Он никогда не задумывался над тем, что это значит, когда говорят: мертвые нас переживут. На минутку он откинул голову назад. Пока его глаза еще закрыты, он снова видит себя, как стоит перед заклинившейся дверью на чердак и прислушивается к глухо доносящемуся через деревянные перегородки писку. Еще во время его приезда в субботу ему бросилось в глаза, что в окне с западной стороны дома под самой крышей нет стекла. Там постоянно влетают и вылетают голуби. Поколебавшись немного, он надавил плечом на чердачную дверь — при попытке открыть ее она каждый раз поддавалась на несколько сантиметров. Писк и шум крыльев при этом усиливались. После короткого и оглушительного взвизга петель, вызвавшего на чердаке полный переполох, дверь открылась настолько, что Филипп смог просунуть в щель голову. И хотя освещение оставляло желать лучшего, он с первого взгляда оценил весь ужас ситуации. Десятки голубей, годами вившие здесь гнезда, покрыли пол толстым слоем дерьма, где по щиколотку, а где по колено, с лихвой завалив весь чердак пометом и птичьими костями, а в придачу еще дохлые мыши, личинки-паразиты, возбудители болезней (туберкулезные палочки? сальмонелла?). Он тотчас убрал голову, с грохотом захлопнув за собой дверь, неоднократно убедившись, что запоры прочно сели на место.

Еще полусонная, она замечает, как тает темнота и одновременно набирает силу свет, проникающий в большую комнату, забитую темной мебелью. Неплохо было бы обзавестись какой-нибудь автоматикой, чтобы, не вставая с кровати, открывать окно: долой этот спертый воздух, смесь дыхания, запаха матраца из конского волоса и напрочь сгоревшего молока. Три дня назад, пока она была на экскурсии в Калькванге, ее муж целых восемь часов кипятил пол-литра молока. Когда Альма вернулась домой, а на плите и в кастрюле вместо молока только спекшиеся черные сгустки, она сразу догадалась, что, даже если не считать всех усилий и времени, затраченных на оттирание плиты с помощью чистящих средств и мочалки из проволоки (кастрюля тут же была отправлена на помойку), запах не уйдет так быстро из недавно покрашенного дома. Сегодня она, возможно, уже перестанет ощущать его. Потому что привыкла. Но любой, кто переступает порог, сразу начинает воротить нос от этой типично старческой вони. Это вызывает у нее опасение. Ладно, возможно, она пессимистка, возможно, слишком чувствительна, потому что все эти штучки наводят ее на мысль, что однажды дальше так продолжаться уже не сможет. Щипчики для ногтей в холодильнике, грязная майка, которую Рихард не снял, надев поверх чистую. Пицца в духовке прямо в пластиковой упаковке. В общем-то все это безобидные мелочи. Но ее это все же пугает, кажется ей ужасным, поскольку можно предположить, что со временем станет еще хуже. Однажды Рихард возьмет и спросит, а что, Волк и семеро козлят — это история про то, как убивали детей? Подобные перлы отчебучивал в конце жизни его отец. Принялся вдруг, как довелось как-то раз услышать Альме во время посещения дома престарелых, кукарекать и что-то говорить по-петушиному, передразнивая петуха в телевизоре. Подожди, все еще впереди. Пока до этого еще не дошло. В беспокойстве она ворочается в постели. После бесконечных попыток найти удобное положение она остается в той же позе, полулежа на животе, правая рука согнута в локте и лежит на затылке, левая — поперек груди, пальцы на шее и правом ухе, одеяло зажато промеж ног, чтобы ляжки не касались друг друга. Голова Альмы свесилась до полщеки с кровати, чтобы лицо обдувал свежий воздух, идущий снизу. Еще несколько минут. Подождать.

Так.

День свадьбы Ингрид, ее дочери, и одновременно день смерти ее матери. Лишь когда Альма увидела во время похорон выжженные на временном деревянном кресте даты рождения и смерти, она поняла, что мать прожила почти сто лет. Сто лет. Это не так-то просто осознать, и надо этим проникнуться. Мать Альмы, будучи ребенком, наблюдала, как ее отец, Альмин дедушка, возился со стеклянным газовым фонарем, стараясь прибавить света. Сегодня трудно себе такое даже представить. Она играла в Вене на берегу реки, там, где сейчас проходит линия метро, а на работу ходила недалеко от Карлсплац через мост Елизаветы, украшенный статуями, которые стоят сейчас в Ратуше, в одном из ее внутренних двориков с аркадами. Иногда она рассказывала про швейную машинку с ножным приводом, на которой ей, девочке, давали поучиться шить. Тогда это было почти чудо техники. Она до гроба с гордостью показывала всем сшитую на этой машинке нижнюю юбку, и это во времена, когда люди уже сбросили атомные бомбы и увидели Землю из космоса.

— Грустно, — тихо вздыхает Альма, как будто недостаточно просто подумать так.

Альма сама видела, как приходил мусорщик. Он звонил в большой медный колокольчик, и ее мать бежала вниз с вонючим помойным ведром и жаловала мусорщику, чтобы умилостивить этого примитивного человека, две сигареты только за то, чтобы он аккуратно подал ей помойное ведро с кузова своей машины вниз, а не шваркал его, как обычно, об землю. Бамц! С тех пор семь десятилетий осталось позади, а лучше сказать — утекло, потому что осталось позади звучит так, будто можно пойти и поднять. В этом году Альме исполнится семьдесят пять, а потом Рихард отметит свой восемьдесят второй день рождения. Она знает, это можно истолковать по-разному, и многие были бы счастливы дожить до такого возраста. Но если тебе уже удалось это сделать, разменять, так сказать, восьмой десяток, о котором другие только мечтают, то мысли о тех, кому это удалось в меньшей степени, являются слабым утешением, потому что собственная жизнь не становится от этого легче.

С тех пор, как у Рихарда перестала соображать голова, стало заметно, что и тело приходит в упадок. Его забывчивость имеет даже некоторый шарм по сравнению с другими, более неприятными проявлениями старости, уже давно ставшими заметными и превратившимися в нечто уродливое и безобразное. Шаркающая походка на подкашивающихся ногах, каждый шаг требует особого внимания, напряжения глаз, словно с минуты на минуту все может оборваться. Смерть для Рихарда не является больше далекой точкой в конце пути, к которой так или иначе все приближаются, а угрозой, исходящей из непосредственной близости, и с этим приходится считаться, когда строишь планы на какое-то обозримое будущее. Рихард, если он, конечно, не забывает обо всем тут же (как случается со многими другими вещами), обладает теперь новым ощущением времени касательно того, что ожидает его в будущем. Для подсчета лет, сколько еще осталось, сгодился детский принцип: что нельзя сосчитать по пальцам одной руки, является величиной неопределенной, а следовательно, не стоит о нем и задумываться. Раз, два, три, четыре, пять — если все в порядке, а если так не получается, то отсчет пойдет в обратном направлении: пять, четыре, три… Ну а там уж недолго осталось.

Альма догадывается, что Рихард мыслит именно такими категориями. И хотя он упорно избегает говорить на эту тему, она прекрасно знает, что оставшаяся Рихарду часть пути, независимо от ее продолжительности и качества, позволяет ему радоваться жизни — и это, пожалуй, одна из причин, почему ему не хочется вставать утром. Его редко встретишь до десяти. Альма с удовольствием узнала бы, на что Рихард тратит столько времени в своей комнате, посещают ли его те же мысли, что и ее. Но скорее всего, сил у него хватает только на то, чтобы лежать и пялиться в потолок, страстно желая, чтобы все в один прекрасный момент опять стало как прежде и возвратилось на свои места. Если я буду твердо в это верить, все так и будет. Альма, которая никогда не была соней, предпочитает вставать рано. Ей нравится, когда в течение четырех часов она находится в саду и в доме одна. В окружении звуков, запахов, воспоминаний — о тех годах, когда она ходила в начальную школу, где даже самым маленьким читали классиков: люди проходят мимо друг друга, и ни один не видит боли другого[5]. Или что-то в этом духе. По утрам ей приходят на ум подобного рода вещи. Эти мысли на утренней зорьке уносят ее далеко-далеко. Гораздо дальше, чем мысли по вечерам, так она считает. Она должна признать, что это одна из причин, почему она не помогает Рихарду встать утром с постели, как бы подло ей это иногда ни казалось.

Она садится, высовывает из-под одеяла ноги. Ухватившись обеими руками за край кровати, она сидит, скрючившись и втянув голову в плечи, уставив взгляд в колени, на которых натянулась ночная рубашка в меленький голубенький цветочек. Через какое-то время, откинув с лица седые волосы, она берет с кресла халат, набрасывает его на себя и идет к окну, открывает его. Две птицы летят, опережая день, на запад по затянутому дымкой небу. Альма следит за ними взглядом. Потом опускает глаза вниз, на сад, на домик с ульями, где через час примется за работу. По прогнозу обещали улучшение погоды на всех фронтах. День постепенно набирает силу. Потемневшие на солнце, местами почти черные доски домика вобрали в себя всю черноту ночи. Но светло-бирюзовые ставни рядом с дверью да лишайник на черепице уже светятся в предрассветных лучах, застрявших в верхушках деревьев. И снова взгляд на ульи, на топорной работы домик, замерший на одном месте под шорох раскидистых веток и напоминающий сбоку своим видом число «пи», такой же иррациональный, как и само это число. Альма все время думает об этом маленьком домике, где живет шесть пчелиных семей и где каждый день есть для нее работа на недели и месяцы вперед, что уже само по себе удивительно.

Вчера в газете для пчеловодов новейшие рекомендации по предотвращению роения пчел:

Если запечатанные ячейки пчелиных маток в поврежденных ульях уже вскрылись, то толку от них будет мало. В дальнейшем же рекомендуется прибегать к силовым методам. Например, убивать матку. Или запирать старых маток в самих ульях, навешивать на леток заградительную сетку. Всяческие советы, давным-давно известные каждому пчеловоду, но никогда не упоминавшиеся раньше, когда Альма еще только училась пчеловодству. В то время у Альмы пчелы не роились годами, а это означает, что встречаются такие пчелы, у которых потребность в роении заторможена, отсутствует предрасположенность к этому.

Этих пчел Альма с удовольствием вернула бы сейчас назад.

Она стоит в ванной комнате и чистит зубы, моет руки и лицо холодной водой, причесывается. Глядя по утрам на бесцветность своих губ, она думает, что работа с пчелами не убила в ней желания ощущать себя молодой женщиной. Но когда она смотрит на свое отражение в зеркале, то внутренне все-таки вешает немного голову: ничто не может скрасить ее удивление, что сквозь эти морщины и складки уже невозможно разглядеть ту молодую женщину, какой Альма была когда-то. Хотя на фотографиях, пожалуй, — да, очень все интересно. Когда она раскладывает фотографии в ряд, они производят впечатление документальной записи определенного периода ее жизни. Пять часов вечера: цок, цок, цок. А в зеркале? Ничего похожего. А что же в зеркале? Это что — я? А кто же? Конечно, я. Да, да, да. Посмотри-ка получше. Ну, хорошо, хорошо: с зеркалом не поспоришь. И тогда ею овладевает грустное чувство, будто ее в чем-то обманули, в том, например, какая она когда-то была и какой теперь, стоит вот и не может себя найти. Любопытно, что эти мысли никак не выходят из головы. Если спросить ее, то она предпочла бы, чтобы в жизни наступила такая фаза, когда ты наконец смиряешься с этим и перестаешь искать отговорки для произошедших изменений якобы временного характера. Макияж уже не вернет стабильность и не приукрасит правду, придаст только силы на борьбу с привыканием к неизбежности старения, о чем каждый раз напоминает утренний страх. Несколько лет назад Рихард сделал замечание, которое не случайно застряло в памяти Альмы: для того, чтобы чувствовать себя счастливым, надо воспринимать все вещи вокруг в розовом свете, даже если на самом деле это не так, и со временем эта способность не только не утратится, а постепенно превратится в привычку.

Вот как просто.

Ей так хочется вернуть назад те моменты, когда она восхищалась Рихардом. Но многие из них уже никогда не вернутся. В последнее время один удар следует за другим. Зачастую даже трудно поверить, что этот человек, с которым она живет под одной крышей, тот самый, который в юности поразил ее своим умом. Римский патриций называли его коллеги. Тогда жизнь казалась бесконечно долгой. Они радовались будущему и ждали. Но что конкретно? Чего они ожидали? Теперь она и сама не знает. А что сейчас? Часто кажется, да так оно, собственно, и есть, что ничего этого и не было.

В начале прошлой недели, когда Альма готовила сливочный штрудель (Рихард привык со временем есть все такое сладкое, что уже забыл вкус кислого), он пришел к ней на кухню и пожаловался, что у него сломалась вставная челюсть.

— Покажи-ка, — сказала она.

Рихард подчинился, снял верхний протез и протянул ей.

Из-за гнилого коренного зуба Рихард не смог в свое время принять участие в праздновании по поводу подписания в 1955 году Государственного договора о независимости Австрии[6]. Он отсутствует на всех официальных фотографиях и в кадрах кинохроники. От скрежета зубов в досаде на это оптическое отсутствие, отнявшее у него долю его участия в этом историческом событии, а также оттого, что после удаления больного зуба начали гнить соседние, Рихард принял решение, что от несправедливостей подобного рода в будущем его оградят протезы. И хотя Альма во многих отношениях (собственно, во всех) считала такую реакцию полной глупостью, ей не удалось отговорить мужа от однажды принятого решения. За один прием у врача, продолжавшийся далеко за полночь, Рихарду выдрали все зубы, пустоты зияли вверху и внизу. По слухам, несмотря на боль от экзекуции, он без конца засыпал от анестезии. Ассистентка доктора Адамеца все время пыталась разбудить господина министра, брызгая ему в лицо водой из пульверизатора, как это делают во время мытья окон. Рассказывали, помогало ненадолго. Но самым комичным, если в этом вообще было что-то комичное (тогда, не сейчас, сегодня уже многое кажется комичным), стало то, что сразу после приема Рихарду выписали непомерно большой счет. Его храп в ординаторской доктора Адамеца отозвался эхом на страницах газет, где потребность министра во сне (понятие полное бессилие больше подошло бы для данной ситуации) связали с самоотверженным служением родине. Во время торжественной речи по случаю выхода Рихарда на пенсию его зубы даже сравнили с печенкой министра иностранных дел Леопольда Фигля, испортившего ее себе на переговорах с русскими. Определенная доля иронии, конечно, здесь присутствовала, так, по крайней мере, считала Альма.

— Это все старье, — ругался Рихард на прошлой неделе. Похоже, он был изрядно раздражен.

— Ну успокойся же, — сказала Альма. Она осторожно вертела в руках протез верхней челюсти.

Это были те самые зубы пятидесятых годов, дорогие, как целый мопед, австрийская ручная работа с использованием тогда еще совсем новых советских космических технологий. Но и это чужеземное изобретение все-таки тоже не было рассчитано на века, и с середины семидесятых Альма предпринимала всякие робкие и не очень попытки уговорить Рихарда сделать новые протезы. Но он оставался глух к ее словам. При этом ему приходилось иногда довольно туго, временами он срывался и заявлял, что челюсти плохо подогнаны и прикус нарушен. Он частенько носил их не во рту, а в кармане брюк, то и дело садился на них, но, к сожалению, им ничего не делалось.

И когда он заявился с ними на этот раз, Альма понадеялась, что эпоха зубов периода Государственного договора наконец-то закончилась. Но не тут-то было. Тщательный осмотр показал, что заподозренные Рихардом трещины были не чем иным, как выпуклым рельефом его собственного нёба.

— Ни о какой поломке и речи нет. Подызносились и плохо вычищены, вот и все.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Рихард. В глазах выражение несказанного удивления и уже ставшего привычным недоверия, словно, сквозь тернии и волчцы продираясь, он пытается понять, что замышляет против него Альма.

— Можешь радоваться. Что касается техники протезирования, то и через тридцать лет твои зубы по-прежнему безупречны. Можно только мечтать о том, чтобы хоть вполовину оказаться такими бессмертными.

— Что за глупости! Мне кажется, мечтать можно только о том, чтобы они прослужили еще хотя бы пару лет.

Альма попыталась внятно объяснить ему в двух словах про все так называемые трещины и налеты, образовавшиеся на них, все эти коричневые отложения любых оттенков, которые спереди выглядят как коррозийные пятна, а сзади как налипшие на коренные зубы склеившиеся массы. Свое отвращение она постаралась скрыть. Тем не менее высказанные ею суждения вызвали его сочувственные взгляды, пренебрежительные взмахи рукой и покровительственные реплики, сводящиеся к тому, что у нее в голове вообще уже ничего не осталось.

Это его идея-фикс. Все, что она говорит, в конечном счете оказывается смехотворным, банальным или абсолютной глупостью. «Ты в этом ничего не понимаешь», — слышит она, как правило. Да еще эта надменная важность министра, у которого семь пядей во лбу. Вечно одно и то же. Сколько еще можно! Она больше не реагирует на это, поскольку каждое ее возражение неизбежно натыкается на стандартный аргумент, что она (Альма) страдает манией преследования. Ну что с этим поделаешь? Да и смысла возражать нет. Со временем свыкаешься с этой ролью. Она ограничивается тем, что уговаривает себя, будто подобное поведение Рихарда — специфика мужчин, родившихся еще до Первой мировой войны, конечно, оно характерно не только для них, но для них особенно. Это было связано с тем, чему учили тогдашних мальчиков в так называемых хороших домах и школах: женщины должны вести домашнее хозяйство, проявлять иногда активность в постели (но не слишком часто и не утомительно), а чтобы рожать и воспитывать детей, интеллигентность не нужна, поскольку необходимая тонкость ума и смекалка вкладывается в них благодаря эпизодическим общениям с главой семейства. Или благодаря передаче его мыслей на расстоянии, потому что отцу разговаривать с детьми некогда. Что же касается принятия решений, ведения финансовых дел и всего того, что связано с техникой, женщина должна помалкивать, да-да, жить с кляпом во рту. То, что Альма излишне часто следовала этим правилам и тем самым совершила не одну ошибку, она заметила, когда было уже поздно. В первый раз в 1938 году, вскоре после аншлюса[7], когда Рихард по только ему одному известным причинам передал магазин белья ее матери торговой сети и распорядился в Регистрационной палате вычеркнуть фамилию Артхофер, хотя в то же самое время было подано множество прошений на приобретение еврейских магазинов и началась борьба за передел собственности и захват более выгодных позиций в государстве и обществе. Альма не очень верила, что Рихард не хочет примкнуть ни к новым властям, ни к немецким магнатам чулочной промышленности рейха. Но она так и не докопалась до сути. Что же все-таки за всем этим стояло? Какое-то выражение скрытого и затяжного упрямства, длившегося, ни больше ни меньше, почти целых десять лет и сыгравшего в итоге Рихарду на руку. Лучше поздно, чем никогда. Рихард никогда ни перед кем не отчитывался, что касалось его работы, за все это время вплоть до 1945 года. Головной болью были только интересы Альмы, хотя продажа магазина белья была частично компенсирована практически одновременной покупкой пасеки доктора Лёви, и пчеловодство стало новым занятием для супруги, притом без особых общественных амбиций и к тому же в собственном саду.

— Эти зубы сломались, жаль, конечно, но они свое отработали, — сказал Рихард с важной миной на лице.

— Еще нет. Но как хочешь, можешь завещать их церкви, пустить, так сказать, на благотворительные цели.

— Твои насмешки — это как раз то, чего мне сейчас так не хватает. Давай назад. Я сам о них позабочусь.

— Тогда зачем ты пришел ко мне, если мое мнение тебя не интересует?

— Потому что в данных обстоятельствах мне нужны не добрые советы, а помощь. Меня надо записать к зубному врачу.

— Он тебе тоже не скажет ничего другого. Нет там никаких трещин. Покажи, где ты их нашел?

— Да уж нашел!

Рихард вытянул вперед ладонь, в то время как другую все время держал перед отвисшим, как у карпа, ртом.

— Дай сюда, ты ничего в этом не смыслишь.

Альму даже тронуло, когда она увидела, как Рихард стоит и его одолевают искренние сомнения: ну кто же, кроме жены, может помочь ему в решении его проблем? Но, поскольку он обошелся с ней грубо и бесцеремонно, у нее мало было причин оставаться с ним любезной. Пусть возьмет себя в руки. Но одновременно с этим она подумала: какой же он несчастный и никогда уже не сможет смотреть на мир такими глазами, как она. Время понимания для него прошло, вместо этого появилась неуверенность и, что еще хуже, злость из-за этого. Альма давно подметила, что в ситуациях, когда Рихард вынужден показать свою слабость или, как минимум, не может привести весомый аргумент, очень скоро доходит до того, что он втайне сжимает кулаки. Она вспомнила, как самые первые открытки, посланные Петером Ингрид, были написаны азбукой Морзе, что было похоже на арабский, такое же нагромождение точек и черточек — короткая, длинная, короткая, короткая, короткая, длинная, короткая, короткая, длинная, короткая, длинная, длинная, длинная, короткая. Много текста там не было, больше приветы оттуда и оттуда и про погоду, но все это выглядело гораздо веселее, чем просто привет издалека и про то, какая там погода.

(И это в стране, в которой приветствия на открытках, содержащие не более пяти слов, десятилетиями поощряются льготами на почтовые расходы, как будто слова добавляют почтальонам лишний вес и потому надо быть заинтересованными в гражданах, которые ради экономии пары шиллингов отказываются писать больше, чем только мама, у меня все хорошо!)

Увидев эти таинственные для него знаки, Рихард подумал бог знает что: тот, кому в голову пришла подобная идея, может додуматься и до чего-либо другого. Факт. Тайны. Дурацкие приколы и шутки. И что такому типу надо? Еще до того, как Петер объявился собственной персоной, его авторитет уже упал в глазах Рихарда. И Ингрид, вся в отца, тоже уперлась и встала в позу. Все, что последовало за этим, была одна нервотрепка.

Альма вложила протез в протянутую руку. И пока он поспешно и наполовину со скепсисом засовывал его себе в рот, громко стуча зубами, она махнула рукой и спокойно произнесла:

— Пусть будет по-твоему. Я позвоню доктору Венцелю.

Больше она ничего не сказала, безо всякой злобы посмотрела на Рихарда и тщательно вымыла руки маленьким кусочком пахнущего лимоном рыжего мыла. Она подумала о желтых кувшинках, плавающих в вазе с зубными протезами, — идея романа, который она читала на Пасху, очень мило, правда-правда, очень даже мило. Там была ваза с зубными протезами и водой, заросшей водными растениями. Уже при чтении она думала о Рихарде и сейчас, моя руки, увидела вдруг перед собой на мгновение те слизистые водоросли, поросшие мхом ракушки и медленно оседающие экскременты рыб. Она затрясла головой. Брр! Так все оно и было. После недолгого раздумья она признала случившееся извиняющим обстоятельством для Рихарда, потому что он, с одной стороны, понятия не имел, что протезы надо чистить, а с другой — потому что после подобных разговоров ей казалось, что у нее самой свихнулись мозги.

— Могу я рассчитывать на врача? — спросил Рихард.

Альма кивнула, в нерешительности она вытерла руки кухонным полотенцем и, прежде чем опять заняться обедом, посмотрела Рихарду вслед. В своей обычной манере он зашаркал заплетающимися ногами из кухни вон. Ей казалось, что он доволен результатом их завершившегося спора, получив своего рода моральное удовлетворение. Ну что ж, пусть! Но только он даже не обратил внимания, что вместо стоматолога она назвала ему фамилию домашнего врача.

На следующий день в половине десятого Рихард еще не встал с постели. Стуком в дверь Альма напомнила ему о приходе врача, на что он ответил, что не испытывает симпатии к врачам, особенно к тем, которые могут лишь подтвердить, что его уже давно пора сдавать на металлолом. На повторный вопрос Альмы он буркнул, что не хочет вставать с постели, потому что неважно себя чувствует. О подробностях своего плохого самочувствия он не стал распространяться и не захотел встать и открыть дверь.

Это уже не в первый раз, когда Рихард из-за внезапно нахлынувшего на него приступа слабоволия меняет свои планы, прибегая к сомнительным доводам. Но поскольку Рихард запирается уже несколько лет, Альма испугалась. Она подумала: может, он действительно серьезно болен, только относится к этому с пренебрежением, потому что болезнь для такого мужчины, как он, не что иное, как тяжело переносимый позор, сравнимый разве что с преднамеренной порчей чужого имущества. Однако по его тону она поняла, что настроение у него на удивление отнюдь не такое уж дурное. Это показалось ей еще одним плохим признаком. Так что было правильно, что она позвонила доктору Венцелю и попросила его зайти.

Доктор Венцель пришел на двадцать минут позже, один раз основательно постучал Рихарду в дверь и, выдержав паузу, громким голосом назвал свое имя и профессию, что возымело действие. Рихард услужливо (поспешно и дисциплинированно) открыл дверь и сказал:

— Большое спасибо, что вы пришли.

Он был в шлафроке нараспашку и выглядел изнуренным. На пижаме большие пятна пота, словно сон и сидение в комнате были для него напряженной работой. У Альмы защемило сердце, когда она увидела его таким измученным и обессиленным. У него в самом деле был вид полной развалины. Плачевная картина. Поэтому она, чтобы не усугублять его положение, скрылась из виду.

Доктор Венцель долго пробыл у Рихарда. Беседа продолжалась добрых пятнадцать минут. За это время Альма успела починить свой плащ — на левом рукаве разошелся шов. Когда доктор Венцель спустился вниз, он сообщил, что важнейшим результатом беседы явилось одно доверительное высказывание: Рихард сломал себе голову, раздумывая, где достать денег. Значит, он просто не соображает, что достаточно всего лишь дойти до банка и снять со счета столько, сколько необходимо.

Доктор Венцель сказал:

— Это очень прискорбно. Конечно, для всех наступает такой момент, когда силы покидают человека. Не хочется верить в это. Но ведь Рихард хотя и в отставке, а все-таки министр.

— Забудьте про это! Последнее «прости!», как говорили семеро швабов[8]. До свидания, ба-ба![9] Так было, когда он уезжал в командировку: До свидания, Рихард. До свидания, Альма, ба-ба.

Доктор Венцель пояснил, что Рихард прекрасно понимает, насколько сильно в настоящий момент загнан умственно в угол (подлинные его слова). Рихард находится в темной зоне сознания между фактическим состоянием, которое он по понятным причинам отвергает, и работоспособностью прошлых лет, о которой вспоминает в критические моменты, имея собственное представление о том времени, но из этого не следует, что он знает, как добиться улучшения ситуации. Теоретически он понимает свои прежние возможности, отчего сегодняшние дефекты в его умственной деятельности еще сильнее отягощают его психику. По-видимому, именно поэтому ему хочется в первую очередь говорить о славном прошлом, а о сегодняшних временах только как бы между прочим, при этом со злобой и ожесточением.

— Вам сейчас лучше всего запастись нечеловеческим терпением, стать, что называется, толстокожей, — посоветовал доктор Венцель.

— Легко сказать, но долго так не продержаться. Со временем это здорово надоедает.

— Не стоит принимать все так близко к сердцу.

— Ну, ладно, посмотрим. В любом случае я постараюсь.

Доктор Венцель распрощался. Не успел он уйти, как вниз спустился Рихард, одетый на выход: два пиджака, один поверх другого. Пиджаки прекрасно подходили друг к другу по цвету и делали Рихарда в плечах очень даже импозантным. Он созвонился с фрау Цирер, своей многолетней секретаршей, и спросил, когда можно зайти к ней.

— Замечательно! Тогда я буду у вас примерно через час.

Альма, ожидавшая чего угодно, стала опасаться, что Рихард попросит фрау Цирер сходить с ним в банк. Поэтому она спросила:

— Куда ты собрался?

— Нанести визит.

— Но для этого необязательно надевать два пиджака.

После некоторых препирательств ей удалось уговорить его снять один пиджак. Тогда он ворчливо сказал:

— Поскольку ты задержала меня, мне придется взять машину.

— Пожалуйста, не забудь, что на твоей карточке по уплате дорожного налога нет марок за этот и предыдущий месяц.

Он сделал большие глаза.

— На твоей налоговой карточке нет пошлинных марок! — повторила Альма.

— У меня создается впечатление, ты все это специально выдумываешь для того, чтобы позлить меня. А у меня сейчас как раз туго с деньгами.

Она показала ему свою карточку.

— Такую же надо иметь и для твоей машины.

До него опять не дошло, и, когда Рихард с удвоенной энергией повторил, что все делается для того, чтобы только вывести его из себя, Альма оставила эту тему, вспомнив дельный совет доктора Венцеля, данный ей несколько минут назад, — она не должна принимать все близко к сердцу. Ну, пусть. Вот он, закат жизни. Она сказала самой себе: мне нужно постепенно научиться думать совсем по-другому. Пожалуй, я лучше пошлю вслед за ним патрульную машину. Он ведь сам признает, что больше не может держать правильную дистанцию. Кроме того, я несколько недель назад сама видела, как он, доедая салат, все пытался подцепить вилкой нарисованные на тарелке листочки. И лишь только после третьей или четвертой попытки до него дошло, что тарелка пуста.

Так что Альма предоставила Рихарду свободу действий и сделала вид, что его уход ее нисколько не беспокоит.

— Где моя шляпа? — спросил он.

— На крючке на вешалке, — сказала она снисходительно.

И чуть позже добавила более доброжелательно:

— Береги себя.

Но пока машина еще только выезжала из ворот, она позвонила в полицию с просьбой отобрать у Рихарда права. Потом звонок в палату парламента, где ей сказали, что фрау Цирер сегодня выходная. Она попробовала позвонить ей домой. Ей повезло. Альма сказала, что, прежде чем она выскажет свою просьбу, она должна кое о чем рассказать, например о том, что Рихард повсюду утверждает, будто она (Альма) называет его убийцей. И о том, что перед уходом он надел на себя два пиджака, объясняя это тем, что ему больше нечего надеть. Наконец она подошла к главному и попросила фрау Цирер избавить ее от унижения, если Рихард попросит сопровождать его в банк.

— Вы хотите этим сказать, что господин министр тронулся?

— Я не произносила этого слова.

— Да, не произнесли, но вы так расписали мне господина министра, что иначе как тронулся это назвать нельзя. А когда я видела его в последний раз, в нем и намека не было на такое состояние, о котором вы рассказываете. Вы не всегда правы, госпожа доктор Штерк. Еще несколько лет назад я была шокирована, когда вы сказали господину советнику коммерции Лонарделли, что ваш муж не соображает, что говорит.

Фрау Цирер еще целую минуту читала ей наставления, полные упреков, так что Альма оторопела и даже утратила дар речи. А когда дело дошло до Ингрид — Альма якобы нарушила в свое время тайну переписки, прочтя письмо Рихарда Петеру, — она положила трубку. Альма считала, что не должна позволять, чтобы ей предъявляли подобные обвинения. В конце концов фрау Цирер (следует полагать) она сама увидит провалы памяти у Рихарда. Они настолько очевидны, что не заметить их невозможно. Или все же? Нет. Альма покачала головой, пораженная ненавистью к себе и передергиванием фактов. Но она не жалела о разговоре. К тому же убедилась, насколько правильным было суждение Рихарда, вызвавшее у нее в свое время больше удивления, чем понимания: собственные ошибки не прощают тем, кого ты обидел.

Точно: Рихард не может ей простить, что никогда не был с ней откровенен, и сейчас мучительно пытается скрыть от нее свою забывчивость. Фрау Цирер не прощает ей того, что со злобным и вероломным важничаньем всегда пренебрегала доверием Альмы. А сестра Рихарда Неси не прощает ей того, что она (Неси) пытается получить обманным путем наследство и постоянно грабит Рихарда, снимая с его счета деньги в пользу своих детей, хотя давно уже не секрет, что она обманула Рихарда, назвав ему заниженную сумму своей вдовьей пенсии.

Ну что тут еще можно сказать?

Вывод один, видит Бог: добром тут и не пахнет.

Вся первая половина дня у Филиппа просто не клеится.

Положив руки на колени, он сидит на крыльце, откуда ему виден и выезд на дорогу, и траектория полета голубей, возвращающихся из города. Он ест шоколадные конфеты с начинкой, пропитанной шампанским, подаренные его бабушке на ее последний, девяносто третий день рождения. Между делом он читает, не заостряя внимания и как бы пробуя текст на вкус, сначала Zoo, или Письма не о любви[16], а потом Станиславиков. А если точнее: Старый, молодой и маленький Станислаус[17] — книжка, которую Филипп очень любил в детстве и сейчас понятия не имеет, каким образом она попала к его бабушке. Лучше я почитаю Станиславиков, говорит он сам себе. Или сам напишу книгу: Блеск и нищета Станиславиков.

Рихард в Нижней Австрии, он едет по лесистой местности и направленным светом фар нащупывает то пропадающую, то надвигающуюся на него кромку дороги, маневрируя на каждом перекрестке по разбитой проезжей части. Ему хотелось бы знать, куда подевались все указатели, и кто перевернул те немногие, что остались, и зачем платить налоги, если на дорожную разметку нельзя положиться, и станет ли все при новой власти лучше — и дороги шире, и луна светлее, и ориентация более перспективной. Под давлением новых превосходящих сил сместились даже границы мечтаний: наступает эра великого рейха, империи порядка и справедливости. Ну да, думает он, представить себе можно все что угодно, даже самое невероятное, но нужно исходить из того, что есть в действительности, почему он и не очень верит заверениям национал-социалистов. О том, чтобы хотеть верить, пока и речи не идет. Умнее было бы (по крайней мере желаемый эффект был бы достигнут с большей долей вероятности), если бы он не позволил так быстро уговорить себя вновь пойти на такого рода собрание. Хотя по причине случайного нахождения в этих местах в командировке отказаться тоже было довольно сложно. Напрасные поиски неубедительно звучащих отговорок лишь смутили бы его, поэтому он и согласился, недолго думая. Конечно, он пойдет, хотя бы из-за солидарности с достойными (достойными сожаления)…

(Спокойно!)

— И где конкретно это будет происходить?

Он последовал за представителями Нижнеавстрийского крестьянского союза в Ратцерсдорф, — точка на карте севернее Санкт-Пёльтена, где, как говорят, нечего опасаться провокаций со стороны местных властей. А все ведь финансовые проблемы, чтобы оказать поддержку семьям единомышленников — сторонников христианского социализма, которых после вступления германских войск отправили в Дахау, и никто теперь ничего не может сказать про то, когда их выпустят. Рихард пообещал сделать весомый денежный вклад, и поскольку после этого обещания без него спокойно можно было обойтись, его никто и не удерживал, когда он попрощался, даже не допив пива. Это ему не понравилось. По крайней мере, парочку вежливых слов в знак благодарности в свой адрес он бы с удовольствием выслушал.

А то вот блуждает уже полчаса в ночи по незнакомой местности, между маленькими, зажатыми лесными просеками деревушками без намека на уличное освещение (какой замечательный рыночный потенциал, приходит ему в голову). Дома выскакивают на свет, словно зайцы, и исчезают опять в темноте, где на расстоянии вытянутой руки уже ничего не видно. Никакого намека на местных жителей, ни души, все уже спят. У Рихарда болит поясница, он наваливается верхней частью туловища на руль, вытягивает шею, чтобы взгляд не отставал от стремительных фар. Когда на одном большом перекрестке свет вдруг выхватывает из темноты указатель на Кремс, а не на Санкт-Пёльтен, он, потеряв терпение, поворачивает в ту сторону и приезжает в Вену только к полуночи.

Не спит лишь Фрида, няня (она же служанка по дому и девочка на побегушках). Она сидит на кухне у стола с алюминиевым покрытием и пишет письмо. И пока она выводит свои закорючки, она бормочет себе под нос каждое слово, слог за слогом. Рихард на лестничной площадке, со шляпой в руке, вывернув шею, пытается разобрать отдельные слова из этого бормотания, доносящегося до него. Он напряженно вслушивается и понимает, что, оказывается, можно иметь противоречащие друг другу помыслы: не обманывать Альму, пройти на кухню и попросить няню дописать письмо потом. Он вспоминает, как перед его отъездом во второй половине дня Фрида расстелила в саду одеяло и разлеглась на солнце, чтобы на природе наверстать те часы сна, которые она недобрала ночью. Она мазала лицо кремом, и пока она этим занималась, Рихард смотрел на нее, ее короткие темно-синие штанишки, пеструю майку с поперечными полосками, белый, завязанный с двух сторон узелками платок на голове. Спереди из-под платка выбивалась часть рыжих волос, предмет гордости этой особы, справа узелок платка раскачивался около упругой груди Фриды. Сейчас, когда он думает об этом, ее соски кажутся ему похожими на два сморщенных торчащих глаза, которые гневно преследовали его днем на окольных дорогах в Ибс и по пути в Ратцерсдорф.

Что происходит? Да то же, что в последние месяцы происходило слишком часто: заместитель директора управления городских электросетей дискредитирует себя связью с этой девахой. Доктор Рихард Штерк, под сорок, в силу занимаемой должности и заслуг вполне уже зрелый человек, знающий о своей слабости, не в состоянии положить этому конец. Он не может отделаться от нее, хотя уже самое время. Как только он принимает решение, что это будет точно уж в последний раз или только что было, его сразу охватывает тоска по тому мгновению, когда он вновь набросится с поцелуями на эту по-детски пухлую толстушку из винодельческой деревни. Ему и хочется, и колется, как сейчас. Уже с теплым, грубым платьем Фриды в одной руке, он, внюхиваясь в ее подмышки, поглаживает другой рукой жирок там, где в него врезается бюстгальтер (красный лифчик, спереди немного светлее, чем сзади), а когда он расстегивает его и белые груди Фриды вываливаются наружу, сама она начинает монотонно призывать на помощь всех своих двенадцать сестер и братьев, причем поименно, и тогда он решительно отрекается от нее, что такая же святая правда, как и то, что вот он стоит сейчас здесь, чтобы незамедлительно и так же решительно овладеть ею. Он поворачивает ее, она с готовностью наклоняется вперед, и летняя ночь, и стрекотание кузнечиков, и запахи кухни, и стук мухи по стеклу, и… и… и блестящие в своей непристойной влажности бока Фриды, ее прогнутая спина под лампой на потолке и гаснущий блеск тела, когда Рихард наклоняется вперед, чтобы потискать большие груди Фриды, а потом руками в сторону и немного вверх ее ягодицы. Фрида кусает себя в правое запястье, потому что у нее вырывается стон, когда он с силой и стремительно проникает в это блаженно теплое, запрятанное под жесткими волосами лоно, обуреваемый переполняющей его похотливой страстью и терзаемый не менее сильным раскаянием. Его тревожит предчувствие, что похоть быстро пройдет, а раскаяние останется. Раскаяние остается и не покидает его и тогда, когда он, задерживая дыхание, укладывается в постель рядом с Альмой. Оно не проходит даже с пеной для бритья, которую он соскребает утром с лица, сверлит у него в животе, пока он звонит по телефону и сообщает, что не придет сегодня на работу, потому что результаты командировки может с таким же успехом подытожить и дома. Это даже соответствует действительности, хотя нормальным образом не дает ему права не являться на работу. Более того, эти выходные он решает провести с детьми и Альмой, а заодно найти способ, как незаметно прекратить все то, что и начинаться не должно было. Он не собирается проводить остаток своей жизни столь беспорядочно и нечистоплотно, такое даже в страшном сне не может привидеться. Часто он испытывает к самому себе отвращение, но не только к себе, а и к Фриде тоже, из-за нее у него столько неудобств, что даже в собственном доме он не может свободно перемещаться из комнаты в комнату. Я не должен вести двойную жизнь, внушает он сам себе за обедом. Для верности он повторяет это несколько раз, скандируя с каждой ложкой вегетарианского супа-лапши: я не должен вести двойную жизнь. А в конечном итоге он не знает, пугает ли его эта идея или — что еще хуже — льстит, поскольку подобная двойная жизнь вот уже пять с половиной месяцев, с конца февраля, прекрасно сходит ему с рук, лучше (хотя и не легче), чем он мог предположить.

До сих пор Альма делала вид, что у нее нет никаких подозрений. Про позднее возвращение Рихарда домой накануне она вообще ни слова не сказала и даже не спросила о том, как прошла командировка, что его задевает. Похоже, никому нет дела до того, что его несколько дней не было дома. В настоящий момент, как говорит Альма, он не что иное, как кормилец и глава семейства. А кроме того, любовник служанки. Вполне возможно, что Альма не только догадывается об этом, даже если и притворяется, что превратно истолковывает кое-какие факты. На днях она припомнила ему, что семье он уделяет слишком мало времени и сил, что приходит вечно уставший и измотанный и что без кругов под глазами она, наверное, его и не узнала бы. Она поинтересовалась также, высыпается ли он, без всякой задней мысли, как ему показалось, очень заботливо. При его довольно скромных потребностях в сне, Рихард все же опасается, что ее мыслительный процесс пошел в ненужном для него направлении. Не может же его переутомление объясняться только одной работой, Альма может истолковать это по-своему. Когда это было, чтобы он зевал днем? И круги под глазами? Нарушениями сна он не страдает, да и ночная духота не действует ему на нервы, пищеварение тоже в норме, а как иначе, он ведь не пренебрегает тем комбинированным питанием, которое соблюдается в семье ради детей, а тогда о чем говорить. На трудности, связанные с политическими изменениями, он тоже не может без конца все сваливать, тем более что появились кое-какие признаки, на которые раньше никак нельзя было рассчитывать, что своей должности он не лишится.

Тринадцатого марта, в день, когда начали входить германские войска, в воскресенье утром Рихард был поднят с постели полицией и доставлен в комиссариат на Лайнцерштрассе. У него забрали ремень и шнурки от ботинок, не вернув ни того ни другого, когда днем перевозили его за собственный счет на такси в полицейскую тюрьму на бульваре Елизаветы, где продержали несколько часов под надзором, если можно так выразиться, в катастрофически переполненной камере, что он воспринял как угрозу; в камере ни на минуту не затихал спор: коммунисты спорили с христианскими социалистами, а христианские социалисты с социал-демократами, в свою очередь социал-демократы с коммунистами по вопросу, на чьей совести лежит то, что случилось сегодня с любимым отечеством. Больше всего Рихарда беспокоило, что у большинства мужчин были и ремни, и шнурки в ботинках, правда, у некоторых был разбит нос или губа или имелись другие, менее заметные повреждения на теле. Под глазами синели круги цвета распустившихся фиалок, прихлопнутые дверцами такси пальцы почернели. У тех, кто не спорил, настроение было подавленное, и Рихард был самый подавленный из них, потому что у него не было бойцовского опыта гражданской войны в феврале тридцать четвертого, как у большинства присутствующих здесь, и он был совершенно не знаком с подобной ситуацией. С усиливающимся страхом готовил он себя к первой ночи под арестом, которая так и не состоялась, потому что вся эта акция, по крайней мере в его случае, была актом запугивания. После краткого ночного допроса имперским чиновником Третьего рейха, у которого нелегалы проходили по отдельному списку, Рихард подписал одно из сложенных стопкой клятвенных многостраничных обещаний, содержание которого ему объяснили по-немецки коротко и ясно — от него ожидают больше никогда не заниматься политикой. Как будто он когда серьезно занимался ею. После этого его отпустили домой. Он помнит лишь, что по всей форме распрощался с чиновником и тихо прикрыл за собой дверь, словно внутри кто-то лежал при смерти. На лестничной клетке он встал по стойке «смирно» и, исполненный достоинства, насколько ему позволяли незашнурованные ботинки, стал спускаться по широкой каменной лестнице. То, что у него пронеслось тогда в голове, потом быстро рассеялось, но чувство столкновения с гигантской государственной машиной осталось у него в памяти: словно каждая ступенька, на которую он давил своим весом, готова была запустить в действие некий механизм, в результате чего незамедлительно последовал бы новый арест, а может, и удары по лицу. Он чувствовал, что за ним наблюдают и даже преследуют его, и, несмотря на неприятное отсутствие некоторых частей его туалета, он не решился взять такси, чему, собственно, не было разумно объяснимых причин. Разве если, что все водители такси казались ему представителями Великой Германии. Он предпочел долгую езду на городской электричке, сел в задний вагон и даже там, трясясь на стыках рельс от непонятного страха, подумал, насколько внешне призрачно его внезапное освобождение, хотя с тех пор никакого дальнейшего беспокойства с ним так и не приключилось.

К следующему приходу Йоханны ванная комната настолько вычищена от хлама, что она, несмотря на побитый кафель и осыпающиеся с потолка клочья старой краски, залезает к Филиппу в ванну. Йоханна говорит, что от постоянного сидения на крыльце у него уже появились веснушки, хотя обычно они проступают в разгар лета. Она смотрит на него, ему нравится, когда она так смотрит, нравится и то, что она говорит, хотя ему не очень понятно, что кроется за всем этим, может, легкая критика? Или она хочет продолжить разговор с прошлого раза, касающийся отсутствия у него семейных амбиций? Нет. Точно нет? Тем лучше. На семейном фронте без перемен. Йоханна добавляет горячей воды. Вода течет по рыжеватым разводам под краном до тех пор, пока на лице у Филиппа не появляется румянец. Сначала запотело окно, а потом и светло-голубая плитка на стене. Йоханна вытягивается, насколько позволяет ванна. Потом спрашивает:

— Слушай, Филипп, можно я останусь у тебя на пару дней?

Вспоминая вчерашний телефонный разговор (да и многие другие, которых было немало), Филипп не особенно удивляется. Возглас Йоханны: я не хочу тебя потерять, я лучше расстанусь со своим мужем! Потом короткая надежда, что она на самом деле и взаправду это сделает, и сразу вслед за этим опять откровенный насмешливый смех (а он — как дурак в колпаке, который ходит по кругу на башенных часах, появляясь, когда дверца распахивается, и исчезая потом снова), ибо намерение это пройдет без последствий и на сей раз, как инфлюэнца или галлюцинация.

— Чему обязан на этот раз? — спрашивает он.

Все очень обыденно, как всегда.

Йоханна повздорила с Францем, а Юлия (дитя, навеки связавшее их отношения) на выходные останется у родителей Франца в Неккенмаркте. Поэтому дома Йоханна никому не нужна.

Полулежа-полусидя, они баламутят воду и разговаривают о том, что накопилось у Йоханны за последнее время, — о Франце, который, по утверждению Йоханны, пребывает сейчас в творческом кризисе. Она приводит подробности: Франц не работает и целыми днями только говорит о том, какие в нем борются идеи. Он часами разглагольствует о телесных формах и интуитивном в искусстве и о том, что он собирается навязать миру свои абсолютные условия. Он вроде понимает, что подобная затея кончится ничем, но все только потому, что ему не дают реализоваться тупые, заурядные люди. Под ними он, естественно, подразумевает ее, Йоханну, говорит Йоханна. И смеется. Вчера вечером он носился по квартире и бесконечно вопил, что весь мир — это сплошной бип! бип! би-и-ип! Он хватался за свои скульптуры, прятался за них и опять вопил: Бип! Бип! Бипер! В своей бесцеремонной манере. А после этих бесконечных бип! бип! ничего не объясняя, он вышел из квартиры и отправился в новую мастерскую. Новая мастерская, из-за которой возникает столько проблем. Франц ни в коем случае не хочет давать от нее кому-нибудь ключ, даже Йоханне, своей законной жене.

— Он аргументирует это тем, — говорит Йоханна, — что мои требования — это попытка заполучить над ним власть, потому что у меня появится возможность его контролировать. А если я пытаюсь доказать, что ключ мне нужен не для утверждения собственного «ego» или для того, чтобы завладеть его собственностью, тогда он задается вопросом, зачем мне в таком случае вообще нужен этот ключ. И раз я так и так собираюсь извещать его о своем приходе, тогда это всего лишь пустые угрозы, которых он не понимает.

Филипп замечает:

— Хорошая аргументация, против которой особо не возразишь.

— Возможно. Тем не менее это наглость. Ведь мы муж и жена.

— Кому ты это говоришь.

И хотя Филипп воспринимает игру ума вокруг брака Йоханны как ненужную нагрузку, как ловушку, в которую он однажды уже угодил, он думает: а может, все это совершенно нормально, — если у тебя связь с замужней женщиной и матерью ребенка, то приходится постоянно разбираться в психологических подоплеках отношений этой женщины с ее мужем и наоборот. И тут ему вдруг приходит в голову и он поражается сам на себя: столько лет мириться с таким положением как с чем-то само собой разумеющимся — быть вторым номером и безропотно довольствоваться со дня свадьбы Йоханны ее любовью на пару часов и без возражений принимать ее заверения, что она любит его гораздо больше, чем Франца, раз до сих пор не произвела от того на свет пятнадцать детей, а ограничилась одним, и то незапланированным, ребенком.

Йоханна продолжает:

— Этот ключ от мастерской стал своего рода символом власти. Но я сказала вчера Францу, что плевала на то, чтобы передавать ключ из рук в руки ради сохранения мира. Теперь пусть думает, что он с успехом защитил сферу свою интимных отношений с искусством, а заодно и со своим творческим кризисом.

И после небольшой паузы:

— По-моему, пусть катится к черту, и чем быстрее и раньше, тем лучше.

Но все эти заявления и как бы замелькавшие надежды на счастье не производят на Филиппа после стольких лет разговоров об этом должного действия.

— Я весь внимание, — только и говорит он.

— Вот увидишь, — уверяет Йоханна. — У меня с Францем не получится уже ничего путного.

— Как сказано, я весь внимание.

— Подожди еще немного.

— Да я уж подожду, это точно. Кто долго ждет, тот и королем стать может.

— Спорим?

— Правда, голым королем.

(Подведем итог: Йоханна никогда не стала бы меня обманывать или только в крайне редких случаях. Мы могли бы быстренько сотворить ребенка, или двух, или даже… Нет, ничего этого не будет.)

— Ну давай поспорим, — настаивает Йоханна.

— Кружка пива в Техасе, американские бои без правил в грязи[27] и впредь для меня привилегия секса без презерватива.

— Получишь.

— После дождичка в четверг.

Она насмешливо поднимает брови.

— Потому что я выиграю.

Она лупит руками по воде и без оглядки разбрызгивает ее Филиппу в лицо и на дверь. Потом еще раз напускает горячей воды. Пена для ванны почти полностью осела и растворилась, остатки ее образуют неровные линии вокруг выступающих над поверхностью воды частей тела. Они кругами поднимаются с льющейся водой и доходят Йоханне до груди. Филиппу бросается в глаза, что соски Йоханны торчат вызывающе радостно, что не соответствует ее общему настроению, зато вполне гармонирует с теплым и влажным помещением, мягким, насыщенным парами светом, исходящим из голой лампочки под жестяным колпаком.

Филипп говорит:

— Я не могу похвастаться, что я абсолютно незакомплексованная личность, но ключ от дома дам тебе без колебаний. Тем более что у меня есть не менее дюжины дубликатов.

— Очень прошу тебя, ну пожалуйста.

Он смотрит ей промеж ног. Ему хочется увидеть ее промежность в скользкой, голубоватой от ароматической соли воде. Но у нее на лобке, на жестких волосах зависли жемчужинками маленькие капельки воздуха, и это настолько его удивляет, что он переключается на другие мысли. Сердцебиение постепенно успокаивается, и он смотрит, а как у него там, не висят ли такие же маленькие жемчужинки и на его не таких жестких волосах. Нет, не висят, нет там ничего, и ему очень хотелось бы знать, почему такая дискриминация.

Йоханна тем временем продолжает рассуждать:

— Франц до такой степени меня раздражает, ты не поверишь. Он, и он, и только он. Он, он, он. Только один он. Я больше не могу это выдержать. Он и его скульптуры, он и его мастерская, он и его город, он и его машина, он и его черный верблюд. Его фотографии, его ботинки, его штаны, яйца, его голова и его плохое настроение. Он жутко действует мне на нервы своей персоной.

— Знаю, знаю, — говорит Филипп, давая ей понять, что он в курсе того, что еще может сказать Йоханна.

И чуть позже из тех же соображений он повторяет:

— Удивлен, крайне удивлен.

Вскоре они вылезают из ванны и встают под душ. Еще стекает, булькая, вода, а они уже спустились вниз, в швейную комнату, единственное, кроме ванной, помещение, расчищенное Филиппом. Вместе с мебелью исчез и несколько печальный запах полировки, вощеной бумаги, хранившейся в шкафу, да и самих старых людей. С верхнего этажа Филипп притащил пружинный матрац, застелил его чистым бельем и расположил под окном. Филипп тащит Йоханну на этот матрац. Он нервничает, но не из-за бабушки с дедушкой, этого застывшего изображения супружеской пары, холодно глядящей на него со стены, а от осознания, что переспит сейчас с Йоханной и в эти выходные дни это будет единственный раз, когда Йоханной движет уверенность, что развод с Францем уже решенный вопрос. И дело тут не в его, Филиппа, желании и воле, стоит ему лишь об этом задуматься. Он уверен, что фантазии Йоханны о разводе есть не что иное, как революция последних дней апреля, анархическое междуцарствие, которое даже май не переживет. Все это представляется ему как перемигивание с недомолвками и ложью, как перманентная смертность надежд. Тем не менее он запускает сзади свою левую руку в расставленные с готовностью ноги Йоханны, средним пальцем вперед, и все лишь потому, что не хочет упустить короткую передышку, предоставленную ему ссорой Йоханны с Францем, не получив от этого сексуальной выгоды. Он чувствует прикосновение ее языка к своему правому плечу, неутоленное, печальное наслаждение.

— Ты слышишь? — спрашивает она.

И потом, прежде чем ее язык заскользит по его шее:

— По шкале Ламонта[28] силу ветра в четыре балла определяют по тому, как он воет в трубе.

Действительно, в трубе воет.

Йоханна непременно хочет принять участие в демонстрации и настаивает на том, что они поедут на велосипедах из протеста против снова принятого управлением городского транспорта решения не прекращать работу и 1 мая. Она аргументирует это тем, что раз уж сегодня ни одна свинья не соблюдает поста, так следовало бы по меньшей мере смириться и дать возможность колоннам пройти во время социалистических праздников по улицам. При ближайшем рассмотрении это умозаключение кажется Филиппу логичным, и он тоже готов следовать этой логике, и даже больше того: он просовывает между спицами по спирали красную гофрированную бумагу, да так ловко, что у глазеющих на них прохожих начинает кружиться голова. На велосипедах Филипп с Йоханной смотрятся великолепной парой, и во время демонстрации гвоздика в петлице Филиппа выглядит как орден опереточного большевика. Филипп стоит на Рингштрассе среди пенсионеров с профсоюзными значками на лацканах под цветущими каштанами с блестящими жирными листьями. Мимо проходят парадом марширующие ряды демонстрантов, и Йоханна среди них. Он тем временем вспоминает те песни, что слышал от своего отца, хвастуна и воображалы, научившего Филиппа петь их, чтобы ему было что подбросить (как говорил отец) во время школьных походов: Avanti popolo![29] и Vorwärts und nicht vergessen![30]

Та-та-ра-та! Дзинг-бумс-та-ра-ра! Дзинг-дзинг! Оп-ля-ля!

Вечером по дороге домой, когда Филипп и Йоханна обгоняют на своих притягивающих всеобщие взгляды велосипедах других, тоже возвращающихся домой демонстрантов, которые волокут за собой по земле флаги и чем-то напоминают части разгромленной армии, Йоханна хочет узнать, готов ли Филипп выслушать приятное известие. Прелюдия и определение приятное известие настораживают его, поскольку ему известна относительность того, что в газетах именуется словом «счастье». Тем не менее он дает Йоханне возможность обхватить себя за плечо, чтобы приблизиться к нему во время оглашения означенного известия. Наполовину с гордостью, наполовину с насмешкой она сообщает ему, что договорилась с одним знакомым на стройке и, несмотря на подробно описанное ею ужасающее состояние чердака на вилле, завтра с утра придут двое работяг. Им дано указание помогать Филиппу при всех работах по дому, быть всегда у него под рукой и в случае необходимости даже подхватывать его под руки. Во всяком случае — таково мнение Йоханны, — приход этих мужчин на пару дней оградит его (да, Филипп, тебя) от выдумывания биографии предков и историй про пушечное ядро.

Вместо решительного отпора, что, по мнению Филиппа, было бы нормальной реакцией на эту провокацию, он издает стон. Пока он яростно жмет на педали, Йоханна еще сильнее хватает его за плечо. И лишь через несколько сотен метров, между Майдлингом и Шёнбрунном, когда его гневный запал вот-вот испарится, он решается на протест:

— Какой же я после этого король, если мне нужны герои труда, к тому же нелегалы, чтобы вычистить родовое стойло от навоза. Я прикажу обезглавить их, одного и другого! Точно! На том и стою, я — мерзкий и ничтожный король!

Вена — фронтовой город. Стуча тяжелыми деревянными подошвами, с фаустпатроном через плечо, пятнадцатилетний Петер Эрлах перебегает улицу и ныряет в причудливые развалины углового дома, где заняли позицию унтер-офицер и еще четверо юнцов из гитлерюгенда. Поверх обломков разбитой кирпичной кладки и сквозь зияющие оконные проемы нижнего этажа мальчишки видят первых в своей жизни большевиков, разведгруппу, свернувшую в переулок с южного направления. Впереди усатый офицер с автоматом наперевес, за ним солдат, он толкает перед собой детскую коляску на высоких колесах. Остальные пехотинцы с ружьями на изготовку держатся чуть поодаль. В основном коренастые, с серыми, изможденными от боев и недосыпа лицами, в грязных солдатских шинелях. Пузырятся плохо заправленные в кирзовые сапоги брюки, шинели, несмотря на ветер, нараспашку — в точности как описывалось в одной из книжонок для гитлерюгенда: в надежде, что пулю поймает шинель. Каски ни одной, сплошь обтерханные ушанки с оттопыренными ушами, как крыльями у чучел птиц. У двоих в шапке торчат тюльпаны, видимо, сорванные в уже захваченном ими дворцовом парке. У кого-то в уголках губ прилипла махорка. Ну и видок, подумал Петер, не хватает только лошаденки в навозе.

— Приготовились, — командует шепотом унтер-офицер, он у них за старшего.

Один из мальцов, доброволец, лет четырнадцати максимум, хоть и врет, что ему уже пятнадцать, ползет по-пластунски, огибая обломки стены, к бывшему краю тротуара. Целится из своего трофейного французского карабина в медленно приближающихся солдат. Раздается резкий выстрел, красноармеец, который толкал перед собой коляску, тут же с криком падает. Коляска опрокидывается, оттуда на подстреленного сыплются буханки хлеба и боеприпасы. Остальные большевики, не отвечая на огонь, бросаются в открытые ворота дома, прячась от автоматной очереди, которая застрочила сразу после выстрела. Это один из гитлеровских юнцов завертел для устрашения ручку украденной из августинской церкви пасхальной трещотки, зубья которой обиты железом. Тра-та-та-та-та. Хватает на четыре-пять секунд. Дольше этот обманный трюк не действует.

Подстреленный большевик, лежа посреди улицы, продолжает издавать крики, а стрелок отползает назад, к остальным ребятам. Углом приклада своего карабина он делает засечку в штукатурке стены, на которой уцелела информация для прежних жильцов. Потерев плечо после отдачи оружия, он говорит:

— В яблочко.

Довольно шмыгнув носом сквозь корочки засохших соплей, он снова принимается заряжать свое оружие. Крики раненого перешли уже в едва слышные стоны.

— Я тебе что, приказывал стрелять? — кричит на него унтер-офицер.

Но по его виду заметно, что не так уж он и недоволен тем, что наконец они ввязались в бой. У него уже не раз проскальзывало, что он намерен заработать ЖК-1[32], по его мнению, вполне разрешимая задача, поскольку фольксштурм — народное ополчение, а не регулярная боевая часть в строгом смысле; он надеется, что и небольшие успехи будут оценены по достоинству.

Чтобы оставаться на острие клинка, как выразился старший, он с Петером и еще одним мальцом прыгают через пролом в подвал разбомбленного дома. Остальные подают им туда три фаустпатрона и две магнитные мины. Через сообщающиеся между собой подвалы соседних домов маленький отряд подбирается ближе к тому месту, где укрылись большевики. Люди в подвалах не обращают внимания на солдат гитлерюгенда, волокущих за собой оружие. К раздающимся наверху автоматным (или трещоточным) очередям — тра-та-та-та — жители дома, сидящие на скамейках и чемоданах, тоже в большинстве своем равнодушны. Никто не проронил ни слова, ни привета. Они сидят безучастно, сгорбившись, неповоротливые от множества накрученной на себя одежды. Петеру приходит вдруг на ум, что вот уже два дня, как их поставили под ружье, а что-то не видно ни девушек, ни женщин, бросающих им под ноги цветы, и это, если честно, вызывает у него разочарование.

Когда они выбираются наверх из третьего подвала, автоматного огня уже не слышно. Вслед за старшим Петер крадется по стенке через парадный ход в сторону улицы, стараясь ступать осторожнее и не греметь своими стоптанными «гойзерами»[33]. Но большевики, похоже, отступили. Подстреленного красноармейца и коляски на дороге, помеченной лужей крови, уже нет, и кирпичики хлеба большевики тоже забрали с собой, о чем Петер сожалеет больше всего, поскольку паек, полученный накануне, был совсем скудный, а он дал маху и неосмотрительно съел все в первый же день. А ведь его предупреждали, что он должен растянуть полученное как минимум на два дня.

(Ему бы следовало помнить список из десяти заповедей, которым его снабдили перед отправлением в лагерь гитлерюгенда его образцовые сестры: не съедать в первые же часы весь свой походный паек и всегда вставать рано, чтоб не стоять вечно в очереди в клозет; одеваться тепло, прочищать нос и чтоб ничего не натворить, а то мама больна, а у папы и без того нервы никуда.)

Петер прижимается к воротам дома, открытым внутрь, выглядывает за угол и видит, как пятится советский офицер, прикрывая своих пехотинцев. Солдаты заворачивают с коляской и лежащим в ней поперек телом раненого в боковой переулок, туда же скрывается вслед за ними и офицер. Со стороны руин вдогонку офицеру раздается выстрел, но русского уже не видно. Из-за гулкого эха улица кажется еще пустыннее.

Гитлерюгендцы устроили в парадном второй наблюдательный пункт. Непрерывно зондируя местность, прислушиваясь к каждому шороху, доносящемуся до них, они выжидают минут десять, но ничего существенного не происходит. Они боятся, но вместе с тем сами на взводе, что частично объясняется сознанием смертельной опасности, а частично убеждением, что страха по ним незаметно, а если и заметно, то все равно они не струсят. Если им и приходилось слышать споры среди товарищей, то уж никак не о трусости, на этом все сходились во мнении: трусость — последнее дело. Своенравные, они кичливо обсуждали, что бы еще усовершенствовать в их униформе, где что на них плохо сидит и какие есть хитрые приемы глажения синих брюк, чтобы стрелка держалась как на матросских клешах. Они говорят про мальца, который стрелял, он появился среди них накануне в таком безупречно пригнанном обмундировании, как будто был откомандирован поздравить с днем рождения фюрера. Они завистливо обсуждают его портупею из настоящей, свежесмазанной кожи, а не из папье-маше, как у них. И, как и накануне, когда они ночевали в кинотеатре «Беллария», речь опять заходит о возрасте этого пацана. Старший хвалит его за дух самопожертвования и волю к победе, называет его образцом, dulce et decorum est pro patria mori[34], это он нам показал. Но ему приходится прервать свою едва начавшуюся речь, поскольку со стороны города по улице мимо развалин приближается гражданский.

Рабочие, которых нашла ему Йоханна, приехали в новом ярко-красном «мерседесе», но в одежде с пятнами краски, олифы и цементного раствора, и это тут же снимает вопрос, не ошиблись ли они адресом. Филипп задает себе еще несколько напрашивающихся, не лишенных предвзятости вопросов, но внешне сохраняет невозмутимость и продолжает сидеть на крыльце, пока эти двое идут к нему от ворот.

Оба выглядят как запоздалая иллюстрация к вчерашнему Дню труда и солидарности: тот, что старше, среднего роста, угреватый и сильный, в коричневой шляпе, совсем маленькой. Второй тоже среднего роста, но астенического телосложения, бледноватый, с опущенными плечами.

— Штайнвальд, — говорит тот, что в шляпе.

— Атаманов, — представляется бледнолицый.

После выворачивающего скулы зевка с неприкрытым взглядом на покоробленные, заляпанные засохшим бетоном полуботинки на ногах рабочих Филипп тоже называет свою фамилию. Потом осведомляется, не чердак ли они приехали чистить.

— Да, — отвечает тот, что в шляпе.

— У вас есть резиновые сапоги? — спрашивает Филипп.

Как и следовало ожидать.

— А респираторы? — хочет знать Филипп и снова получает отрицательное мотание головой.

— Вы случайно не хотите сказать, что пропустили ту серию, в которой капитан бригантины Джеймс Уандин получает на борт в качестве груза гуано[41]? В Южной Америке, на Галапагосских островах, на природе, на морском берегу? Как вы себе думаете, что там у меня на чердаке?..

Но рабочий в шляпе, Штайнвальд, протискивается мимо Филиппа в дом.

— Справимся не хуже, чем в кино, позвольте.

Другой, Атаманов, следует за ним, как бычок на веревочке.

Филипп уверен, таково было первейшее указание Йоханны.

Лица рабочих, после того как они вышли с чердака, Филипп не комментирует, но вниз по лестнице снова идет впереди, и ясно одно: мужчины ничего не имеют против того, чтобы отступиться от инициативы, за которую они опрометчиво ухватились в самонадеянной вере, что справятся с чем угодно. Филипп указывает путь к кухонному столу, и, пока булькающая в кофейной машине вода превращается в пар, а потом снова в жидкость, тот, что постарше, Штайнвальд, тычет указательным пальцем в стол и перечисляет, что еще необходимо, кроме резиновых сапог и респираторов:

— Перчатки, защитные очки и — и — компрессор-очиститель.

Филипп режет хлеб, открывает холодильник, осматривает его содержимое. Он выставляет все, что есть: хлеб, масло, мед (медосбора 96-го года), свежее молоко. Он тоже садится за стол. Жуя и прихлебывая кофе, он договаривается с рабочими, что они поедут все закупать, а он, Филипп, останется дома, потому что ждет звонка и почтальоншу.

На вопрос, купить ли резиновые сапоги и ему тоже, он отвечает:

— Желтые, сорок второго размера.

— Значит, сорок первого, — поправляет его Штайнвальд все тем же рассудительным, но решительным тоном, так что Филипп предпочитает не возражать. Он настаивает лишь на том, чтобы сапоги были желтые, как когда-то в детстве. Снаружи желтые, а внутри красные.

Он вручает Штайнвальду, который, судя по всему, играет роль босса, все деньги, какие у него есть при себе, и еще столько же достает из чайника, в котором бабушка, несмотря на наличие сейфа, хранила свою заначку. Штайнвальд и Атаманов выходят из дома. Филипп наблюдает из окна, как они смотрят снизу на чердак. Он знает, что самый неприятный из всех мыслимых и немыслимых звуков тот, который издают голубиные коготки, когда они топчутся по отливу окна. И еще всплеск крыльев, когда голуби приземляются. Филипп никогда еще не слышал более мерзких взмахов крыльев.

В коридоре слышны шаги. Она опускает ночную рубашку, подол которой держала в зубах, и отпирает дверь, чтобы отец не мог обвинить ее в том, что она в последнее время постоянно баррикадируется в ванной. Пусть не выдумывает. Едва задвижка отодвинута, как он входит, в шлафроке из красного бархата, с одутловатым лицом и набрякшими веками; поседевшие волосы топорщатся на той стороне, на которой он спал, это придает его виду что-то беспомощное и безобидное; но Ингрид этим не обманешь. Вежливо, как полагается примерной дочери, она желает ему доброго утра.

— Доброе утро, — говорит и Рихард. Но даже то, как он отвечает на ее приветствие, дает почувствовать его дурное настроение, которое не оставляет его вот уже несколько дней. Он сильно нервничает из-за переговоров о Государственном договоре, их заклинило как раз на статье 35 и на правах разведки шурфами на нефтеносных полях вдоль Марха[43]. Вдобавок ко всему дает о себе знать больной зуб.

На следующее утро голуби все еще здесь. Филипп спрашивает себя, помнят ли птицы, что случилось вчера. Может, в мозгах голубей недостаточно серого вещества, чтобы заметить Штайнвальда и Атаманова. Может, они уже забыли рабочих и учиненную ими кровавую бойню. Филипп считает это вполне вероятным, вспоминая одно утверждение Йоханны, что память золотой рыбки простирается не дальше двух секунд в прошлое, этого не хватит даже на один круг в аквариуме.

Несмотря на вчерашнее побоище, воркование голубей звучит как всегда.

К обеду начинает моросить дождик.

— Ну и погода, — говорит Штайнвальд.

Они с Атамановым с раннего утра приспособили светло-голубую трубу из жесткого пластика диаметром добрых полметра, выведя ее из чердачного окна прямиком в контейнер. Они кидают в эту трубу лопатами голубиный помет, кучу за кучей, да так быстро и ловко, что и Филиппу тоже хочется засучить рукава и поучаствовать в деле. В заросшем бурьяном углу сада он роет ямку для убитых птенцов. Их неправдоподобно много. Сначала Филипп принимается пересчитывать их, но после двадцати пяти его энтузиазм угасает. Остальных он складывает в ведро и делает две ходки. Потом зарывает яму, утрамбовывает землю и мочится на следы своих рифленых резиновых сапог в надежде, что это удержит соседских собак от соблазна порыться в его и без того неухоженном саду.

Когда он возвращается к контейнеру, тот уже наполовину полон частично засохшего в корку, частично вязкого месива из помета, перьев и костей, в котором кишат черви и прочая нечисть. Филипп обнаруживает также мышиное гнездо, что его только подстегивает позвонить на фирму, которая занимается доставкой контейнеров. Он просит увезти этот контейнер как можно скорее и привезти новый. Между тем в контейнер продолжает что-то валиться сверху по трубе — то ли живое, то ли мертвое — с шорканьем и скребущим шорохом, от которого ему делается не по себе. Филипп хочет отнести Штайнвальду и Атаманову чего-нибудь выпить, для поднятия духа. Он поднимается на чердак с тремя бутылками пива. На всякий случай осторожно стучит перед тем, как войти. Когда мужчины оборачиваются, вид у них побитый, без тени притворства. На Штайнвальде нет лица, как будто он выпал из телевизора с зеленым экраном. Он сплевывает и признается Филиппу, что на сей раз даже его вырвало.

— Правда, только один раз.

Филипп смотрит на Атаманова. Тот бледен как всегда, тупо смотрит на свои сапоги и вытирает пот с затылка уже мокрым, грязным платком. Хотя Филипп и не просил их прилагать к его чердаку столько усилий, ему совестно, этакое пристыженное классовое сознание от мысли, что богатые не переложили бы эту работу на бедных, не будь она такой грязной. Он открывает и себе бутылку пива и чокается с рабочими.

— За то, чтобы у нас было меньше врагов, чем капель в пустой бутылке.

Он пьет большими глотками. И ловит себя на том, что от неловкости даже закашлялся вместе с Атамановым. Он стыдится и этого и совершенно некстати заводит речь об исчезнувшем ангеле-хранителе.

— Когда я был маленький, на постаменте из песчаника слева от въезда стоял ангел-хранитель. Хотел бы я знать, куда он девался.

Штайнвальд не поддерживает этого разговора, а Атаманов, пожав плечами, отгораживается языковым барьером, дающим ему надежное укрытие. Атаманов молчком вдавливает свой окурок во влажную грязь, под которой проступают подгнившие доски. Без видимого отвращения они со Штайнвальдом возвращаются к своей тошнотворной работе.

— Если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

Филипп смывается. Он спускается на один этаж, в бывшую спальню своей бабушки, два окна которой выходят на юг и на запад (на зады). Он вытягивается на той половине кровати, которая меньше продавлена, и несказанно благодарен, что голуби, оставшиеся в живых, улетели, по крайней мере перед дождем, в сторону города.

В спальне тихо. Филипп, правда, слышит режущее ухо шарканье лопат по доскам чердака и временами ощутимые шаги, которые мысленно связывает с темно-серыми резиновыми сапогами. Но шаги и шарканье достигают его слуха приглушенно, это деформированные почти до неузнаваемости сегменты действительности, которые в их глухой лихорадочности давят на его душу, но скоро забываются, когда он заносит в свою записную книжку некоторые мысли.

Контейнер для мусора, который поменяли в пятницу после обеда, снова заменяют, и когда новый контейнер, к тому же и по виду новенький, стоит у лестницы, у Филиппа наконец появляется чувство, что можно, собственно, вплотную браться за работу. Он не глядя выбрасывает все, что оставила ему бабушка. При виде вновь доставленного и чистенького контейнера такой образ действий кажется ему уже менее неприличным, чем раньше, хотя все же еще достаточно неприличным, так что ему приходится успокаивать себя: только не думай, что мог бы найти применение той или иной вещи, не слушай взывания Йоханны к твоей совести, игнорируй нашептывания, пытающиеся убедить тебя, что ты перегибаешь палку и что такой человек, как ты, который так себя ведет, всю жизнь будет одиноким и отвергнутым. Лишний раз вспомни о том, что самозащита — это здоровый рефлекс и что тебе самому решать, что для тебя хорошо, а что плохо. Вспомни о том, что фамильная память — традиция, выдуманная теми, кто не мог перенести мысли, что умрет и окажется в забвении. Подумай об индейских племенах, где наибольшее уважение достанется тому, кто основательнее всех уничтожит свое имущество, и продолжай работу, поскольку она необходима и благотворна.

Дождь между тем прекратился. Еще бегут ручейки по бороздкам, которые вода проделала в гравии у ворот. Но на западе, откуда пришли тучи, уже опять проясняется. Свет робко сочится сквозь рваные облака. Того и гляди, там, наверху, лопнут последние швы.

— Мерзавцы. Ну, погодите, я вам еще покажу…

Он поднимается на крыльцо. От сырого фасада исходит затхлый запах строительного раствора времен Австрийской империи. Он прислоняет зонт, одолженный у кельнера, и отпирает дверь. В тщетной надежде, что кто-то выбежит к нему навстречу и возьмет у него пальто, обходит он комнаты нижнего этажа. Творожная запеканка, вынутая из духовки, еще в форме, остужается на кухне. Других признаков присутствия Альмы он не обнаруживает.

— Альма!.. Альма!

Жена отзывается с верхнего этажа, но неразборчиво: должно быть, что-то вроде «я здесь!». Но он прекрасно разобрал одно: Альма не находит нужным ради него даже открыть дверь своей комнаты.

Он бросает портфель на письменный стол в своем кабинете. По пути назад в прихожую скидывает ботинки. Наступив левым носком в собственный мокрый след, он подумывает, что хорошо бы принять горячую ванну, прежде чем надеть сухие носки. Может, ванна — хорошее начало, может, в ванне ему удастся успокоиться или хотя бы привести себя в нейтральное состояние, в котором ему легче будет принять новую ситуацию. Может, ванна благотворно подействует на него и в ожидании приезда Ингрид с Петером. Они хотят забрать кое-какую мебель для дома, приобретенного месяц назад, заведомо нервный момент, от которого Рихард предпочел бы уклониться: у этой пары свой особый стиль, которому еще надо уметь соответствовать.

Расслабься, неизменно требует от него Альма. И он ей неизменно отвечает: я не могу расслабиться, как остальные, мне чувство ответственности не дает.

Он идет наверх в ванную и открывает кран. Ждет, когда пойдет горячая вода, потом затыкает слив, берет из шкафа флакон с пенным средством и выливает в ванну один колпачок темно-зеленой жидкости. Вода наберется минут через десять. Он выходит, идет по коридору направо и осторожно стучится в спальню Альмы.

В светлой комнате с двумя окнами Альма читает книгу, полулежа-полусидя, головой к изножию кровати, для лучшего освещения.

— Уже вернулся? Это удивительно.

— В порядке исключения.

— Такого за тобой не водилось.

Это верно, представить себе невозможно, чтобы он, за семь недель до выборов в Национальный совет, пусть даже и в субботу, уходил из дома так ненадолго.

— Я собирался еще зайти в министерство и спокойно поработать над меморандумом по Асуанской плотине. Но дождь загнал меня домой.

— Погода спутала все карты.

Альма не сводит с Рихарда глаз. Он чувствует себя неуютно под ее взглядом, возможно сознавая, что настал момент сказать ей, что он больше не нужен партии. Надо бы сказать ей, что скоро будет чаще бывать дома. Надо бы сказать ей, что ситуация напоминает ему о его кузене Лео, который до 1953 года был в плену и после долгого отсутствия лишь с трудом вернул себе права хозяина дома. Надо бы сказать ей, что он напускает себе ванну, чтобы освежить то смутное представление, какое он имеет о частной жизни. Так много надо ей сказать, а главное — прозревает он сквозь внезапный ужас — придется заново привыкать доверяться Альме.

— Кельнерша в кафе «Доммайер» сказала, что плохая погода — от спутников, которые летают в космосе и не пропускают солнце. Может, и Дунай однажды замерзнет.

Альма кивает. Рихард явно разучился говорить что-нибудь так, чтобы рассмешить других. Он подходит к окну, выходящему на зады, в сад. Гардины раздвинуты. Сквозь дождевые потеки он смотрит на фруктовые деревья, облетевшие несколько дней назад. Туман стоит над газоном по пояс. Взгляд Рихарда на мгновение расфокусировался, одновременно его объял ужас оттого, что его окружает пустое пространство, пустоты больше, чем требуют его представления о почтительной дистанции. Как ни мала страна, на которую он тратит столько сил (или уже оттратился), и как ни обозримы дом и сад, принадлежащие ему, только ему одному, однако ж, все еще есть где потеряться.

— Что ты читаешь? — спрашивает он.

— «Бабье лето».

— Чье это?

— Штифтера.

— А, Адальберт Штифтер.

— Это одна из книг, которые у нас от Лёви. Тут стоит дата, Рождество 1920 года, и цена, 24 кроны.

— Интересная книга?

— Если кому нравятся душевные излияния и пространные описания природы.

— То есть лучший пейзаж на природе — это человеческое лицо.

— Как сама Австрия, которая, как известно, есть рай земной.

Ясно, она его разыгрывает. Ну и ладно. Даже если для этого нужно проделать долгий путь, с годами ко всему привыкаешь.

— Мирная, приветливая и прекрасная страна.

Альма потягивается, поворачивается на бок, лицом к Рихарду. На ней голубое платье, подчеркивающее грудь, с большим каре. По ее голосу слышно, что она подперла подбородок рукой.

— И забывчивая, не сказал ты. Страна, при въезде в которую надо или позволительно — смотря по ситуации — отказаться от прошлого.

(В которой наказывают или награждают забвением, смотря по тому, с какой стороны ты въехал, слева или справа, как в кругосветной игре, на которой Петер окончательно обанкротился.)

Слова Альмы оседают в голове Рихарда вяло, как хлопья пепла. Он садится на край кровати, расстегивает молнию сбоку на платье Альмы и запускает туда руку, на талию. На лице Альмы ничего не отражается. Дыхание остается ровным. Она походит на человека, который ненадолго присел отдохнуть или едет себе на поезде и никого не ждет. Она вращается в своем собственном мире, который не включает в себя Рихарда, вращается на своих скоростях — удаляется от Рихарда, покорно снося его прикосновения.

Как все же редко Рихард думает о том, что большая часть счастья, отпущенного ему в этой жизни, воплощена в Альме, там оно хранится в неконвертируемой для него валюте и потихонечку истлевает. Но вместо того, чтобы раскрыться ей в своей беспомощности или просто сказать, что он по-прежнему любит свою жену, после стольких лет, и что ему не составляет труда в этом признаваться, он спрашивает:

— А почему, собственно, так получается, что ты уже несколько месяцев не приближаешься ко мне?

Он смотрит в сторону южного окна. Чешет в затылке. И осознает, что ему неясно, что он должен говорить дальше.

— Да всего лишь в прошлое воскресенье, — напоминает ему Альма, укоризненно качая головой, скорее забавляясь, чем тревожась от возникшей проблемы, которая кажется ей, вероятно, надуманной.

Рихард пытается вспомнить и действительно вспоминает, в воскресенье это было, внизу в гостиной, на оттоманке. Он поворачивается к Альме, полный раскаяния, он знает, что зашел не с того конца и теперь больше ничего уже не добьется.

— Значит, мне так показалось.

— Что позволяет заключить, что ты, как только надеваешь брюки, сразу с головой окунаешься в работу.

Они смотрят друг на друга. Рихарду приходит в голову, как двадцать лет назад Людвиг Клагес[51] утверждал: если в браке партнеры сексуально подходят друг другу, все остальное не так важно. Они с Альмой слушали доклад Клагеса вместе в Концертном зале Бёзендорфер[52], и с тех пор Рихард считал это гарантией того, что их брак с Альмой в безопасности. Ему с самого начала нравилось в Альме среди прочего то, что она за несколько недель доказала всю несостоятельность его глубинных страхов в отношении женского пола. В юности он и надеяться не смел, что встретит образованную женщину, с которой ему не придется всякий раз прибегать к риторике, чтобы уговорить ее лечь с ним в постель. Все его наблюдения в кругу семьи и знакомых не оставляли на это надежды.

Он говорит:

— В последнее время мне стало казаться, что это для тебя уже ничего не значит.

— Раньше действительно значило больше.

Она заглядывает в свою книгу, будто желая удостовериться, что с ходу найдет то место, где остановилась.

— Я понимаю, — говорит Рихард.

Он обиженно поднимается с кровати. Скрестив руки на груди, снова подходит к окну. Он знает, что, если спросит сейчас о причине, она ответит уклончиво, со ссылкой на книжную цитату, или скажет то, что он и сам знает и не хочет, чтобы ему об этом напоминали. Например, что не очень тянет целовать мужчину с вставными зубами. Это она сказала ему несколько лет назад, он помнит об этом, он знает это, зачем же лишний раз повторять.

— Наверное, со временем надоедает все, — произносит он многозначительно.

Альма застегивает молнию на платье.

— Все? — переспрашивает она.

— Да, если делать это достаточно долго. И работа тоже.

Он нервничает. Досада. Стыд. Страх? Озлобленность? Не в первый раз он вынужден сказать себе, что Альма стала жесткой, самоуверенной женщиной. Она смолчит на многое, думает он. Но палец ей в рот не клади. Давно уже он не видел ту ее пугливую улыбку, которую помнит с юности. Да и есть ли она еще?

— Только идиоту не покажется нелепым изо дня в день раскачиваться взад и вперед, совершая эти утомительные телодвижения.

Альма смеется, наморщив лоб:

— Странная картина.

И тут же, в другом тоне, без малейшего интереса к тому, что он имеет в виду:

— Тебе надо бы взглянуть на ванну.

— Ну чистой воды катастрофа, — говорит Филипп, когда Йоханна снова объявляется. — Это просто возмутительно, настоящий скандал, что ты позволяешь себе не показываться три недели! Уму непостижимо. Если бы мне снова пришлось давать интервью и меня бы спросили, что я считаю самым большим скандалом на свете, я не задумываясь выпалил бы: самый большой скандал — это Йоханна Хауг, причем такой невероятный, что у тебя тут же началась бы икота. А ты лежишь себе на моем матраце и выражаешь недовольство постельным бельем, спишь со мной дважды, заводишь будильник, а как только снова окажешься дома, так сразу забудешь, что была у меня. Все как с гуся вода. Признайся, даже тебе стыдно!

Йоханна дрыгает ногами, ерзает голой попой по простыне, сбрасывает ногами одеяло и говорит: прежде чем дело дойдет до ее признаний, Филипп сам должен признать, что постельное белье ужасно.

— Ну надо же, фиолетовое, — говорит она. — Да, оно делает ужасным все, что приближается к постели ближе, чем на два метра, но я-то, как назло, лежу прямо посередине.

Она смеется и целует его, и он тоже смеется, хотя ему не до смеха, но Йоханна заражает его. Он не хочет поддаваться, он знает это, все еще смеясь, ни Йоханне, ни цвету постельного белья.

— Ты, гадкий метеорологический утенок, — говорит он, досмеявшись до конца. — Режиссеры, снимая кино, прилагают столько стараний с погодой, это сразу бросается в глаза, ну, или должно бросаться. Недавно у них лягушки падали с неба дождем, миллионов сорок, что, несомненно, войдет в историю кино. Но это все цветочки по сравнению с тем, чего я натерпелся от тебя.

— Ах!

(Может, мне надо было просто выйти прогуляться, или прокатиться на велосипеде, или громко спеть, или побоксировать подушку. Как хорошо знать, что и это тоже пройдет.)

Филипп набрасывает на себя кое-что из одежды. Прежде чем они с Йоханной сцепятся, что не заставит себя долго ждать, он на минутку выходит один в сад. Там ветер вертит и кружит листья, которые за ночь покрылись зернистой серостью. Только что было еще светло. Филипп встает, широко расставив ноги, перед сливой с корявыми ребристыми ветками, уже отцветшими, достает свой липкий, влажный пенис и мочится на ствол с приятным жжением в мочевом канале оттого, что он только что трахался. Звезды стоят неподвижно. Дом при скупом освещении уже внушает надежность, от былой его ветхости и запущенности не осталось и следа. Даже неприятные воспоминания, что упорно подстерегают его за окнами, на мгновение блекнут. Филипп стряхивает последние капли и медленно углубляется в темный сад со странной решимостью, иногда сомнениями, потом вдруг упорством, спотыкаясь обо все ловушки, которые расставила ему эта ночь.

Он слышит голоса родителей и дедушки с бабушкой, странно близкие, но слабые и неуверенные: комендантский час, мой мальчик, комендантский час! Возвращайся! Еще три затяжки сигареты — и возвращайся! Путы ночи спали и обтрепались на концах. Ложись к ней на матрац, ложись к ней и ничего не говори.

Она тоже не знает, почему люди умирают ночью. Она и сама чувствует себя ночами разбитой, не может сосредоточиться и нормально работать. Кроме того, ее охватывает ужас, что жизнь подходит к концу, ночью как-то особенно, тогда как днем царит покой и некая умиротворенность. Она не очень любит ночи. Днем все как-то попригляднее.

Под утро Филиппу снится сон: будто он трудится в колхозе «Победа коммунизма» и встречает там невесту Атаманова, которая работает оператором машинного доения. Оператор машинного доения. Это выражение озадачивает Филиппа даже во сне, и ему кажется, что своей странной ходульностью оно как бы заранее ручается за все, что еще произойдет потом: женщину зовут Ася, а почему бы и нет, они на Украине, в Криворожской области. Там у Филиппа и начинаются отношения с Асей, в помещении, где рядами стоят пятидесятилитровые молочные фляги и сепаратор размером со стол. Детали соблазнения обычные, и, как и полагается в таких снах, женщине нравится то, что с ней делает Филипп. Она кричит от счастья, это производит на Филиппа особенно сильное впечатление, как и вообще вся она: ей лет двадцать пять, она темноволосая, у нее своеобразное широкое лицо, высокие скулы, нависшие веки и слегка оттопыренная верхняя губа. Она среднего роста, практически без грудей, но две верхние пуговки расстегнуты, что каким-то образом возмещает отсутствие бюста, как будто намекая на то, что ничего обещано и не было, и в этом вся прелесть. На самом деле у Филиппа такое чувство, что невеста Атаманова в чем-то ему отказала, как будто это было ее решение, особый вид заносчивости — не иметь бюста. Это ощущение приводит его в замешательство, и вдруг невеста Атаманова стоит в отдалении от него, снова полностью одетая, и он понимает, по-прежнему во сне, что сон успел сделать скачок за то время, пока он был в замешательстве, и отнял у него финал полового акта. Филипп и Ася покидают помещение. Теперь на невесте Атаманова — потертая кожаная куртка, в которой она похожа на партийную соратницу времен классовой борьбы. От нее исходит решимость и убежденность, что вызывает зависть Филиппа, так что ему самому хочется стать коммунистом, иметь красный паспорт и таким путем найти выход из своего бедственного положения. Он говорит об этом невесте Атаманова, уже в одном из коровников, и на какое-то мгновение ему кажется, что сейчас он разразится слезами, растроганный глубиной и значительностью своих чувств. Но невеста Атаманова едва взглянула на него и потом сказала:

— В политике я ничего не понимаю.

Чрезвычайно озадаченный этим сном и исполненный желания в будущем стать лучше, Филипп, проснувшись, первым делом идет к контейнеру с бумагами, чтобы из письменного наследия бабушки спасти то, что еще уцелело (я стану целеустремленным, ответственным, перерабатывая руду прошлого). Но, увы, ему не везет. Нет ему счастья. Не везет, и все тут. Один выбрасывает, другой подбирает. Кроме нескольких пожелтевших инструкций по применению (пылесос, ультрафиолетовая лампа, миксер, телевизор) и выскользнувшей почтовой открытки пятидесятых годов, на которой изображена пара лапландцев в национальной одежде во время доения оленихи, все личное и все книги, которые он выбросил, нашли своего интересанта в чужом лице. Подавленный, понимая, что связи невосстановимы, он садится на крыльцо и выщипывает из памяти обрывки писем, которые читал.

Филипп ходит в детский сад с большим сопротивлением.

Ему не вполне ясно, сколько реальности содержит в себе это замечание в отношении него, прекратил ли он свое сопротивление по прошествии более тридцати лет, когда повторяет эту фразу, и сделал ли шаг вперед и ходит теперь добровольно, хочет ли ходить или больше не обязан никуда ходить.

Он ждет, сам не зная чего.

Около десяти приходит почтальонша. Филипп целует ее, как уже было не раз, укрывшись от посторонних взглядов в тени стены. Потом спрашивает ее (под впечатлением романа Вильгельма Раабе[73]), сколько километров в день ей приходится проходить.

— Километров десять, — отвечает она.

Он говорит ей, сосредоточенно подсчитывая, что она, вместо того чтобы обойти кругом земной шар, для чего ей понадобится, проходя в день по десять километров, чуть больше десяти лет (тогда ей будет далеко за тридцать), топчется все время на одном месте. Несмотря на многие километры, пройденные с почтовой тележкой, она даже из Вены не выходит и даже из 13-го района. Она непонимающе задумывается на некоторое время и потом говорит с равнодушной миной, что ей это безразлично и что ей больше хочется пообниматься, чем разговоры разговаривать. Можно подумать, Филипп все это говорит ради разговоров. Они еще немножко целуются. Но это не совсем то, что может прорасти. Филипп ошеломлен, насколько холодным оставляют его эти прикосновения, разрешенные почтальоншей.

Обман и измена — последняя вспышка и тем самым последняя надежда любви. Вот что это значит. Но Филипп возвращается к себе на крыльцо таким же подавленным, каким его покинул. Сверкают молнии, начинается дождь. Потом разражается ливень. Капли барабанят вовсю, что акустически особенно заметно по медному козырьку над дверью. Словно костяшками пальцев стучат. Гравий на площадке перед воротами подскакивает вместе с каплями. Время от времени дождь стихает, но ненадолго. Сильно парит. Все в сером мареве. Зеленые деревья, зеленые кусты, зеленые ставни на окнах. Зеленое и серое. Никакого красного «мерседеса», потому что Штайнвальд и Атаманов заняты другими аферами. Никаких телефонных звонков. Никакой Йоханны. Ничего.

От ярости Филипп затягивает ремень на одну дырочку туже и, невзирая на дождь, идет к перекладине для выбивания ковров, где ему удается подтянуться до бедер и сделать переворот — впервые с тех пор, как он силился выполнить этот трюк. Он тут же пробует повторить свой успех, поскольку чувствует в себе достаточный кураж, но соскальзывает с мокрой от дождя перекладины и со всей силой шмякается о землю. Легкие его судорожно сжимаются, и, пока он изо всех оставшихся сил прогибает поясницу и ждет, когда снова сможет вдохнуть, он напоминает себе, что надо сохранять спокойствие и не цепляться за жизнь. Вот он уже снова нормально дышит или почти нормально. Некоторое время он так и лежит на траве — досадная соринка в глазу Господа нашего и Творца — с вызывающей заносчивостью, которая удерживает его от проклятий. Дождь стегает его по лицу (мелкий дождь нисходит на него), и он чувствует, как у него на затылке неуловимая боль и неприятный жар ритмически работают над шишкой. Он не хочет даже потрогать эту шишку, из упрямства, не из страха, из чистого упрямства.

Но когда спустя некоторое время он лежит в ванне, то все-таки дотрагивается до нее и очень удивлен, что волосы слиплись от крови.

— Боже правый, что это со мной?

Вечером он сидит с перевязанной головой перед телевизором и чувствует себя сравнительно неплохо. Возвращаются Штайнвальд и Атаманов. Филипп их уже заждался. Он слышит, как они наполняют холодильник, несколько раз поднимаются по лестнице на верхний этаж и снова спускаются. Они разместились в бывших детских комнатах, самых маленьких в доме, как бы демонстрируя, что у них есть совесть и они претендуют на самый минимум; а заодно помогают Филиппу обживать дом, и не более того. Через некоторое время Штайнвальд стучится в дверь Филиппа. Он входит и осведомляется, будет ли Филипп ужинать с ними. Получив положительный ответ, Штайнвальд просит, с самой невинной миной, не мог бы Филипп, пока идет дождь, ничего не выбрасывать в контейнер. И сообщает, кстати, что крыша дома течет.

Филипп отрывает взгляд от экрана и спрашивает себя, что еще успеет прийти в голову Штайнвальду до того, как он наконец заговорит о перевязанной голове Филиппа. Штайнвальд продолжает, что Атаманов только что поднимался на чердак забрать оттуда кассетный магнитофон и сделал это удручающее открытие (капает вода, даже король ничто по сравнению с непреложным фактом). Штайнвальд, извиняясь, разводит руками:

— В нескольких местах.

— Плохая новость для такого закоренелого бездельника, как я.

Штайнвальд чешет голову под шляпой. Он почти не снимая носит свою маленькую коричневую фетровую шляпу, из-под которой выбиваются темные кудри.

Филипп говорит:

— У вас миленькая шляпа, Штайнвальд. Она напоминает мне шляпу нью-йоркского полицейского из американского фильма Французский связной. Ну, помните, Джин Хэкман, погоня, когда шикарный лимузин гонится за поездом городской железной дороги, которая проходит по эстакаде.

Штайнвальд сжимает губы так, что они белеют. Филипп думает: ну вот сейчас Штайнвальд переведет разговор на тему повязки. Но нет. Штайнвальд игнорирует повязку, как будто убежден, что Филипп вымогает из него сочувствие, и сверх того полагает, что надежнее всего оставаться чуждым всякой угодливости, он лишь добавляет по-деловому, перед тем как уйти, что они с Атамановым не смогут починить крышу. Но, если Филипп хочет, он может подобрать надежную и недорогую фирму и проконтролировать работу. Штайнвальд непринужденно смотрит на Филиппа, и Филипп, не зная, что ответить, бурчит недовольно «спасибо» и снова поворачивается к телевизору.

До ужина остается еще час времени, и Филипп, как обычно, постоянно переключая каналы, дольше всего задерживается там, где говорят или что-то зачитывают вслух. Может, говорит он себе, встретится фраза, которую он сможет ввернуть Йоханне или которая пригодится ему в какой-то другой связи — с Атамановым и Штайнвальдом, в разговоре с почтальоншей, при разглядывании фотографий, которые висят в бабушкиной спальне над комодом. Ему нужно много всяких фраз.

Я еще слишком мал для твоих сказок на ночь. Там будет официальный прием, наденьте что-нибудь темное. Почему ты мне сразу об этом не сказала? Нельзя же впускать такого клоуна. Да и молодые коллеги напирают сзади со своими детскими шуточками, но мало-помалу все мелкие критиканы отваливают в сторону. Ну хватит, Эдда, прекрати свое нытье и стенания, возьми себя в руки! Добрый вечер, Йоханна расскажет нам, какой будет погода. Ему срочно нужен врач! Пропустите меня! Если ты сейчас не уйдешь, я вышвырну тебя, а если мне это не удастся, я позову кого-нибудь на помощь. Завтра мне надо снова вернуться, а я еще совершенно не созрел для этого. Кто выигрывает? Никто, просто одна сторона проигрывает медленнее, чем другая. Это самое верное слово. Я не хочу, чтобы мне приходилось выпрашивать каждую пару чулок. Минуточку, отныне это твоя история, но уже никак не наша. Не ломай себе мою голову. Ложись спать, само все пройдет. Все склоняет к лени. Вероятность дождя шестьдесят процентов. Ветер северо-западный. It’s a crying shame[74]. Говорят, правда, там случаются оперные сцены, но это все одни уловки.

Наутро Филипп усталый и разбитый, голова у него гудит, как колокол. Он долго не может подняться с постели, тело словно окаменело, он чувствует себя таким несчастным. Не в силах снова заснуть, он лежит под одеялом до тех пор, пока не уезжает «мерседес». Потом он сидит на крыльце, неумытый и небритый, с пустой головой, какой-то весь сам не свой, хотя кофе выпил за двоих, зевая и протирая глаза, и чувствует себя отхлестанным по щекам жаркой погодой. Он записывает это в свой рабочий блокнот, потом смотрит на школьников, проходящих мимо по улице. Он вспоминает незабвенный запах разлитых чернил и мелких крошек, который всегда поднимался со дна его портфеля да так и не выветрился до конца из его памяти. Он вспоминает свою школьную тетрадку по чистописанию. Он смотрит на голубей, на их неприхотливый, будничный полет в том сегменте сада и неба, который виден ему с крыльца. Он зевает. И ждет, не произойдет ли что-нибудь. Ждет, не переспит ли почтальонша с ним и сегодня.

Приходит почтальонша. И даже она говорит нечто значительное:

— На большее нет времени.

Она пугливо смеется и быстро натягивает брюки.

Провожая ее из дома, Филипп видит, что в дверь на веранду невзначай залетел голубь. Взъерошенная птица сидит нахохлившись, кораллово-красные чешуйчатые лапки вонзились когтями в перила лестницы, в полуметре от пушечного ядра, и смотрит на Филиппа своими маленькими грязно-оранжевыми глазками. Филипп растерян, не зная, что делать раньше. Потом решает сперва проводить почтальоншу до ворот. Оба испытывают неловкость и смущение. Их приключенческий азарт иссяк. Чтобы как-то отвлечь ее, Петер рассказывает, как однажды, это было два года спустя после смерти матери, отец уговорил его помочь почтальону разносить по домам телефонные справочники. Дело было зимой, снег по колено, но это отвечало интересам семьи. К вечеру Филипп должен был устать как собака, чтобы его отец мог беспрепятственно пойти к соседке, не боясь, что сын проснется среди ночи. Филипп смеется и пожимает плечами — жест, который в равной степени относится и к его отцу, и к почтальонше. Они целуются на прощанье, как и в прошлые разы, укрывшись в тени от стены. Потом Филипп без спешки возвращается в дом и выгоняет голубя на волю через входную дверь.

Голубь летит на крышу. Кофе стынет. Солнце раскаляется. Филипп сидит с бутербродом на своем привычном месте, где в это время дня уже, вообще-то, не выдержать. Он ни на что не может решиться. Он изучает передвижение полуденных теней. Он расчесывает комариный укус под левым коленом. Зуд постепенно стихает. Иди в комнату Штайнвальда, которая содержится в безукоризненном порядке, посмотри оттуда в окно или из заднего окна бабушкиной спальни, твоего любимого. Сходи на Лайнцер-штрассе и забери фотографии, которые уже наверняка давно готовы.

Филипп уговаривает себя.

И остается сидеть на крыльце.

Он пытается представить, что делают сейчас Штайнвальд и Атаманов, где они сейчас. И где там Йоханна. Он бы ей с удовольствием позвонил, но не смеет, потому что боится помешать ей, или стеснить, или вызвать подозрение, что хочет от нее чего-то, а то и ждет. Он знает по опыту, чем это обычно кончается, когда он звонит Йоханне, не имея ясного представления, какую цель тем самым преследует (разве что претендует на ее чувства). Поэтому он берет себя в руки, хотя не любит, когда ему приходится это делать.

— Это тоже путь ко лжи, когда приходится держать себя в руках, — говорит он себе и поднимается с крыльца, упираясь руками.

Его круги вдоль садовой стены начинаются с некоторых пор с северной стороны: после того как у этих соседей наполнили бассейн, он надеется наконец-то там кого-нибудь застать. Солнечные зонты раскрыты. Кругом валяются белые резиновые шлепанцы. На сей раз на воде покачивается даже надувной кораблик, и это может указывать на то, что непосредственно перед появлением Филиппа в бассейне плавала школьница или директор банка. Однако жители по-прежнему невидимы, как вымерли, или сидят в засаде, или у них много дел, или ушли проконтролировать уборщицу, или поругаться с супругой, или посчитать деньги, или помешать в кастрюле, или стонут и кряхтят, потому что на пороге выходные, или, мокрые от липкого пота, эпилируют ноги, или сочиняют стихи о природе, или разучивают гаммы за звуконепроницаемыми окнами, например, на трубе.

В следующем саду Филиппу везет больше. Там, где несколько недель назад ему угрожали проволочным скребком, сегодня сидит на одеяле в траве молодая женщина и читает. Рыжая, веснушчатая. Она не замечает Филиппа либо потому, что он почти не производит шума, либо потому, что погружена в чтение так, что не замечает ничего вокруг себя. Филипп некоторое время смотрит на нее. Потом окликает ее и спрашивает, что это за книга.

Она поднимает голову, не особенно удивленная, и показывает ему книгу, но из-за большого расстояния Филипп ничего не может разглядеть.

— Интересная? — спрашивает он.

Женщина делает неопределенное движение рукой, которое либо ни о чем не говорит, либо о том, что не очень.

Тогда Филипп предлагает ей чтение из собственных запасов, женщина может перелезть через стену и выбрать себе книгу.

— Не получится, — кричит она, радуясь своему аргументу. — Я беременна.

Это сообщение неожиданно задевает Филиппа. Он думает: ну вот, опять меня опередили, ты пропускаешь в жизни все, она вот беременна, а у тебя опять ничего.

Женщина говорит:

— Близнецы.

— Что-что?

— У меня будут близнецы, — кричит она и радуется, как будто только что узнала об этом.

Филипп тоже рад, ибо ему еще не приходилось слышать от женщины, что она беременна близнецами.

— Вот здорово, — кричит он. — И уже известно, кто отец?

Женщина смеется и слегка краснеет. Она качает головой, но так, что ясно: это не отрицательный ответ на вопрос Филиппа, а всего лишь готовность продолжить разговор. Филипп тоже смеется. От смеха ему больно локоть, и он взбирается чуть повыше, чтобы занять более удобное положение. При этом с него сваливается правый резиновый сапог. Потом он лежит животом на черепице, ею — с уклоном к дому — покрыта стена, и лежит так, что его туловище торчит над стеной, будто высовывается из жерла пушки, направленной в небо. Филипп не знает, куда девать руки, и чувствует себя странно посторонним или кажется себе очень глупым или только что очнувшимся от сна, и говорит, чтобы отвлечь ее от своего неприглядного положения:

— А ведь могло быть, что этот счастливец — я.

Женщина с любопытством смотрит на него сквозь завиток, как будто эта мысль заслуживает раздумья, а потом говорит:

— Нет, это не вы.

Но это было бы возможно, думает он. Конечно, возможное в форме прошедшего времени — это пустое. И все же Филипп доволен ее ответом.

Некоторое время они болтают о близнецах, как это будет, когда дети уже научатся ползать и вдруг расползутся в разные стороны. Однако недостаток комфорта пребывания на стене через некоторое время не дает Филиппу свободно вздохнуть, у него начинают болеть ребра, так что разговор приходится прекратить. Женщина кивает, когда он извещает ее о своем уходе. Она машинально берется за живот, но не спускает с Филиппа глаз, пока он не скрывается за стеной.

Вообще-то Филипп на всех стенах своей жизни — второстепенная фигура, вообще-то все, что он делает, это сноски, а текст к ним отсутствует. Нечто вроде того бедного чистописания, говорит он себе, и говорит он это со смешанным чувством гордости и упрямства, ибо мысль, что он ищет близости только там, где ему не грозит опасность быть присвоенным, на мгновение представляется ему доказательством его суверенитета — хотя вместе с тем ему ясно, что он притворяется перед самим собой. И все-таки (все-таки, все-таки) он чувствует, что эта мысль укрепляет его (а встреча с беременной немного улучшила его настроение), и он решает воспользоваться попутным ветром и сорвать обои в своей комнате, бывшей швейной.

По шипящему радио передают доклад об альтернативных источниках энергии, в котором говорится о том, что увеличивающееся содержание углекислого газа в воздухе может привести к потеплению земной атмосферы, из-за чего ледяные массы обоих полюсов частично растают, что, в свою очередь, вызовет подъем уровня моря на пять — восемь метров. Венеция по горло, Нью-Йорк по колено в воде.

— Тогда давай лучше поедем в Нью-Йорк, — говорит Сисси, будущая профессиональная революционерка, жующая с открытым ртом жвачку от укачивания.

Ее мечты о приключениях на отдыхе Петер представляет себе очень живо, они наполнены запахом мусора, подземкой, площадями с играющими на флейте панками, а в музеях портретами инопланетян с обоими глазами на одной щеке. Вдобавок ко всему — длинноволосые типы, которые стоят на углу и шикают вдогонку каждому, кто проходит мимо.

— Сколько всего прекрасного ожидает нас на побережье Адриатики, — говорит он.

— Да уж чего там прекрасного, — дерзит Сисси, семнадцатилетняя стройная девушка среднего роста с огненно-рыжими, кудрявыми, совершенно хаотично подстриженными волосами.

— Солнце и море, — отвечает Петер.

— И колокольчики на рыбацких сетях, которые звучат точь-в-точь как на альпийском пастбище с козами. Добро пожаловать домой.

Они находятся на пути в Югославию, где провели большой отпуск и в прошлом году. На этот раз они собираются жить в кемпинге, так как в прошлом году состояние гостиниц в основном оставляло желать лучшего, даже Петер был удивлен, он никогда еще не видел такого убожества, даже в пятидесятые годы, когда объездил со своими играми всю Австрию и не был особо разборчив в выборе пристанища. Продавленные кровати, отсутствие в туалете главной его составляющей — воды. В один из последних дней, что было под Дубровником, на них напали блохи. Когда Петер проснулся от укусов и включил свет, то увидел, как сотни блох скачут по нему и детям. Как пыль, танцующая на чердаке в солнечных лучах.

Он разбудил детей и крикнул:

— Быстро собирайте вещи!

Через пять минут они выскочили на улицу и переселились в гостиницу напротив, не получив назад денег за первую комнату, им было сказано, что надо ждать управляющего. Обратную дорогу в Вену нельзя было назвать комфортной. Однако было весело: кто прихлопнет больше блох. Смеху целое море. Дома Петеру, правда, пришлось потратить добрых триста шиллингов на разные противоблошиные порошки, спреи, да еще и ошейник от блох для Кары. И несмотря на это, еще три недели подряд какая-нибудь уцелевшая стая нет-нет да и нападала на одного из детей.

Чтобы на этот раз избежать подобных неприятностей, решили разбить палатку под Пореком. Под оливковыми деревьями, среди диких черепах. Более приятное соседство. Будет просто чудесно.

Сисси все равно недовольно ворчит:

— Папа, я не хочу в палатке. Ну пожалуйста.

Он в ответ:

— Ходатайство отклоняется.

— Я уже не маленькая и сама могу присмотреть за собой. Даже родители Эдит разрешают ей ездить за границу с Jnter Rail[75].

— Возможно, потому, что родители Эдит сами не ездят отдыхать. Тут тебе больше повезло.

Сисси нервно оттягивает и отпускает резинку, которую она носит на левом запястье — от сглаза (один из типичных ответов Сисси на глупые, по ее мнению, вопросы). Тоном снисходительного негодования она заявляет:

— Только меня опять никто не спрашивает.

— Я сейчас прямо разрыдаюсь. Да тебе понравится, к тому же отдохнешь.

— Как будто мой отдых — твоя единственная забота…

— По крайней мере, одна из них, боже мой.

— Без вас я бы лучше отдохнула.

— Уснув в тамбуре где-то между Инсбруком и Неаполем. По моему скромному разумению…

— Все лучше, чем в палатке под ваш храп.

— Да это собака храпела.

Ах вот как? Правый уголок рта Сисси не поддается искушению левого растянуться в улыбке. Только голова трясется от беззвучного смеха. Холодным тоном она произносит:

— Хорошо, пусть будет так, я не стану разуверять тебя в этом. Есть еще и другие причины, почему этот отпуск пойдет мне во вред. Потому что семейная жизнь разрушает личность.

— Перестань, это уж слишком.

— Да стоит только поглядеть вокруг.

— Очень интересно, куда же глядят твои глаза?

— А мне интересно, почему именно ты и есть тот человек, который знает, что для меня лучше.

Петер снимает правую руку с руля, некоторое время управляя одной левой. Шутливо (раньше у него это еще лучше получалось) поднимает указательный палец правой руки в проеме между передними сиденьями и провозглашает:

— Потому что у меня за плечами побольше лет, чем у тебя.

— Мне столько же лет сейчас, сколько маме, когда ты с ней познакомился.

— Тогда тебе, должно быть, известно, что твоя мама в те времена обязана была являться домой не позже шести вечера, иначе ей пришлось бы несладко. Она все еще ездила со своими родителями на отдых, когда ей уже стукнуло двадцать, и не в Югославию, а в Бад-Ишль[76].

— И она терпеть этого не могла. Как и я не выношу тащиться с вами куда-то.

Немного погодя, с выразительным вздохом:

— Как бы я хотела иметь более либерального отца.

Машина проезжает по автобану мимо Земмеринга, там, в Шотвине, садовый домик у родителей Ингрид. Последнее, что слышал о нем Петер: им пользуется сестра его тестя. Тетя Несси и ее семья, настоящие снобы.

— Я — либеральный, — возражает он. — А потом ты еще упрекнешь меня и в полнейшей безучастности, как уже раньше бывало.

В зеркальце заднего вида он ловит взгляд Сисси. Какой-то момент она выдерживает его взгляд, усталая улыбка на губах красноречивее всех слов. Петер знает, что она не особенно ценит его внутренние качества, воспринимая отца со смесью сожаления и удивления, в которой перевешивает первое. Надо бы послать ее на две недельки каникул к одному из дедушек, она даже сама может выбрать к какому. Да она бы и половины срока не выдержала и вернулась, хочется надеяться, с более скромными запросами и более объективным взглядом на то, что понимается под либеральностью.

Сисси говорит:

— Ты либерален, только пока тебе это удобно.

— Если бы я хотел удобства, ты бы уже давно сидела в поезде, мне бы это дешевле обошлось. По-моему, я на удивление либерален, терпелив, добродушен и великодушен. Точно такой, какими бы я хотел видеть собственных родителей. Потому что я тоже желал, чтобы они были либеральнее.

— Они были нацистами, — заявляет Сисси.

Хотя упрек кажется отчасти адресованным и ему и хотя ему уже осточертело чувствовать себя виновным за свое рождение, за свой год рождения, за свое детство, будто запертое в сейфе с ядом, Петер оставляет реплику дочери без ответа. Он не хочет разругаться с ней еще до начала отпуска. После смерти Ингрид он разработал стратегию своих отношений с детьми. И он прекрасно понимает, как прав его коллега, пытавшийся на днях утешить его, объясняя, что совсем не просто завоевать доверие семнадцатилетней девушки, если имеешь несчастье быть ее отцом.

Ничего не поделаешь. Он пытается предоставить детям как можно больше свободы в разумных пределах. За что получает минимум признательности, с чем он, впрочем, научился мириться за четыре года, на протяжении которых воспитывает детей один. Пока он не испытывает по какому-то поводу беспокойства (уж это они должны признать за ним), он им не надоедает. А когда кто-то из них непременно хочет услышать его мнение, он пытается сформулировать его как можно нейтральнее, чтобы не ошибиться. Он редко жалуется на ужаснейший свинарник в их комнатах. Выходящий за все разумные границы телефонный счет он упоминает только в связи с соседями, которые пользуются той же линией и жалуются на ее постоянную занятость. Два часа назад, когда они с Филиппом уже были готовы к отъезду, пришлось мириться с тем, что стиральной машине, забитой майками Сисси, требуется еще около часа. Он не сказал, что на последней неделе, да и сегодня утром, было достаточно времени для того, чтобы вовремя постирать майки, и не сказал, что это так похоже на его дочь, хотя это действительно было для нее типично. Он мирится с такими вещами, хотя это портит ему иногда настроение. Тогда он уговаривает себя, что поведение Сисси имеет и свои плюсы. Например, когда он опаздывает сам, Сисси этого даже не замечает. Чтобы убить время, они с Филиппом лупили футбольным мячом по воротам гаража, так дико дребезжавшим, что господин Андрич подошел к забору и посоветовал им поживее целехонькими отправиться в отпуск. Наконец, в три часа пополудни, когда зазвонили церковные колокола, на час позже условленного времени, Сисси засунула свое мокрое белье в пластиковый пакет, который запихнула в и без того переполненный багажник. Петер удержался и не сказал на это ни слова, также оставив без комментариев поведение Сисси, когда та захлопнула за собой дверцу машины со словами «Чертов отпуск!».

И они отправились в путь — here we go, here we go[77], — и Петер запел развлечения ради песенку о Джимми Брауне, был такой моряк и так далее. Затем он благоразумно признал, что Фредди Куинн[78] по сравнению с Дэвидом Боуи полное ничтожество, разумеется. Но лучше уж Фредди Куинн, чем «Молчание в лесу»[79] (или песенки, которым его научили в детстве).

— Согласимся с этим, дамы и господа?

Машина миновала небольшой перевал и покатила под уклон. Они проезжают мимо многочисленных пансионов, поворот налево, прямо, поворот налево, поворот направо, за следующим поворотом открывается вид на южные предгорья Альп.

— Обещаю вам четырнадцать дней хорошей погоды, — объявляет Петер. — Я угостил рюмочкой шнапса своего тезку-святого, так что он нас не подведет.

Филипп тихонько смеется и отодвигается от окна, спасаясь от солнечных лучей, которые светят с его стороны — ему напекает руку и ногу.

— Ты что так расселся? — ворчит Сисси.

— Я?

— Убери ногу на свою сторону!

— Мне жарко у окна.

— Перед отъездом у тебя было достаточно времени, чтобы сообразить, с какой стороны будет светить солнце, когда мы поедем на юг.

— А ты тогда не свешивай свои волосы на мою половину.

— Я и не свешиваю.

— Еще как свешиваешь.

— Да заткнись ты.

— Дура.

Филипп опять отодвигается в свой угол. Через некоторое время он смеется, немного лукаво, как гном.

Сисси жалуется:

— Папа, эта свинья пукает, у меня сейчас кровь носом пойдет.

— А что я? — откликается Филипп.

Его нежное мальчишеское лицо с непропорционально большими, потому что уже вырос, зубами заливает краска — от щек до самого лба и до корней волос.

— Кто портит воздух, ты или Господь Бог? — спрашивает Сисси.

— Но я ничего не могу поделать, — оправдывается он, снова заходясь в тихом смехе гномика, исходящем не то из носа, не то из живота. Немного погодя он, икая, отворачивается к окну и начинает рассматривать плотную стену из деревьев и кустов.

— Дурак, — резюмирует Сисси, сдувая с лица прядь волос и заправляя ее за правое ухо.

Теперь испорченный воздух доходит и до Петера, он опускает боковое стекло. Однако Сисси, сидящая за его спиной, как за надежным укрытием, ворчит, что поток ветра лохматит ее волосы. Ах вот как? Петер снова поднимает стекло.

— Вон там, впереди, это Медвежья стена, — объясняет он, вглядываясь в плывущий в дорожном мареве горный склон. — А за ним альпийское пастбище, его отсюда не видно.

Как и ожидалось, его комментарии проигнорированы. Петер — единственный, кто испытывает какую-то солидарность с австрийскими пейзажами, кто видит больше, нежели открытые пространства и безлюдные деревни, словно слепленные из песка и распадающиеся сразу, как только машина оставляет их позади. Филипп засыпает. Сисси хоть и смотрит в окно, но с таким видом, словно пытается отыскать там смысл жизни, который, кто его знает, может, и содержится в воздухе в виде крошечных частиц материи. Хочется пожелать ей в этом успеха.

— Ну порадуйся хоть немного, — просит ее Петер.

— А я не рада, и все тут, — брюзжит она, очаровательно показывая ему язык.

Отпускное настроение что-то никак не складывается. Притом что все вздохнули с облегчением, узнав годовые отметки в школе, включая и Петера, который, не получив на подпись ни одной контрольной, не исключал неприятных сюрпризов. У Сисси за год несколько троек и даже двойка по математике, которой, по ее словам, она вполне могла бы и избежать. У нее нет прогулов, значит, ходит в школу охотно, и даже создается впечатление, что в каникулы ей не хватает школы со строгим распорядком дня. Филипп же, напротив, в течение добрых полугода ходит в школу с зеленым лицом и нуждается на каникулах в отдыхе от «ужасов капиталистической системы успеваемости» (по выражению Сисси). Последние контрольные он зарубил полностью, абсолютно выдохшись к тому времени, а также и потому, что в начале июня пришлось усыпить его любимицу Кару. Свою роль наверняка сыграло и то, что некоторые учителя (особенно преподаватели старшего поколения) имели зуб на маленького флегматика. Накануне Троицы (Петер узнал об этом окольными путями) учитель истории на виду у всего класса вытряхнул на пол портфель Филиппа. В нем оказался наслоившийся и окаменевший мусор последних лет: сломанные карандаши, содержимое точилки, кусочки ластиков и клочки бумаги, канцелярские скрепки, огромное количество крошек, а также заплесневелые остатки бутербродов, сросшиеся в одно целое с салфетками, в которые они были когда-то завернуты. Фу, какая вонь, можно себе представить. А кто ему, собственно, рассказал об этом? Филипп к тому же — единственный в классе, кому так искренне удается забывать о послеобеденных занятиях в школе. С футбольным мячом под мышкой он звонит в двери одноклассников, чьи матери, многозначительно кивая, замечают, что лучше бы ему сидеть сейчас за партой вместе с другими. Да, вот уж действительно маленький простофиля. Его можно только от души пожалеть. Даже Петеру до сих пор не удалось обнаружить в сопляке никаких талантов. Ловкостью он, во всяком случае, тоже не отличается: просто невозможно научить его свистеть, засунув два пальца в рот или с помощью травинки, у него только щеки потом болят. Деловой хваткой мальчишка тоже не обладает. Когда он должен стоять на площади и навязывать прохожим бойскаутские лотерейные билетики, он, возвращаясь вечером домой, приносит их все до единого обратно, кладет на кухонный стол и беспомощно пожимает плечами в безмолвном ожидании (надежде?), что добрый домовой все за него сделает как надо. В нем напрочь отсутствует тщеславие — ни в спорте, ни в отношениях с девочками, которые, правда, его еще совсем не интересуют. Смелость ему тоже не присуща. И в самом деле, что за бедолага.

— Филипп, помнишь, как в парке «Пратер» тебя вырвало после езды на «американских горках»?

— Думаю, у меня боязнь высоты.

— А в комнате смеха? Ты так застеснялся своего вида, что тут же захотел уйти оттуда.

— Мне было еще плохо после «горок».

— Повезло же мне с братиком, — вздыхает Сисси.

— Она вовсе не это хотела сказать, — вмешивается Петер. — Сисси, у тебя замечательный брат. И у тебя есть все причины гордиться им.

— Только он что-то пукает многовато.

— Дура.

— Эй вы, там сзади, держите себя в руках.

Они проезжают Мюрцталь и едут дальше в юго-западном направлении. На съезде с автобана у местечка Мюрцхофен, на обочине кукурузного поля, граничащего с лесом, стоят дети и продают вишню. Для защиты от солнца они привязали к жерди, вбитой в землю, старый зонт, который бросает тень на ящики с вишней.

Петер останавливается и покупает полтора килограмма.

Они снова в пути, и он разрешает детям выплевывать косточки из окна. Теперь, когда воздушный поток заносит обратно в машину неудачно выплюнутую косточку, с заднего сиденья доносится даже смех. Это кажется им ужасно смешным. Сам он косточки проглатывает. Когда он был маленьким, считалось, что это помогает пищеварению.

— Моя первая машина. Рассказывал ли я вам когда-нибудь…

— Десять раз уже, папа.

Он замолкает и на секунду опирается обеими руками о руль, всматриваясь в ярко освещенную улицу.

— Сисси, ты же совсем не знаешь, что я хочу рассказать, — укоризненно замечает он.

— Ну давай.

— Сигнализация, которую я в первый год…

— Из-за которой, если открыть одну из дверей, начинал реветь гудок.

Сисси умело выстреливает косточкой через весь салон в окно Филиппа — чпок, и косточка вылетает наружу. При этом Сисси скашивает глаза на брата.

— Эй! — возмущается Филипп.

На ее губах играет улыбка. Слышится шелест растрепавшегося бумажного кулька. Сисси отправляет в рот еще одну вишню.

— И что соседи тебя поколотили, потому что сигнализация срабатывала каждый раз и тогда, когда ты сам открывал машину. И по утрам, и по вечерам.

— Я очень рад, Сисси, что ты так хорошо проинформирована. Значит, у тебя достаточно пищи для размышлений.

Немного погодя он добавляет:

— Конец сороковых — начало пятидесятых, скажу я вам. Что за луна. А какие сибирские ночи. Я вам уже рассказывал о своей работе во время каникул на строительстве электростанции в Капруне?

— И не раз.

— Мда.

В зеркальце заднего вида он бросает взгляд на невыспавшееся (усталое?) лицо Сисси. Он наблюдает (по крайней мере, отчасти), как она кончиком языка подталкивает косточку к мягко округленным губам, как набирает полную грудь воздуха, как наклоняет голову и затем вскидывает ее, одновременно выстреливая косточкой в свое окно, шумно причмокивая — «чпок!».

Петер ловит дочь на слове:

— Если подумать, Сисси, сколько я вам всего рассказывал, то получается, что я совсем неплохой отец.

— Ты счастлив, когда сам слушаешь свои рассказы.

Она произносит это колко, не колеблясь, на лице, как всегда, ни тени сомнения по поводу тона, единственного для нее в общении с членами семьи.

— Потому что из тебя слова не вытянешь, — спокойно продолжает Петер. — Как только я делаю попытку задать тебе какой-нибудь вопрос, тут же слышу, что не имею права лезть тебе в душу. В чем дело? Я не понимаю.

Она пожимает плечами и вскидывает брови, словно желая этим сказать, что и не нужно все понимать.

— Твой брат не так скуп на информацию. Из него не надо каждое слово клещами вытаскивать.

— Да потому что ему и рассказывать-то нечего.

— Откуда ты знаешь? — протестует Филипп. — Конечно, мне есть что рассказать.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Одну ерунду. Целую кучу разных глупостей.

— Вовсе нет.

— Хвастливые выдумки из твоих приключенческих романов.

— Неправда. Я могу не меньше тебя порассказать.

— А что? — спрашивает Сисси и подначивает брата. — Ну давай, не будь занудой, вперед, что ты можешь рассказать?

Филипп на мгновение отворачивается к окну. Монотонно читает названия двух населенных пунктов на дорожном щите:

— Пеггау, Дойчфайстриц.

Затем он снимает с левого уха висевшую на нем веточку с вишнями, отправляет ягоды в род, отрывает от каждой ножку, высовывает в открытое окно и дает встречному ветру подхватить их.

— Ну давай, Филипп, расскажи нам что-нибудь, — просит Петер.

На лице мальчика обиженное выражение. Он открывает рот, но тут же закрывает его снова, не произнеся ни слова.

— Я жду с нетерпением, — добавляет Петер.

Его жилистые, загорелые руки сжимают верхнюю половину руля. У цементного завода под Пеггау он резко вписывает машину в крутой левый поворот. Филипп наваливается на Сисси, которая отпихивает его назад в угол.

— Сиди на своем месте.

— Что я могу поделать?

— Вон там есть ручка, держись за нее.

Правая рука Филиппа тянется наверх, к ручке над окном, обтянутой тканью. Свободную левую он кладет себе на живот, немного двигает ею туда-сюда и зевает. Затем уныло отворачивается в сторону, и одна прядь волос на макушке встает торчком из-за резкого завихрения воздуха в машине. Он осматривает свой нетренированный правый бицепс, напрягая и расслабляя руку. Поверх бицепса он видит пейзаж, то открывающийся взору, то вновь исчезающий, а после Пеггау какое-то время наблюдает за медленно текущей, безмолвной рекой, похожей на серо-голубую ленту.

Вот какой-то прохожий на другом берегу бросает в воду палку, чтобы его собака достала ее. Филипп следит за собакой, но машина уже проехала дальше и делает новый поворот.

— Филипп, мне было бы очень интересно послушать одну из твоих историй, — произносит Петер.

Автомобиль тем временем преодолел подъем и начинает катиться под горку. Петер машинально переключает скорости. Осмотрев дорогу перед собой, он через плечо бросает взгляд на сына. О чем думает сейчас Филипп? Трудно сказать. Неподвижно и отстраненно сидит он в своем углу, прислонившись к дверце боком. Может статься, что под сонливостью Филиппа скрывается обостренная бдительность. Петер слышит, как Сисси начинает щелкать резинкой на запястье. Он буквально чувствует, как больно от этого руке. «Сейчас опять посыплются колкости. Надо бы чем-то занять этих двоих», — думает Петер.

— Может, вы что-нибудь споете? А? Ну как? — раздается его предложение потомству. — Для поднятия духа и общественной морали. Что? Ну-ка, ну-ка! Вот так! Это мне нравится! Это мне по душе.

Мальчик отвечает на его вызов, ничего особенного, конечно, но все-таки: Когда же наступит настоящее лето, такое, как раньше не раз бывало. Это простенькая песенка о солнечных ожогах, которые подстерегают на местных пляжах на берегу, о нормированном распределении воды и о надежде на то, что и в будущем нас ожидают жаркие дни полныесолнцасиюнядосентября-я-я. Ни слова о любви, разбитом сердце или жажде свободы в грешном далеке. Смешная и незатейливая песенка. Филипп поет ее медленно и тягуче (так течет летом река, неся свои мутноголубые воды), и хотя он не без шарма подражает гортанному голландскому акценту Руди Каррелла[80], песня звучит трагично.

Когда он заканчивает пение, Сисси говорит:

— Сейчас чудесное лето, не понимаю, что с тобой.

— Но не как раньше.

— А когда было это раньше?

— Ну тогда, раньше.

— Когда раньше?

— Когда мы с мамой были в Венеции.

Филипп сидит на ступеньках крыльца, гладит забредшую соседскую кошку, с которой его связывают дружеские отношения, правым указательным пальцем теребит шерстку за ухом и одновременно другой рукой почесывает себе живот. Он наблюдает за машинами, проезжающими мимо ворот, за женщинами с детьми, которые даже не поворачивают головы в его направлении, хотя вид, открывшийся бы им, был бы ничуть не хуже другого. Но нет. Женщины и дети им не интересуются. Не кричат петухи. Не лают собаки. Воркуют голуби. Остывает кофе. Что кофе остывает, что медленно догорает солнце, в принципе суть одно и то же. А он только впустую тратит время, предается мечтам и исписывает свои блокноты сплошь одними намеками и противоречиями.

Даже сноровка в ловле мух больше не радует его. Он скармливает мух кошке.

— Что мне теперь, по-твоему, делать? — спрашивает он кошку. Она благосклонно мяукает. И вдруг Филиппу становится очевидно, что он достиг того момента, когда больше не хочет оспаривать тот факт, что делает что-то неправильно. Он не знает что, это лежит за пределами его понимания, но, без сомнения, он совершает ошибку.

Ничегонеделание тоже может обострять ситуацию.

Тотчас, как будто это она подала ему эту мысль, из-за угла выруливает Йоханна. Она подъезжает на велосипеде прямо к его ногам, и, пока он злится на то, что два часа назад снял с головы повязку и в конце концов принял душ, она сообщает, что привезла ему кое-что почитать. Сияя, она достает из корзинки багажника и передает ему большого формата том в зеленой обложке с мраморными разводами, но без тиснения, весом не менее трех кило. Филипп осторожно открывает книгу и читает вслух:

— «Сборник Императорской академии наук. Естественно-математическое отделение. Семьдесят третий выпуск. Юбилейное издание по случаю празднования пятидесятилетия Императорско-Королевского центрального института метеорологии и земного магнетизма. Вена, 1901».

В то время как Йоханна гордо замечает, что книге сто лет, Филипп задается вопросом, должен ли он в будущем размышлять о любви, когда размышляет о погоде (кто это может понять?). Он заговаривает на этот счет с Йоханной. Та отмахивается. Немного погодя, однако, говорит, что да, она действительно думает, ее бы возбуждало, если бы он во время занятий любовью зачитывал ей статью о содержании воды в облаках. Она несколько раз кивает головой, плотно сжав слегка выпяченные губы. После возникшей паузы она кивает еще раз и разражается смехом.

Как она смеется!

— Итак: «О содержании воды в облаках, абзац, доктор Виктор Конрад, абзац, скобка, физико-химический институт Венского университета, скобка закрывается, абзац. С пятью текстовыми фигурами, абзац, тире, абзац, скобка, зачитано на заседании семнадцатого мая тысяча девятьсот первого года, скобка закрывается, абзац, тире, абзац. Первое исследование содержания воды в облаках и тумане было осуществлено Шлагинтвайтом в тысяча восемьсот пятьдесят первом году. Он провел длительное время в приюте Винсента, скобка, три тысячи сто пятьдесят один метр, скобка закрывается, расположенном на склонах горного массива Монте-Роза, чтобы определить содержание углекислого газа в воздухе на этих высотах…»

Хихиканье Йоханны, стягивающей с себя майку и лифчик по пути в комнату Филиппа.

— «Так как Шлагинтвайт при этом…»

Снова хихиканье.

— «…проводил исследуемый воздух через материал, поглощающий углекислый газ, и вывел содержание СO₂ из увеличения веса абсорбируемой субстанции, его, возможно, посетила мысль о том, чтобы провести воздух во время тумана через вещество, поглощающее воду, скобка, хлористый кальций, скобка закрывается, и вновь через увеличение веса определить общее содержание воды в количестве поглощаемого воздуха, затем вычесть влажность воздуха, скобка, воду в газообразном состоянии, скобка закрывается, и таким образом получить содержание воды в жидком состоянии, которая во взвешенном виде распылена в виде капель в воздухе. Таким образом Шлагинтвайт насчитал в кубическом метре облака около двух целых и семидесяти девяти сотых грамма воды в жидком состоянии».

Филипп прерывает доклад и спрашивает уже полностью раздевшуюся и лежащую на спине Йоханну, похожи ли, по ее мнению, облака больше на дождь или на небо?

Не отвечая, она поворачивается, берет у него из рук книгу и бросает ее рядом с матрацем. Книга с шумом падает на пол.

— Йоханна! — протестует Филипп. — Статья о содержании воды в облаках должна возбуждать тебя во время занятия любовью, а не до того.

Но она уже не слушает его. Он раздумывает, что ему сейчас делать, может быть, повторить вопрос, считает ли она облака ближе к небу или дождю, и что родственнее лету — весна или осень. Но потом он говорит себе, что в данный момент это не важно и, возможно, никогда больше не будет интересовать его, его мучают совсем другие вопросы, но и они могут подождать до тех пор, пока он и Йоханна не будут лежать изможденными друг рядом с другом.

На этот раз даже Йоханна пытается как можно дольше растянуть время от прибытия до момента «нужно идти», как будто сейчас, когда постельное белье белое, ее нельзя мысленно устранить со сцены. Филипп находит ее прекрасной в это мгновение и охотно спросил бы ее (Йоханна, скажи-ка), бывают ли и у нее моменты, когда стены и полы и сами моменты отсутствуют. И готова ли она тогда отвергнуть любую железную логику, а с ней и угнетающую смехотворность и сказать: я есть и буду, кто и где я есть, и так долго, как захочу.

Он не спрашивает ее, нет. Но потом, после, когда момент прошел, могла бы она…

— Нет, это просто невозможно, Филипп, ты хочешь перевернуть законы жизни.

Йоханна убирает мокрую от пота прядь волос с лица Филиппа. Ее взгляд говорит ему, что это безнадежно.

— Потому что только идиоты не меняются. Каждый разумный человек смотрит вперед, а для того, чтобы смотреть вперед, надо знать, что позади тебя. Ты не можешь обманывать сам себя, утверждая обратное.

Он думает: так мало, совсем немного, в чем мне придется обманывать самого себя, оно уместится на ногте большого пальца, все, что я должен наврать, я могу записать на этом ногте, а остальное так же просто, как и погода.

Йоханна, сидя на нем, долго наблюдает, глядя сверху вниз и время от времени переводя взор на окно или потолок. В конце концов, когда все передуманное ею становится несущественным, она напоминает ему о его высказанном много недель тому назад намерении сорвать обои в этой комнате, где они только что занимались любовью. Она кивает. Филипп представляет себе, как красиво выглядела бы комната, если бы под обоями проступило то, о чем он мечтает. Маленькие различные знаки, а ставшие грязными язычки обоев поотходили бы сами во многих местах, высвобождая подпорченный клейстером красный цвет стен, который напоминает ему Марокко, где он еще никогда не был и куда не собирается ехать.

— Йоханна, — произносит он.

Да нет, это ничего не даст, это бессмысленно. Лучше было и вовсе не начинать эту фразу.

Йоханне слова даются легче.

— Послушай, — говорит она. — Все, что ты делаешь, не сулит ни малейшего успеха. И что меня больше всего раздражает, так это то, что я — часть твоей неудачи. Потому что ты не хочешь ни за что браться, разве что за меня, да и то недостаточно крепко.

Под шелест и перешептывание подкрадывается ночь. Он размышляет об упреках Йоханны, очень долго, о том, что его последняя книга не принесла ни успеха, ни прибыли. О пяти годах с Эллой. О других событиях, теперь уже далеких. О своей семье, матери, отце, о том, что Сисси слишком рано выскочила замуж и уехала в Нью-Йорк. И о том, что Йоханна тоже застряла в болоте своего брака и ждет того, кто ее подтолкнет, поможет начать другую жизнь. Он совершенно не может сориентироваться. Так много вертится у него в голове, и все это вместе настолько сбивает его с толку, что он теряет нить и ничего не может возразить. Он слегка касается груди Йоханны, и на одно мгновение ему кажется, что это прикосновение есть нечто долговечное, мгновение, повторяемое до бесконечности, сохраняющее свою легкость в этой повторяемости и одновременно увековечивающее ее. Филипп крепче сжимает в объятиях талию Йоханны и утыкается лицом ей в бок.

В этом положении он углубляется в раздумья по поводу одной вещи, о которой где-то читал. Что некоторые ощущения навсегда оседают на коже, например прикосновение холодного дула пистолета, приставленного к виску. Ему бы хотелось, чтобы его рука обладала памятью и могла бы запомнить округлости грудей Йоханны и то ощущение, которое они в нем порождают. Как-то в детстве Филипп в течение нескольких недель упорно пытался накормить пальцы своих ног. Он также подолгу держал на весу то одну ногу, то другую, для того чтобы они могли получше увидеть мир. Сисси еще годы спустя дразнила его за это, потому, видимо, ему это и запомнилось или, по крайней мере, он знает, что был в его жизни такой период.

Когда Филипп просыпается, уже темно. Йоханны рядом с ним нет, и он очень остро ощущает отсутствие ее тела, но по запаху он чувствует, что ушла она только недавно. И простыня еще хранит их близость. Он говорит себе: если Йоханна однажды все-таки осуществит свое намерение и оставит Франца, то она наверняка уйдет и от него тоже, потому что их встречи потеряют свою таинственную заманчивость, и тогда ему будет не хватать запаха, который она успевает оставить на простыне в свои немногочисленные визиты. Мысль о том, что этот запах когда-нибудь исчезнет, мучает его нестерпимо, пока он лежит вот так, бодрствуя, и понимает, как легко будет Йоханне однажды взять и не быть больше рядом с ним. И даже если только ради того, чтобы показать ему его главную ошибку, чтобы доказать, как она права и умеет добиваться своей правоты. Йоханна хочет идти дальше. А он хочет остаться. Остаться на этой постели. Остаться на этом крыльце. Он хочет вдыхать запах гравия на площадке и аромат Йоханны. Он не хочет прочь, нет, он не хочет. Господи, Ты, могущий просветить откровением сердца волхвов, не просвещай, пожалуйста, мое.

Филипп раскидывает руки во всю ширь матраца, почувствовав облегчение и одновременно страх, потому что Йоханна все еще здесь. Не рядом с ним, а в кухне. Оттуда слышатся звуки ее голоса и ее приглушенный смех, время от времени прерываемый клокотанием посудомоечной машины и почти неотличимым от него бормотанием — бур-бур-бур, — издаваемого низким голосом (Штайнвальд?). Это продолжается несколько минут. Затем Филипп снова засыпает.

Филипп чинит велосипед Йоханны. Он ставит его вверх ногами на место, где раньше стоял большой мусорный контейнер, а теперь не стоит, потому что даже у него уже не осталось ничего приличного, что можно было бы выбросить. Пока он думает обо всем том, о чем должен бы спросить Йоханну, и о том, как редко ему удается осуществить это намерение в те короткие промежутки времени, когда они видятся, он очень добросовестно чинит велосипед. Он заменяет колодки ручного тормоза и лампочку заднего габарита, подправляет натяжение цепи, закрепляет руль, подтягивает пару болтов и смазывает все, что положено. Работает он очень сосредоточенно, так что часа через полтора уже все готово. Рановато, по его разумению, поэтому он еще и моет велосипед с помощью поливального шланга, которым уже неоднократно пользовались Штайнвальд и Атаманов. Он моет и свой велосипед. Он поливает овощи на огороде. Кто его знает, что там еще пытается пробиться из-под земли. Земля уже вся потрескалась из-за постоянной жары. Он приходит к выводу, что лето принялось за дело серьезно. Погода такова: выть хочется.

— Как глупо было полагать, что могло бы случиться по-другому, — сказал старый Станислаус, когда лоск уже наведен.

Филипп садится снова (снова) на ступеньки крыльца, погружаясь в запах гравия, и уныло живет своей жизнью, устремленной к вечеру, он ждет, блокнот с текущими записями рядом с ним, покусывая конец карандаша, возвращения Штайнвальда и Атаманова. На Йоханну рассчитывать уже не приходится.

Однако раньше появляется свет, причем такой, будто у Филиппа на носу солнечные очки с зелеными пластмассовыми стеклами. Чуть погодя начинается град и барабанит добрых пять минут, в районе половины шестого. Филипп смотрит на часы. Градины диаметром в сантиметр. За самыми крупными он совершает прыжки, и, пока они тают на его ладони, он ощущает гордость, как будто они сошли на землю по его велению и только на его угодья. Это невероятно и нелогично, но логика здесь и не требуется, а мысль о том, что град на этот раз выпал только для него, ему приятна, хотя при этом он чувствует себя так одиноко, как еще ни разу за последние несколько месяцев. Потому что рядом с ним ни души. Потому что вся его любовь псу под хвост. Потому что на небе бьют хвостами темные рыбы. И так далее и так далее.

Какое-то отношение к этому всему имеет его мать. Как будто она вышла ненадолго в магазин, а он остался дома. Но он не может точно определить, откуда взялось это ощущение, эти расплывчатые контуры воспоминания, которое уже почти стерлось в памяти и не подлежит восстановлению в его четких очертаниях.

Когда накануне вечером Альма откачивала мед из первых четырех рамок, раздался приглушенный хлопок. Она на всякий случай отключила медогонку, а потом никак не могла вновь запустить аппарат. Подождав, она еще раз попыталась включить машину, и та вдруг снова заработала. После четвертого отключения, хотя Альма специально установила переключатель на холостой ход, а не на «ВЫКЛ», потому что прошлый раз при этом заискрило, переключатель опять не сработал. Тогда Альма принесла отвертку и изоленту и попыталась сама устранить поломку. Не совсем безупречным способом: она перемкнула выключатель тонкой проволокой. Треску было много. Она, как могла, вернула все назад, собрала, как было, и попробовала еще раз запустить машину. К ее удивлению, аппарат включился в положении «ВЫКЛ». После этого она не притрагивалась к выключателю и управляла медогонкой с помощью вилки и розетки. Все шло хорошо, пока она не закончила работу. От электрической открывалки она отказалась, открыв банки с прошлогодним медом обыкновенной вилкой, как раньше. Да в этот раз и открывать пришлось меньше, чем в прошлый.

Вызванный на другой день электрик сразу выяснил, что медогонка в порядке и Альма своими манипуляциями с проволокой даже ничего не нарушила. Сначала испортился выключатель — из-за пыли, наслоившейся за долгие годы. Потом Альма не так смонтировала выключатель, из-за чего он вдруг начал работать наоборот.

— Все покрывается пылью, — нравоучительно изрекает электрик. Он продувает сжатым воздухом открытые контакты, покрывает их тонкой, блестящей пленкой машинного масла, распыляемого из флакона. Устанавливает выключатель на место. Затем он осматривает стиральную машину, которая вот уже неделю угрожающе грохочет. Дужка от бюстгальтера попала в барабан. Электрик мгновенно вытаскивает ее клещами. Это Альма и сама могла бы сделать. Она оплачивает ремонт наличными и провожает мастера к двери. Потом она возвращается в подсобку и чистит медогонку, из которой за ночь стек весь мед. Остатки она разливает по банкам. Потом прибирается в подсобке, готовя ее к зиме. Кроме всего прочего, она делает то, что должна была сделать уже много раньше, — убирает старые ульи с их привычного места возле шкафа и ставит их к стене, граничащей с котельной, для того чтобы проход к двери в сад стал посвободнее.

Когда Альма разглядывает результат своего труда, ее вдруг охватывает ужас, как будто она сделала ошибку. Ей кажется, она предала Рихарда, потому что эти ульи они ставили к шкафу вместе, а заодно и Ингрид, потому что ульи стояли там во время ее последнего приезда, когда она помогала ей на пасеке. Альма обзывает себя «глупой курицей». И хотя разум твердит ей, что так оно намного лучше, что ей уже давно надо было додуматься до этого, она ощущает легкую грусть, а в сердце закрадываются угрызения совести из-за того, что она не может подождать с нововведениями, пока не умрет и Рихард.

По рекомендации доктора Венцеля три года назад Альма отправила Рихарда в дом для престарелых, это было летом 1986-го, когда сады стали радиоактивными[81]. Тогдашнее решение не было внезапным, уже давно было ясно, что когда-нибудь придется это сделать. Тем не менее Альма до сих пор не может оправиться от этого шага. Снова и снова видит она перед собой глаза Рихарда, огромные от страха, ей хочется взять его руку в свою и сказать ему: так, все, хватит, пойдем домой. Частенько, особенно в последнее время, она с нетерпением ожидает этого момента. Она и сама не знает, что тогда с нею будет, но с тех пор, как душевное здоровье Рихарда окончательно расшаталось (и было покончено с тем изнуряющим состоянием полурассудка-полубезумия, от которого мурашки по коже бегали), она снова сильно привязалась к нему. Поначалу она часто забирала его днем домой, иногда по его настойчивой просьбе. Но даже дома он чувствовал себя не в своей тарелке, так сильно он сдал. Ощущение такое, будто некий саморазрушитель выгребает по методу Стаханова при поддержке целой армии крепких помощников весь разум из мозговых извилин Рихарда, день за днем, до тех пор, пока в них ничего не остается, и только сырой ветер гуляет по пустым закоулкам этой бедной души.

На прошлое Рождество Альма хотела, чтобы Рихард встретил праздник в родной ему обстановке. Но он сидел с отсутствующим взглядом и большую часть времени думал, что находится в церкви, — вероятно, из-за свечей. Несколько раз он неожиданно заводил «Благословен Бог и Отец Господа нашего», а когда наконец Альме удалось разъяснить ему, к чему тут елка и подарки (Рихард, это тебе, смотри, вот рождественские подарки для тебя, Рихард, рождественские подарки, сейчас Рождество), на его глазах выступили слезы, потому что на елке горели настоящие свечи и он испугался пожара в доме. Альма принесла из подвала огнетушитель и положила его Рихарду на колени, что его немного успокоило. Он обнял огнетушитель и пропел первую строчку рождественской песни «Тихая ночь! Святая ночь!» На полуслове оборвав пение, он пожелал себе, чтобы это было его последним Рождеством. В конце концов он заявил:

— Пойдем отсюда, это место не для нас.

Едва Альма успела показать ему, где он находится, вот твоя кухня, твоя гостиная, которую мы вместе обставляли, вот наша настырная мебель, вот твой кабинет, твой канцелярский шкаф, твой письменный стол, за которым ты писал свои речи. Едва только показалось, что он уразумел, по чьему дому совершает экскурсию, послышалось:

— А где же мы будем спать? Они положат на кровати кого-то другого, а нам с тобой кроватей не достанется. Тебе надо поговорить с этими людьми, отдать пропуск и попросить отпустить нас. Мы пешком пойдем до следующего города, найдем там комнату и посмотрим, что будем делать дальше.

Все эти праздничные дни его не оставляла тревога за спальные места. Он не прекращал размышлять о том, куда еще они с Альмой могли бы податься. И было невозможно отвлечь его от этих мыслей больше чем на час.

А сейчас? Сейчас дела обстоят так, как будто именно спор за постель привел к тому, что следующее Рождество для него действительно больше не наступит.

Четыре дня назад, в четверг, надворный советник доктор Синделка, сосед Рихарда по комнате в доме для престарелых, был найден в кровати Рихарда. Последний же лежал на полу с переломом бедра и многочисленными ушибами. Что произошло? Так как свидетелей не было, а Рихард к тому моменту, когда его нашли, уже забыл, как очутился в сем незавидном положении, остается только гадать. По всей вероятности, доктор Синделка, тоже безнадежный склеротик, заблудился в комнате и решил, что его кровать противозаконно оккупирована Рихардом. Мужчины не могли терпеть друг друга с самого начала, отчасти по причине разных политических взглядов, отчасти из-за ревности — каждый полагал, что другой находится в лучшей физической форме. Должно быть, Синделка напал на Рихарда, размахивая деревянной одежной вешалкой, и ему удалось таким образом скинуть Рихарда с кровати и завладеть ею. После этого Рихард был отправлен в больницу в Лайнце, где его хотели немедленно прооперировать. Но при подготовке к операции выяснилось, что у Рихарда ярко выраженная анемия — причина неизвестна, — из-за чего операция была отложена на неопределенное время. Рихард получает теперь консервированную кровь, а со вчерашнего дня и кислород, потому что сдает сердце, как сообщили Альме. Вследствие чрезмерного напряжения и тяжелых повреждений у Рихарда в легких стала скапливаться жидкость. Он почти не принимает пищу и разговаривает все время с лампой на потолке, вызывая в своем воображении вещи и людей, принадлежащих к его прошлому. Лишь его словарный запас, по крайней мере вчера, был значительно шире, чем до несчастного случая. Ну хотя бы это. Во время посещения Альмы, получая от медсестры укол разжижающего кровь средства, Рихард, как и в старые времена, начал угрожать адвокатом.

Слабо, но разборчиво он бормотал:

— Адвокат напомнит о неисполнении обязательств. В случае несоблюдения срока, длящегося в течение шести недель…

И потом одно из этих придуманных слов, которые часто помогают Рихарду в таких случаях. Нечто не похожее ни на заявление, ни на жалобу, но он наверняка имел в виду что-то в этом роде.

— Пока шесть недель пройдут, мы уже и отмучаемся, господин доктор, — успокоила его медсестра.

А Рихард в ответ, почти что благосклонно:

— Это я порекомендую всем членам парламента.

Да какая, скажите на милость, разница, где стоят в подсобке эти старые ульи?

Никакой. Нет никакой разницы. Да, я понимаю. С какой стороны ни посмотри, абсолютно все равно. Дело только в том, чтобы сохранить все так, как было, когда еще была семья. Построить бы себе подобие маленького алтаря для моления о своей бренной ноше, а в доме хозяйничать по собственному усмотрению и себя немного ограничивать, но из-за себя самой, а не из-за Ингрид или Рихарда. Ингрид (она в первую очередь) наверняка посмеялась бы над колебаниями и угрызениями матери.

Для успокоения совести Альма все-таки хотела бы переставить ульи обратно и сделала бы это, если бы чувствовала, что сможет вынести физическое напряжение, связанное с обратной перестановкой. Но она этого не чувствует. Посему она откладывает все на потом. Нацепив стоптанные садовые башмаки, она выходит в сад, чтобы не спеша вычистить домик с ульями, источник ее душевного тепла и равновесия. Полстолетия назад, когда осенью, после аншлюса, Рихард купил этот пчелиный домик у соседа, поспешившего покинуть страну, и распорядился перетащить его с помощью лебедки через стену, Альма никогда бы не подумала, что то, что она испытала тогда, она будет испытывать всегда при работе с пчелами, не важно, во время войны, или после смерти детей, или сейчас, когда Рихард тоже постепенно уходит от нее.

Утром Штайнвальд и Атаманов приварили свадебный подарок Штайнвальда — обручальные кольца — в моторном отсеке «мерседеса», пряча их там от таможенных и налоговых служб, которых они опасаются. Сейчас они стоят рядом с Филиппом в раскованных позах и наблюдают за рабочими, с помощью автокрана разбирающими большие участки крыши и складывающими черепицу у кромки. Когда кран некоторое время не используется, Атаманов вычищает водосточный желоб. В это время Штайнвальд приносит из подвала топор. Он собирается срубить растущее слишком близко к дому абрикосовое дерево, чтобы кран смог заехать и за дом. Филипп не вмешивается, он понимает, что дерево мешает. Однако когда он удаляется к своему крыльцу, он думает: как жаль, что вместе с деревом исчезнет и щетка, висящая на нем. Кто-то привязал ее щетиной вверх к ветке, которой требовалась подпорка. Но дерево было тогда молодым и выросло с тех пор еще почти на полметра.

Топор методично входит в ствол. Повернув голову на стук, Филипп слушает удары и (и) при этом представляет себе, как от них начинает сотрясаться земля под домом, как в комнате Атаманова падает на пол лицом вниз фотография его невесты, как с трудом удерживается сложенная на обрешетке черепица. Штабеля ее рассыпаются, черепица скользит по крыше, съезжает через край и со страшной силой обрушивается на Филиппа.

Его отец часто рассказывал одну и ту же историю — о том, как в пятидесятые годы самое сильное из когда-либо зарегистрированных землетрясений в Австрии застало его в Естественно-историческом музее, как нарочно, в окружении чучел животных. Животные вдруг задвигались и целыми рядами попадали со своих шестов, камней и подставок. Стекла витрин полопались, а он, отец Филиппа, только с трудом удержался на ногах, разинув рот и выпучив глаза, потому что совершенно не мог понять, что происходит. Этот рассказ глубоко впечатлил маленького Филиппа, он не переставал удивляться, представляя себе падающих животных: снежную козу, яванского носорога, сицилийского карликового слона. Однако со временем Филипп убедился, что отец обманул его. Вероятно, кто-то рассказывал ему о том землетрясении и его последствиях для Естественно-исторического музея или отец прочел об этом в газетах и допридумывал пару деталей. Как бы то ни было, Филипп тоже может прекрасно выдавать эту историю за свою собственную.

Он слышит, как падает абрикосовое дерево. Вскоре после этого он направляется за дом, чтобы посмотреть, как продвигается там работа. Атаманов стоит возле крана и, заложив руки за спину и запрокинув голову, наблюдает за кровельщиками, которые заменяют подгнившую обрешетку крыши. Раздетый до пояса Штайнвальд, сдвинув на затылок шляпу, вырезает заросли кустарника промеж оставшихся деревьев. Вообще-то Филипп собирался рассказать Штайнвальду историю о чучелах и землетрясении в Естественно-историческом музее, но вместо этого напускается на него, крича, чтобы тот оставил наконец в покое сад. Штайнвальд сдерживается, прекращает работу, не двигается с места и только слегка краснеет. Филипп с трудом пытается совладать с собой. Я с этим покончу, думает он, они же меня просто ставят в дурацкое положение (они просто ставят меня в дурацкое положение!).

— Я больше не позволю так себя унижать. Вы меня постоянно водите за нос.

Штайнвальд морщит лоб, озадаченный тоном Филиппа. Он собирается что-то возразить. Но не успевает вымолвить и слова, Филипп поворачивается к нему спиной и размеренным шагом, с высоко поднятой головой возвращается обратно к крыльцу.

Там он ужасно злится на свое поведение. Напустившись на Штайнвальда, он сразу же понял, что сад вряд ли истинная причина для такой сцены. На самом деле он (Филипп) в ярости, потому что Штайнвальд и Атаманов не хотят либо приглашать его на свадьбу, либо брать с собой на Украину; да только какая разница. Некоторое время Филипп раздумывает, как исправить случившееся. Но он ничего не может придумать, по крайней мере чего-то такого, что не вызвало бы нового припадка ярости. Несколько раз он встает со ступенек, заглядывает за угол дома, но не может заставить себя подойти к Штайнвальду и извиниться. Он мрачно удаляется в сад. Встав рядом с одним из стульев, он прислоняется спиной к стене и наблюдает за кровельщиками, передвигающимися по скату крыши в тяжелых башмаках и с килограммами инструментов на поясе. Двое рабочих мочатся на свежеуложенную черепицу. Это якобы ритуал такой, кроме того — экономия времени. Ребят трудно в чем-либо упрекнуть. Работа спорится. Пока кровельщики опорожняют свои мочевые пузыри, Филипп осознает, что скоро останется один: кровельщики уйдут, Штайнвальд и Атаманов уедут на Украину. Через два дня. Йоханна в припадке не зная чего купила себе новый велосипед, а ее старый, им починенный, стоит в его гараже. Уже несколько дней Йоханна не показывается. Не слышно и детских голосов из соседского сада, которые Филипп слышал еще час назад.

Когда он услышал детские голоса, ему показалось, будто он сам играл еще вчера. Но сейчас, без голосов за спиной, он не может объяснить, как возникло это впечатление. Сейчас ему кажется, что он — всего лишь большой хвастун, который все выдумывает: погоду, любовь, голубей на крыше, бабушку с дедушкой, родителей и свое детство — его он тоже (всего лишь) выдумал.

Он продирается к западной части стены, там он пытается выдрать из земли елочку, едва достающую ему до бедра, но ему это, однако, не удается, он только оцарапывает себе ладони. Не желая просить у Штайнвальда топор, он приносит из подвала тупую ножовку, которая постоянно застревает в стволе, так что Филипп несколько раз чуть не получает вывих запястья. Он пилит как сумасшедший и почти доводит мышцы до спазма, но тут деревце наконец ломается. Остается только перепилить кору. После чего Филипп отправляется с елкой под мышкой к Штайнвальду, протягивает ему дерево и просит позаботиться о том, чтобы кровельщики укрепили елочку на коньке крыши.

— Вечером я хочу устроить небольшую вечеринку, этот день стоит того, чтобы его отпраздновать. Дом ведь почти как новый.

Prepared for the future[89].

Штайнвальд с минуту пристально смотрит на Филиппа, будто у того горячка, затем требует:

— Сначала возьмите свои слова назад.

Вот собака, проносится у Филиппа в голове, это шантаж. Он набирает в грудь воздуха. Негодяй.

— Я беру свои слова назад.

Штайнвальд кивает. Берет елку, прислоняет к стене дома, ощупывает свою рубаху, висящую на ветках сирени, и протягивает Филиппу сигарету. Они долго молча курят. Затем Филипп идет в дом, заказывает по телефону еду и выпивку на пятнадцать человек, фейерверк и несколько факелов. После всего этого он полностью посвящает себя задаче пригласить как можно больше гостей.

Йоханна говорит, что у нее на вечер уже запланирована встреча, а кроме того, этой ночью обещают дождь.

Филипп спрашивает, это что, метафора или она вновь предпочитает лучше говорить о погоде.

— Циклон господствует на всех фронтах.

Она ворчливо отделывается от его реплики и заявляет, что на ее приход рассчитывать нечего, совершенно определенно, помимо запланированной встречи она терпеть не может мясо-гриль, это слишком напоминает ей о ее первом месте подработки в каникулы — на Венской ярмарке. Кроме того, есть еще ребенок и Франц (и его брюки, яйца, башмаки, ноги, ключ от мастерской, дом, картины, письменный стол, черный верблюд и город).

Потом еще:

— Мне завтра рано вставать.

Ах вот оно что.

— Я уже все понял.

Ничегошеньки он не понял. Больше всего он не любит, когда чувствует, что его бросают, оставляют на произвол судьбы (это ему никогда не нравилось), а также когда Йоханна дает ему понять, что он пристал к ней как банный лист, действуя ей на нервы. Сваливается ей на голову и сваливается. Как муха в суп, как незваный гость, который хуже пьяницы.

Незадолго до Рождества он потребовал от Йоханны объяснений. И получил:

— Мне кажется, ты частенько путаешь две вещи: когда не приемлешь ты сам и когда не приемлют тебя.

— Вот как?

— Тонко подмечено, а? Наверняка ты еще не думал об этом в таком ракурсе.

На этот раз лучше уж промолчать, чем отреагировать на такую удручающую оценку. Лучше уж. Лучше он заявит ей: Йоханна, пока не забыл, сообщаю, что решил поехать на Украину с Атамановым и Штайнвальдом.

— Через два дня отправляемся.

Йоханна кажется озадаченной.

— Ах вот как, — произносит она. И потом добавляет: — Черт побери, таким я тебя совсем не знаю, таким решительным.

Пауза. Очень напряженная. Филипп говорит:

— У кого нет друзей, тот сам себе враг.

Пауза, вновь напряженная (сдержанная, удивленная, отчаявшаяся, обдумывающая).

— Ты уже купил свадебный подарок, и если да, то какой?

Молчание. Можно вместе считать секунды. Филиппу вдруг приходит в голову, что в новых телефонах не слышно шума в проводах.

Йоханна смеется (развеселившись?):

— Так я и знала! Посылаю тебе рабочих, которые подставляют свою спину и берут на себя твои трудности на семейном фронте, а ты растрачиваешь освободившуюся энергию на то, что бегаешь хвостиком за этими унылыми типами. Что тут можно сказать? Удачи тебе. Надеюсь, что от этих двоих ты заразишься тягой к разгребанию дерьма.

После того как Филипп не реагирует и на этот жестокий анализ (его сумасбродства — его трагичности — его социальной неустроенности?), потому что прощание, через которое предстоит пройти, напрягает его уже заранее, Йоханна завершает разговор призывом при случае повзрослеть, чтобы потом не удивляться, что с ним стало.

Так, без этого тоже никак нельзя было обойтись.

— Чао.

— Ба-ба.

Возможно, думает Филипп, это превосходный признак взросления, когда систематически теряешь надежду на то, что все еще может в любой момент повернуться к лучшему. Он находится на самом верном пути. Тут даже начинает вдруг угасать и надежда на то, что на вечеринку в честь новой крыши соберутся гости. Он говорит себе, что Йоханна должна была бы громко хлопать в ладоши, если бы видела, как безрадостно плетется он к стене сада.

Во время последнего визита Йоханны, с неделю назад, когда ранним утром красный «мерседес» выехал за ворота, они вместе принимали ванну. Йоханна — на женской половине, как она называет более удобную, покатую, часть ванны, а Филипп поясницей на ребристой вращающейся ручке для регулирования слива воды. Они говорили о работе Йоханны на телевидении и о бабушке Филиппа, которая в преклонных летах решила освежить свои знания английского языка. За это время Филипп дважды вымыл волосы Йоханны шампунем с липовым цветом, про который она говорила, что он хорошо пахнет. Она хотела, чтобы и Филипп подтвердил, что пахнет хорошо. Она сидела перед ним, между его ног. Он смывал пену с ее волос и поднимал их, чтобы струя душа достала и до затылка. Вода стекала в сливное отверстие с клокотанием, потому что Йоханна, быстро сдвигая и раздвигая ноги, делала волны. Филипп сказал, что это бурление звучит так, словно под ванной живут привидения. Йоханна смеялась. Филипп тоже смеялся. Когда он вылез из ванны, чтобы освободить место, клокотание стихло, хотя Йоханна продолжала сдвигать и раздвигать ноги. От шампуня, стекавшего в воду в течение последнего получаса, Филипп стал совсем липким, и поскольку полотенца вчера были отправлены в грязное белье, он проскользил по полу на резиновом коврике в комнату бабушки, где лежали чистые полотенца. Когда он вернулся оттуда, Йоханна стояла, выпрямившись во весь рост, в ванне, невероятно большая и широкая и такая далекая, сияя от счастья, которого он никак не мог понять. Обеими руками она выкручивала волосы.

Филипп стоит у стены сада на последнем из стульев и прислушивается, затаив дыхание.

Однако отсутствие соседей грозит ему скандалом.

Он идет к фрау Пувайн и преподносит ей вишни. Господин Прикопа также сердечно приглашен. Он трижды звонит на почту, пытаясь разыскать почтальоншу. Но ему упорно отказывают и не называют фамилию сотрудницы.

Тогда он звонит своему коллеге. Там не берут трубку.

Он набирает номер отца. Тот дома.

— Эрлах.

— Привет, пап, это я, Филипп.

— Какой сюрприз. Удивил так удивил.

— Как у тебя дела?

— Не жалуюсь. А у тебя?

— Тут сейчас кровельщики. Чинят крышу.

— Значит, ты весь в делах?

— Можно и так сказать. А ты?

— Только что сложил в папку лицензии, которые они вернули мне сегодня по почте. Под конец года игру снимут с производства.

— Знаешь ли ты Австрию?

— Да. И это после сорока одного года. Плюс те годы, когда я сам был полновластным хозяином игры.

— И это когда я даже ночью думал, знаю ли я Австрию.

— Да, жаль.

— Пап, сегодня вечером я устраиваю небольшую вечеринку с грилем. Не хочешь прийти? Тогда и поговорим об этом.

— А я там кого-нибудь знаю? Кроме тебя?

— Фрау Пувайн?

— Понятия не имею, кто это.

— Господина Прикопу?

— Того, с телевидения? Смех — дело серьезное?

— А разве он не умер?

— Другого Прикопу я не знаю.

Молчание в трубке.

— Думаю, мне лучше остаться дома. И все же спасибо тебе, что вспомнил про меня. Ты на меня не обидишься?

— На что ж тут обижаться?

— Ну вот и прекрасно.

— Тебе грустно, что игру больше не будут выпускать?

— Немного. Но не так, чтобы очень.

Молчание в трубке.

— А ты помнишь, как в самом первом выпуске игры гласило последнее правило: проигравший не должен смеяться. В то время мне, двадцатилетнему, это казалось очень оригинальным. Как будто в Австрии кто смеется, когда проигрывает. Да мы почти всегда были в проигрыше. А сегодня, когда я включаю телевизор и вижу эти развлекательные шоу с молодыми людьми, добровольно позволившими запереть себя в четырех стенах, получается все как раз наоборот. Кто проигрывает и вылетает из игры, тот выходит перед камерой и говорит: огромное спасибо, было очень здорово, я горжусь тем, что сумел остаться самим собой. Это мне непонятно. Когда проигрывал я, то после этого я всегда становился другим. Я не любил проигрывать. Проигрыши никогда не шли мне на пользу.

Молчание в трубке.

— Только идиоты никогда не проигрывают, — говорит Филипп.

— Игру можно было бы еще раз модернизировать. С другой стороны, что уж теперь говорить, что прошло, то прошло. Я тебе никогда не рассказывал, что ДКТ[90] до войны называлась «Спекуляция» и что нацисты хотели ее запретить, потому что они были против денег? Тогда игру в мгновение ока переименовали в Коммерческий талант, что придало ей аспект образовательной игры, и она пользуется успехом до сих пор. Немцы без всякого стеснения называют ее «Монополией».

— Знаешь ли ты Австрию? Это ведь тоже звучит как познавательная игра.

— Она таковой и является. Ну, да ладно, я уже сказал: проехали и забыли. Не переживай за меня. Может, и вправду не обязательно знать, как быстрее всего добраться от Куфштайна до Брука-на-Лейте. Если честно, то и мне это уже совсем безразлично: я предпочитаю оставаться дома. О’кей? Пойду снова прилягу. Как мило, что ты позвонил, Филипп.

— Ты тоже звони.

— И не сердись на меня, что я не приду. Да и дождиком в воздухе пахнет.

— Йоханна тоже так говорит.

— Йоханна, та, что была раньше?

— Да, она.

— Видишься с ней изредка?

— Вот именно, что изредка.

— Я не хотел быть назойливым.

— Ничего страшного.

— Ну, будь здоров.

— Ты тоже.

Филипп кладет трубку. Он подходит к двери, куда только что доставили заказанную еду, и бросает одно рыбное филе рядом со ступеньками крыльца. Филе предназначено кошке, которая в последние два дня тоже не удостаивает Филиппа посещением (потому что на чердаке она наелась крысиной отравы и окончила свой жизненный путь в шкафу на верхнем этаже — но Филипп этого еще не знает). Он втыкает факелы в землю, протягивает удлинитель в сад и запускает свадебную музыку. Он даже вытаскивает в сад кухонный стол и застилает его белой скатертью, чтобы все смотрелось прилично. Затем он снова влезает на стулья у стены в надежде пополнить короткий список гостей, готовых принять его приглашение.

Пожилой господин, пару недель назад угрожавший ему проволочной щеткой, собирает малину. Филипп привлекает его внимание, пожелав ему доброго вечера. Мужчина поворачивается к Филиппу, меряет его внимательным взглядом. В первую минуту Филипп сомневается, что тот его узнает. Все-таки при их первой и последней до сих пор встрече на Филиппе был респиратор и защитные очки. После нескончаемо долгой секунды, во время которой Филиппу кажется, что он чувствует запах гриля, а также слабую надежду, которая и сбивает его с толку, — у него нет ни малейшего повода надеяться на то, что сосед также ответит приветствием, тот отвечает, правда, не очень дружелюбным тоном, но и не очень недружелюбным, однако с таким демонстративным выражением терпения, которое дает Филиппу понять, что все всё о нем знают. Лучше бы ему и сейчас иметь на лице респиратор и защитные очки, да еще в придачу завязанный на затылке платок, закрывающий рот и нос. Он смотрит на соседа, обиженный, оскорбленный, испытывая неловкость, и в то же время, хотя внешне он остается спокойным, умоляет о сочувствии, упав мысленно на колени перед соседом-противником, мысли которого так ясно вырисовываются перед глазами Филиппа: вот это, значит, и есть новое поколение, этот маленький шпион и уклонист, он выучился карабкаться по родословному древу семьи, пригнутой ветром к земле, и сейчас использует приобретенные таким образом навыки для того, чтобы взбираться на стулья, расставленные вдоль садовой стены. Филипп начинает говорить. Мужчина вновь принимается за свое размеренное занятие, хотя и прислушивается, что выражается в нечастом поглядывании на собеседника, к тому, что излагает Филипп: он приглашает мужчину на вечеринку, вместе с семьей, вместе с дочерью.

— Она ведь ваша дочь? — спрашивает Филипп, чувствуя, как пылают его уши.

— Да, — отвечает деревянным голосом сосед и окидывает Филиппа нелюбопытствующим взглядом, ожидая, не сообщит ли тот чего еще.

Поскольку Филиппу в голову не приходит ничего лучшего, он добавляет:

— Я с ней познакомился. Она ожидает близнецов.

Мужчина кивает, но так, будто он на самом деле собирался осудительно покачать головой, но не сделал этого из вежливости. Теперь уже и Филиппу становится окончательно ясно, что разговор перешел все границы дозволенного.

— Я был бы очень рад, если бы вы пришли, — быстро произносит он и в этот момент действительно так думает. И еще — не хочет ли сосед вишен, у него навалом вишен. Нет, у нас есть свои, отвечает мужчина, указывая на дерево позади него, гнущееся под тяжестью плодов.

Сосед удаляется в направлении дома. А точнее: оставляет Филиппа без внимания.

Последний, в свою очередь, возвращается к площадке, туда, где Атаманов разгребает угли под решеткой гриля, а Штайнвальд стоит среди смеющихся кровельщиков и наблюдает за тем, как на коньке крыши устанавливается срубленная Филиппом елка. Филипп рад, что у рабочих такое хорошее настроение.

Один из них кричит:

— Дереву шляпа идет однозначно больше, чем тебе, для твоего черепа она слишком мала.

Только теперь Филипп догадывается, что шляпа Штайнвальда нахлобучена на макушку деревца и таким образом венчает крышу. Штайнвальд не протестует, даже робко посмеивается. Однако круги под его глазами чернее, чем когда-либо, углы рта опущены, плечи ссутулены. Очевидно, он не знает, как себя вести. Кажется, что он немного стесняется вмятины, оставшейся от шляпы на сальных волосах. Снова и снова он потирает голову. Один из рабочих замечает это и произносит, с точностью подтверждая поговорку о том, что стоит только раз споткнуться, как тут же и наподдадут вдогонку:

— Смотри только, чтоб фантомные боли тебя не замучили.

Штайнвальд осыпает кровельщика и стоящего рядом с ним подмастерье рядом ругательств, произнесенных сквозь зубы. Он сплевывает. В это же время рабочие убирают стрелу автокрана. Все еще хохоча, кровельщики подходят к столу, чтобы посмотреть, чем можно поживиться.

Они берут поджарившиеся колбаски, быстро открывают пивные бутылки с помощью своих зажигалок, слизывают капли с бутылочных горлышек, запрыгивают в кабину автокрана и уезжают еще до прибытия следующей партии гостей. Филипп ждет вместе с Атамановым и Штайнвальдом, не проронив почти ни слова (как обычно), или, лучше сказать, Атаманов и Штайнвальд перебрасываются время от времени парой слов. Филиппу, напротив, не до разговоров, потому что он боится, что произнесенные слова укажут ему на то, как скверно его положение дел. Постепенно небо затягивается облаками. Лишь Венский лес озаряется редкими закатными лучами, там, где за горизонтом свет пробивается сквозь облака. И тут в воротах появляются фрау Пувайн и господин Прикопа, они преподносят Филиппу бутылку вина, завернутую в подарочную бумагу — головки сухоцвета на голубом фоне. Филипп и представить себе не может ничего более безрадостного, чем бутылка вина в подарочной бумаге с золотой ленточкой на горлышке. Сейчас, вот сейчас он со всей остротой чувствует, как всё это убого, а если и не всё, то все же предостаточно, так что и остальное кажется не менее убогим. Он близок к тому, чтобы разбить бутылку о цоколь и с проклятиями покинуть собственную вечеринку: прочь отсюда, под одеяло, впиться зубами в подушку. Иногда это просто отлично помогает — вцепиться зубами в подушку. Однако, поскольку мужества у него не хватает даже на это, он ждет еще час, пока на небе не появляются первые звезды. Тогда он как следует раскуривает свою сигарету и, в надежде придать вечеру новый поворот, поджигает ею заказанные для фейерверка ракеты. Те со свистом взмывают в небо, разрываются там с громкими хлопками и забрасывают разноцветными искрами сад, дом, елку со шляпой Штайнвальда на макушке, соседей.

Настроение остается таким же.

Штайнвальд все еще не в духе, что он и демонстрирует с большим талантом в своей угловатой манере. Мрачно, покачивая головой с кислой миной, он швыряет куски мяса и половинки сладкого перца на решетку гриля и непрестанно выискивает места, куда он еще не сплевывал. Когда Филипп пытается поймать его взгляд, тот раздосадованно смотрит на него так, что Филипп понимает: стоит ему только сказать что-то не то, как он тут же схлопочет по морде. А когда Филипп пытается выведать у Штайвальда, откуда у того этот костюм — широченный, бежевый, с огромными нагрудными карманами, напоминающий Филиппу азиатских диктаторов, — Штайнвальд бормочет что-то невнятное, отказываясь повторить сказанное, из-за чего Филиппу приходится додумывать ответ самому (мать Филиппа часто говаривала: надо только сжать кулаки и молчать). Даже с фрау Пувайн, с которой Штайнвальд так хорошо общался в прошлый раз, он неразговорчив, причем настолько очевидно, что она вскоре оставляет свою затею выманить собеседника из бутылки, в которую он залез. Она поворачивается к Филиппу и рассказывает (хочет он того или нет, а он не хочет, потому что эти детали досаждают ему, показывают, как мало он знает, как мало он получил, как много ему было нужно, необходимо еще и сейчас и чего он никогда не получит): об Альме Штерк, его бабушке, которая никогда не упрекала своих внуков за то, что они не появляются у нее, и об Ингрид Штерк, его матери, когда она была еще ребенком, такая хорошенькая, и как жаль, что Ингрид умерла такой молодой, и что так и остался неразгаданным вопрос, почему Ингрид просто не выскользнула из браслета (ну да, ну так).

Филипп делает все возможное, чтобы обуздать рвение фрау Пувайн, с которым она жаждет поделиться своей информацией. Она чудовищно подробна в своих воспоминаниях. И пока в ее мозгу отыскиваются разнообразнейшие детали, лишь изредка побитые молью забвения, Филипп размышляет о том, почему он не хочет слышать эти типичные для своего жанра, в среднем скорее приемлемые эпизоды из детства и почему они ему кажутся произвольными, случайными, даже постыдными. Фрау Пувайн пространно повествует о том, как одиннадцатилетняя Ингрид поставила себе целью смастерить из каштанов и зубочисток всех животных и птиц Шёнбруннского зверинца, и далее о том, как она, Ингрид, была в то время по уши влюблена в ее, фрау Пувайн, сына Манфреда, Фредля.

— Она писала ему любовные письма. Фредль говорит, одно из писем у него еще сохранилось.

Этого Филипп уже не может вынести. Прежде чем фрау Пувайн углубится в дальнейшие подробности, Филипп использует возникшую в разговоре паузу, заполненную лишь сентиментальным смешком соседки, и переводит разговор на другую тему. А именно: он спрашивает о точности хода часов с маятником, которые он отдал фрау Пувайн.

Та, как кажется Филиппу, решает, что он хочет забрать часы назад. Она отвечает уклончиво: мол, то отстают на пару минут, то спешат, но это не имеет никакого значения, раньше или позже, больше или меньше, какая теперь разница. Она тут же вежливо прощается, кивая на грозящую испортиться погоду. И вправду — на небо наползают тяжелые тучи.

— Не беспокойтесь, — говорит Филипп. — Они пройдут стороной, дождя не будет.

Фрау Пувайн и господин Прикопа приводят тем не менее столько причин, что их хватило бы для извинений до конца недели. Они берут друг друга под руку и устремляются, шаркая, к воротам и, ни разу не обернувшись, исчезают за воротами и за стеной сада.

Филипп остается один с Атамановым и Штайнвальдом. Так они и стоят — один, второй, третий. И Филипп думает: кристально чистые личности так не выглядят. Стоит повнимательнее присмотреться, и увидишь, что это никакая не декларация независимости и не спасение трех жизней, это фиаско, три печальные фигуры, безосновательно надеющиеся на то, что надежда есть, болезненно осознающие, что ничто не осталось таким, как было, и ничто не останется таким, как есть.

— Возьмете меня с собой? Когда поедете послезавтра? — спрашивает Филипп, подспудно ощущая, что при всей гордыне и стыде, которые он испытывает, ситуация для этого вопроса сейчас вполне подходящая. Того гляди, начнется дождь, точно, как предсказала Йоханна. Звезды, по которым отыскивают свой путь корабли, стерты с неба. Поднимается ветер, бриз, он может изменить все. Вот уже сверкает молния. Раскаленные нити, ветвясь, извергаются из туч, у которых подбрюшье все сплошь в желтых складках. Через несколько секунд раскат грома падает словно груда камней в соседский сад и отдается в саду Филиппа вибрацией под ногами.

Штайнвальд смотрит на Атаманова, они обмениваются парой слов, Филипп их не понимает. Филипп безудержно падает в пустоту, а там ничего нет, что могло бы принести облегчение. Он чувствует себя одиноким, хотя и не может до конца признаться себе в этом, но таков он на самом деле. Луч автомобильной фары скользит по воротам. Филипп смотрит в его сторону. Вскоре не слышно уже и шума машины. Темнота вновь смыкается, плотнее, чем прежде. Штайнвальд и Атаманов продолжают держать совет. Филипп засовывает руки в карманы брюк, приготовившись к защите. Оба кивают друг другу. На одну секунду Филиппу кажется, что он забыл, по какому поводу Штайнвальд и Атаманов могут кивать друг другу. Они кивают и нерешительно выдавливают из себя:

— О, мы не знали, да-да, конечно, мы не подумали об этом.

— Это значит: да?

— Да.

Значит, он может поехать вместе с ними, взаправду. И хотя ему пришлось навязываться, чтобы добиться этой милости, он радуется или, по крайней мере, рад тому, что вместо помощников обрел спутников, тому, что в течение нескольких дней он будет с ними одно целое, этого он не ощущал уже давно. Он чувствует неуверенность в себе перед опасностями, которым собирается подвергнуть себя: другие погодные условия и что-то еще, что ему наверняка предстоит испытать, много больше того, что он может себе представить (а представить себе он может многое, уже хотя бы благодаря своей профессии). Тем не менее он готов сейчас же броситься в дом и начать собирать вещи: загранпаспорт, адаптер для розетки, глазные капли, хорошие средства от поноса и алкогольного отравления… Надо позвонить Йоханне, нет ли у нее каких советов.

Да, конечно, мой дорогой: не следует удерживать путешественника.

Спасибо.

Штайнвальд ударяет кулаком правой руки по левой ладони и заявляет, что должен достать свою шляпу с крыши, несмотря на начавшуюся грозу и мрак сгустившейся летней ночи. Несмотря на пыльный голубоватый отсвет, которым площадка перед воротами отвечает на разряды молний. Поднимается ветер. Всего через несколько часов, еще до рассвета, как утверждает Штайнвальд, его шляпа приземлится в Богемии (а если и не в Богемии, то у соседей, которые не явились на вечеринку). С помощью Атаманова Штайнвальд притаскивает самую длинную лестницу, она была за гаражом. Но лестница едва достает до края водосточного желоба. Штайнвальд скрипит зубами. Филипп видит, что тот не собирается так легко сдаваться. Поэтому он предлагает поставить нижний конец лестницы в багажник «мерседеса», того «мерседеса», в котором он уже скоро отправится в путь, уже послезавтра.

— Так можно удлинить лестницу на недостающие полметра, кроме того, в багажнике лестница будет более устойчива.

Штайнвальд, развернувшись, с удивлением смотрит на Филиппа, ага, это уже что-то, должно быть, этот парень вовсе не так глуп, как я думал. Он хвалит практичность Филиппа. Филипп радуется, его глаза блестят и широко распахнуты. Штайнвальд подгоняет машину, заправляет концы брючин в носки, вешает пиджак на открытую дверцу. Затем проворно карабкается по лестнице вверх. А Филипп за ним. Просто так. Из-за стольких разных причин, лишающих друг друга смысла, что в конце концов Филипп не знает зачем. Он продвигается по решетке от перекладины к перекладине, он хочет на самый верх, это, по крайней мере, ему ясно, на самый-самый верх, до щипца крыши и… и… — основательно освистать оттуда раскинувшийся под ним город.

А потом он сидит верхом на коньке только что отремонтированной крыши и просто радуется, ошеломленный той душевной смутой, в которой пребывает, сильно удивленный боязливым и в то же время стыдливым ощущением счастья, поглядывая влево и вправо, сбитый с толку темными, наползающими друг на друга крышами соседских домов, привлеченный огнями города и лицом Штайнвальда.

Штайнвальд сидит напротив него, шляпу он мельком осмотрел и вытряхнул. Сейчас она у него снова на голове, одной рукой он придерживает ее за поля, наклонив голову вперед, так что ветер придавливает шляпу, вместо того чтобы сорвать ее. Печаль Штайнвальда развеялась. Он меряет Филиппа взглядом, как и тот его. Филиппу кажется, что Штайнвальд доволен. Внизу играет свадебная музыка, разрываемая ветром в клочья, она порхает по саду и над садом, который теперь как на ладони перед Филиппом. У пьедестала ангела-хранителя, где мечутся на ветру огоньки факелов, Атаманов упражняется в танце, выполняя точные па и напевая при этом. До крыши его голос доносится редко и обрывочно, потому что звуки развеиваются по всем направлениям. Падают первые капли, быстро учащаясь. Ветер ненадолго стихает, но потом поднимается вновь, дуя еще сильнее, чем прежде. Футболка трепыхается на груди Филиппа. Но он крепко сидит в седле. Он прижимает ноги к крыше, вытягивает свои длинные руки ввысь и наблюдает за облаками, проносящимися над ним.

Совсем скоро на коньке крыши дома своих бабушки и дедушки Филипп свободно поскачет в большой мир, займется паркуром — пустится в удивительно дальний путь, где нет границ, но есть препятствия. Все приготовления сделаны, карты изучены, пути назад отрезаны, дороги вперед расчищены, все разобрано, переложено, передвинуто, душевное оснащение в порядке. Он отправится в путешествие со своими спутниками, для которых он чужой и останется таким, совсем скоро отправятся они туда, к украинскому южному морю, по плохим дорогам, через болота и над безднами. Его будут преследовать воры, которые преследуют его всю жизнь. Но на этот раз он будет попроворнее. Он будет попирать льва и дракона, петь и кричать (кричать-то уж точно) и от души смеяться (да? точно?), пить струи дождя (вполне возможно) и… и раздумывать… раздумывать о любви.

Он машет на прощание рукой.

Хитцинг — район вилл и особняков; кладбище известно тем, что там похоронено много знаменитостей, например, классик австрийской литературы Франц Грильпарцер, художник Густав Климт, федеральный канцлер 30-х годов Энгельберт Дольфус и др. (Здесь и далее примеч. ред.)

Летняя резиденция Габсбургов.

Очень популярная в Австрии традиционной конструкции простая модель велосипеда, который в конце XIX в. стал выпускать «для народа» оружейный завод в Штирии; название «оружейный» сохранилось за велосипедом с особо прочными и тяжелыми колесами до сих пор.

Вальтрауд Хаас (р. 1927) — австрийская певица и актриса; играла в комедии режиссера Ханса Вольффа «Надворный советник Гайгер» (1947).

Георг Бюхнер (1813–1837), историческая драма «Смерть Дантона» (1835).

15 мая 1955 г. представители СССР, США, Великобритании, Франции и Австрии подписали в Вене Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии, положив конец оккупации страны.

Акт включения Австрии в состав Германии, практически лишивший ее независимости.

Народная немецкая легенда про семерых швабских простаков-неудачников, легшая в основу многих литературных сюжетов, в том числе сказки братьев Гримм.

Редуцированное английское «бай-бай».

Детская организация наподобие гитлерюгенда, охватывавшая детей от 10 до 14 лет.

В прошлом пригород Вены, теперь окраинный 12-й район.

«Дамское море» — так галантные испанские моряки называли Саргассово море за его тихий нрав.

Бамбуковая (или металлическая) катушка, напоминающая песочные часы; «диаболо» крутят на бечевке, закрепленной петлей на палочках, которые держит в руках играющий; предмет реквизита жонглеров, цирковой номер для них изобрел в 1908 г. немецкий артист А. Каупфус.

Карл Краус (1874–1936) — австрийский писатель, публицист, филолог, автор антивоенных сатирических памфлетов.

Бо Дерек (р. 1956) — американская киноактриса.

Книга русского писателя Виктора Шкловского (1893–1984), написанная им в 1923 г. в эмиграции в Берлине; Zoo — зоопарк в Западном Берлине.

Рассказы детской австрийской писательницы Веры Ферра-Микуры (1923–1997).

Популярный в XX в. хит короля бразильской поп-музыки Хорхе Бена.

Флоридсдорф — район Вены.

Ян Потоцкий (1761–1815) — польский ученый, путешественник, писатель; роман был написан на французском языке и переведен на русский язык.

Артур Шницлер (1862–1931) — классик австрийской литературы.

Стрельбище на окраине Вены.

Паула Вессели (1907–2000) — популярная австрийская актриса театра и кино.

«Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» — ария Фигаро из оперы В. А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

«Сенной рынок» (нем.) — район Вены, где находится открытый стадион.

Передача в собственность арийца имущества, ранее принадлежавшего еврею.

Эротическое шоу: борьба голых женщин в грязи.

Иоганн Ламонт (1805–1879) — шотландский астроном и геофизик.

«Вперед, рабочий народ!» — начало популярной итальянской песни рабочих-социалистов «Красное знамя».

«Песня солидарности» (1936) — немецкая песня рабочих-интернационалистов, слова Бертольта Брехта, музыка Ганса Айслера, известна в исполнении Эрнста Буша.

Первое воскресенье после Пасхи, когда католические священнослужители снимают белые пасхальные одежды, является также воскресением первого причастия.

Железный крест 1-го класса.

Тяжелые горные ботинки, названные по месту их изготовления — альпийскому городку Гойзерн под Зальцбургом.

Сладко и почетно умереть за родину (лат.).

«Макс и Мориц» (1865), в рус. пер. 1890 г. «Веселые рассказы про шутки и проказы» — популярная книга для детей немецкого поэта и художника Вильгельма Буша (1832–1908).

Самый центр Вены.

Одна из девяти земель Австрии, расположенная в самой западной ее части в Альпах и на берегу Боденского озера.

Распространенное австрийское приветствие (разг.).

Ванильный соус с яичными желтками.

Отряды гитлерюгенда для девушек от 14 до 18 лет.

Гуано — помет морских птиц с берегов и островов; используется как азотное и фосфатное удобрение.

Покончено раз и навсегда (англ.).

Австрийское название реки Морава.

Часть альпийских гор с самыми фешенебельными горнолыжными курортами.

Вооруженные банды на Балканах, участвовавшие в войне на стороне австро-германских войск.

Символическая фигура представителя рабочего люда в немецкоязычной литературе (персонаж драмы Георга Бюхнера).

Союзнический Совет — контрольная комиссия представителей четырех держав антигитлеровской коалиции.

Для мальчиков от 10 до 14 лет.

Гросглокнер — одна из главных вершин Альп (3797 м).

Оргазм.

Людвиг Клагес (1872–1956) — немецкий психолог и философ.

По имени Игнаца Бёзендорфера, основателя и владельца музыкальной фабрики по изготовлению роялей (с 1841 г.).

Йозеф Клаус (1910–2001) — министр финансов (1961–1963 гг.); потом федеральный канцлер (1964–1970 гг.).

Альфонс Горбах (1898–1972) — федеральный канцлер Австрии (1961–1964 гг.).

«Давайте учить английский» (англ.).

Леопольд Фигль (1902–1965) — видный австрийский политик XX в.; после аншлюса был отправлен немцами в концлагерь Дахау; первый федеральный канцлер Австрии (1945–1953 гг.) после окончания Второй мировой войны; на момент подписания Государственного договора о независимости — министр иностранных дел.

Раз, два, три, четыре, пять, дети вышли погулять (англ.).

«Caritas» «милосердная любовь» (лат.) — благотворительная организация Католической церкви, существующая в 154 странах, в том числе в России.

Немного не в фокусе (англ.).

Страховая компания.

Желтый «народный автомобиль» — «фольксваген».

Одна из самых дорогих австрийских фирм женского белья.

Буерлецитин — лекарство для усиления мозговой деятельности и укрепления нервной системы.

Мой муженек (ит.).

Парк со спортивными препятствиями, например рвами, заполненными водой.

Желтая окраска зданий — признак их принадлежности династии Габсбургов.

Труде Херр (1927–1991) — популярная певица из Кёльна.

Вико Торриани (1920–1998) — известный музыкальный телекомментатор.

Желаем счастья! (ит.)

«Дымящаяся гора» (исп.) — действующий вулкан в Мексике.

Популярная детская книжка (1956) знаменитого немецкого детского писателя Отфрида Пройслера (р. 1923).

6 января; в православной религии — Крещение (19 января).

Вильгельм Раабе (1831–1910) — немецкий писатель, автор «Хроники Воробьиной улицы» — повествования о бедняках, не лишенных чувства юмора.

Вопиющая стыдоба (англ.).

Единый европейский железнодорожный проездной (без границ).

Один из самых известных бальнеологических курортов в Верхней Австрии; любимый курорт императора Франца-Иосифа.

«Мы едем, едем, едем…» (англ.).

Фредди Куинн (р. 1931) — австрийский эстрадный певец и киноактер.

«Молчание в лесу» («Schweigeu Walde») — западногерманский фильм 1955 года по одноименному роману Людвига Генгофера.

Руди Каррелл — популярный телеведущий, медийная звезда немецкого телевидения.

Имеется в виду авария на Чернобыльской АЭС.

Имя — знамение (лат.).

«Аутсайдер» (1956) — шеститомный труд английского философа и мыслителя Колина Уилсона (р. 1931).

Карл Реннер (1870–1950) — федеральный канцлер и президент Австрии (1918–1920).

Зеленый Генрих — роман классика швейцарской литературы Готфрида Келлера (1819–1890).

DIN (нем.) — германский государственный промышленный стандарт.

Жанлис Мадлен Фелисите Фюкре де Сент-Обер (1746–1830). «Мемуары» (1825).

Вымарывать, замазывать текст черной краской (англ.).

Готовый к будущей жизни (англ.).

Das Kaufmannische Talant (коммерческий талант) — появившаяся в тридцатые годы и популярная до сих пор австрийская настольная игра, по своей сути очень напоминающая известную на весь мир «Монополию».