку. — Она не сразу начнет действовать, но это лучше, чем инъекция. — Она опять закрыла глаза, молясь про себя, чтобы Филипп ушел и оставил ее в покое.

— Ты ела?

— Что? Нет. Сейчас все пройдет.

Истерзанная болью, Сибилл казалась хрупкой и беззащитной. Она заслужила эти страдания, думал Филипп. Ему следует удалиться, пусть сидит тут и мучается от боли. Но вместо этого он снял телефонную трубку и заказал в номер ужин.

— Я ничего не хочу.

— Помолчи. — Он заказал порцию супа и чай и принялся вышагивать по комнате.

Как мог он так непростительно ошибаться, когда, казалось бы, до совершенства развил в себе навык быстро и верно оценивать людей? Он считал, что познакомился с умной интересной женщиной, наделенной тонким вкусом и чувством юмора, а на поверку вышло, что под привлекательной внешностью и изысканными манерами скрывается беспринципная лгунья и авантюристка.

— В своих заметках ты пишешь, что единственный и последний раз видела Сета, когда ему было четыре года. С чего вдруг теперь такой интерес?

— Я думала, что смогу помочь.

— Кому?

Надежда на то, что боль скоро отступит, придала ей силы. Она открыла глаза.

— Не знаю. Хотела помочь ему, Глории.

— Помогая ей, ты обрекаешь мальчика на страдания. Я ведь прочел твои записи, Сибилл. «Вступила в контакт с объектом». И ты еще надеешься убедить меня, будто он тебе небезразличен? Это ребенок, а не объект, будь он проклят.

— Я пыталась соблюдать объективность.

— Тебе нужно попробовать пробудить в себе человечность.

Его слова ужалили ее в самое сердце.

— Я не очень хорошо разбираюсь в чувствах. Моя специализация — реакции людей и модели поведения. И я надеялась, что, наблюдая развитие ситуации со стороны, сумею верно проанализировать ее и найти приемлемое решение проблемы для всех заинтересованных лиц. Как выяснилось, я оказалась не на высоте.

— Почему ты раньше ничего не предпринимала? — спросил Филипп. — Почему не пыталась анализировать обстоятельства, когда Сет жил с твоей сестрой?

— Я не знала, где они. — Она тяжело вздохнула и покачала головой, понимая, что сейчас не время оправдываться, тем более что мужчина, взирающий на нее холодными глазами, в любом случае не примет ни одну из предложенных версий. — И, честно говоря, никогда по-настоящему и не пыталась выяснить. Время от времени посылала ей деньги, если она просила. Наши с Глорией отношения, как правило, носили непродуктивный и неприятный характер.

— Ради Бога, Сибилл. На карту поставлена жизнь ребенка, а ты толкуешь о своих взглядах на соперничество между сестрами.

— Я боялась привязаться к нему, — вспылила она. — Потому что однажды, когда это случилось, она забрала его от меня. Это ее ребенок, не мой. Что я могла сделать? Я предлагала свою помощь, но она не захотела. Она растила его одна. Мои родители от нее отказались. Мама даже признавать не желает, что у нее есть внук. Я знаю, что у Глории есть проблемы. Но ведь у нее нелегкая жизнь.

Филипп смотрел на нее, изумляясь про себя.

— Ты это серьезно?

— Ей не на кого рассчитывать, — начала Сибилл и закрыла глаза, услышав стук в дверь. — Извини, но я сейчас не способна проглотить ни крошки.

— Способна.

Филипп отворил дверь, впустив в комнату официанта. Он жестом показал ему поставить поднос на столик перед диваном и быстро отпустил, присовокупив к счету щедрые чаевые.

— Ешь суп, — приказал он Сибилл. — Необходимо подкрепить организм, пока тебя не стошнило от лекарства. Не забывай, у меня мама врач.

— Хорошо. — Она медленно поднесла ко рту ложку с супом, убеждая себя, что принимает очередное лекарство. — Спасибо. Я понимаю, ты сейчас не в настроении проявлять доброту.

— Бить лежачего не в моих правилах. Ешь, Сибилл, а потом продолжим.

Она вздохнула. Боль в голове чуть притупилась. С такой болью она уже справится, подумала Сибилл. И с Филиппом теперь, пожалуй, тоже.

— Попытайся понять мое видение происходящего. Глория позвонила мне несколько недель назад. Она была в отчаянии. Сказала, что потеряла Сета.

— Потеряла? — Филипп издал саркастический смешок. — Забавно.

— Я поначалу решила, что его похитили, но потом мне удалось вытянуть из нее кое-какие подробности. Она объяснила, что мальчик в вашей семье, что вы отняли его у нее. Денег на адвоката у нее нет, а ей приходится в одиночку бороться с целой семьей, с системой. Я выслала ей денег на адвоката и обещала помочь. Сказала, чтобы она ждала, когда я свяжусь с ней.

Чувствуя, что организм постепенно приходит в норму, она взяла из хлебницы булочку и разломила ее.

— Я решила приехать сюда, чтобы оценить ситуацию собственными глазами. Я знаю, Глория не всегда рассказывает всю правду; ей свойственно передергивать факты в угоду своим интересам. Но в данном случае главный факт налицо: Сет у вас, а не у нее.

— И слава Богу.

— Я знаю, вы заботитесь о его благополучии, но ведь она его мать, Филипп. Она имеет право воспитывать собственного сына.

Он пристально вглядывался в ее черты, вслушивался в интонации голоса, не понимая, озадачен он или разгневан.

— Ты действительно в это веришь, да?

Ее лицо приобретало естественный цвет, взгляд просветлел. Теперь она могла прямо смотреть ему в глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Веришь, что мы отняли Сета, воспользовавшись плачевным состоянием бедной матери-одиночки. Веришь, что она стремится вернуть своего сына. И даже в то, что она наняла для этого адвоката.

— Но ведь он у вас.

— Абсолютно верно. Там, где ему положено быть. И где он останется. Позволь изложить тебе несколько фактов. Она шантажировала моего отца. Она продала ему Сета.

— Я знаю, вы так считаете, но…

— Я сказал «факты», Сибилл. Меньше года назад Сет жил в грязной квартирке в злачном квартале Балтимора, а твоя сестра была на панели.

— На панели?

— Боже, ты с луны свалилась, что ли? Занималась проституцией. И это тебе не проститутка с золотым сердцем, не отчаявшаяся мать-одиночка, готовая пойти на все, лишь бы выжить и прокормить свое дитя. Таким способом она зарабатывала на наркотики.

Сибилл медленно покачала головой, хотя умом частично понимала, что Филипп говорит правду.

— Ты не можешь знать это наверняка.

— Знаю. Ведь я живу с Сетом. Я разговаривал с ним. Слушал его.

У Сибилл похолодели руки. Чтобы согреть их, она взяла с подноса чайник и медленно наполнила чашку.

— Но он же еще ребенок. Мог неверно истолковать то, что видел.

— Конечно, как же иначе? Разумеется, он неверно истолковывал, когда она приводила домой очередного выродка или напивалась до потери сознания, так что даже до кровати дойти не могла и просто валилась на пол замертво. Он неверно истолковывал, когда она избивала его, если была в плохом настроении.

— Она его била? — Чашка задребезжала на блюдце. — Била?

— Избивала. Не просто шлепала, как обычно наказывают детей за какую-то провинность. В ход шли кулаки, ремни, тыльная сторона ладони. Вам когда-нибудь случалось получать кулаком по лицу, доктор Гриффин? — Он поднес свой кулак ей под нос. — Вот и прикиньте. В пропорции это то же самое, что кулак взрослой женщины перед лицом, скажем, пяти-шестилетнего мальчика. А если еще эта женщина одурманена спиртным и наркотиками, ее кулак бьет быстрее и больнее. Я на себе испытал, что это такое. — Он опустил руку. — Моя мать предпочитала героин. Если ей не удавалось вовремя подкрепиться, я старался держаться подальше от нее. Уж мне-то хорошо известно, что такое кулак злобной наркоманки. И твоя сестра никогда больше и пальцем не прикоснется к Сету.

— Я… ей нужно лечиться. Я никогда… Он был в нормальном состоянии, когда я видела его. Если б я знала, что она жестоко обращается с ним…

— Я еще не закончил. Он красивый мальчик, верно? Некоторые из клиентов Глории тоже так считали.

Сибилл опять побелела как полотно.

— Нет. — Качая головой, она оттолкнула его и неловко встала с дивана. — Нет, не верю. Это ужасно. Не может быть.

— И она им не препятствовала. — На этот раз Филипп безжалостно проигнорировал ее бледность и болезненность. — Даже пальцем ни разу не пошевельнула, чтобы защитить его. Сет мог надеяться только на самого себя. Он отбивался или прятался. Но рано или поздно обязательно появился бы кто-то, от кого ему не удалось бы отбиться или спрятаться.

— Нет, не может быть. Она не способна на такое.

— Еще как способна. Особенно если знает, что это принесет ей несколько лишних баксов. Прошел не один месяц, прежде чем он перестал дергаться от малейшего к нему прикосновения. Ему до сих пор снятся кошмары. И если попробуешь при нем произнести имя его матери, его глаза наполнятся таким неописуемым страхом, что тебе станет дурно. Вот такие дела, доктор Гриффин.

— Господи, и ты думаешь, я могу поверить во все это? Поверить в то, что она способна на такое? — Сибилл прижала к груди руку. — Мы росли вместе. Тебя же я знаю меньше недели. И ты надеешься, что я приму твой ужасающий рассказ как данность?

— Думаю, ты веришь, — помолчав, сказал Филипп. — В глубине души веришь. Ты достаточно умна и, скажем так, проницательна, чтобы не видеть истинного положения вещей.

Сибилл пришла в ужас.

— Если это правда, почему же власти ничего не предприняли? Почему не помогли мальчику?

— Сибилл, ты как будто только сегодня на свет родилась. Видать, всю жизнь прожила в тепличных условиях и потому плохо представляешь, что такое улица. Знаешь, сколько там бегает таких вот Сетов? Иногда система срабатывает, но везет немногим. Мне, например, не повезло. Не повезло Сету. Своим спасением я обязан Рею и Стелле Куиннам. И чуть меньше года назад мой отец передал твоей сестре первый взнос за десятилетнего мальчика. Он привез Сета домой, подарил ему жизнь, нормальную жизнь.

— Она сказала… она сказала, что он забрал Сета.

— Да, забрал. Заплатив десять тысяч. И потом пару раз еще примерно по столько же. А в марте она прислала ему письмо, требуя кругленькую сумму. Сто пятьдесят тысяч наличными. И тогда она обещала оставить его в покое.

— Сто… — У Сибилл сорвался голос. Потрясенная, она пыталась сосредоточиться на фактах, которые можно перепроверить. — Она написала письмо?

— Я читал его. Оно было у отца при себе, когда он разбился на машине. Он возвращался домой из Балтимора. Снял со своего счета в банке почти все сбережения. Полагаю, в скором времени большую часть этой суммы она прокутила, потому что несколько месяцев назад прислала еще одно письмо, теперь уже нам. И опять требовала денег.

Сибилл повернулась, быстро прошла к балкону и распахнула двери. Она задыхалась и ловила ртом воздух как рыба.

— Значит, я должна допустить, что Глория совершила все, о чем ты говоришь, из-за денег?

— Ты ведь послала ей деньги на адвоката. Как его фамилия? Почему он не связался с нашим адвокатом?

Сибилл зажмурилась. Горько, очень горько, когда тебя предают, но жалеть себя бессмысленно.

— Она увильнула от ответа, когда я задала ей этот вопрос. Судя по всему, адвоката у нее нет и вряд ли она собирается его нанимать.

— Что ж, соображаешь ты медленно, — его голос был пронизан сарказмом, — но все же соображаешь.

— Я хотела верить ей. В детстве мы не были близки, и в этом я виновата не меньше ее. Я надеялась, что смогу помочь ей и Сету. Хотела как лучше.

— Значит, она одурачила тебя.

— Я считала, что обязана помочь. Мама в этом вопросе занимает непреклонную позицию. Очень сердится на меня за то, что я приехала сюда. С тех пор как Глория сбежала из дому в восемнадцать лет, она отказывается признавать ее. Глория тогда заявила, что над ней надругался директор нашей школы. Она постоянно обвиняла кого-нибудь в приставаниях. Они с мамой жутко поскандалили, и на следующий день Глория убежала из дому, прихватив с собой мамины драгоценности, коллекцию монет отца и кое-какие деньги. Она не давала знать о себе почти пять лет. И те пять лет были для всех большим облегчением.

Сибилл замолчала, глядя на отражавшиеся в воде фонари, потом тихо продолжила:

— Она ненавидела меня. Всегда. Сколько я себя помню. И не важно, давала я ей отпор или уступала, отношение ее не менялось. Я предпочитала не связываться с ней. Так было спокойнее. Ненависти к ней я не питала. Вообще ничего не чувствовала. Да и сейчас, если отмести в сторону все наносное — родство, долг, — я не найду в душе ни единого чувства к ней. Она мне безразлична. Может, это мой собственный изъян. Или передалось по наследству. — Она повернулась к Филиппу с грустной улыбкой на губах. — Когда-нибудь об этом можно будет написать интересное исследование.

— Значит, ты понятия не имела, чем она занимается?

— Нет. При всех моих наблюдательных способностях. Мне очень жаль, Филипп. Я горько раскаиваюсь и в том, что сделала, и в том, чего не сделала. Но, клянусь, я приехала сюда не за тем, чтобы навредить Сету. Обещаю, я постараюсь помочь, чем смогу. Утром я обязательно приеду в Службу социальных проблем, чтобы поговорить с Анной и всей вашей семьей. Если вы позволите, мне хотелось бы увидеть Сета и попытаться объяснить ему все.

— Он останется дома. Мы не подпустим к нему Глорию.

— Ее там не будет.

Его взгляд вспыхнул.

— Вот как?

— Я не знаю, где она. — Сибилл виновато развела руками. — Я обещала, что привезу ее. И собиралась это сделать.

— Так ты дала ей уйти? Проклятье!

— Я не… не преднамеренно. — Она опустилась на диван. — Я повела ее в ресторан. Хотела накормить ее, поговорить. Она была возбуждена и много пила. Меня это раздражало. Я сказала, что мы все должны утрясти, что утром мы встречаемся с вами. Я поставила условия. Ей, разумеется, это не понравилось, но, на мой взгляд, выхода у нее не было. И я опять недооценила ее.

— Что за условия?

— Чтобы она показалась врачам, прошла курс реабилитации, вернулась к нормальному образу жизни, прежде чем вступать в борьбу за Сета. Глория отправилась в уборную и пропала. Я посидела немного одна и пошла за ней. — Она всплеснула руками и безвольно уронила их. — Я нашла свой кошелек. Должно быть, она вытащила его из моей сумочки. Кредитные карты были на месте, — добавила Сибилл с кривой усмешкой. — Она понимала, что я немедленно заблокирую счета. Взяла только наличные. Глория уже не впервые поступает так со мной, но для меня это каждый раз оказывается неожиданностью. — Она смиренно вздохнула. — Я около двух часов кружила по городу, надеялась найти ее. Но так и не нашла. Теперь я не знаю ни где она, ни что собирается предпринять.

— Да, заморочила она тебе голову.

— Я взрослый человек, могу позаботиться о себе. Я сама за себя в ответе. Но Сет… даже если хотя бы часть из того, что ты рассказал, правда… он же возненавидит меня. Я понимаю это и должна смириться. Но мне хотелось бы поговорить с ним.

— Это решать ему.

— Согласна. Я также хотела бы ознакомиться с документами. — Она сплела пальцы. — Я понимаю, что вы, возможно, потребуете распоряжение суда, но я предпочла бы избежать формальностей. Мне будет легче разобраться в обстоятельствах дела, когда я увижу все черным по белому.

— Не так все просто, когда имеешь дело с судьбами и чувствами людей. На бумаге всего не передашь.

— Возможно. Но мне нужны факты, документальные свидетельства, протоколы. Если, ознакомившись с ними, я пойму, что Сету лучше остаться в вашей семье, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам разрешили официально усыновить его или установить над ним опекунство на законных основаниях. — Будь настойчивее, приказала себе Сибилл. Убеди его предоставить тебе еще один шанс. Всего один. — Я психолог и сестра его матери. Думаю, суд прислушается к моему мнению.

Филипп смотрел на нее, стараясь сохранять беспристрастность. Детали, думал он. Умение разбираться в деталях — в этом залог его успеха. Те, что присовокупит она, только помогут ему устроить все, как он задумал.

— Полагаю, прислушается. Мы обсудим это в семье. Но, думаю, ты заблуждаешься, Сибилл. Она не собирается бороться за Сета. И никогда не собиралась. Просто использует его как средство для выкачивания денег. Но у нее ничего не выйдет. Она больше не получит ни цента.

— То есть я зря стараюсь?

— Возможно. Я еще не решил. — Он поднялся и зашагал по комнате, позванивая мелочью в кармане. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, лучше. Извини, что так расклеилась перед тобой. Мне действительно было очень плохо.

— И часто тебя мучает мигрень?

— Несколько раз в год. Но обычно я успеваю вовремя принять лекарство и до такой дикой боли дело не доходит. Просто сегодня по рассеянности забыла прихватить с собой таблетки.

— Ну да, вызволение сестры из тюрьмы — дело нешуточное. На твоем месте любой потерял бы голову. — Он взглянул на нее с мягким любопытством. — Какова сумма залога?

— Пять тысяч.

— Что ж, думаю, с этими деньгами ты можешь попрощаться.

— Вероятно. Деньги не имеют значения.

— А что имеет значение? — Он остановился, повернулся к ней. Вид у нее был утомленный и по-прежнему удручающе болезненный. — Что для тебя важно, Сибилл?

— Довести до конца начатое. Может, моя помощь вам и не требуется, но я не уйду, пока не сделаю все, что от меня зависит.

— Если Сет откажется встретиться и поговорить с тобой, значит, так тому и быть. Вопрос исчерпан. Он и так уже натерпелся.

Сибилл распрямила плечи.

— Согласится он встретиться со мной или нет, я намерена оставаться здесь, пока не будут улажены все формальности. Уехать раньше ты меня не заставишь, Филипп. Ты способен усложнить мое пребывание в вашем городке, чиня всяческие препятствия и неудобства, но заставить меня уехать ты не сможешь.

— Да, я могу усложнить твое пребывание здесь, усложнить почти до невозможности. И сейчас как раз подумываю об этом. — Филипп наклонился к ней и взял ее за подбородок. Сибилл инстинктивно мотнула головой, пытаясь высвободиться, но он лишь крепче сжал пальцы. — Ты легла бы со мной в постель?

— При сложившихся обстоятельствах, полагаю, этот вопрос не подлежит обсуждению.

— Я так не считаю. Отвечай.

Она открыто посмотрела ему в лицо. Для нее это было делом чести и самоуважения, хотя ей казалось, у нее уже не осталось ни того, ни другого.

— Да. — Заметив, как вспыхнул его взгляд, Сибилл выдернула подбородок из руки Филиппа. — Но не ради Сета или Глории. Я согласилась бы на близость с тобой, потому что ты мне нравился. Потому что меня влекло к тебе и рядом с тобой я забывала о своих приоритетах.

— Забывала о приоритетах. — Засунув руки в карманы, он стоял, покачиваясь на каблуках. — Да, вы крепкий орешек, доктор Гриффин. Ваша заносчивость не имеет аналогов. Я восхищен.

— Я не заносчива. Ты спросил, я честно ответила. И, заметь, в прошедшем времени.

— Так-так. Ну, а допустим, я задам тот же вопрос в настоящем времени? Только не говори, что он не подлежит обсуждению, Сибилл, — предупредил ее Филипп, когда она открыла рот, собираясь ответить. — Я сочту это за вызов. И если мы закончим вечер в одной постели, то к утру оба станем себе омерзительны.

— Ты мне и сейчас не очень приятен.

— Взаимно, лапочка. — Он опять зазвенел мелочью в кармане, потом передернул плечами. — Ладно, утром встречаемся в конторе Анны. Что касается меня, я позабочусь, чтобы тебе предоставили все необходимые документы, включая шантажирующие письма твоей сестрицы. А насчет Сета никаких обещаний не даю. И не пытайся увидеться с ним в обход меня и моих близких. Пожалеешь.

— Не угрожай.

— Я не угрожаю. Говорю как есть. Это твое семейство чуть что прибегает к угрозам. Куинны дают обещания. И держат свое слово.

— Я не Глория.

— Нет. Но, кто ты на самом деле, это мы еще увидим. В девять часов, — добавил он. — Да, кстати, доктор Гриффин. Вы наверняка пожелаете еще раз просмотреть свои записи. Так вот, когда будете читать их, спросите себя, почему вы предпочитаете наблюдать, а не участвовать. По-моему, для психолога это весьма занимательный вопрос. Ложись спать, — посоветовал он, направляясь к выходу. — Завтра тебе предстоит нелегкий день.

— Филипп. — Поддавшись гневному порыву, Сибилл встала с дивана, ожидая, когда он обернется от открытой двери. — Удачно, не правда ли, что обстоятельства изменились, прежде чем мы допустили ошибку с сексом?

Он резко остановился, пораженный тем, что она рискнула бросить на прощание столь провоцирующую колкость.

— Дорогая, ты даже представить себе не можешь, как я благодарен судьбе, — сказал он и тихо закрыл за собой дверь.

Нужно было обо всем сообщить Сету. Собраться всей семьей и все рассказать. Другого способа не было. Этан с Грейс собирались привести его домой сразу же, как только к Обри придет няня.

— Нельзя было выпускать ее из поля зрения. — Кэм вышагивал по кухне: руки в карманах, серые глаза отливают суровым блеском. — Один Бог ведает, куда она подевалась. И теперь, вместо ответов, вместо того чтобы прижать ее, мы остались ни с чем.

— Это не совсем так, — сказала Анна, заваривая кофе. Нервы он не успокоит, думала она, но кто откажется от кофе. — Я приложу к делу копию полицейского протокола. Кэм, неужели вы думали заставить ее разговаривать с вами, как только она выйдет из полиции?

— Во всяком случае, это было бы более эффективно, чем смотреть, как она удаляется, виляя задницей.

— Ненамного. Мы добьемся большего, если будем действовать в рамках закона. Это и в интересах Сета, и в наших собственных.

— Думаешь, Сету это понравится? — Он резко развернулся, срывая ярость на жене и брате. — Каково ему будет, когда он узнает, что Глория была у нас в руках, но мы ничего не предприняли?

— Кое-что ты предпринял. — Анна хорошо понимала досаду мужа и потому старалась не повышать голоса. — Согласился встретиться с ней в моем офисе. Если она не явится, это еще одно очко в нашу пользу.

— Она не придет завтра в Службу социальной помощи, — начал Филипп. — Но Сибилл будет там.

— А с какой стати мы должны ей верить? — рявкнул Кэм. — Пока она только лгала нам.

— Ты не видел ее сегодня вечером, — ровно произнес Филипп. — А я видел.

— Да, нам известно, братишка, каким органом тела ты на нее взираешь.

— Прекратите. — Анна быстро встала между мужчинами. Те, сжав кулаки, глазами метали друг в друга молнии. — Еще не хватает, чтобы вы устроили в доме бессмысленную драку. — Она хлопнула ладонью по груди сначала Кэма, потом Филиппа. Оба словно приросли к полу. — Хватит! Мы должны действовать единым фронтом. Ради Сета, — добавила она, расталкивая мужчин в стороны, когда услышала звук открывающейся двери. — Ну-ка, сядьте! Оба!

Все еще сверля друг друга разъяренными взглядами, Кэм с Филиппом отступили к своим стульям и сели. Анна едва успела вздохнуть с облегчением, как на кухню уже вошел Сет в сопровождении двух псов, радостно повиливающих хвостами.

— Эй, в чем дело? — Веселая улыбка мгновенно слетела с его лица. За годы, проведенные с Глорией, он научился чутко реагировать на перепады настроения окружающих.

А в кухне была накаленная атмосфера.

Сет сделал шаг назад и застыл на месте, почувствовав на плече руку вошедшего следом Этана.

— Как вкусно пахнет кофе, — тихо заметил он, не убирая ладони с плеча мальчика.

— Я достану чашки. — Грейс поспешила к буфету, понимая, что ей лучше занять чем-то руки. — Сет, тебе колу?

— Что случилось? — Его губы одеревенели, руки похолодели.

— Чтобы все объяснить, требуется время. — Анна подошла к нему и заключила в ладони его лицо. В первую очередь необходимо, решила она, изгнать страх из его глаз. — Но волноваться не о чем.

— Она опять требует денег? Она едет сюда? Ее выпустили из тюрьмы?

— Нет. Проходи и садись. Сейчас все узнаешь. — Анна повела Сета к столу, мотнув головой Кэму, чтобы тот молчал, и взглядом подала знак Филиппу. У него информация из первых рук, подумала она. Будет лучше, если он объяснит.

С чего начать, черт побери? Филипп взъерошил волосы.

— Сет, тебе что-нибудь известно о семье твоей матери?

— Нет. Она кое-что рассказывала, но каждый раз по-разному. То заявляла, будто она из богатой семьи, ее родители купались в роскоши, но после их смерти все деньги присвоил себе какой-то ушлый адвокат. В другой раз говорила, что она сирота и сбежала от приемных родителей, потому что отец пытался изнасиловать ее. Или что ее мать знаменитая кинозвезда, которая отказалась от нее ради карьеры. Она постоянно сочиняла что-нибудь новое. — Отвечая на вопрос, Сет пытливо всматривался в лица собравшихся. — А какая разница? — спросил он, даже не взглянув на стакан с напитком, который поставила перед ним Грейс. — Зачем это нужно? У нее нет родных, иначе она тянула бы деньги с них.

— Как выяснилось, родные у нее есть и время от времени она, похоже, тянет с них деньги. — Филипп говорил тихим спокойным голосом, будто увещевал расшалившегося щенка. — Сегодня нам стало известно, что у нее есть родители и сестра.

— Меня ведь не отправят к ним? — Встревоженный, он вскочил со стула. — Я их не знаю. Я не хочу с ними жить.

— Никуда тебя не отправят. — Филипп взял Сета за руку. — Но ты должен знать о них.

— Не хочу. — Он устремил умоляющий взор на Кэма. — Я не хочу о них знать. Вы сказали, что я останусь здесь. Обещали, что ничего не изменится.

Кэму больно было видеть отчаяние мальчика, но он указал ему на стул.

— А ничего и не изменится. Ты остаешься здесь. Сядь. От проблем не убегают. Их решают.

— Оглянись вокруг, Сет, — мягко произнес Этан. — За тебя горой стоят пятеро взрослых людей.

Он не хотел сомневаться, но не знал, как объяснить, что легче поверить в ложь и угрозы, чем в обещания.

— Что они собираются сделать? Как они меня нашли?

— Несколько недель назад Глория позвонила своей сестре, — начал Филипп, когда Сет снова сел. — Ты не помнишь ее сестру?

— Никого я не помню, — буркнул мальчик.

— Так вот, она наплела сестре, что мы украли тебя у нее.

— Вот дерьмо.

— Сет, — одернула его Анна.

Под ее суровым взглядом он поежился.

— Обманом она выманила у сестры деньги, якобы на адвоката, — продолжал Филипп. — Сказала, что она сломлена, в отчаянии, что мы ей угрожали. И что ей нужны деньги, чтобы вернуть тебя.

Сет вытер рот тыльной стороной ладони.

— И она на это купилась? Дура, что ли?

— Возможно. А может быть, у нее мягкое сердце. Как бы то ни было, сестра не поверила ей безоговорочно. Она решила сама выяснить все обстоятельства. И приехала в Сент-Крис.

— Она здесь? — Сет резко вскинул голову. — Я не хочу ее видеть. И разговаривать с ней не хочу.

— Ты уже и видел ее, и разговаривал с ней. Сестра Глории — Сибилл.

Его глаза расшились, сердитый румянец исчез со щек.

— Нет, она не сестра. Она же доктор. Она книги пишет.

— И тем не менее. Мы с Кэмом и Этаном видели ее в Хэмптоне.

— Вы видели ее? Видели Глорию?

— Да, видели. Успокойся. — Филипп положил руку на окаменевшую ладонь мальчика. — Сибилл тоже была там. Вносила за нее залог. Поэтому все и выяснилось.

— Она лгунья, — визгливо заголосил мальчик. — Такая же, как Глория. Лгунья. Обманщица.

— Позволь мне закончить. Мы договорились, что встретимся с ними завтра утром в конторе Анны. Нам нужны факты, Сет, — добавил Филипп, когда мальчик рывком выдернул свою ладонь из-под его руки. — Только так мы сумеем покончить с этим раз и навсегда.

— Я не поеду.

— Ты пока за себя не решаешь. Глория вряд ли там покажется. Глория улизнула от Сибилл.

— Она исчезла, — с облегчением произнес Сет. В его душе боролись надежда и страх. — Опять исчезла?

— Похоже на то. Вытащила деньги из кошелька Сибилл и сбежала. — Филипп взглянул на Этана. Тот выслушал новость с гневным смирением. — Утром Сибилл будет в конторе Анны. Думаю, тебе лучше поехать с нами и поговорить с ней там.

— Мне нечего ей сказать. Я ее не знаю. Мне плевать на нее. Пусть убирается и оставит меня в покое.

— Она не причинит тебе зла, Сет.

— Ненавижу ее. Она, наверное, такая же, как Глория. Только притворяется другой.

Филипп вспомнил лицо Сибилл — усталое, виноватое, измученное.

— Это ты сам решишь. Но прежде необходимо встретиться с ней и выслушать все, что она скажет. Она говорила, что видела тебя только один раз. Глория приезжала в Нью-Йорк, и вы некоторое время жили у Сибилл. Тебе тогда было года четыре.

— Не помню. — Его черты застыли в упрямой решимости. — Мы много где жили.

— Сет, я понимаю, ты обижен и расстроен. — Грейс ободряюще стиснула сжатые в кулаки руки мальчика, лежавшие на столе. — Но, возможно, твоя тетя способна помочь нам. И мы все будем рядом с тобой.

Кэм, прочитав категорический отказ в глазах мальчика, подался вперед.

— Куинны не уклоняются от борьбы. — Он помолчал, дожидаясь, пока Сет переведет на него взгляд. — Борются до победы.

Сет замер. В нем всколыхнулись гордость и страх перед тем, что он вдруг может опозорить фамилию, которую ему дали.

— Я поеду, но мне плевать на все ее россказни. — О чем-то раздумывая, он обратил на Филиппа горящий взгляд. — Ты спал с ней?

— Сет! — Резкое восклицание Анны прозвучало как пощечина.

В первое мгновение Филиппу хотелось сказать мальчишке, чтобы тот не лез не в свое дело, но он умел сдерживать минутные порывы во имя конечного успеха.

— Нет, не спал.

Сет передернул плечами.

— Тогда еще ладно.

— Ты для меня важнее. — Во взгляде мальчика промелькнуло удивление. — Я ведь обещал, что все сделаю ради твоего благополучия. Значит, так и будет. Изменить своему обещанию меня никто и ничто не заставит.

Слова брата отозвались в душе Сета теплой радостью, которую отравлял стыд.

— Прости меня, — пробормотал он, уставившись на свои руки.

— Значит, решено. — Филипп глотнул из чашки остывший кофе. — Утром выслушаем все, что она скажет, она выслушает нас и тебя. А там посмотрим.

Теперь говорить было легче. Словно она читала лекцию. А Сибилл привыкла читать лекции на социальные темы. Главное — абстрагироваться от личного и излагать материал в понятной стройной форме.

— У профессора Куинна был роман с Барбарой Хэрроу, — начала Сибилл. Она встала спиной к окну, чтобы видеть лица аудитории. — Подробностей я не знаю, но мне известно, что тогда она училась на выпускном курсе. Барбара Хэрроу моя мать и мать Глории.

— Мой отец, — промолвил Филипп. — И твоя мать.

— Да. Почти тридцать пять лет назад. Полагаю, они испытывали влечение друг к другу, по крайней мере физическое. Моя мама… — Сибилл прокашлялась. — Мама считала, что у него большой потенциал и он быстро сделает карьеру на научном поприще. Высокое общественное положение имеет для нее большое значение. Но вскоре она разочаровалась в нем… сочла, что он лишен честолюбия. Ему нравилась преподавательская работа, и он не стремился продвинуться по социальной лестнице. К тому же, на ее взгляд, он исповедовал слишком либеральные убеждения.

— Она искала богатого знатного мужа, — вставил Филипп, вскинув брови. — И обнаружила, что в его лице такового не получит.

— В общем-то да, — с невозмутимым спокойствием в голосе согласилась Сибилл. — Тридцать пять лет назад в стране происходили волнения, велась необъявленная война между молодежью и истеблишментом. В высших учебных заведениях было немало умов, которые подвергали сомнению не только справедливость непопулярной войны, но и само существующее положение вещей. Профессор Куинн, похоже, принадлежал к одному из них.

— Он верил в разумное использование интеллекта, — пробормотал Кэм. — И в необходимость отстаивать свою точку зрения.

— Из слов мамы я поняла, что он активно отстаивал свою точку зрения. — Сибилл чуть изогнула губы в улыбке. — За что администрация университета не очень его жаловала. У них с мамой были острые разногласия. По окончании семестра она вернулась домой в Бостон — разочарованная, сердитая и, как вскоре выяснилось, беременная.

— Чушь. Извини, — бросил Кэм, когда на него шикнула Анна. — Но это все равно чушь. Он ни за что не отказался бы от своего ребенка. Это исключено.

— Он ничего не знал. Она ему не сообщила. — Взгляды всех присутствующих мгновенно устремились к ней. Сибилл сложила ладони и продолжала: — Она была взбешена. Возможно, и напугана, но прежде всего разъярена тем, что забеременела от человека, которого считала неподходящей для себя парой. Она хотела сделать аборт. А потом познакомилась с моим отцом, они понравились друг другу.

— Короче, он ей подошел, — заключил Кэм.

— Да, они подходящая пара, — ледяным тоном подтвердила Сибилл. В конце концов, они ее родители, черт побери. И она никому не позволит мешать их с грязью. — Мама оказалась в трудном и неприятном положении. Ей в скором времени исполнялось двадцать пять лет, но нежеланная и незапланированная беременность — досадное событие для женщины любого возраста. В минуту слабости или отчаяния она призналась во всем отцу. Он сделал ей предложение. Он ее любил, — ровно добавила Сибилл. — Должно быть, любил очень сильно. Они поженились. В Вашингтон она больше не вернулась. Навсегда распрощалась с прежней жизнью.

— Значит, отец не знал, что у него есть дочь? — Этан накрыл ладонь Грейс своею.

— Нет, он не мог знать. Глории было почти четыре года, когда я родилась. Не могу сказать, как складывались отношения между ней и моими родителями в те ранние годы. Знаю только, что позже она всегда чувствовала себя чужой в нашей семье. Непослушная, импульсивная, она постоянно предъявляла какие-то требования, демонстрировала необузданный нрав. В том кругу, где мы вращались, существовали определенные нормы поведения, но она наотрез отказывалась им подчиняться.

Какой бездушный, беспощадный рассказ подумала Сибилл. Однако она продолжила все тем же ровным, бесстрастным голосом:

— Как бы то ни было, она ушла из дому, будучи еще подростком. Позже выяснилось, что мои родители посылали ей деньги независимо друг от друга. Я тоже это делала. Она связывалась с кем-нибудь из нас и выманивала деньги, пуская в ход то мольбы, то требования, то угрозы. Я не подозревала об этом до прошлого месяца, пока Глория не позвонила мне в связи с Сетом.

Сибилл сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Перед тем как приехать сюда, я слетала в Париж к родителям. Я считала, что они должны знать, как обстоит дело. В конце концов, Сет их внук, а, насколько мне было известно, его отняли у Глории и он жил с чужими людьми. Я поведала маме о случившемся, но она отказалась вмешиваться. Меня это потрясло и рассердило. Мы поспорили. — Сибилл коротко рассмеялась. — Наверное, она была очень сильно удивлена моим поведением, потому и сообщила мне все то, о чем я теперь рассказываю вам.

— Должно быть, Глория знает, что Рей Куинн ее отец, — заметил Филипп. — Иначе она не явилась бы сюда.

— Да, она знает. Пару лет назад, когда мои родители на несколько месяцев приехали в Вашингтон, Глория явилась к ним и устроила безобразную сцену. От матери мне известно, что она потребовала у них крупную сумму денег, пригрозив, что в случае отказа обратится к журналистам, в полицию и прочее и объявит на весь мир, будто мой отец при пособничестве матери изнасиловал ее. Разумеется, ничего подобного не было, — устало добавила Сибилл. — У Глории секс всегда ассоциировался с властью и признанием. Она регулярно обвиняла мужчин, особенно тех, кто занимал высокое положение, в сексуальных домогательствах.

— Мама в порыве гнева дала ей несколько тысяч долларов и сообщила те сведения, которые я только что пересказала вам. Она сказала Глории, что дает ей деньги и вообще разговаривает с ней в последний раз. Моя мать редко, очень редко изменяет своему слову, и Глория это хорошо знает.

— Поэтому она подкатилась к Рею Куинну, — заключил Филипп.

— Я не знаю, когда она решила разыскать его. Возможно, прошло какое-то время, прежде чем эта идея созрела в ее голове. Очевидно, она сочла, что именно из-за вашего отца лишена родительского тепла, любви, участия, которых заслуживала. Глория всегда винит в своих несчастиях кого угодно, только не себя.

— Итак, она нашла его. — Филипп поднялся со стула и зашагал по кабинету. — И, верная своей методе, стала требовать денег, прибегая к угрозам и обвинениям. Только теперь в качестве орудия вымогания использовала собственного сына.

— Получается, что так. Мне очень жаль. Я не догадывалась, что вам ничего не известно. Думала, отец вам все рассказал.

— Не успел. — В голосе Кэма сквозила злобная горечь.

— Он говорил мне, что ожидает каких-то известий, — вспомнил Этан. — И как только получит их, сразу все объяснит.

— Наверное, он пытался связаться с твоей матерью. — Филипп повернулся к Сибилл. — Он хотел поговорить с ней, уточнить все факты.

— Этого я не могу сказать. Чего не знаю, того не знаю.

— Зато я знаю, — бросил Филипп. — Он не мог поступить иначе. Прежде всего, из-за Сета, потому что он ребенок. И Глории он хотел помочь. Но для этого ему требовалось поговорить с твоей матерью, выяснить, что произошло на самом деле. Для него это было важно.

— Я могу сообщить вам только то, что знаю, или то, что мне рассказали. — Сибилл развела руками. — Мои родственники вели себя недостойно. — Ты проявляешь малодушие, укорила себя Сибилл и обратилась к Сету: — Все без исключения. Я прошу прощения и за себя и за моих родных. Я не жду, что ты… — Она запнулась и не стала доканчивать фразу. — Я хочу помочь и сделаю все, что от меня зависит.

— Я хочу, чтобы люди знали. — Глаза Сета, когда он поднял голову, были в слезах. — Они должны знать, что он мой дедушка. Про него ходит столько глупых сплетен. Пусть все знают, что я — Куинн.

Сибилл только кивнула в ответ. Если это все, что он просит от нее… Она вздохнула и повернулась к Анне.

— Что я должна сделать?

— Начало уже положено. — Анна взглянула на часы. Она вела сразу несколько дел, и через десять минут у нее была назначена другая встреча. — Вы готовы предать огласке те сведения, что сообщили нам?

— Да.

— У меня есть идея, как это лучше осуществить.

Предстоящие неудобства — невысокая цена, напомнила себе Сибилл. Она спокойно переживет и шепот за спиной, и любопытные взгляды, которые отныне будут ее сопровождать.

Еще никто и никогда не обращался с ней так, как Филипп Куинн. Что об этом думать, Сибилл не знала; как относиться к этому — тем более.

Он был с ней груб, требователен, небрежен. Его обхождение даже близко нельзя было назвать цивилизованным обольщением. Выражаясь его собственными словами, он совершил над ней насилие. Причем не раз. И она даже не попыталась оказать ему сопротивление.

Никогда в жизни не позволяла она себе физической близости с мужчиной, с которым была знакома всего несколько дней. Подобный шаг, чреватый опасными последствиями, можно расценивать только как сущее безрассудство и безответственность. И, даже учитывая беспрецедентный характер их обоюдного непреодолимого влечения, нельзя не признать, что поступила она глупо.

Более чем глупо, признала Сибилл. Ведь она готова вновь и вновь предаваться с ним подобному безрассудству.

Придется серьезно обдумать свое поведение, решила Сибилл. Сразу же, как только она успокоится и отвлечется мыслями от своего тела, познавшего несказанное наслаждение с этим мужчиной.

Теперь он вез ее назад, к набережной Сент-Кристофера, абсолютно уверенный в себе, раскованный, непринужденный. Никому бы и в голову не пришло, что некоторое время назад он более часа посвятил активному сумасшедшему сексу. И она сама бы не поверила. Если бы не была его партнершей.

Сибилл было ясно, что, поддавшись безумному порыву, они только усложнили и без того запутанную ситуацию. Избежать неприятностей удастся только в том случае, если впредь они оба будут действовать исключительно в рамках здравого смысла и практичности.

Ветер лохматил ее растрепанные влажные волосы. Она старательно прибрала их и, чтобы избавиться от мыслей о сексе, спросила:

— Откуда у тебя шрамы?

— Которые? — бросил он через плечо, хотя на самом деле догадался, какие шрамы ее интересуют. Другие женщины тоже всегда про них спрашивали.

— На груди. Похожи на шрамы после операции.

— Гм. Долгая история. — Он обернулся к ней с улыбкой. — Вечером расскажу.

— Вечером?

О, он просто обожает эту маленькую морщинку, образующуюся у нее на лбу, когда она сосредоточенно сдвигает брови.

— У нас ведь сегодня свидание. Разве забыла?

— Но я…

— Я тебя чертовски смущаю, верно?

Сибилл раздраженно откинула волосы, липнувшие к глазам под порывами ветра.

— И тебе это доставляет удовольствие?

— Еще какое. Ты все время пытаешься втиснуть меня в определенные рамки, а я из них постоянно вываливаюсь. Тебе показалось, что ты имеешь дело с относительно безвредным незамысловатым горожанином, которому нравятся выдержанные вина и интеллигентные женщины. Но это только фрагмент картины.

Они входили в гавань. Филипп спустил паруса и завел мотор.

— Ты на первый взгляд производишь впечатление воспитанной образованной деловой горожанки, которая любит белые вина и предпочитает держать мужчин на безопасном расстоянии. Но это тоже только фрагмент картины.

Он плавно подвел парусник к причалу и заглушил мотор, затем, дружелюбно дернув ее за волосы, выбрался на пирс и закрепил швартовы.

— Думаю, мы оба получим немало удовольствия, снимая завесу с остальной части полотна.

— Продолжение любовных отношений…

— Неизбежно, — закончил он, подавая ей руку. — Давай не тратить времени и сил, убеждая себя в обратном. Будем считать пока, что это просто зов естества. — Едва ее ноги коснулись причала, он притянул ее к себе и в подтверждение своих слов обжег ей губы долгим страстным поцелуем. — Меня такой расклад вполне устраивает.

— Зато твои близкие не одобрят.

— Мнение близких для тебя имеет значение?

— Разумеется.

— Я тоже таковым не пренебрегаю. В принципе им нет дела до моих отношений с женщинами. Но данный случай особый. — Их реакция его беспокоила, и немало. — Ну ладно, со своими близкими я сам разберусь. Это не твоя забота.

— Возможно, ты сочтешь это лицемерием, но мне не хотелось бы расстраивать Сета.

— У меня тоже нет такого желания. Но я не собираюсь строить свою жизнь по указке десятилетнего мальчишки. Успокойся, Сибилл. — Он провел пальцами по ее подбородку. — Мы же с тобой не Монтекки и Капулетти.

— На Ромео ты, во всяком случае, не тянешь. — Это было сказано таким сухим, сдержанным тоном, что Филипп расхохотался и опять поцеловал ее.

— Потяну, дорогая, если задамся такой целью. Но пока давай оставаться теми, кто мы есть. Ты утомлена. — Он потер большим пальцем у нее под глазом. — У тебя тонкая кожа, Сибилл. Усталость на лице сразу проступает. Иди поспи немного. А поужинаем в номере.

— В номере?..

— Я принесу вино, — весело сказал Филипп, запрыгивая на борт парусника. — У меня припасена бутылочка «Шато Оливье», давно мечтаю его отведать, — прокричал он, перекрывая шум мотора, и добавил с озорной усмешкой: — Одеваться к ужину не обязательно. — Он повел парусник от причала.

Сибилл не знала, что бы она крикнула в ответ, если бы утратила остатки самообладания. Вместо этого она просто смотрела ему вслед, стоя на причале в измятом, но элегантном шелковом костюме. На голове — путаное сооружение из влажных волос, в сердце трепет, чувство собственного достоинства сведено к нулю.

В семь часов утра Филипп отпер замок мастерской, в которой он не показывался накануне и все прошлое воскресенье. Правда, братья ни разу не укорили его за отлынивание от работы, но это лишь усугубляло в нем чувство вины.

Он надеялся, что у него в запасе целый час, а то и больше, прежде чем Кэм явится достраивать корпус спортивного рыболовного судна. Этана не надо ждать раньше полудня. Осень — сезон ловли крабов, и он наверняка все утро проведет в море.

Значит, у него есть немного времени, чтобы в спокойной обстановке привести в порядок документацию, оставшуюся не разобранной с прошлой недели.

Войдя в свой тесный кабинет, Филипп первым делом включил свет и радио и десять минут спустя уже с головой ушел в расчеты. Это была его стихия.

Получалось, что их фирма задолжала всем подряд. Нужно было платить за аренду помещения, за коммунальные услуги, делать страховые взносы и платить за поставленную древесину.

Правительство получило свою долю — весьма солидный кусок — в середине сентября, но от этого не легче, поскольку очередной налоговый платеж не за горами.

Филипп жонглировал цифрами, перечеркивал их, переворачивал так и этак и в конце концов пришел к выводу, что иметь долги не так уж страшно. Первый заказ принес им вполне приличный доход, большая часть которого была пущена на развитие предприятия. Как только они перевернут ныне строящийся корпус, заказчик выпишет чек, что позволит им удержаться на плаву.

Однако до солидной прибыли им еще далеко.

Он покорно сократил расходы, внес последние данные в крупноформатную таблицу, привел в соответствие цифры, стараясь при этом не очень сокрушаться из-за того, что как ни крути, а дважды два четыре.

Внизу громко хлопнула тяжелая дверь.

— Опять там прячешься? — окликнул его Кэм.

— Да, развлекаюсь.

— А некоторые приходят сюда трудиться.

Филипп глянул на цифры, пляшущие на экране монитора, и усмехнулся. По мнению Кэма, по-настоящему трудится только тот, у кого в руках инструмент.

— Это все, на что я способен, — пробормотал он и закрыл компьютер, затем сложил на углу стола счета к оплате, сунул в задний карман чеки на зарплату и спустился вниз.

Кэм пристегивал пояс с инструментами. Бейсболка на его голове сидела задом наперед. Он специально ее так надевал, чтобы в глаза не лезли волосы, сейчас падавшие на его плечи из-под козырька. Филипп увидел, как Кэм снял с руки обручальное кольцо и аккуратно убрал его в передний карман.

Все так же аккуратно, думал Филипп, он вытащит его из кармана по окончании рабочего дня и вновь наденет на палец. С кольцом на руке работать не рекомендуется. Зацепится за что-нибудь, и останешься без пальца. Но почему-то братья никогда не оставляли свои обручальные кольца дома. Интересно, они видят в этом какую-то символику или им просто спокойнее, когда атрибут супружества постоянно при них?

А собственно, ему-то какое дело до супружества с его символикой?

Поскольку Кэм первым добрался до рабочего места, из радио уже гремел бешеный рок, которому Филипп, безусловно, предпочел бы ленивую мелодию блюза. Он тоже стал надевать пояс с инструментами. Кэм смерил его оценивающим взглядом.

— Не ожидал увидеть тебя здесь в такую рань. Да еще таким бодрым и свеженьким. Думал, ты вчера поздно лег спать.

— Не задирайся.

— Да я так, к слову. — Анна уже отчихвостила его за прошлый инцидент с Филиппом. Пристыдила и запретила вмешиваться, сказав, что негоже попирать чувства брата.

Лучше уж получить по морде от Филиппа, чем словесный нагоняй от жены.

— Желаешь побаловаться с ней, дело твое. Дамочка она симпатичная, хотя, на мой взгляд, черствая.

— Ты ее не знаешь.

— А ты уже успел узнать? — Заметив, как вспыхнули глаза брата, Кэм выставил вперед ладонь. — Я просто пытаюсь понять. Сет ведь не останется равнодушным к твоему увлечению.

— Я знаю, что она стремится помочь и делает все от нее зависящее, чтобы Сет остался там, где он должен быть. Насколько я могу догадываться, она росла в чопорной бездушной среде, где все подчинено правилам внешнего этикета.

— В роскоши и богатстве.

— Да. — Филипп направился к груде досок. — Частные школы, личные водители, загородные клубы для избранных, прислуга.

— Вообще-то ей трудно сочувствовать.

— Не думаю, что она ищет сочувствия. — Он поднял доску. — Ты сказал, что хочешь понять ее. Безусловно, определенные блага у нее были. Но что касается теплоты, любви, в этом я сомневаюсь.

Кэм пожал плечами и взялся за другой конец доски, решив, что, работая сообща, они успеют больше.

— Она не производит впечатления несчастной и обездоленной. Скорее хладнокровная, безучастная.

— Сдержанная. Осторожная. — Филипп вспомнил минувший вечер, вспомнил, как она потянулась к нему. Но это произошло впервые. Единственный раз. Может, Кэм и прав, уныло подумал он.

— По-твоему, только вы с Этаном вправе общаться с женщинами, которые удовлетворяют вас физически и интеллектуально?

— Нет. — Кэм вставил брус в корпус и расправил плечи. В голосе Филиппа он уловил досаду и какую-то необъяснимую тоску. — Нет, не только мы. Я поговорю о ней с Сетом.

— Я сам поговорю.

— Ладно.

— Мне он тоже небезразличен.

— Знаю.

— Раньше было не так. — Филипп вытащил молоток. — Я, в отличие от тебя, не сразу его принял. Но теперь все по-другому.

— И это знаю. — Следующие несколько минут они работали молча. — И все же ты не отказался от него. — Кэм вбил брус на место. — Даже когда не испытывал к нему особой привязанности.

— Я делал это ради отца.

— Мы все делали это ради отца. А теперь делаем ради Сета.

После полуторачасового общения с адвокатом в Балтиморе Сибилл не чувствовала в себе ни физических, ни душевных сил. Ее била нервная дрожь, ноги и руки тряслись, в сердце поселилась пустота. Она думала, что подготовилась к встрече, назначенной на вторую половину дня в среду. О ней она договорилась еще в понедельник утром, и потому в запасе у нее было два с половиной дня, чтобы обрести надлежащий настрой. Но на поверку вышло, что она переоценила свои возможности.

Во всяком случае, разговор состоялся. Первый этап ее мучений позади. Она не ожидала, что окажется так трудно открывать чужому человеку, пусть даже профессионалу, секреты и изъяны своей семьи. А также свои собственные.

Теперь еще предстояло совладать с холодом, промозглым дождем, балтиморским дорожным движением и собственным, весьма посредственным, водительским мастерством. Желая отсрочить страдания за рулем, она оставила автомобиль на стоянке и зашагала под дождем.

В городе уже вовсю хозяйничала осень. Листья пожелтели, сырость поглотила летнее тепло, свирепствовал ветер, вырывая из руки зонт. Ежась, она перешла улицу и направилась к гавани.

Конечно, гулять по городу в сухую погоду гораздо приятнее, думала Сибилл. Она с большим интересом взирала бы на вновь отреставрированные старинные здания, аккуратную набережную и стоящие на якоре старинные суда. С другой стороны, проливной холодный дождь придавал гавани своеобразную прелесть.

Серые как гранит воды покрытого рябью залива сливались со свинцовым небом. Людей встречалось мало. И местные жители, и туристы прятались от дождя под крышами домов. Редкие прохожие торопились заскочить в помещения.

Одинокая и потерянная, Сибилл стояла под дождем у воды, раздумывая, как ей быть дальше. Наконец она со вздохом отвернулась от залива и окинула взглядом магазины. В пятницу она идет на день рождения. Пора покупать подарок племяннику.

Если двадцатидевятилетняя женщина, собираясь на день рождения к одиннадцатилетнему мальчику, трижды меняет свой наряд, значит, у нее не все в порядке с головой, ругала себя Сибилл, снимая белую шелковую блузку и надевая джемпер с воротником-хомутиком цвета морской волны. Ведь она идет на обычный семейный ужин, а не на дипломатический прием, на который, впрочем, собраться было бы легче. На торжественные мероприятия — будь то официальный ужин, праздничный вечер или благотворительный бал — она точно знала, что надеть, знала, как там себя вести.

К чему весь этот богатый опыт светской жизни, если она не способна сообразить, в чем должна явиться на день рождения к собственному племяннику и какую манеру поведения избрать в общении с ним?

Она надела на шею серебряный ошейник, сняла его, выбранила себя и опять надела. Какое имеет значение, в чем идти? Все равно она там чужая. Да, она будет держаться с непринужденным видом, как равная среди равных, и Куинны будут делать вид, будто рады ей, и все вздохнут с облегчением, когда она распрощается и удалится.

Два часа, сказала она себе. Она пробудет там два часа. Два часа она как-нибудь вытерпит. Все будут предельно учтивы, стараясь избегать неловкости и неприятных сцен. Ради Сета.

Она зачесала назад волосы и сцепила их заколкой на затылке, затем критически оглядела себя в зеркале. Вид у нее уверенный, решительный. Доброжелательный, не агрессивный.

Разве что свитер слишком яркий. Лучше бы надеть что-то в серых или коричневых тонах.

Боже всемогущий!

Телефонный звонок положил конец ее терзаниям. Она с готовностью схватила трубку.

— Да, алло, доктор Гриффин.

— Сиб, ты еще там? А я боялась, что ты уехала.

— Глория. — Ноги внезапно подкосились, и она медленно опустилась на кровать. — Ты где?

— Да я тут, поблизости. Извини, что смылась от тебя тогда. Я была немного не в себе.

Не в себе, подумала Сибилл. Что ж, вполне подходящее определение. Судя по темпу речи и дикции, состояние Глории, очевидно, и теперь оставляет желать лучшего.

— Ты украла у меня деньги.

— Я же объяснила. Я была не в себе, запаниковала. Мне нужны были наличные. Я все верну, не беспокойся. Ты разговаривала с теми ублюдками?

— Я встречалась с семьей Куиннов, как и обещала, — ровно отвечала Сибилл, разжимая стиснутую в кулак ладонь. — Я дала им слово, Глория, что мы обе придем на встречу с ними и обсудим положение Сета.

— Я-то слова не давала, верно? Ну и что они сказали? Что они собираются предпринять?

— Они сказали, что ты занимаешься проституцией, что ты жестоко обращалась с Сетом и позволяла своим клиентам приставать к нему.

— Лжецы! Проклятые лжецы! Им просто хочется поиздеваться надо мной. Они…

— Они сказали, — спокойно продолжала Сибилл, — что ты обвинила профессора Куинна в сексуальных домогательствах. Будто двенадцать лет назад он угрозами склонил тебя к связи с ним и в результате ты родила Сета. Они также сообщили, что профессор Куинн передал тебе более ста пятидесяти тысяч долларов.

— Полная чушь.

— Не полная. Профессор Куинн, Глория, не прикасался к тебе ни двенадцать лет, ни год назад.

— Откуда ты знаешь? Откуда, черт побери, ты знаешь, что…

— Профессор Куинн твой отец, Глория. Это мне мама сказала.

На другом конце провода повисло молчание, нарушаемое учащенным дыханием Глории.

— Значит, он в долгу передо мной, верно? Он в долгу передо мной. Важный университетский профессор со своей скучной жизнью. Он мне много должен. Это все из-за него. Он во всем виноват. Столько лет плевал на меня. С улицы подбирал каких-то выродков, а про собственную дочь забыл.

— Он не знал о твоем существовании.

— Но я же ему сказала, разве нет? Представилась. Объяснила, кто я и что он должен сделать. А что он? Уставился на меня как дурак. Заявил, что сначала спросит у моей матери. И до тех пор даже на доллар не хотел расщедриться.

— Поэтому ты отправилась к декану и заявила, что он изнасиловал тебя.

— Припугнула его. Жуткий жлоб.

Она оказалась права, думала Сибилл. В полиции инстинкт не обманул ее. Эта женщина не ее сестра.

— И когда у тебя ничего не вышло, ты использовала Сета.

— У мальчишки его глаза. Это всякий заметит. — В трубке послышалось шипение: очевидно, Глория затягивалась сигаретой. — И он, как только взглянул на него, сразу запел по-другому.

— Он дал тебе деньги за Сета.

— Дал, но мало. Я заслужила большего. Послушай, Сибилл… — Ее голос жалобно задрожал. — Ты не представляешь, что это такое. Я ведь с пеленок растила его одна. Этот подонок Джерри Делотер только ручкой нам помахал. Мне никто не хотел помочь. Наша милая матушка даже говорить со мной отказывалась, когда я звонила. И этот чопорный козел, которого она выдавала за моего отца, тоже. Я ведь могла бросить мальчишку. Бросить в любое время. Социальные службы платят за ребенка мизерное пособие.

Сибилл уставилась в окно.

— О чем бы ни зашла речь, ты все сводишь к деньгам.

— Ты бы тоже сводила, если бы у тебя их не было, — вспылила Глория. — Тебе никогда не приходилось попрошайничать, беспокоиться о завтрашнем дне. Идеальная дочь никогда ни в чем не знала отказа. Теперь моя очередь.

— Я помогла бы тебе, Глория. Помогла бы еще много лет назад, когда ты с Сетом приехала ко мне в Нью-Йорк.

— Знаю я твою помощь. Старая песенка. Устройся на работу, образумься, перестань пить. Черт, а я не желаю плясать под твою дудку, ясно? Это моя жизнь, сестренка, а не твоя. И я живу, как хочу. И ребенок тоже мой, а не твой.

— Какой сегодня день, Глория?

— Что? О чем ты, черт побери?

— Сегодня двадцать восьмое сентября. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— О чем мне это должно говорить? Обычная пятница, чтоб ей пусто было.

И день рождения твоего сына, подумала Сибилл, распрямляя плечи.

— Сета ты не получишь, Глория, хотя мы обе прекрасно понимаем, что нужен тебе не сын.

— Ты не…

— Помолчи. Давай не будем больше играть в кошки-мышки. Я тебя знаю. Не хотела знать, делала вид, что не знаю, но на самом деле имею полное о тебе представление. Если желаешь, чтобы я тебе помогла, пожалуйста. Я по-прежнему готова устроить тебя в клинику и заплатить за лечение.

— Я не нуждаюсь в твоей чертовой помощи.

— Прекрасно, дело твое. Но денег от Куиннов ты не получишь и к Сету близко не подойдешь. Я дала письменные показания их адвокату и оставила нотариально заверенное заявление у куратора Сета. Я рассказала им все и, если понадобится, засвидетельствую в суде, что для Сета во всех отношениях будет лучше, если он останется под постоянной опекой Куиннов. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы лишить тебя возможности вновь использовать его в своих интересах.

— Вот сука, — злобно прошипела Глория, но чувствовалось, что она потрясена. — Думаешь, тебе удастся манипулировать мной? Думаешь, объединившись с этими гадами, ты сможешь сбросить меня со счетов. Да я тебя уничтожу.

— Что ж, попробуй. Только у тебя ничего не выйдет. Помошенничала и хватит.

— Ты такая же, как она, да? — Глория выплевывала слова, как пули. — Как наша бесчувственная стерва-мамочка. Строишь из себя светскую принцессу, а за душой ничего. Обыкновенная сука.

Может быть, устало думала Сибилл.

— Реймонд Куинн не сделал тебе ничего плохого, но ты стала шантажировать его. И у тебя получилось. Во всяком случае, настолько, что он заплатил тебе. Но с его сыновьями этот номер не пройдет, Глория. И со мной тоже.

— Не пройдет? Что ж, посмотрим. Мне нужно сто тысяч. Сто тысяч, или я обращаюсь в средства массовой информации. «Нэшнл инквайрер», «Хард коупи». Посмотрим, что станет с твоими паршивыми книжонками, когда я расскажу всем, кто ты такая.

— Мои книги наверняка от этого только выиграют. Спрос на них увеличится процентов на двадцать, — невозмутимо парировала Сибилл. — Я не поддамся на шантаж, Глория. Поступай как знаешь. И подумай вот о чем. В Мэриленде тебе уже предъявлено уголовное обвинение. Имеется распоряжение суда, запрещающее тебе встречаться с Сетом. У Куиннов есть вещественные доказательства. Я их видела, — продолжала она, вспомнив про письма Глории. — В скором времени тебе также предъявят обвинения в вымогательстве и жестоком обращении с ребенком. Я на твоем месте поспешила бы выйти из игры.

Глория разразилась ругательствами. Сибилл повесила трубку и, закрыв глаза, опустила голову на колени. Ее тошнило, в висках коварно стучало — первый признак начинающейся мигрени. Она не могла унять дрожь, которую удавалось кое-как сдерживать во время телефонного разговора.

Она сидела неподвижно, пока тошнота не улеглась. Потом встала, проглотила таблетку, подрумянила щеки, взяла свою сумку, подарки для Сета, пиджак — на случай, если похолодает, — и покинула гостиницу.

Она подбежала к своему автомобилю, дернула дверцу и только тогда сообразила, что машина закрыта. Глупая привычка жителя большого города, совсем неуместная в милом маленьком городке.

В следующую минуту она осознала, что выскочила на улицу без сумки, пиджака и ключей. Но о том, чтобы возвращаться в дом после столь постыдной вспышки, не может быть и речи. Лучше идти до гостиницы пешком.

Услышав за спиной шаги, Сибилл резко обернулась и увидела направляющегося к ней Филиппа. Радость или смущение вызвало его появление, она затруднялась определить. Она не могла понять, что пузырится в ней, горит, заливая сердце и горло. Чувствовала только, что ей нужно от этого поскорее избавиться.

— Извини. Я понимаю, что поступила невежливо. Но мне действительно необходимо уехать, — быстро заговорила она, захлебываясь словами. — Принеси, пожалуйста, мою сумку. Мне нужна сумка. Там ключи. Надеюсь, я не испортила…

— Ты вся дрожишь, — мягко сказал Филипп, протягивая к ней руки. Она отпрянула.

— На улице похолодало. А я забыла пиджак.

— Не настолько. Иди сюда, Сибилл.

— Нет, я уезжаю. Голова разболелась. Я… нет, не трогай меня.

Не обращая внимания на ее слова, он решительно притянул ее к себе и крепко обнял.

— Все хорошо, детка.

— Нет. — Ей хотелось вопить. Неужели он слепой? И глупый? — Мне не следовало приходить. Твой брат меня ненавидит. Сет боится. Ты… твои… я… — О, как больно. Грудь разрывается. — Отпусти. Я здесь чужая.

— Вовсе нет.

Он видел, как она и Сет смотрели друг на друга, как между ними возникала некая связь. Ее глаза ярко-голубые, его — сияющие. Он даже будто уловил какой-то щелчок.

— Никто не питает к тебе ненависти. Никто тебя не боится. Поплачь. — Он прижался ртом к ее виску и готов был поклясться, что чувствует, как вибрирует и шипит в нем боль. — Поплачь.

— Я не собираюсь устраивать здесь спектакль. Принеси, пожалуйста, мою сумку, и я уеду.

Она держалась стойко. Казалось, вся обратилась в мрамор. Но этот мрамор уже дал трещину и лопался от внутреннего давления. Если она не позволит своим чувствам излиться наружу, то просто взорвется, решил Филипп. Значит, он должен подтолкнуть ее.

— Он вспомнил тебя. Вспомнил, что ты любила его.

В ней что-то хрустнуло, разбилось вдребезги. Острые осколки вонзились в разбухшее сердце.

— Я больше не могу. Это невыносимо. — Она судорожно вцепилась ему в плечи, сжимая и разжимая пальцы. — Она забрала его. Забрала. Я чуть не умерла от горя.

Сибилл всхлипывала, теперь уже крепко обхватив его за шею.

— Я знаю. Знаю. Так всегда бывает, — тихо сказал Филипп. Он поднял ее на руки и, прижимая к груди, присел с ней на траву. — Излей свое горе.

Она отчаянно рыдала, жгучими слезами орошая его рубашку, а он укачивал ее и думал. Холодная? Безучастная? Вовсе нет. Просто боится душевной боли.

Он не увещевал ее, не успокаивал, даже когда она сотрясалась всем телом так сильно, что казалось, у нее вот-вот переломятся кости. Он не сулил ей утешения, не предлагал советов. Он знал цену очищению и поэтому просто гладил ее и покачивал, пока она выплакивала свою боль.

На крыльцо вышла Анна. Филипп мотнул ей головой, отправляя обратно в дом. Дверь закрылась, они снова остались одни. А он все гладил и гладил ее, медленно покачиваясь с ней на руках.

Наконец слезы иссякли, и, выдохшаяся и сконфуженная, она затихла у его груди. Голова гудела, в горле и желудке ощущалось жжение.

— Извини.

— Не надо извиняться. Тебе нужно было выплакаться. Как никому другому.

— Слезы проблем не решают.

— Это как сказать. — Он встал, поставил ее на ноги и подвел к своему джипу.

— Садись.

— Нет, мне нужно…

— Садись, — повторил он с едва заметным раздражением в голосе. — Сейчас принесу сумку и пиджак. — Он усадил ее на пассажирское сиденье. — Но машину ты не поведешь. И ночью я тебя одну не оставлю.

У нее не было сил спорить. Она чувствовала себя опустошенной и жалкой. Только бы добраться до гостиницы. Она сразу ляжет спать. Проглотит таблетку снотворного и провалится в забытье. Думать она не желает. Если начнет думать, к ней вернется боль. И затопит ее.

Из дома вышел Филипп с ее вещами. В его угрюмом лице читалась несгибаемая решимость. Не в состоянии бороться с собственным малодушием, Сибилл закрыла глаза.

Филипп не произнес ни слова. Просто сел рядом с ней за руль, пристегнул ее к сиденью ремнем безопасности и завел мотор. Он не нарушал благословенного молчания всю дорогу до гостиницы. Она не возражала, когда он вошел вместе с ней в вестибюль, не возражала, когда он вытащил из ее сумочки ключ и отпер дверь.

Взяв за руку, он повел ее прямо в спальню.

— Раздевайся, — скомандовал он и, видя, что она не двигается, таращась на него опухшими покрасневшими глазами, добавил: — Боже мой, я вовсе не собираюсь на тебя бросаться! За кого ты меня принимаешь?

Он и сам не понимал, почему вспылил. Может быть, его пронял ее беззащитный истерзанный вид. Он развернулся на каблуках и зашагал в ванную.

Спустя несколько секунд Сибилл услышала шум полившейся из крана воды. В комнату вернулся Филипп со стаканом воды и таблеткой аспирина в руке.

— Выпей. Если сама не заботишься о себе, значит, это должен сделать кто-то другой.

Вода смягчила воспаленное горло, но, прежде чем она успела поблагодарить его, он уже забрал стакан, отставил его в сторону и принялся стягивать с нее свитер. Сибилл покачнулась, моргая в недоумении.

— А теперь ты примешь горячую ванну.

Потрясенная, она и не думала протестовать, позволяя ему раздевать себя, словно куклу. Оставшись без одежды, она поежилась, но продолжала молча стоять. Он подхватил ее на руки и перенес в ванную.

Вода оказалась горячее, чем, по ее мнению, было полезно для здоровья, и едва не переливалась через край. Но высказаться на эту тему ей не удалось: в следующую секунду Филипп завернул кран и приказал:

— Откинься на спину, закрой глаза. Делай, что говорю! — добавил он с такой неожиданной силой в голосе, что она безропотно повиновалась и не разжала век, даже когда услышала стук двери, закрывшейся за его спиной.

Клюя носом, она пролежала в ванне минут двадцать. Не заснула только потому, что боялась утонуть. Да еще не давала покоя мысль, что Филипп вернется, вытащит ее из воды и оботрет полотенцем. Поэтому, желая избежать очередного позора, она дрожа сама выбралась из ванны.

С другой стороны, предположила Сибилл, не исключено, что он уже ушел. И кто посмеет его укорить? Подобный постыдный срыв у кого угодно вызовет омерзение.

Но, когда она вошла в спальню, Филипп стоял у входа на балкон, созерцая ночной залив.

— Спасибо тебе. — Понимая, что поставила в неловкое положение и себя, и его, она попыталась хоть как-то искупить свою вину. — Прости…

— Еще раз извинишься, я за себя не отвечаю, Сибилл. — Он шагнул к ней, положил ладони ей на плечи и насмешливо вскинул брови, когда она отшатнулась от него. — Уже лучше, — заключил Филипп, проводя пальцами по ее плечам и шее. — Но еще есть над чем поработать. Ложись. — Он со вздохом подтолкнул ее к кровати. — Секс меня сейчас не интересует. Я хорошо владею собой и вполне способен удержаться, когда вижу перед собой эмоционально и физически истощенную женщину. На живот. Быстро.

Сибилл легла на кровать и не сумела заглушить стон, когда его пальцы начали мять ее лопатки.

— Ты у нас психолог, — напомнил ей Филипп. — Ну-ка скажи, что происходит с теми, кто постоянно подавляет свои чувства?

— На эмоциональном или на физическом уровне?

Он рассмеялся и, оседлав ее, принялся массировать ей спину.

— А я отвечу тебе, док. Их мучают мигрени, изжога, боли в желудке. А когда плотину прорывает, все накопленное выливается наружу таким стремительным и неудержимым потоком, что они не справляются с нагрузкой и заболевают.

Он стянул с ее плеч халат и подушечками ладоней стал давить на мышцы.

— Ты сердишься на меня?

— Нет, Сибилл. Не на тебя. Расскажи мне про тот период, когда Сет жил у тебя.

— С тех пор много воды утекло.

— Ему было четыре года, — не унимался Филипп, сосредоточенно разминая вновь напрягшиеся мышцы. — Ты жила в Нью-Йорке. Там же, где и теперь?

— Да. Недалеко от Центрального парка. Это тихий район. Спокойный.

Привилегированный, добавил про себя Филипп. Богемный Ист-вилледж не достоин доктора Гриффин.

— Две спальни?

— Да. Вторая служит мне кабинетом.

Он почти представил себе ту комнату. Аккуратная, элегантная, каждая вещь на своем месте.

— Сет, наверное, там спал?

— Нет, в ней разместилась Глория. Сета мы положили на диване в гостиной. Он ведь был совсем еще малыш.

— Значит, в один прекрасный день они взяли и заявились к тебе.

— В общем да. Мы с ней не виделись много лет. Я знала про Сета. Она звонила мне, когда муж бросил ее. Время от времени я посылала ей деньги, но к себе не приглашала. Никогда не запрещала приезжать, но и не приглашала. Не желала с ней встречаться. Она такая… скандальная, неуживчивая.

— Но она приехала?

— Да. Однажды после обеда я вернулась домой с лекции, а она ждет меня на улице. Злая, взбешенная тем, что привратник не впустил ее, не позволил подняться ко мне в квартиру. Сет плачет, она кричит… — Сибилл вздохнула. — Типичная картина.

— Но ты ее приняла?

— Я не могла ее прогнать. У нее с собой ничего не было. Только заплечная сумка да малыш. Она умоляла позволить им пожить немножко. Сказала, что добиралась ко мне автостопом. Что у нее ни цента за душой. Она начала плакать, а Сет просто вскарабкался на диван и уснул. Должно быть, сильно вымотался.

— И долго они у тебя пробыли?

— Несколько недель. — Она погрузилась в воспоминания. — Я собиралась устроить ее на работу, но она сказала, что сначала ей нужно отдохнуть. Сказала, что больна. Что какой-то водитель грузовика из Оклахомы изнасиловал ее. Я знала, что она лжет, но…

— Она твоя сестра.

— Нет, не в том дело, — устало отозвалась Сибилл. — Если честно, я уже давно не питала к ней родственных чувств. Но Сет… Он почти не умел говорить. Я ничего не знала о детях, но потом купила специальную книгу и вычитала, что в его возрасте ему полагается быть более многословным.

Филипп едва заметно улыбнулся, представляя, как она выбирает нужную книгу, внимательно читает, пытаясь привести все в порядок.

— Он был похож на маленькое привидение, — тихо продолжала она. — Его почти не было видно в квартире. Осторожно выползал, только когда Глория уходила куда-нибудь на время и оставляла его со мной. А когда она впервые не вернулась ночевать, ему приснился кошмар.

— И ты взяла его к себе в постель, рассказала сказку?

— «Заколдованный принц». Мне ее рассказывала няня. Она любила сказки. А он боялся темноты. Я тоже в детстве боялась темноты. — Голос ее отяжелел от усталости, речь лилась медленно. — Когда мне становилось страшно, я мечтала оказаться в постели с родителями, но мне не позволяли. Но… я подумала, что ему не будет от этого вреда.

— Конечно нет. — Воображение нарисовало ему маленькую девочку с темными волосами и светлыми глазами, дрожащую в темноте от страха. — Ему это не повредило.

— Он подолгу разглядывал мою коллекцию флакончиков от духов. Его привлекали цвет и форма. Я купила ему цветные карандаши. Он любил рисовать.

— И подарила ему игрушечную собаку.

— Ему нравилось смотреть на собак, которых выгуливали в парке. И он так радовался, когда я принесла ему эту мягкую игрушку. Повсюду ее таскал. Спал с ней вместе.

— Ты его полюбила?

— Да, очень. Даже не знаю, как это произошло. Он ведь жил у меня всего несколько недель.

— Время тут ни при чем. — Он убрал с ее лица волосы, чтобы видеть профиль. — Не всегда оно влияет на динамику наших чувств.

— По идее должно влиять, но тогда случилось иначе. Мне было плевать, что она забрала мои вещи, обокрала меня. Но она увела малыша. Даже не дала попрощаться с ним. Его увела, а собачку оставила. Чтобы причинить мне боль. Знала, что я буду тревожиться, представляя, как он плачет по ночам по любимой игрушке. Поэтому я запретила себе думать о нем. Чтобы не сойти с ума.

— Все хорошо. Теперь все кончено. — Он ласково поглаживал ее, убаюкивая. — Она больше не причинит зла Сету. И тебе тоже.

— Я вела себя глупо.

— Вовсе нет. — Он гладил ее шею, плечи. — Спи.

— Не уходи.

— Нет. — Он нахмурился. Ее шея казалась такой хрупкой под его пальцами. — Я с тобой.

В том-то и вся проблема, осознал Филипп, продолжая поглаживать ее плечи и спину. Он желает остаться, желает постоянно быть рядом с ней. Ему хочется видеть, как она спит глубоким спокойным сном, как теперь. Хочется прижимать ее к своей груди, когда она плачет, ибо он сомневался, что она плачет часто, а если такое и случается, то вряд ли в присутствии кого-то, кто готов утешить ее.

Ему хотелось видеть, как внезапно загораются смехом ее синие глаза, спокойные и ясные, словно воды безмятежного озера, и изгибаются в улыбке мягкие нежные губы. Он готов был часами слушать, как меняются интонации ее голоса, в котором звучит то теплая насмешка, то формализм, то назидательность.

Ему нравится, как она выглядит утром, слегка удивленная тем, что видит его рядом. Нравится, какая она ночью, со следами страсти и наслаждения на лице.

— Пожалуй, я в тебя влюбился, Сибилл, — тихо произнес Филипп, вытягиваясь рядом с ней на кровати. — И, черт возьми, это только усложняет наши отношения.

Филипп поднялся с постели с первыми проблесками рассвета. После бессонной ночи ему предстоял день, заполненный тяжелым физическим трудом.

А вот отсутствие кофе — это скверно.

Когда он начал одеваться, проснулась Сибилл.

— Ты идешь в мастерскую?

— Да. — Натягивая брюки, он провел языком по зубам. Черт, у него даже нет с собой зубной щетки.

— Может, завтрак сюда заказать? Кофе?

Кофе. Вожделенное слово. От одного его звука сладостно зазвенела кровь.

Но он схватил рубашку. Если она закажет кофе, ему придется с ней разговаривать. И их беседа вряд ли окончится чем-то хорошим, потому что настроение у него отвратительное.

А почему у него отвратительное настроение? Потому что он провел бессонную ночь и допустил, что она пробила брешь в его защитной броне и коварством заставила в себя влюбиться.

— Дома позавтракаю, — отрывисто бросил он. — Мне все равно нужно переодеться. — Для этого и поднялся в такую рань.

Сибилл села на кровати, зашуршав простынями. Он глянул на нее краем глаза, надевая носки. Взлохмаченная, сонная, она выглядела необыкновенно соблазнительно.

Ишь какая коварная! Сначала рыдает у него на руках, вся такая несчастная, хрупкая, беззащитная. Потом просыпается среди ночи и превращается в фантастически сексуальную богиню.

Теперь вот кофе ему предлагает. Потрясающе хладнокровная женщина.

— Я очень признательна тебе за то, что ты не оставил меня ночью одну. Не знаю, что бы я без тебя делала.

— Всегда к твоим услугам, — буркнул он.

— Я… — Она растерянно жевала нижнюю губу, встревоженная и сконфуженная его тоном. — Вчерашний день оказался тяжелым для нас обоих. Мне, конечно, не следовало приходить. Просто звонок Глории выбил меня из колеи, и…

Он резко вскинул голову.

— Что? Тебе звонила Глория?

— Да. — Вот она и убедилась в том, что эту информацию лучше бы оставить при себе, подумала Сибилл. Филипп расстроился. И остальные тоже расстроятся.

— Так она тебе звонила? Вчера? — Разгневанный, он поднял свой ботинок, рассматривая его. — И ты даже не соизволила упомянуть об этом?

— Я не видела в этом смысла. — Чтобы чем-то занять руки, она поправила волосы, расправила простыню. — В принципе, я вообще не собиралась сообщать о ее звонке.

— Даже так? Сет находится на попечении нашей семьи, и мы имеем право знать, что еще замыслила твоя сестрица. Мы должны это знать. — Чувствуя, что теряет самообладание, он поднялся. — Чтобы защитить его.

— Она ничего не сделает…

— Ну откуда ты знаешь? — взорвался он, поворачиваясь к ней с искаженным от ярости лицом. Сибилл с такой силой сжала в пальцах простыню, что они побелели от напряжения. — Как ты можешь об этом судить? Наблюдая с расстояния в десять шагов. Черт побери, Сибилл, это тебе не эксперимент, чтоб ему пусто было. Это жизнь. Какого хрена ей надо?

Она не выносила скандальных сцен. Ей хотелось съежиться, спрятаться от его гнева. Но, как всегда в подобных случаях, она обратила в лед свое сердце и отвечала с холодной невозмутимостью в голосе:

— Разумеется, ей нужны деньги. Она хотела, чтобы я потребовала их от вас и сама выделила ей кругленькую сумму. Она тоже кричала и бранилась на меня, вот как ты сейчас. Сдается мне, что расстояние в десять шагов и есть самая опасная середина.

— Когда в следующий раз она свяжется с тобой, немедленно сообщи мне. Что ты ей сказала?

Сибилл потянулась к халату. Рука, слава Богу, не дрожала.

— Я сказала, что от твоей семьи она не получит ни цента. И от меня тоже. Сказала, что встречалась с вашим адвокатом и употреблю все свои силы и влияние, чтобы Сет остался под постоянным покровительством вашей семьи.

— Тогда еще ладно, — пробормотал Филипп, хмуро наблюдая, как она надевает халат.

— Насколько я понимаю, большего от меня и не стоит ждать, — сухим безразличным тоном отозвалась она, чтобы закончить разговор. — Прошу прощения. — Она прошла в ванную и закрыла дверь.

Филипп услышал щелчок запирающегося замка.

— Отлично. Лучше не бывает, — рявкнул он на дверь и, схватив свою куртку, выскочил из номера, опасаясь натворить что-нибудь еще более непростительное.

Значит, он был с ней чрезмерно суров? Но почему, черт побери, она сразу не сообщила ему о звонке Глории? Праздник не праздник, могла бы отвести его в сторону и шепнуть. И все же зря он на нее наорал, а потом еще и дверью хлопнул.

Причина проста. Он был раздражен, неуравновешен, расстроен, потому что первую половину ночи тревожился за нее, а вторую — за себя. А как же ему не расстраиваться, если она вероломно проникла в его душу? В считанные недели просверлила дыру в прочной броне, которую он старательно наращивал вокруг себя более тридцати лет. И он что, должен скакать теперь от радости?

Он, во всяком случае, так не считает.

Хотя признает, что вел себя небезупречно. И даже готов преподнести в знак примирения шампанское и букет роз.

Филипп сам собрал корзину. Положил две охлажденные бутылки «Периньона», два хрустальных фужера — он не намерен оскорблять восхитительное творение французского монаха гостиничными стаканами — и белужью икру, припрятанную дома как раз для такого случая.

Тосты он тоже сделал сам, сам выбрал красные розы и подходящую вазу.

Сибилл наверняка встретит его холодно. Вот он и задобрит ее шампанским и цветами. Тем более что он намерен проявить вероломство. Нужно развязать ей язык, решил Филипп, разговорить. Он не уйдет, пока не выяснит, что на самом деле представляет собой доктор Гриффин.

О своем приходе он возвестил бодрым стуком в дверь ее номера. Это самый верный подход, решил Филипп. Нужно держаться с непринужденной приветливостью. Заслышав шаги, он обаятельно улыбнулся в глазок, за которым мелькнула тень.

Шаги удалились.

Ясно. Серьезно дуется, заключил он и еще раз постучал.

— Открой, Сибилл. Я же знаю, что ты там. Мне нужно с тобой поговорить.

От молчания за дверью веяло ледяной стужей.

Ладно, подумал он, сердито глядя на дверь. Попробуем по-другому, раз она решила усложнить ему жизнь.

Он оставил корзину у двери и направился по коридору к пожарной лестнице. Служащие в вестибюле не должны видеть, что он покинул гостиницу.

— Что, разозлил ее? — прокомментировал Рей, бегом спускаясь по ступенькам рядом с сыном.

— Боже всемогущий! — Филипп бросил на отца гневный взгляд. — Следующий раз лучше сразу выстрели мне в голову. По крайней мере, для мужчины моего возраста это менее постыдный конец, чем смерть от инфаркта.

— Инфаркт тебе пока не грозит. Сердце у тебя здоровое. Значит, не желает она с тобой разговаривать?

— Пожелает, — буркнул Филипп.

— Надеешься задобрить ее шампанским? — Рей ткнул большим пальцем ему за спину.

— Обычно это помогает.

— С цветами ты хорошо придумал. Мне всегда удавалось с помощью цветов вымолить прощение у твоей матери. А если я падал перед ней на колени, получалось еще лучше.

— Я не намерен падать перед ней на колени. — В этом он был тверд. — Она виновата не меньше меня.

— Женщины никогда не бывают виноваты. — Рей подмигнул сыну. — И чем скорее ты это усвоишь, тем раньше она пустит тебя в свою постель.

— Ну ты даешь, па. — Филипп провел рукой по лицу. — Я не собираюсь разглагольствовать с тобой о сексе.

— Почему бы и нет? Тебе это не впервой. — Он вздохнул, сходя с последней ступеньки. — Если мне не изменяет память, мы с матерью не раз говорили с тобой о сексе. И говорили откровенно. Дали тебе твои первые презервативы.

— Так то когда было-то, — пробормотал Филипп. — Я давно уже освоил это дело.

Рей довольно рассмеялся.

— Не сомневаюсь. Но в данном случае секс не главное. Без секса, конечно, никуда, — добавил он. — Мы мужчины, нами управляют гормоны. Но та леди там, наверху, вызывает у тебя беспокойство, потому что тебя интересует не только ее тело. Ты по-настоящему влюблен.

— Я не люблю ее. Просто… увлечен.

— Да, тебя всегда было трудно раскрутить на любовь. — Рей шагнул на улицу. Вечер выдался ветреный, и он поспешил застегнуть молнию на своей поношенной куртке. — Я говорю о женщинах. Как только отношения с кем-либо из них начинали приобретать серьезный оборот, ты мгновенно ретировался, удаляясь в противоположном направлении. — Он улыбнулся Филиппу. — Сдается мне, на этот раз ты двигаешься прямо вперед.

— Она тетя Сета, — раздраженно бросил Филипп, огибая здание. — И, поскольку теперь ему, нам всем предстоит тесно общаться с ней, я должен понять, что она за человек.

— Ты, конечно, волнуешься за Сета, но на нее накричал с испугу.

Филипп остановился, расставил ноги, расправил плечи и пристально посмотрел на отца.

— Во-первых, я не верю, что на самом деле стою и спорю с тобой. Во-вторых, сдается мне, что при жизни ты гораздо меньше третировал меня своими наставлениями.

Рей только улыбнулся.

— Скажем так, теперь я стал мыслить шире. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Фил, и не уйду, пока не удостоверюсь, что люди, которых я люблю, нашли свое счастье. А я готов уйти, — тихо добавил он. — К твоей матери.

— Ты… как она?

— Ждет меня. — Глаза Рея просияли. — А она, как тебе известно, не очень-то любит ждать.

— Мне ее ужасно не хватает.

— Знаю. Мне тоже. Ей было бы приятно это слышать и в то же время досадно, что ты все еще ищешь себе в спутницы жизни женщину, подобную ей.

Филипп ошеломленно уставился на отца. Как тот проведал о тайне, которую он скрывал даже от себя самого?

— Это не так. Не совсем так.

— Не совсем, но так, — кивнул Рей. — Ты должен искать свою женщину. Должен создавать ее. В принципе, ты почти у цели. Сегодня ты умно поговорил с Сетом. И она тоже, — добавил он, взглянув на освещенное окно в номере Сибилл. — Вы прекрасно действуете в одной команде, даже когда тянете в разные стороны. А все потому, что вы оба привязаны к нему, привязаны сильнее и крепче, чем отдаете себе в том отчет.

— Ты знал, что он твой внук?

— Нет. Узнал позже. — Рей вздохнул. — Когда Глория нашла меня и ошарашила своими признаниями, я просто растерялся. Я не подозревал о ее существовании. Она кричала, ругалась, обвиняла, требовала. Я попытался успокоить ее, вникнуть в смысл ее слов, а она уже умчалась к декану, насочиняла ему, будто я угрозами склонил ее к половой связи. Скандальная женщина.

— Стерва.

Рей повел плечами.

— Если б я узнал о ней раньше… Впрочем, что тут говорить. Я понял, что Глорию спасать бесполезно, но помочь Сету в моих силах. Едва взглянул на него, все сомнения сразу отпали. Поэтому я заплатил ей. Возможно, делать этого не следовало, но мальчик нуждался во мне. Я попытался связаться с Барбарой, потратил на это не одну неделю. Три раза писал ей, даже звонил в Париж. Просто хотел получить подтверждение, и все. Но она отказалась говорить со мной. Если бы не авария, я, безусловно, добился бы от нее разъяснений. Глупо все вышло, — признал он. — Глория меня расстроила. Я был зол на нее, на себя, на весь белый свет, волновался за Сета, беспокоился, как вы трое воспримете столь щепетильное известие. Гнал машину, не следил за дорогой. И вот результат.

— Мы бы тебя поддержали.

— Знаю. Но позволил себе усомниться в этом. И это еще одна глупость. Стелла умерла, у каждого из вас уже была своя жизнь, и я решил, что надеяться следует только на себя. Но вы не бросили Сета, и это самое главное.

— Мы почти у цели. Сибилл на нашей стороне, так что вопрос опекунства практически решен.

— Ее помощь заключается не только в этом. Она способна дать гораздо больше. Она недооценивает себя. И вы ее тоже недооцениваете. Она гораздо сильнее, чем представляется.

Неожиданно настроение у него изменилось. Он цокнул языком и мотнул головой, показывая наверх.

— Что, полезешь через балкон?

— Есть такой план.

— Так и не утратил навыки того недостойного ремесла. Впрочем, сейчас они, возможно, сослужат тебе добрую службу. Удиви девушку. Ей это не повредит. — Рей опять подмигнул сыну. — Смотри не оступись.

— Надеюсь, ты со мной не полезешь?

— Нет. — Рей добродушно хохотнул и хлопнул его по плечу. — Некоторые сцены отцу лучше не видеть.

— Слава Богу. Но раз уж ты здесь, подтолкни. Помоги уцепиться вон за тот балкон.

— Это пожалуйста. Меня же все равно нельзя арестовать, верно?

Рей подставил сложенные чашечкой ладони под ступню Филиппа и, когда тот, опершись на них ногой, подтянулся на балкон, отошел назад, с улыбкой наблюдая за сыном.

— Я буду скучать по тебе, — тихо произнес он и растворился в темноте.

«Страх, — писала Сибилл, — чувство, присущее всем людям. И мне, человеку, анализировать его так же сложно и трудно, как любое другое чувство, будь то любовь, ненависть, жадность или страсть. Эмоции, их причины и следствия, лежат вне моей компетенции. Я исследую модели поведения — узнаваемые формы человеческого подсознания, которые зачастую не имеют эмоциональных корней. Поведение столь же существенная категория, как и чувство, но оно легче поддается осмыслению.

Мне страшно.

Я одна в этой гостинице, взрослая женщина, умная, образованная, рассудительная, состоятельная. Тем не менее я боюсь снять трубку телефона на моем рабочем столе и позвонить матери.

Несколько дней назад я отказалась бы признать, что боюсь. Сочла бы, что мне просто не хочется. Возможно, решила бы, что я сознательно уклоняюсь от неприятного разговора. Несколько дней назад я стала бы убеждать себя, и убеждать настойчиво, что разговор с матерью по поводу Сета только внесет разлад в наши отношения и не даст никаких положительных результатов. А следовательно, звонить ей незачем.

Еще несколько дней назад я объяснила бы свои чувства к Сету стремлением исполнить свои моральный и семейный долг.

Несколько дней назад я отказалась бы признать и не признала бы, что завидую Куиннам, завидую непринужденности взаимоотношений, царящих в их шумной семье, где игнорируются порядок и дисциплина. Я согласилась бы, что стиль их поведения и оригинальная манера общения интересны, но никогда не признала бы, что тоже хочу вести себя подобным образом.

Разумеется, такая форма поведения мне недоступна. И я принимаю это как должное.

Еще несколько дней назад я пыталась отрицать, что испытываю к Филиппу глубокое сильное чувство. Любовь, говорила я себе, не зарождается так быстро, не развивается столь интенсивно. Это обычная симпатия, влечение, пусть даже похоть, но никак не любовь. Неприятный факт легче опровергнуть, чем честно признать. Я боюсь любви, боюсь того, что она требует взамен, отнимает. И еще больше я боюсь безответной любви.

И все же я вынуждена смириться с существующим положением вещей. Я в полной мере отдаю себе отчет в том, что моя связь с Филиппом не будет длиться вечно. Мы оба взрослые люди. Каждый сделал свой выбор, каждый нашел свой путь. У него своя жизнь, свои потребности, у меня — свои. Я могу только благодарить судьбу за то, что наши пути однажды пересеклись. Я узнала очень многое за время нашего непродолжительного знакомства. Прежде всего, я многое узнала о самой себе.

Такой, как раньше, я теперь уже никогда не буду. И не желаю быть.

Но чтобы закрепить в себе произошедшие изменения, утвердиться в собственных глазах, необходимо предпринять определенные действия.

Хорошо, что свои размышления я излагаю в письменном виде. Это помогает лучше разобраться в себе, даже если в моих рассуждениях нет логики и здравого смысла.

Только что из Балтимора позвонил Филипп. Голос у него был усталый, но взволнованный. Он встречался со своим адвокатом по вопросу выплаты страховки в связи со смертью его отца. Страховая компания на протяжении многих месяцев отказывалась удовлетворить их требования, проведя собственное расследование по факту гибели профессора Куинна и заявив, что тот покончил жизнь самоубийством. Братья Куинны упорно добивались справедливости, хотя сопряженные с этим материальные издержки не лучшим образом отразились на их финансовом положении, учитывая, что им теперь приходится обеспечивать Сета и развивать собственный бизнес.

Пожалуй, до сегодняшнего дня я не сознавала, сколь важна для них победа в борьбе со страховой компанией. И вовсе не из-за денег, как я первоначально предполагала. Они стремились смыть всякую тень позора с имени своего отца. Я не считаю, что самоубийство — это всегда проявление трусости. Некогда я тоже подумывала о самоубийстве. Написала прощальное письмо, приобрела необходимые таблетки. Но тогда мне едва исполнилось шестнадцать, я была юна и глупа. Естественно, я разорвала письмо, выбросила таблетки и рассталась с мыслью о самоубийстве.

Своим неблаговидным поступком я оскорбила бы родителей, поставила бы их в неудобное положение.

Горько звучит, правда? Я и не подозревала, что во мне скопилось столько злобы.

Однако, по мнению Куиннов, самоубийство — это акт малодушия. Они изначально даже мысли не допускали и другим запрещали думать, будто человек, которого они так сильно любили, способен на такой непростительно эгоистичный шаг. Теперь, похоже, они выиграли это сражение.

Страховая компания согласилась выплатить им денежную компенсацию. Филипп полагает, что решающую роль в этом сыграло мое заявление. Возможно, он прав. Куинны не приемлют компромиссов. Вероятно, они так запрограммированы генетически. Все или ничего, как выражается Филипп. Он и его адвокат убеждены, что в скором времени они получат «все». И я искренне рада за них.

Я не имела чести знать Реймонда и Стеллу Куиннов, но мне кажется, что, пообщавшись с их семьей, я теперь хорошо представляю, какие это были честные, благородные и великодушные люди. Профессор Куинн заслуживает покоя после смерти. Равно как и Сет заслуживает носить фамилию Куиннов и жить в семье, где его любят и о нем заботятся.

И в моих силах помочь ему. Я должна позвонить маме. Я должна настоять на своем. О да, у меня трясутся руки. Я ужасная трусиха. Нет, Сет назвал бы меня тряпкой. А это еще хуже.

Она вселяет в меня страх. И я открыто признаю это. Моя собственная мать пугает меня до смерти. И ведь она ни разу не подняла на меня руки, почти никогда не повышала голос, но всегда лепила из меня, что хотела. А я почти не сопротивлялась.

Мой отец? Он был слишком занят собственным престижем, чтобы заниматься дочерью.

О да, во мне скопилось много злости.

Я могу позвонить ей, могу использовать свой высокий статус, которого достигла по ее настоянию, чтобы добиться от нее желаемого. Я уважаемый ученый, в некотором смысле общественный деятель. Если я скажу матери, что воспользуюсь своим авторитетом и публично выступлю против нее в случае ее отказа направить письменное заявление адвокату Куиннов с подробным изложением обстоятельств рождения Глории и признанием того факта, что профессор Куинн несколько раз пытался связаться с ней, требуя подтвердить, что Глория его дочь, она возненавидит меня. Но подчинится.

Мне только нужно снять телефонную трубку. Ради Сета я сделаю то, в чем отказала ему много лет назад. Я могу сделать так, что у него будут дом и семья. Я могу навсегда избавить его от страха».

— Сукин сын. — Тыльной стороной ладони Филипп отер со лба пот. Из неглубокой, но безобразной царапины на его руке сочилась кровь. С идиотской улыбкой на лице он переводил взгляд с братьев на корпус судна, который они только что перевернули. — Здоровый ублюдок.

— Красавец. — Кэм повел ноющими плечами. Готовый корпус свидетельствовал не только о скором завершении работы над парусником. Готовый корпус символизировал успех. Судостроительная компания Куиннов вновь оказалась на высоте.

— Отличная фактура. — Этан провел мозолистой ладонью по обшивке. — Отличный силуэт.

— Как только я замечу в линиях корпуса намек на сексуальность, немедленно отправлюсь к своей жене, — решил Кэм. — Ладно, давайте отметим ватерлинию и снова за работу. Но, если хотите, можем немного полюбоваться.

— Вы проводите ватерлинию, — предложил Филипп, — а я пойду займусь бумагами. Пора потрясти немного твоего старого приятеля. Пусть раскошеливается. Его аванс был бы как нельзя кстати.

— Зарплату выписал? — осведомился Этан.

— Да.

— А себе?

— Мне не…

— Нужно, — закончил за него Кэм. — Хоть раз выпиши себе чек, черт побери. Купи своей сексуальной даме какую-нибудь безделушку. Или потрать на дорогое вино. Или в казино спусти, в конце концов. Но только выпиши себе зарплату за эту неделю. — Он вновь обратил взгляд на корпус. — Эта неделя особая.

— Пожалуй, — согласился Филипп.

— Страховая компания сдалась, — добавил Кэм. — Наша взяла.

— Народ уже запел по-другому. — Этан смахнул с обшивки мелкие опилки. — Те, кто поносил его почем зря. В этом мы тоже победили. И прежде всего, благодаря тебе, — сказал он, обращаясь к Филиппу.

— Просто я обстоятельный человек, не пренебрегаю деталями. Посади любого из вас беседовать с адвокатом… Ты, Этан, через пять минут от скуки стал бы клевать носом, а Кэм пустил бы в ход кулаки. Какие вы мне соперники?

— Может, мы тебе и не соперники, — Кэм широко улыбнулся ему, — зато выполняли за тебя почти всю настоящую работу, пока ты болтал по телефону, писал письма и отправлял факсы. Из тебя вышла бы отличная секретарша, даже без длинных ног и соблазнительной задницы.

— Есть кое-что и посексуальнее, чем ноги и задница, хотя моим можно только позавидовать.

— Неужели? Ну-ка давай посмотрим. — Кэм с молниеносной скоростью поднырнул под Филиппа и сбил его с ног. Тот уселся на свою «завидную задницу».

Глупыш, дремавший у груды досок, встрепенулся и бросился к ним.

— Черт! Совсем свихнулся! — расхохотался Филипп, от смеха не в силах высвободиться.

— Помоги-ка мне, Этан, — ухмыльнулся Кэм и смачно выругался, отгоняя Глупыша, облизывавшего ему лицо, затем оседлал Филиппа. Тот сопротивлялся, но без особого энтузиазма. — Ну иди же, — настаивал Кэм, когда Этан в ответ лишь мотнул головой. — Когда последний раз ты сдирал с кого-нибудь штаны?

— Да уж и не помню. — Этан задумался, а Филипп теперь стал отбиваться по-настоящему. — Может быть, младшему Кроуфорду во время мальчишника, который он устроил перед свадьбой.

— Так с тех пор десять лет прошло. — Кэм крякнул, с трудом удерживаясь на Филиппе, предпринявшем еще одну отчаянную попытку сбросить брата. — Иди помогай, а то он столько мяса нарастил за последние месяцы. И вдобавок злющий как черт.

— Ну что ж, тряхнем стариной. — Раззадорившись, Этан ловко увернулся от двух направленных в него пинков и цепко ухватился за пояс джинсов Филиппа.

— Прошу прошения, — промолвила Сибилл, входя в мастерскую, где стояла несусветная брань. Братья пригвоздили Филиппа к деревянному полу. Она затруднялась определить, что они пытались сделать.

— Привет. — Кэм, уклонившись от кулака Филиппа, метившего ему в челюсть, широко улыбнулся гостье. — Не желаешь помочь? Мы пытаемся снять с него портки. Он хвастался, что у него красивые ноги.

— Я… гм…

— Отпусти его, Кэм. Ты ее смущаешь.

— Черт побери, Этан, будто она его ног не видела. — Однако без помощи Этана, думал Кэм, он, пожалуй, не справится. Проще отпустить, хотя от драки он получил бы больше удовольствия. — Ладно, закончим потом.

— Мои братья забыли, что они уже вышли из школьного возраста. — Филипп встал, отряхивая джинсы, и, мстя за попранное чувство собственного достоинства, добавил: — Перевозбудились на радостях от того, что мы закончили корпус.

— О! — Сибилл посмотрела на строящийся парусник и вытаращила глаза. — Так он же почти готов!

— Ну не совсем, конечно. — Этан тоже обратил взор на корпус, рисуя в воображении готовое судно. — Нужно еще сделать палубу, рубку, мостик, подпалубные помещения. Заказчик пожелал, чтобы у него был здесь целый номер люкс.

— Пусть желает, лишь бы деньги платил. — Филипп подошел к Сибилл и провел рукой по ее волосам. — Извини, что не навестил тебя вчера. Поздно приехал.

— Ничего страшного. Я же знаю, что ты очень занят. Работа, встречи с адвокатом. — Она замялась. — Вообще-то у меня для вас кое-что есть. Возможно, это сразу решит обе проблемы. Вот…

Она извлекла из сумочки конверт.

— Это заявление моей мамы. Два экземпляра, оба заверены нотариусом. Она прислала их вчера вечером. Я не хотела ничего говорить заранее. Я ознакомилась с содержанием… Думаю, это пригодится.

— Что там? — требовательно спросил Кэм у Филиппа, быстро просматривавшего аккуратно отпечатанный на двух страницах текст заявления.

— Подтверждение, что Глория дочь нашего отца. Что он не знал о ее существовании и с декабря прошлого года по март нынешнего несколько раз пытался связаться с Барбарой Гриффин. Прилагается также письмо отца, отправленное ей в январе, в котором он сообщает о Сете и о договоренности с Глорией взять ее сына под свою опеку.

— Я прочла письмо вашего отца, — сказала Сибилл. — Наверное, этого делать не следовало, но я прочитала. Если он и сердился на мою мать, в словах его гнев не отразился. Он просто желал знать правду. Сету он собирался помочь в любом случае, но хотел, чтобы мальчик унаследовал его фамилию по праву рождения. Человек, столь обеспокоенный судьбой ребенка, вряд ли пошел бы на самоубийство. Слишком много он стремился дать. Мне очень жаль.

— «Ему необходимо дать возможность и право выбора…», — начал вслух читать Этан, когда Филипп передал ему письмо, затем прокашлялся и продолжал: — «Глории, если она действительно моя дочь, я не мог предоставить ни того, ни другого, а теперь ей уже поздно что-либо предлагать. Никакая помощь не пойдет ей на пользу. Но о Сете я позабочусь. И неважно, есть в нем моя кровь или нет, он теперь однозначно мой…» Очень на него похоже. Сет должен это прочитать.

— А почему она согласилась написать заявление, Сибилл? — спросил Филипп.

— Я убедила ее, что так будет лучше для всех.

— Нет. — Он взял ее за подбородок, приподнял лицо, заставив посмотреть ему в глаза. — Уверен, ты что-то скрываешь.

— Я пообещала, что ее имя и подробности ее жизни не будут преданы широкой огласке. — Сибилл нервно дернулась и вздохнула. — И пригрозила, что напишу книгу, в которой изложу все события, если она откажется помочь.

— Ты ее шантажировала? — изумился Филипп.

— Я поставила ее перед выбором. И она его сделала.

— Для тебя это был трудный шаг.

— Но необходимый.

Теперь он обеими руками нежно сжимал ее лицо.

— Тебе пришлось нелегко, но ты совершила мужественный поступок.

— Разумный, — поправила его Сибилл, закрывая глаза. — Да, мне было тяжело. Мама с папой очень рассердились. Возможно, они не простят меня. Они умеют не прощать.

— Они не достойны тебя.

— Зато Сет достоин вас, и поэтому…

Филипп заглушил ее дальнейшие слова поцелуем.

— Ладно, освободи место. — Кэм локтем отпихнул Филиппа в сторону и взял Сибилл за плечи. — Ты умница, — сказал он и крепко поцеловал ее в губы.

— О, — только и смогла вымолвить она, заморгав от неожиданности.

— Теперь твоя очередь. — Кэм ласково подтолкнул ее к Этану.

— Мои родители гордились бы тобой. — Этан тоже поцеловал ее и, заметив, что ее глаза наполнились слезами, ободряюще потрепал по плечу.

— О нет, останови ее, — мгновенно среагировал Кэм, отправляя Сибилл назад к Филиппу. — Здесь нельзя плакать. В мастерской слезы лить запрещено.

— Кэм не выносит женских слез.

— Я вовсе не плачу.

— Все так говорят, — пробурчал Кэм, — а на самом деле… За дверь. Живо. Если кому-то захотелось поплакать, пусть плачет на улице. Таково новое правило.

Филипп усмехнулся и потянул Сибилл к выходу.

— Пойдем. Я хочу побыть с тобой наедине.

— Я не плачу. Просто я никак не ожидала, что твои братья… я не привыкла… — Она остановила себя. — Очень приятно, когда тебя ценят, выражают симпатию.

— Я тебя очень ценю. — Он привлек ее к себе. — И ты мне нравишься.

— И это очень приятно. — Ее радовало и то и другое. — Я уже разговаривала с твоим адвокатом и с Анной. Я не хочу посылать эти документы по факсу из гостиницы, поскольку пообещала не предавать широкой огласке их содержание. И адвокат, и Анна уверены, что заявление мамы ускорит решение всех проблем. Анна считает, что твое ходатайство о предоставлении постоянной опеки будет рассмотрено и удовлетворено уже на следующей неделе.

— Неужели?

— А препятствий никаких нет. Ты и твои братья — законные сыновья профессора Куинна. Сет — его внук. Его мать дала согласие в письменной форме на передачу права опеки. Дело может затянуться только в том случае, если она откажется от своего первоначального решения, но в конечном счете от этого вряд ли что изменится. Сету одиннадцать лет, а желание ребенка такого возраста обязательно учитывается. Анна намерена устроить слушание в начале следующей недели.

— Как странно. Все решается сразу одним махом. Все сразу.

— Да. — Сибилл подняла голову, наблюдая за стаей гусей в небе. Скоро грянут холода, подумала она. — Я, наверное, пройдусь до школы. Мне бы хотелось поговорить с ним, самой сообщить ему приятные новости.

— Прекрасная идея. И по времени ты все рассчитала точно.

— Я умею планировать время.

— Может, включишь в свой сегодняшний распорядок ужин с семьей Куиннов? Отпразднуем радостное событие.

— Хорошо. Я приведу его сюда.

— Великолепно. Подожди-ка. — Филипп вернулся в мастерскую, откуда уже через минуту вывел на красном поводке вертлявого Глупыша. — Ему тоже не мешает прогуляться.

— О… я…

— Он знает дорогу. Ты только держи его за поводок. — Филипп сунул ей в руку поводок и весело улыбнулся, увидев, как она выпучила глаза, когда Глупыш рывком потянул ее за собой. Сибилл затрусила за псом. — Скомандуй «К ноге!», — крикнул ей вдогонку Филипп. — Он не послушается, но поймет, что ты знаешь свое дело.

— Это не смешно, — буркнула Сибилл, неловко семеня за Глупышом. — Не спеши. К ноге! О Господи.

Глупыш не только убавил прыть, но и вовсе остановился, зарывшись носом в живую изгородь с такой решимостью, что Сибилл испугалась, как бы он не помчался сквозь кусты и ей не пришлось нестись за ним. Но пес, довольный собой, всего лишь задрал ногу.

По ее подсчетам он это делал восемь раз, пока они шли до школы.

— Что у тебя за мочевой пузырь? — недоумевала Сибилл.

Наконец они завернули за угол, и она увидела автобусы. Глупыш рвался с поводка к толпе детей, высыпавших из здания. Сибилл, с трудом сдерживая его, выискивала глазами Сета.

— Нет. Сидеть. Место. Еще, не дай Бог, укусишь кого-нибудь.

Глупыш искоса бросил на нее недоверчивый взгляд, как бы говоря: «Пожалуйста, не болтай глупостей». Тем не менее он сел и ритмично завилял хвостом, обметая ее туфли.

— Сет сейчас придет, — начала Сибилл и вскрикнула от неожиданности, потому что Глупыш, первым заметивший любимого друга, вскочил с земли и пулей помчался вперед.

— Не смей. Стой, стой, — напрасно увещевала пса Сибилл, задыхаясь от быстрого бега. Сет тоже заметил их и, издав радостный клич, кинулся навстречу своему питомцу, словно не виделся с ним сто лет.

— Эй! Привет! — Глупыш в прыжке лизнул его в лицо. Мальчик рассмеялся. — Как дела, парень? Хороший пес. Умница. — Сет наконец взглянул на Сибилл. — Привет.

— Привет. Держи. — Она сунула ему в руку поводок. — Правда, ему все равно, есть поводок или нет.

— Да, с поводком у нас проблемы.

— Не то слово. — Она выдавила улыбку, обращенную также к Дэнни и Уиллу, подбежавшим к ним вслед за Сетом. — Я думала проводить тебя до мастерской. Хотела поговорить с тобой.

— Конечно. Классно.

Не желая, чтобы Глупыш путался под ногами, Сибилл сошла с тротуара и тут же заскочила обратно, теперь уже уворачиваясь от ярко-красной спортивной машины, с визгом затормозившей у обочины. Она собралась было рявкнуть на водителя и указать ему, что он находится в школьной зоне, но тут увидела на пассажирском сиденье Глорию и, повинуясь инстинкту, быстро отвела Сета за спину.

— Так-так, — протянула Глория, глядя на них из окна машины.

— Беги за братьями, — приказала Сету Сибилл. — Немедленно.

Но он словно прирос к земле. Стоял на месте и смотрел, чувствуя, как в животе жгучими льдинками оседает страх.

— Я не поеду с ней. Не поеду. Не поеду.

— Конечно нет. — Она твердо взяла его ладонь в свою. — Дэнни, Уилл, бегите в мастерскую. Скажите Куиннам, чтобы пришли сюда как можно скорее. Быстро. Никуда не сворачивайте.

Она услышала за спиной топот удаляющихся кроссовок, но не обернулась. Ее взгляд был прикован к сестре. Та выбралась из машины.

— Привет, малыш. Соскучился по мне?

— Что тебе нужно, Глория?

— Все, что я могу получить. — Одетая в джинсы цвета красной губной помады, она подбоченилась и подмигнула сыну. — Не желаешь прокатиться, малыш? Наверстаем упущенное за время разлуки.

— Никуда я с тобой не поеду. — Ну почему он не может сдвинуться с места и убежать? В лесу он знает одно укромное местечко. Там его никто не найдет. Но до леса далеко. Потом он ощутил тепло руки Сибилл, уверенно сжимавшей его ладонь. — Я к тебе не вернусь.

— Ты сделаешь так, как я говорю. — Глаза Глории вспыхнули яростью. Она шагнула вперед. Впервые в жизни Глупыш оскалился и угрожающе зарычал. — Убери свою вонючую собаку.

— И не подумаю, — спокойно ответила Сибилл, чувствуя в себе прилив любви к Глупышу. — На твоем месте я поостереглась бы приближаться, Глория. Он может укусить. — Она взглянула на автомобиль. За рулем сидел мужчина в кожаной куртке. Он барабанил пальцами по приборной доске в такт бешеному ритму громкой музыки, звучавшей по радио. — Похоже, ты нашла свое счастье?

— Да, Пит нормальный парень. Мы едем в Калифорнию. У него там связи. А мне нужны деньги.

— Ты обратилась не по адресу.

Глория вытащила сигарету и, злобно улыбаясь сестре, закурила.

— Послушай, пацан мне не нужен, но я заберу его, чтобы получить бабки. Куинны заплатят, чтобы вернуть его. Все счастливы и довольны. Если ты попытаешься помешать мне, я позову Пита.

Глупыш зарычал громче, обнажив острые клыки. Сибилл вскинула брови.

— Что ж, зови.

— Я хочу получить то, что мне положено, черт бы тебя побрал!

— Ты всю жизнь имела больше чем достаточно.

— Черта с два! Это у тебя было все. Идеальная доченька. Дерьмо. Как же я тебя ненавижу! С детства не выношу! — Она схватила Сибилл за лацканы пиджака, приблизив к ней дышащее злобой лицо. — Хоть бы ты сдохла поскорее!

— Мне известны твои чувства. А теперь убери руки.

— Думаешь, можешь запугать меня? — Глория хохотнула, наступая на сестру. — Кишка тонка. Ты дашь мне все, что я потребую. Так было всегда, и так будет впредь. Заткни пасть своему поганому псу! — рявкнула она Сету, так как Глупыш уже заходился свирепым лаем и рвался с поводка. — Заткни его и лезь в машину, пока я…

Рука Сибилл непроизвольно взметнулась вверх. В ней заклокотал гнев, мышцы напряглись, и в следующую секунду Глория уже сидела на земле, недоуменно таращась на сестру.

— Залезай в свою поганую машину, — ровно произнесла Сибилл, даже не взглянув в сторону джипа, подкатившего к обочине. — Уезжай в Калифорнию или убирайся к чертям собачьим, куда душе угодно, но держись подальше от этого мальчика. И от меня. Не вмешивайся, — бросила она Филиппу, выскочившему вместе с братьями из джипа. — Садись в машину, Глория, и уезжай, пока я не отплатила тебе за все страдания, которые ты причинила Сету и мне лично. Поднимайся и уезжай. Иначе сюда явятся полицейские и арестуют тебя за то, что ты скрылась от правосудия после того, как была отпущена под залог, а мы присовокупим к этому обвинения в вымогательстве и жестоком обращении с ребенком.

Глория не шевелилась, и тогда Сибилл сама рывком поставила ее на ноги. Силы ей придала ярость.

— Садись в машину и уезжай. И впредь даже не пытайся подступиться к этому мальчику. Меня ты не обойдешь, Глория. Это я тебе обещаю.

— Да плевать мне на него. Мне просто нужны деньги.

— Уходи. Даю тебе полминуты. Дольше я не намерена сдерживать пса и Куиннов. Или ты хочешь помериться силами сразу со всеми нами?

— Глория, ты едешь или нет? — Водитель стряхнул с сигареты пепел в окно машины. — У меня нет времени торчать целый день в этом вонючем городишке.

— Да, еду. — Она тряхнула головой. — Что ж, бери его себе на здоровье. Мне он всегда доставлял одни неприятности. Я покорю Лос-Анджелес. А от тебя мне ничего не нужно.

— Вот и хорошо, — усмехнулась Сибилл. — От меня ты ничего и не получишь.

Глория села в машину, и красный спортивный автомобиль с визгом рванул с места.

— Как ты ей вмазала! — с благоговением в голосе произнес Сет. Он уже не дрожал, бледность сошла с его лица, а взгляд, обращенный к Сибилл, полнился благодарностью. — Просто сшибла с ног.

— Ты-то сам как?

— Да она даже не смотрела на меня. Глупыш искусал бы ее.

— Чудесный пес. — Глупыш прыгнул на нее, и она прижалась лицом к его теплой мохнатой шее. — Сказочный.

— Нет, ну как ты ей вмазала! — не унимался Сет. — Сибилл посадила ее на задницу, — радостно сообщил он братьям.

— Я видел. — Филипп положил ладонь ей на щеку. — Красивый был удар. Как ты себя чувствуешь?

— Я… прекрасно, — вдруг осознала Сибилл. Ни дрожи, ни тошноты, ни головной боли. — Я чувствую себя великолепно. — Она удивленно заморгала, потому что Сет вдруг прижался к ней, обхватив руками за пояс.

— Ты была великолепна. Она никогда сюда не вернется. Ты до смерти ее напугала.

Она с изумлением услышала свой звенящий смех и, нагнувшись, зарылась лицом в волосы Сета.

— Все складывается как надо.

— Поехали домой. — Филипп обнял ее за плечи. — Все едем домой.

— Он теперь несколько дней будет тарахтеть об этом случае, — сказал Филипп. — А то и несколько недель.

— Он уже смакует его на все лады. — С полным ощущением покоя Сибилл прогуливалась с Филиппом вдоль берега. Отважный Глупыш с Саймоном трусили следом. — Если верить его словам, я сделала из Глории отбивную, а Глупыш вылакал ее кровь.

— И тебе это доставляет удовольствие, судя по твоему тону.

— Я в жизни никого не ударила. Никогда не отстаивала свою позицию кулаками. Хотела бы сказать, что мстила ей за Сета, но, думаю, отчасти и за себя тоже. Она не вернется, Филипп. Она проиграла. Проиграла.

— Уверен, Сет больше ее не боится.

— Он дома. Здесь чудесно. — Она развернулась, окидывая взглядом аккуратный коттедж, потемневшие в сумерках деревья, последние блики солнца на воде. — В Нью-Йорке я часто буду вспоминать этот восхитительный уголок.

— В Нью-Йорке? Ты ведь еще не уезжаешь.

— Вообще-то я возвращаюсь сразу же после слушания на следующей неделе. — Она это твердо решила. Ей необходимо вернуться к прежней жизни. Задерживаться здесь бессмысленно. Оттягивая отъезд, она только больше запутается в своих чувствах.

— Подожди. Почему?

— У меня работа.

— А здесь ты разве не работаешь? — Откуда взялась паника? Кто дергает его за веревочки?

— У меня запланированы встречи с издателем, которые я отложила. Мне необходимо вернуться. Я не могу вечно жить в гостинице, а Сет теперь устроен.

— Но ты нужна ему. Он…

— Я буду приезжать. И, надеюсь, вы позволите ему иногда навещать меня. — Она все заранее продумала и теперь повернулась к нему с улыбкой. — Я обещала сводить его весной на «Янки».

Как будто все уже решено, осознал Филипп, пытаясь подавить панику. Как будто она уже уехала.

— Ты сказала ему об этом?

— Да. Я подумала, что должна его предупредить.

— А теперь ты предупреждаешь меня, да? — вспылил он. — Рада была с тобой познакомиться, парень.

— Извини, но я не совсем понимаю тебя.

— А нечего понимать. — Филипп отошел в сторону. Разве он не хотел вернуться к прежнему образу жизни? Сейчас ему представился прекрасный шанс. Пожелает ей удачи, попрощается, и конец всем осложнениям. — Я только об этом и мечтаю. Всегда мечтал.

— Прошу прощения?

— Мне больше ничего не надо. Нас обоих это вполне устраивает. — Он повернулся к ней, раздраженный, злой. — Верно?

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— У тебя своя жизнь, у меня своя. Мы просто плыли по течению и наконец приплыли. Пора вылезать на берег.

Нет, она определенно не понимает его.

— Допустим.

— Вот и хорошо. — Убедив себя, что такой исход его абсолютно устраивает, что он абсолютно спокоен и даже доволен, Филипп зашагал к Сибилл.

Красноватые лучи почти закатившегося солнца плясали в ее волосах, отражаясь в невероятно ясных глазах, оттеняя впадинку на шее над воротником ее блузки.

— Не пойдет, — услышал он свой голос и сразу почувствовал, как пересохло во рту.

— Не пойдет?

— Подожди минутку, всего одну минутку. — Он вновь отошел, на этот раз к самой воде и остановился там, глядя вниз, как человек, вознамерившийся нырнуть в глубокий колодец.

— А чем тебе не нравится Балтимор?

— Балтимор? У меня нет претензий к Балтимору.

— Там есть и музеи, и хорошие рестораны, и театр. Это самобытный, интересный город.

— Да, хороший город, — осторожно согласилась Сибилл.

— Разве ты не можешь работать там? Если нужно съездить в Нью-Йорк на встречу, сядешь на поезд или в автобус. Черт, да тут езды-то меньше четырех часов.

— Не спорю. То есть ты предлагаешь, чтобы я переселилась в Балтимор…

— Идеальный вариант. Ты по-прежнему будешь жить в большом городе и в любое время сможешь видеться с Сетом.

И с тобой, подумала Сибилл, рисуя в воображении заманчивую картину. Но она покачала головой. Ее это погубит, омрачит то короткое счастье, которое она узнала с ним. Она вновь потеряет себя, свое новое «я», которое недавно в себе открыла.

— Это непродуктивно, Филипп.

— Еще как продуктивно! — Он развернулся, зашагал к ней. — Абсолютно продуктивно. Непродуктивно уезжать в Нью-Йорк, в такую даль. Нет, так не пойдет, Сибилл. Не пойдет.

— Я не желаю это обсуждать.

— А мне, думаешь, легко? — взорвался он. — Я вынужден остаться здесь. У меня обязательства, обязанности, не говоря уже о корнях. У меня нет выбора. Почему ты не хочешь уступить?

— Не понимаю.

— Ну что тут объяснять? Проклятье! — Он взял ее за плечи, нетерпеливо встряхнул. — Сама не можешь сообразить, да? Я люблю тебя. Как я могу тебя отпустить? Ты должна остаться. Черт с ней с твоей жизнью, с моей. С твоей семьей и с моей. Я хочу, чтобы у нас была совместная жизнь. Я хочу, чтобы у нас с тобой была наша семья.

Она смотрела на него, оглушенная звоном крови в ушах.

— Что-что?

— Что слышала.

— Ты сказал… сказал, что любишь меня? Ты это серьезно?

— Нет, пошутил.

— Я… я уже сегодня испытала силу своего кулака. Могу повторить. — Сейчас я способна на все, думала Сибилл. Абсолютно на все. И неважно, что его пальцы впиваются ей в плечи, глаза пылают яростью, а лицо пугающе страшное, как у человека, который способен на убийство. Она найдет к нему подход. Справится с любыми трудностями.

— Если ты не шутишь, — заговорила Сибилл с восхитительным хладнокровием в голосе, — я хотела бы еще раз услышать твое признание. Я впервые слышу признание в любви.

— Я люблю тебя. — Успокаиваясь, он тронул губами ее лоб. — Я желаю тебя. — Он поцеловал ее в висок, потом в другой. — Мне необходимо, чтобы ты была со мной. — Он прижался к ее губам. — Дай мне время, и я докажу, что мы созданы друг для друга.

— Не надо ничего доказывать. Я знаю, что мы созданы друг для друга. Я хочу быть с тобой. — Она судорожно вздохнула, сопротивляясь желанию закрыть глаза. Она должна видеть его лицо, чтобы на всю жизнь запомнить, каким оно было в это мгновение. — Я люблю тебя, но боялась тебе в этом признаться. Не знаю почему. А теперь, пожалуй, мне ничего не страшно. Ты намерен предложить мне руку и сердце?

— Как раз думал, как бы это лучше сказать. — Поддавшись порыву, он стянул простую белую ленту с ее волос и швырнул через плечо. Псы с громким радостным лаем бросились ловить ее. — Я был убежден, что всю жизнь проживу холостяком, так как считал, что нет на свете такой женщины, с которой я решился бы связать свою судьбу. Я ошибался. Такая женщина есть. И я нашел ее. Выходи за меня замуж, Сибилл.

— Я была убеждена, что всю жизнь проведу в одиночестве, потому что нет на свете такого мужчины, который нуждался бы во мне, желал меня или которого пожелала бы я. Я ошибалась. Я нашла тебя. Женись на мне, Филипп. И побыстрей.

— Следующая суббота тебя устраивает?

— О! — Ее захлестнула волна невыразимого счастья. — Вполне! — радостно воскликнула она, бросаясь ему в объятия.

Он закружился вместе с ней, и на мгновение, всего лишь на долю секунды, ему почудилось, будто он видит на причале две фигуры — седовласого мужчину с сияющими синими глазами и женщину с веснушчатым лицом и непокорными огненными волосами, развевающимися на вечернем ветру. Они стояли, держась за руки. Постояли и исчезли.

— Вот теперь верю, — пробормотал Филипп, сжимая в объятиях Сибилл. — Мы получили благословение.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.