Мой участок охватывает Рыночную площадь (территорию легкую, свободную от транспорта), расходящиеся от нее улочки с названиями, напоминающими о разных профессиях, и далее — если продвигаться по Швейной в сторону мостов — Планты с идущими вдоль проспекта автостоянками, набережную и небольшой скверик, где запрет вступает в силу после первых 15 минут (постоянно не соблюдаемый теми, кто подъезжает со стороны погрузочного двора почты и тешит себя надеждой, что они сумеют утрясти все дела за ближайшие 15 минут).

Там я чаще всего сажусь на лавку, заношу номера машин в рубрики под соответствующим часом. Жду, наблюдаю, фиксирую нарушения, которых набирается столько, что пока еще не было случая, чтобы блокнота хватило больше чем на неделю. Ничего не подозревающие пешеходы проходят мимо. Передо мною панорама упорядоченного города с башнями костелов для молитвы, с трубой теплоцентрали, отдающей энергию по магистрали, которая зимой отметит газон незамерзающей полосой, с подъемным краном, на мгновенье застывшим, перед тем как опустить груз. Слетаются голуби с необоснованной надеждой, что стану их кормить. Пенсионер заводит со мной разговор, почему-то решив, что нашел собеседника. Я в разговор не вступаю, продолжаю наблюдать.

Ближе к 12 движение усиливается. Большинство мест, на которых парковка разрешена не больше 15 минут, оказывается занятым. Я отсчитываю время, минута за минутой, для каждого подъезжающего автомобиля по новой, как будто стрелки часов бегут одна за другой, передавая эстафету. Бывает и так, что у кого-то получается уложиться в отведенную четверть часа, и я мог бы вычеркнуть его, иди, мол, гуляй, но по опыту знаю, что раньше или позже он вернется, и тогда вот таких я на всякий случай заключаю в скобки.

А иногда случается и так, что прибегает человек на пятнадцатой минуте и не знаешь, в какую рубрику его занести, потому как он балансирует на грани соблюдения правил и их нарушения. К таким этим я подхожу либерально. Но бывает порой, что кто-то пытается меня обмануть: паркует, потом возвращается вроде как в положенное время, садится, а уезжать и не думает, остается в машине, потом снова выходит, надеясь, что время ему будут отсчитывать с нуля. Ничего подобного, золотой мой, время только плюсуется.

Есть и такие, кто путает паркинг с залом ожидания и вообще не выходит из машины. Они достают газету, небрежно листают ее, многократно возвращаясь к одной и той же странице. Сидят, ждут тех, с кем договорились, считая, что есть еще время, но нет — время неумолимо. Они зевают, скучают, ничего не происходит, тот, с кем договорились, не приходит, минуты пролетают, четверть часа — и время начинает работать против них. И хотя лично у меня нет ни водительских прав, ни автомобиля, я не удивлюсь, если окажется, что те же самые водители, которые мешкают с отъездом в положенное время, в другом месте, где-нибудь на застроенной территории, превышают скорость.

И все вручную, тогда еще не было редакторских программ. Это мы были тем самым «редактором текста». Мне смешны те, кто с ученым видом анализирует новояз старых газет, упрекая их в пустословии, наличии плеоназмов, в произвольности. Жаль, что не читали они тех статей, которые поступали к нам. А не читали потому, что они были нечитабельные, и я сомневаюсь, что даже всеядный аспирант из лингвистического института справился бы с ними. Нас обвиняют в зверствах, в удушении вольного слова, в подавлении свободы высказываний. И это нас, часами просиживавших над текстом, придававших ему форму, подставлявших протезы, чтобы он хоть как-то пошел, ибо, изуродованный еще при рождении, он был колченогим с самого начала. Я не любитель примитивных аллегорий, но если и прибегать здесь к медицинской терминологии, то уместней было бы говорить о кардиохирургии, потому что не раз мы производили операции на открытом сердце, спасая кровообращение.

Я не жду награды и не собираюсь вступать в полемику. Честно говоря, если бы история была справедливой, она не была бы историей. Впрочем, сегодня все пишут кому что на ум взбредет, и для того, чтобы хоть какой-то порядок внести в нее, пришлось бы еженедельно Ялту созывать. Для историка сказать, что два пальца… но когда-нибудь не хватит им мочи, и они снова будут вынуждены дозировать сообщения. Если до сих пор у кого-то и осталась мера, так это у нас: мы бережно храним эту нашу aurea mediocritas как эталон килограмма, литра и метра.

Я не жду награды, хоть и знаю, что многие испытывают ко мне благодарность, но крайней мере со времени, когда я перешел в сектор оригинального творчества. Эту работу можно сравнить только с одним — veni, creator! Я получал черновики, иногда даже конфискованные, а что делать: страх истинного творца увидеть себя опубликованным бывает столь громадным, что иначе творения вообще не имели бы шансов увидеть свет. Перечеркнутые, нечитабельные, полные колебаний, каждый абзац которых напичкан подмигивающими друг другу вариантами, как если бы на зеркале писать палимпсест. Я получал кучу апокрифов, а на-гора должен был выдавать канонический текст.

С Анной …-увной (фамилия указана правильно) я познакомился на студенческой практике, в июле, в 74-м. Мое внимание привлекла ее стройная фигура, которая, когда Анна вылезала из рабочего комбинезона, была похожа на статуэтку, появляющуюся из глыбы материала. Относительно платья не уверен. Раз, кажется, в горошек, равномерно рассыпанный на ткани, другой — в клетку, волнами расходящуюся по материалу. Ходила она и в брюках, тогда еще не зауженных снизу.

Нас разместили в общежитии, на время каникул пустом. Над кроватью на стене висела соломенная плетенка, напоминавшая об уюте, а на шкафчике — там и сям вбитые гвозди для вешания на шнурке кухонной утвари. Мы работали на вагоноремонтном заводе, находившемся в другом конце города. На работу нас отвозил автобус, переделанный из грузовика и для верности снабженный надписью: «Внимание, перевозка людей». — «Товары, — шутили хохмачи, думая наверняка и об Анне, — товары, на выход!» Но никто не выходил, группа практикантов сохраняла образцовое единство, понимая, однако, что через минуту она будет разъединена работой.

Мы мели цеха, и без того довольно пыльные. Когда мы хотели сделать перерыв, то закрывались в каком-нибудь из вагонов, за окном пейзаж не перемещался и не останавливался, сдерживаемый семафором, только иногда кто-нибудь из рабочих качнет нас крюком портального крана, ища запчасти, которые достать им еще труднее, чем поймать рыбу. Там и произошло первое наше сближение, если то, что я присел рядом с Анной, можно считать сближением. «Не занято?» — спросил я. «Нет, — ответила она, — для нас ведь забронировано».

Помню, что другую жажду мы гасили скисшим молоком, которое привозили с молочного комбината, когда молоко не удавалось продать свежим, привозили его в литровых прозрачных бутылках с крышкой, вздутой от брожения, с сывороткой, подмывающей берега сливок. Мастер гонял нас не слишком. Когда пыль от метелок стояла в воздухе слишком долго, ремонтируемый вагон выглядел так, будто съехал с путей в пыльное поле, и тогда мастер просто брал шланг и поливал все помещение, не внемля нашим протестам. Мы сушились на солнце во дворе.

В три часа мы возвращались в автобус, грязные, потому что в душевой не работал душ. «Ничего с вами не станет, — говорил вызванный нами санитарный инспектор, — небось не шахта». Мы мылись над раковинами зернистой пастой, которая хорошо растворяла машинное масло, но оставляла красные пятна на коже, экзему на предплечье от локтя до запястья.

Вечером я ложился на койку. Все не мог заснуть, как после долгой дороги, вместо стука колес в ушах сто ял писк станков, это как бы все время тормозить, никогда при этом не останавливаясь. На потолке мне виделась Анна — перемещенная, потому что на самом деле она жила за стеной. Возможно, я инстинктивно хотел исправить ошибку, поскольку руководители практики заботились, чтобы парней с девушками не селить на одном этаже, так что мы были соседями не совсем легально, не по своей инициативе.

Вечером мы, как правило, ездили в Центр на тряском трамвае мимо находящегося в ремонте Имперско-Грюнвальдского моста. В глаза било солнце, заходящее где-то за костелом Девы на Песках, лебеди обнимались, а проходившее с левой стороны Воеводское управление отражалось в воде правильной аркой, выгнутой в сторону, противоположную излучине реки, так что течение, хоть и главное, было как бы заключено в скобки.

Бывает, что кто-нибудь из учеников не приходит, и тогда я чувствую себя как школьник, у которого отменили урок; вот он, пролом в стене — а мы быстренько протискиваемся туда, пока никто не видит, и никто нас (эй! вы куда это?) не задержит. Что можно сделать в течении часа? Много чего: проехать сто километров, много раз рискуя жизнью, пролететь над половиной континента, увидеть города и Альпы. Можно прочесть лекцию, внести эпохальный вклад, понять несколько теорий, высказаться, причаститься Святых Таинств, оплодотворить, оплодотвориться. Можно также проголодаться, зайти на кухню, найти вчерашнюю булку и намазать ее маслом. В холодильнике у меня тогда было немногим более. Плавленые сырки в серебряной фольге, застревающей в зубах и сидящей там, как пломба, потому что ее никогда не удается развернуть до конца. Помидоры, лишенные помидорного вкуса. Паштет или паста, трудно сказать что, потому как истек срок годности.

Я тоже чувствовала себя просроченной; уже давно я питалась только обедами, которые приносила специальная рассыльная из столовой, что за углом, сама я туда не ходила, чтобы не чувствовать себя как в многодетной семье, собранной за обеденным столом. Я заваривала крепкий чай, ничего в него не добавляя. Настаивала его в течение пяти минут, пила очень горячим. Подходила к концу последняя четверть часа. Что можно сделать за четверть часа? То же, что и всегда: перелистать еженедельник, следя за тем, чтобы не заснуть, убрать рыбьи кости (идеальное для существа дела существительное, будто хвосты обглоданных слов женского рода), растасканные по полу котом. Я выходила в садик, собирала цветочки, пусть пахнут для кого-нибудь, кто уже наверняка был в пути.

Много раз меня просили, чтобы я поездил по стране. Наши сторонники приготовили трассы, нашли места, травянистые пригорки, огромные заброшенные деревенские хозяйства, луга, а в городах — стадионы, которые можно было заполнять в течение долгого времени, как могла бы это сделать команда экстракласса, неутомимо играющая матч за матчем, большие овалы гоночных трасс, где Папа Римский благословлял, а не оздоравливал. Каждый раз я отказывал, боясь беспорядков. Не стану конкурировать со спортивным мероприятием, где болельщик сеет вокруг себя опустошение, с предвыборным митингом, полным вранья, обещаний, бросаемых на съедение толпе, с бегами, в которых жулик-жокей придерживает коня, дабы сорвать кон.

Ездил я один, без охраны и анонимно, брал билет в вокзальной кассе. Видел залы ожидания, в которых бедные люди обменивались друг с другом муками, не получая облегчения. Опершись о пожитки, они проваливались в сон, в этот мимолетный кошмар на четверть часа перед отъездом. Сидели, уткнувшись лицом в пластиковые сумки так, что полимеры окружали их ореолом, кольцом Сатурна. Нищие крутились, бормоча свои мантры, порой мне удавалось всучить им заразную денежку и при этом легонько касался их, поглаживая запястьем. Я видел их панику, когда прямо здесь, на глазах исчезали симптомы, видел облегчение, проступавшее даже сквозь профессионально отрепетированную гримасу. Хромой опускал и поднимал палку, которой прощупывал клинкер около скамейки. Осторожно делал несколько шатких шажков, будто шел по бревну. Слепой прикрывал глаза, не желая всего этого видеть. Но из-под его приставленной козырьком ладони блестел белок, распаленный открывающейся глазу картиной. Мгновение спустя он полностью отрывал ладонь и бросался к выходу с криком «Вижу!». Перед вокзалом он раздавал собранное, которое при таком обороте дел оставлять у себя было бы нечестно.

Обычно я выбирал переполненное купе второго класса. Соседка справа читала газету, ее правая рука постоянно касалась моего плеча. Женщина напротив, в блестящих чулках, носком туфли выводила вензеля на моих брюках. Старушка слева: хоть она и отгородилась сумочкой, но при усилении тряски наши локти соединял импульс, которого было достаточно хотя бы для ревматизма. Я вставал в узком задымленном проходе, за окном расстилался пейзаж. Проходили курильщики с начальными стадиями рака, которые только я успевал уничтожить, как на меня со стороны туалета двигались страдающие простатитом. Отерся об меня и геморройный контролер на расставленных ногах. Приезжая в город, я смешивался с толпой, но пройдут годы, и статистики вычислят меня, ученые склонятся над графиком корреляции снижения заболеваемости с близостью к пунктам моего передвижения.

После каждого возвращения в Дом я всегда заставал кого-нибудь нового, взятого на испытание. Мы не гонимся за числом приверженцев, совсем напротив — мы пытаемся уговорить их уехать. И соглашаемся оставить, только когда видим, что вне Дома у них нет шансов выжить. Мы назначаем им короткий срок для выздоровления. Вопреки тому, что пишут газеты, у нас не было летальных исходов. А что касается могилы за беседкой в конце сада, так она появилась во время войны, вероятнее всего кто-то из местных отсыпал из могилы побольше, братской, возле леса, так чтобы иметь в своем обиходе своих собственных покойников. Мы ухаживаем за ней, как за музейным объектом, мертвым положено уважение. Впрочем, я не утверждаю, что наши пациенты будут жить вечно, но пока что все складывается благополучно.

Вместо того чтобы бросать голословные обвинения, я бы посоветовал задуматься над причиной бегств. Газеты каждую неделю печатают новое фото в рубрике под названием «Кто видел?». Кто видел? — это им напоминает репертуар кино, где с афиши не сходит триллер, немой, если не считать криков ужаса. Сегодня мы спросим скорее: «Кто еще не видел», ибо дальнозоркий не видит того, что творится у него под носом с его близкими. Несчастный, одетый в не стиранную год майку с рекламой кроссовок на спине, должен еще раньше был поместить свое фото с надписью: «Это я пропадаю, может, кто меня видел?» Исчезновения никогда не бывают внезапными. Мы исчезаем в течение долгих лет, по кусочку.

Мы собрали целую энциклопедию случаев, тома, акты, архивы. Если бы вытащить на свет Божий все эти темные дела, город погрузился бы во тьму, как после аварии на магистральном кабеле. Типичные? Не бывает типичных, каждый несет свою ношу, каждая рана — на собственной шкуре.

Анна приехала на автобусе, но, не зная точного адреса, сошла не на той остановке и потом шла два часа, спрашивала крестьян, а те каждый раз указывали ей новое направление. В конце концов она худо-бедно дошла, босиком, потому что туфли остались в глине, у нас тут вокруг лессы, которые немало родят, но время от времени что-нибудь да затянут в себя. Она промокла, замерзла, губы такой синевы, как если бы помаду растереть по пеплу, она пыталась что-то сказать, но трудно было понять, на каком языке она говорит. Мы дали ей одеяло и чай, она пила маленькими глотками, поднимая при этом голову, как пьющий из лужи воробей. Мы согрели воду для ванны и простыни, что мало помогло: завернутая в них, она продолжала дрожать, я приложил ладонь к ее лбу и почувствовал снаружи жар, а внутри — холод, как будто на коже растянули изоляцию.

Не сразу удается локализовать сигнум, источник. Анна выглядела здоровой, когда через неделю разница температур пришла в норму. Мы брали ее в круг, чтобы выровнять токи, но ни один из них не был враждебным. Если бы она была калекой, если бы ее точил рак, склероз на каком-нибудь участке, тогда энергия сама искала бы пути. Нет — все указывало на то, что порчи нет. Даже первородный грех не давал свою нормальную картину. Трудней всего лечить тех, кого ничто не беспокоит.

В таких случаях лучше всего ждать и не навредить — известный девиз, в духе которого должны перестроиться все врачи. Вот мы и ждали, предаваясь ежедневным медитациям. Как увидеть знак на расстоянии? Как вздохнуть — всем собою, целиком? Как не замкнуться? Что сделать на обед из листьев и ростков? Анна не включалась, хоть и сиживала в кругу, ела, молчала, а взгляд ее, оторвавшись от глаз, блуждал по стенам.

Мы терпеливо ждали, стараясь не потревожить ее слишком рано. К сожалению, состояние ухудшалось и Анна самопроизвольно удалялась вместо того, чтобы, объединив волю со всеми, приближаться. Ночью я встал и всмотрелся в спящую. Я заметил узкий спектр, появляющийся только тогда, когда на нее падал фиолетовый свет луны. В течение последующих недель мы проделали эпохальную работу, как стахановцы. Я сам вел сеансы, Анна говорила, и с каждым словом становилось яснее, что она освобождается, что камень у нее с души сваливается. Жаль, что не зафиксировали на пленке, которую потом можно было бы раструбить как победный клич на войне, и победительницей оказывалась Анна. В побежденных же — отец, прижимавший ребенка к себе как любовницу, и мать, никогда ребенка не обнимавшая, даже когда застегивала блузку сзади на крючок. А еще — братья, доводившие ее до плача, не голова у них на плечах, а кочан капусты. Учитель, стальным перышком разодравший слою, записанное слитно, как корень. Ксендз, объединивший в один грех два поступка, каждый из которых вполне можно было бы представить и как доброе дело. Первый поклонник, такой напряженный, будто аршин проглотил, а в том единственном месте, где надо быть напряженным, вялый, как лоза.

Можно жить, существовать годами, переваривать, усваивать; вот ревень, он тоже обновляется каждый год и даже еще больше становится, и рвы зарастают травой, хоть никто ее не сеет. Анна так жила, а в доказательство, что пока жива, дышала на зеркальце, и оно покрывалось испариной, и чем холоднее было, тем более обильной была испарина. Она садилась со всеми к завтраку и мазала масло с той же самой пачки, заваривала чай, крепкий, аж бурый. Стирала порошком с энзимами, потом растягивала с другими простыни, напряжение создавалось между одной рукой и другой. «Все в порядке», — отвечала она на акустический вопрос, задаваемый глухими. «Ухожу», — сообщала она, когда уходила. Она все перепробовала: и езду на трамвае в толкучке, и стояние в напирающих очередях, коллективные игры, в которых есть близкий контакт, танцы. В организацию записалась, казначей принимал от нее взносы, но вместо того, чтобы складывать, отнимал. На какое-то время ее увлекло движение за оазисы, оно представилось ей спасеньем для живущих в пустыне. Отшельница среди братства, она ходила, пела, играла. А потом снова оказывалась одна, и торчал гвоздь, который другим, к сожалению, не мешал. Не пригрел ее и католицизм, в котором актом наивысшего одиночества являлось причастие. Не объединяли ее с остальными и библейские проповеди.

Вот таких-то и ждут секты, коим несть числа. Они доберутся куда угодно, как фараоновы муравьи. Недавно я прочитал в местной газете донос в виде вопроса: кто подкармливает абхазов в Сухуми? Бахты. Здесь все мистика, даже затесавшееся сюда сочетание «карма». Уездные бахты, действующие в масштабах планеты, развозят свою отравленную снедь и предлагают ее голодающим, так они уже накормили Азию. Эмиссары ходят из дома в дом и вынюхивают. Благотворительная скорая помощь выдает денежные пособия, которые потом заберет обратно себе, с приростом. Шарлатаны воздевают руки и описывают круг, пророча новую эру каждый квартал. Сайентисты разбавили Фрейда, анализируя старые комплексы под новым названием, заплати — и ты свободен. Жрецы алхимии производят газ зарин, лучше циклона, они склонны превратить всю атмосферу в газовую камеру. Приверженцы Солнцеликого Месяца, Санмуна, дневные и ночные, дежурят круглые сутки, попеременно. Месяцами не снимают одежды зануковцы, последователи Занука с Немеи, счастливейшей из планет, ожидая (вот-вот должна произойти) эвакуации. Они не желают быть спасенными в ночном белье и тапочках. Они знают, что Занук придет.

Тем временем Анна отправляется на поиски, скитается из города в город. Родители думают, что она на каникулах, и ожидают самое большее открытки с приветами: зависшие над морем чайки с красными лапками на фоне синего неба без грома. Одна станция сменяет другую, каникулярная льгота позволяет наездиться вволю. Встречи с ровесниками — симметричный рюкзак и штанины, отрезанные у всех на одной высоте, у колена, сандалии и, как аверс с реверсом, подходящие друг другу мозоли на мизинце подтверждают иллюзию, что путешествие, хоть оно и заключается в перемене мест, здесь абсолютно к месту.

Не обходится дело без наркотиков, в бумажке для курильщиков и в шприце для некурящих. На палаточном поле утром у Анны было видение: она видела всходящую над лесом шаровую молнию, ошибочно принятую ею за солнце. Жители соседней палатки помогли ей прийти в себя, не сообразив, что не для того люди лезут из кожи вон, чтобы сразу вернуться в нее. На следующий день Анне стало не по себе. Что может быть тем самым, позитивным симптомом освобождения от прошлого образа.

— Почему они уходят, почему исчезают? А зачем им оставаться? Что их соединяет? Ужин перед телевизором, помогающим пищеварению, а еще больше — язве? Разговоры о деньгах, которых никогда не хватает, потому что жадность причислена к основным свойствам? Религия, сведенная к минимуму, к нескольким праздникам, небожественная, светская? Автомобиль, который вместо того, чтобы служить в качестве транспортного средства, служит возбуждению зависти? Несколько непрочитанных книг, в которых, впрочем, все равно ничего нет?

Семейные трагедии происходят не тогда, когда отчаявшаяся мать обращается в казенную палату и подает давно уже не актуальный словесный портрет. Трагедии происходят тогда, когда ничего не происходит. Дочь возвращается из школы, в которой все хорошо. Закрывается у себя, в комнатке два на три, из наушников льется запись и припев, точно повторяемый в том же самом звучании. Обед доваривается на медленном огне, давление газа в норме. Кипит чайник со свистком. Собака спит, свернувшись калачиком, и на нас сходит сон, послеполуденная дрема продлевает жизнь на четверть. За окном нехищные голуби и галки ходят по крыше, и за них можно ничуть не бояться — не упадут. В кондитерскую на углу входит парнишка, он запомнит вкус эклера на века, озаренные его (эклера) мгновением. В цветочном магазине рядом открыто цветут цветы, так смело, будто им никогда не суждено завянуть. На переходах стоят другие герои драмы и терпеливо ждут. Блестит великолепием зеркальце такси, урвавшее кусок солнца.

Во всем своем величии спускается вечер. Домой возвращается обогащенный на однодневную ставку служилый люд. Женщины выкладывают покупки, холодильник заморозит их в темноте, а печка подогреет, подсвечивая при этом контрольной лампочкой. Телевизор всю по порядку передаст вечернюю программу. Бобры строят хатку со входом ниже обычного, потому что ожидают засухи. Не спадает строительный бум и на Западном Берегу. До сих пор неизвестно, на ком женится герой-любовник, потому что предложений от одной серии к другой становится все больше и больше. В цифровых играх выпали одни большие номера. Приближается ночь, поставщица материала для сонника. Фармакоманы ложатся спать, а лунатики — наоборот, выходят. Утро. Кофе не сулит нам ничего хорошего, да и слив от него засорился.

Вот из такого мира и пришла к нам Анна. Своими силами, а белые автобусы, развозившие пленных по санаториям, исчезли вскоре после войны, и теперь каждый вынужден прибегать к услугам обычных рейсовых. Когда ее рассказ подошел к концу (нет такого суда, которому можно было бы изложить хотя бы малую часть), фантом стал исчезать, становиться все более узким, как будто просвечивал через щелку, а потом стал сливаться в точку, постепенно гаснущую, как в старом ламповом телевизоре. Анна проснулась обновленной. Мы свершили над ней новый обряд крещения, но имени не меняли. Теперь мы смело дотрагивались до нее всем телом, она судорожно прижималась и застывала, оставаясь в таком состоянии часами, компенсируя годы пренебрежения к себе.

Нас окружает черствость. Болезни. Супружество мертво. Случайно родятся дети, через много месяцев после судороги вожделения, когда упоение уже отлетело и автор отказывается от авторства. Больницы переполнены, приюты, похоже, родят сами. Каждый вечер тревожно звонят колокола в костеле. Скорая помощь мчится на вызов. Мы ничего не скрываем. Двери в Дом всегда остаются открытыми, там нет ни ключа, ни замка, а ручку заменяет крючок, используемый в случае сквозняка. На окнах нет занавесок, а если развешены простыни, то это от солнца. К нам приходил староста и читал мораль относительно обязательной прописки. Зав. отделом просвещения искал здесь детей школьного возраста, которых мы должны были принести в жертву школе. Куратор-опекун не хочет понять, что если кто и учит, так это мы. Староста, занятый регистрацией, так и не заметил, что факт пребывания в Доме реальнее любой прописки. Нам не нужна для этого печать в паспорте. Мы сами себе паспорт.

Анна родила мальчика, я нигде не видел такой преданной матери. Родила без осложнений, из поколения в поколение мы культивируем искусство родовспоможения. Видели б ее художники, когда она садилась с ребенком на ступеньках и кормила молоком без добавок из соски, те самые художники, что в течение веков пытались нарисовать Дитя, придав ему формы в соответствии с текущей модой, так что раз он получался жирным пончиком с пухленькими ручками, а другой — стройненьким скороходом, бегающим еще до того как научился ходить, то он — младенец, заросший темным волосом, а то — лысый мальчик с лицом семилетнего ребенка. Казалось бы, что младенцы больше походят друг на друга, чем взрослые, но в нашей агиографии как раз Дитя представлено большим количеством видов, чем взрослый, всегда один и тот же, все в той же самой лодке, с волосами неизменно черными, с сердцем, открытым для трансплантации.

Однако какой-то завистник увидел эту картину и донес. Меня осудили за контакт с несовершеннолетней. Мне самому хотелось забрать у Анны ее худшие годы — не за это ли боролись мы с самого начала, да и результат ведь был хороший? После совместной медитации мы решили немедленно выехать, чтобы остальных не подвергать очередным проверкам. Мы отвыкли от одежд, быстренько надели что-то, что соответствовало царившему за стенами Дома времени года, взяли дореформенные еще деньги и старые документы, удостоверяющие неизвестно кого. В отличие от того, что было в Книге, Дитя здесь находилось под опекой сестер, да и те тоже были не без призора.

Самой плохой оказалась первая неделя, мы передвигались по ночам пешком, а дни проводили в крестьянских усадьбах, среди животных, и не исключено, что при этом мы лечили их от того, с чем не справлялась ветеринария. Как только вставала заря, еще морозная, и пар, шедший от шерсти, смешивался со стелившимся по земле туманом, мы прятались. Только уйти куда подальше из тех мест, где все нас узнавали, кланялись, приветственно тянули руки, лишь бы их коснулись (многие из выздоровевших лезут по многу раз, как фармакоманы, многие приходят в целях профилактики с надеждой, что сделаем им нечто вроде прививки), выказывали искреннюю благодарность, и я не сомневаюсь, что на столе районного прокурора вскоре появились бы новые доносы, сразу приобретшие бы силу неопровержимых доказательств. Ели мы мало, черствый хлеб, что собирают для скотины, пили пенное парное молоко из металлического подойника, как телята.

На седьмой день, когда мы прятались, нас обнаружил хозяин и принял за бродяг. Ничего удивительного: мы, грязные, должно быть, так и выглядели, Анна непричесанная, а я, хоть и заросший, но пока без бороды. Схватился он за вилы и прямиком на нас, того и гляди, подцепит, как навоз. Выхода у меня не было, придержал его левой рукой, а правой — лишил чувствительности, анестезиолог потом все удивлялся, откуда в деревне средства, которых и в городе-то не хватает для операций. «Ничего с ним не станет, проснется еще здоровее, чем был», — успокоил я Анну. Тем временем мы умылись, посвежели; съели приличный завтрак за столом, впервые за неделю. Я нашел какую-то одежду, штаны слишком широкие и слишком короткие, что поделаешь, я выглядел как конфликт упитанности и роста. Потом накормили собаку, которая скулила, дали корм и другим животным. На шоссе мы поймали попутку до города. Остановились в «Европейской» (не исключено, что в этот самый момент попали под проверку по картотеке Интерпола) — как отец и дочь, точно в извращенческом романе, этом образце аморальности. Мы предусмотрительно не оставались на ночь, отъезжая вечерним поездом на север или на юг, запад или восток, — я предпочитаю переждать до тех пор, пока следы основательно не сотрутся, а публикация о розыске не пожухнет и не станет выглядеть как довоенная листовка.

В купе было душно. Мы сошли за несколько километров до станции назначения, избежав возможной облавы. Какое-то время мы ходили порознь, я шел на расстоянии десятка-другого метров за Анной, за мною никого — я проверял это на каждом перекрестке, который мы обходили по периметру, суммируя утлы перед нужным нам поворотом, чаще всего поворотом на девяносто градусов, например направо. Потом наоборот — я прибавлял шаг и обгонял Анну, казалось бы, постороннюю женщину, идущую в том же самом направлении, просто прохожую, слегка задевал ее рукой, оборачивался и произносил одну из условленных формул, в зависимости от ситуации, и так мы шли дальше, эстафетой с неопределенным финишем. Мы долго не хотели втягивать в это последователей, подвергать их возможным обвинениям в помощи разыскиваемым. Тем не менее, несмотря на грим, меня все чаще узнавали, сначала я чувствовал на себе чей-то взгляд, сверлящий через спину, потом ко мне протягивались руки в ожидании прикосновения, от которого я не уклонялся, но не без опасений, что когда-нибудь так схватят и арестуют.

Старых денег, взятых еще из Дома, оказалось недостаточно, они потеряли три четверти своей стоимости, экономить приходилось на предметах, на натуре, хотя бы на картошке, которая быстрее дорожает, чем варится. Нам пришлось устраивать молниеносные публичные сеансы, словно скорая помощь, которая успевает уехать с места происшествия до приезда полиции. Анна собирала пожертвования, а я, вырываясь из рук выздоравливающих, обеспечивал отход узкой боковой улочкой, по ступеням через подземный переход под перекрестком, через проходные дворы, через вокзал, где многодверный турникет спутывает направления.

Как-то раз я попал в больницу под видом слепого массажиста и под руку с Анной, переодетой санитаркой, я шел от койки к койке, вселяя в людей уверенность в выздоровление. Мы бы сумели сделать больше, если б не сторожиха перед отделением интенсивной терапии. Невежды закачивают деньги в компьютерные томографы, считая, что прикосновением можно излечить разве что фригидность. Удалось собрать по мелочи, а что вы хотите — сколько дают массажисту на окладе? Меньше, чем сиделке. Теперь здоровые только и ждут, чтобы внести оплату, не зная, на чей счет. Несведущие, они пытаются сунуть деньги даже ординатору.

Мы пользуемся толчеей (а ведь недавно я отказывался от нее) — ярмарками, предвыборными митингами и торговыми точками, как карманники, которые, впрочем, раз нас обокрали. Мы смешиваемся с толпой, покупающих, электоральной, ожидая первого обморока или сердечного приступа. Вскоре откуда-нибудь доносится призыв о помощи. Какой-нибудь халтурщик начинает массировать и надувать умирающего, как шар. Мы проходим сквозь толпу, всегда проявляющую интерес к смерти. Я встаю над несчастным, возношу руку… К сожалению, иногда бывает, что мы приходим слишком поздно, толпа блокирует подход, я не успеваю и стою над уже развязанным клубком болезней, которые я еще чувствую на кончиках пальцев, но мне больше незачем их собирать, и я ухожу, обеднев на одного.

Для того чтобы не попадать в такие ситуации, мы стараемся иногда опережать развитие событий, и тогда Анна инсценирует недуг. Падает в обморок, бьется в конвульсиях, иногда даже слишком. Вокруг собирается кучка больных, узнавших свой симптом, как будто всех разом выписали из одного отделения. Прикасаюсь к ним по очереди, к каждому, даже если бы хватило коснуться первого, а остальных подсоединить по цепочке, предложив им групповую скидку. К сожалению, никто больше не верит в излечивающую общность и каждый даже в болезни видит только собственный интерес.

Случилось нам попасть на футбольный матч, которыми до той поры я пренебрегал. Можно не иметь музыкального слуха к болезням для того, чтобы в здоровом реве трибун различить спазм, когда нападающий падает, подкошенный в штрафной площадке. Я многого ожидал, при других обстоятельствах я мог бы выйти на траву и часами принимать, точно амбулатория во время эпидемии. Мог бы я помочь и футболистам, страдающим мениском и многократно оперированным. Однако кто-то похерил эти планы. В суматохе, вроде бы всеобщей, но не сомневаюсь, направленной против нас, я получил удар доской от разломанного сиденья, прямо по голове. Анна остановила кровотечение рубахой, порванной на лоскуты. В отношении себя самого хилер беспомощен: сделать инъекцию самому себе можно, но не снять боль прикосновением. Окровавленные, как вампиры, мы, к счастью, кое-как выбрались из давки и двинулись в направлении ворот. А там уже ждала поставленная шпалерами облава, со щитами, с длинными до земли палками. Ждала, пока я изойду кровью и стану безоружным. Мы подались обратно на стадион. Нас понесла толпа, убегавшая через ограду, разорванную на ширину ворот. Впервые я ощутил на себе помощь, идущую от толпы, помощь скорую, но с этого времени я страдаю агорафобией и публично почти не выступаю.

Мы не хотели прибегать к помощи наших сторонников, но не было выхода. Мы живем на конспиративных квартирах, за тонкими дверями, на которых таблички с чужими именами. Из-за стены до нас доносится ругань, которая громче молитв. Мы медитируем, а сами как на иголках, в любую минуту готовы к эвакуации (как зануковцы, хотя мы знаем, что никакой Занук никогда не явится).

Зашифрованные, доходят до нас вести из Дома. После нашего бегства была проведена ревизия. В спальне сорвали пол и перекопали садик в поисках клада (ничего не нашли). Зато в рыхлой земле лучше будут расти овощи. Дом находится под наблюдением. Обычная автомашина с любознательным водителем паркуется на виду. Время от времени наблюдающий выходит из нее, потягивается и делает фотографии для потомков, в семейный альбом. После допроса были задержанные. Протоколы никто не составляет, потому что все слишком хорошо говорят о нас.

Я знаю, что мы вернемся. Скитания, эмиграция — это путь к посвящению. Мы, как францисканцы, принимаем их со всеми вытекающими из них последствиями. Мы не чувствуем себя отлученными от миссии. Я знаю, ее уже ничто не сдержит. Между тем мы ограничиваемся единичными случаями, которые легко локализовать на основе напечатанной в газете просьбы о пожертвованиях на операцию по пересадке костного мозга ребенку. Едем, помогаем. Просим, чтобы те средства, которые уже успели собрать, а теперь излишние, были переданы в какой-нибудь другой фонд, который сделает возможным возникновение новых секторов. Человечество никогда не будет счастливо, но страдания его можно облегчить. Может, мне не хватает смелости. Может, как говорят многие, мне следовало стать президентом. Когда я смотрю, сколько рук он пожимает и трясет ими без малейшего эффекта, я склонен признать за ними правоту. Хотя, с другой стороны, бывают случаи, когда даже прикосновение не может вылечить.

С нежностью думаю я и о наших великих предшественниках, работающих в госархивах с фотографиями, с которых убирали бывших сановников — Берию, до каждого очередь дойдет, Клементиса, после которого, как известно, осталась шапка, какая-то антиневидимка, перекочевавшая на голову премьера, пока еще стоящего рядом. Работали вручную, часами просиживали при свете лампы, с кисточкой, в испарениях химикалий, падало зрение, но никогда не падал дух, прямо Меегерен какой-то. Меня восхищает кошачья ловкость редакторов, восполнявших отсутствующие гнезда в новом издании энциклопедии, вышедшем на свет под натиском новых реалий. Я собираю также старые открытки (нельзя терять корни), когда-то их называли прямо по-русски odkrytkami. Закат солнца над курортом, россыпь брызг от фонтана, парки, пляжи и порты, наверху струйки дыма, какие бывают на пепелищах после пожара. В старых альбомах со страницами, переложенными потрепанным по краям пергаментом, я сохраняю семейные снимки, снятые для истории на фоне кулисы с нарисованным горным пейзажем, суровым, величественным.

Если бы не наши великие предшественники, человечество было бы бездомным. Человечеству, которое рыдает и сходит с ума после смерти вождя, которого оно видело только на портретах, колышущихся, прикрывающих фасады домов, требуется руководитель. К сожалению, исполненные величия государственные мужи умирают, а новые не дорастают даже до уровня их шпор. Поэтому мы как можем стараемся как-то направлять его, придерживаясь намеченного лучезарного пути, на котором, впрочем, жидкие кристаллы все чаще заменяют флуоресценцию. Иногда — и мы знаем об этом — человечество плутает, вступает в секты, которым несть числа, ибо никогда не было недостатка в самозваных пророках.

Иногда наоборот: увлеченное иллюзией свободы, оно хочет освободиться от руководства. Сорит деньгами, шельмует святыни и не знает, бедное, что мы как раз таким образом, с помощью влечений, управляем им.

Для этого мы привлекаем моделей и идолов, их миссия вовсе не безбожна. Темные силы надо уметь направлять, в противном случае они разольются, выйдут из русла, зальют, затопят все. Если кого-то коробит нагота, то пусть он запомнит, что грех рождается в глазу. Мы выдвигаем на первый план чистоту с дополнительно скорректированным цветоотделением, мы верим в прямую связь, в послание, которое можно прочесть даже из окна мчащегося через перекресток автомобиля, если только хранить верность типографским принципам и давать текст соответствующим кеглем.

Нас обвиняют в самом худшем (а потом к нам же и обращаются, чтобы мы этим обвинениям придали такую форму, которая стала бы доступной и толпе). В материализме, в оболванивании, подогревании настроений, алчности. Статистики доказывают, что, если бы не мы, количество безработных выросло бы на сотни тысяч. Быть может, лишенный руководства, мир стремится к гибели. Мы же стараемся по крайней мере придать ему форму, внешний вид, а те, что так легкомысленно обвиняют нас, точно так же могли бы обвинять развитие, прогресс. А еще традицию, ибо ее страж — Папа Римский — также пользуется нашими услугами, и, когда оглашает свое «граду и миру», за ним с ноутбуком в руках стоит наш агент по реализации, контролирующий тиражи и распространение.

Распускают бредни о разнузданности нашей среды, переплюнувшей, если им верить, игрища богемы. Никто не знает, что у фотографа моделей в неглиже ждет слепой ассистент с пледом. Завернутые в него, они похожи на жертвы кораблекрушения или землетрясения, на чудом спасшихся погорельцев. Кто про что, а вшивый все про баню, так что ничего странного, что озабоченные считают благородное искусство маркетинга развратом хуже Камасутры. Мы не занимаемся распространением порнографии, самое большее, мы можем прибегнуть к иносказанию, намеку, который еще недавно в поэзии считался высшим образцом. По вопросу гомосексуализма я предпочел бы не выступать, но есть ряд сфер, в которых впечатлительность души поглощена пороком, небольшими нарушениями физиологии. Талант требует жертв, отсюда и левши, хотя бы в теннисе.

Для того чтобы положить конец нездоровым подозрениям, мы разработали собственный этический кодекс, действующий в нашей сфере безоговорочно, и по многим позициям он более строг, чем традиционный катехизис, нарушаемый стадами баранов на каждом шагу. Мы обязаны быть честными, деловыми. Мы никогда не прибегнем к безответственным возвышенным сравнениям, с безответственно болтающимися членами предложения. Разумеется, мы употребим высшие степени сравнения, но лишь при условии, что мы можем подтвердить сказанное цифрами. Мы прибегаем к поэтизмам, но только к таким, которые бьют в точку, а не шатаются ad marginem, как у акмеистов. Впрочем, здесь нам кодекс не нужен, ибо нас ведет внутренний голос, и мы знаем, что продается только суть, а не пустая лирика. Что такое суть, определяют скрупулезные статистические исследования общественного мнения. Это вовсе не значит, что ее нельзя сформировать, — можно и нужно, потому что в противном случае она стала бы шаткой, меняющей направление движения, точно летучая мышь. Я бы не употреблял здесь опрометчиво слово «манипуляция», которое имеет для нас второстепенное значение, техническое, сводящееся к простым операциям (смотри главу о компьютерной обработке картинки).

Мы обязаны быть ясными, а ясность — об этом знали старые мастера — самое трудное. Она светит через тьму значений, сумрак подсознания, туманности недоговорок — как лампочка. Светит светом, которым не побрезговал бы даже Караваджо. Мы четко и доходчиво говорим правду. (О продукте, но ведь продукт — это все.) Мы стоим выше туманностей речи, афазии проповедей, тарабарщины всех тех, кто лишен будущего. Мы обязаны четко отделять наши сообщения от редакционных текстов — и слава богу, ибо представить страшно, что нам пришлось бы брать на себя ответственность за фантазии публицистов, не знающих меры.

Мы никогда не бываем голословными, и если печатаем купоны, дающие право на скидку, то всегда на них имеется товарное покрытие, а не так, как это было совсем недавно в системе распределения по карточкам. Разумеется, с самого начала мы даем обещание, но мы выполняем его и не нарушаем жесткие временные рамки. Нам платят за каждое слово, и ничего удивительного, потому что прибыль зависит порой от единственного выражения, и когда мы печатаем образцы в цвете, чувствуем, что это вроде как бы ценная бумага. Мы не голословны, и то, что можем сказать, мы пишем прямо на заверенных подписью кассира банкнотах, не подверженных инфляции.

Нас обвиняют, причем несправедливо, в использовании макаронизмов. Совсем наоборот — мы стоим на страже чистоты языка. И если бы спросили у нас совета, то Церковь, ничего не потеряв из своего величия и привлекая новых приверженцев, уже давно перешла бы к службе на местных языках. Само собой, и в наших текстах встречаются англицизмы, но порой лучше верно процитировать, чем переврать в неудачном переводе. Подумать только, еще совсем недавно наших предшественников обвиняли в национал-социализме, когда те боролись с засильем иностранщины. А ведь это мы выступаем за общий рынок, за устранение запретительных пошлин, за свободное обращение товаров в Европе национальных государств. Это мы обращаемся к гуцульским традициям, когда необходимо увеличить потребление сока, выжимаемого из плодов, произрастающих на нашей земле. А кто возвращает жизнь строфам забытого эпоса, цитируя их (и мы этого ничуть не стыдимся) в пользу, nomen omen, макарон, более благородных, чем клецки? Кого-то возмущает бутылка экспортной водки, на которой воспроизведена партитура мазурки, но разве мазурка не является общечеловеческой ценностью и разве ей запрещено пересекать границы?

Иногда, возвращаясь с работы поздним вечером или ночью, потому что работы становится все больше и больше, я прохожу мимо витрины большого книжного магазина, что на главной улице. Встаю, смотрю на развалины. Опустим вопрос полиграфии, видимо, получающей удовольствие от нечитабельных шрифтов, будто взятых не из нашего алфавита. Меня интересует другое: что могут сообщить эти авторы, а тем более — кому. Мы в одном магазине продаем больше экземпляров чего угодно, чем весь их тираж, по большей части не реализуемый, пролеживающий на складе. А ведь, согласно современной теории произведения, оно ничего не значит до тех пор, пока читатель не дополнит его собственным содержанием. (Это я понял уже после своей первой книги.) Где читатель? Если бы к нам обратились, не исключено, что мы сумели бы найти его и приумножить. Если бы нам поручили отредактировать текст, мы освободили бы его от лишних орнаментов, риторики, путаного стиля, сделали бы так, чтобы он дошел до читателя. Обложки тоже продумали бы лучше. А теперь слишком поздно: громоздятся на полках, точно вавилонская башня, или лежат навалом на столах. Тома самих на себе зацикленных стихов, плоских, ненужных, которые не выдержали бы хромалиновой проверки. (Правда, в последнее время я заметил, что мы начинаем вводить определенный порядок и в книжном магазине, в котором все чаще появляются серии бестселлеров и перед кассой образуется иерархия.)

Отхожу с чувством неудовлетворенности, нехватки чтива. Направляюсь в сторону Рыночной площади, всегда одним и тем же путем. Мимо меня проходят женщины, подражающие элементами одежды нашим манекенщицам. Позднее солнце, профильтрованное через тучи, или ранняя луна освещают магнием или хромом дома и магазины, вокзал и его свисающий по бокам, огромный, несимметричный, как зонт с поломанной спицей, навес, несколько рахитичных деревьев на скверике за костелом, очередное офисное здание международной корпорации, в фасаде которого отражается неон, арендованное холдингом (владеющий также соседним кафе с садиком, уходящим за угол, как будто стоящим на часах), еще дальше на юг виадук с отстойниками, которых не в состоянии заслонить наши развешанные один около другого биллборды, старый эскалатор, в последнее время подновленный и украшенный заодно лозунгом, приклеенным к вертикальной части ступенек, заметной только для тех, кто едет наверх, им лозунг открывается на уровне глаз и через мгновение пропадает наверху; вдали, за рекой, стадион с овальной короной (видать, для тех, у кого голова, как яйцо), превращенный в огромное торжище, потому что спорт был выдавлен торговлей, без которой, впрочем, не было бы и олимпиад, сразу за поворотом третья, считая от разворота, остановка третьего номера, как и раньше служащая писсуаром, но уже с громкоговорителем, с подсвеченным расписанием, спонсируемым швейцарскими часами, и афишей, призывающей мазать хлеб маргарином с обеих рук; надпись «мороженое», нависшая сосульками над витриной, которую в течение дня меняли, где двадцать лет тому назад я ребенком покупал три шарика мороженого, тут же, через пару метров растекавшиеся по подбородку в летнее время; еще костел, Святой Троицы, с маловыразительным в плане информации витражом, трамваи вереницами, потому что в стаде веселее, снующие через перекресток, и вагоновожатый, переставляющий какой-то железякой стрелку, иногда такую непроворотную, что она самопроизвольно возвращается в первоначальное положение, и тогда трамвай дергается в сторону с линии, тормозит с лязгом и, осыпаемый проклятиями, пятится, а все-таки не без пользы для намалеванных на его боку слоганов, которые лишь теперь проходят в правильном порядке: сначала подлежащее, потом сказуемое, а на конце — восклицательный знак, точно как в окне банка, где по электронной панели бегущей строкой проходят курсы акций, справа налево, а не наоборот, что вызвало бы сумятицу и панику на бирже, пока еще только маячащую у выхода из Аллей, которые (мы все еще в пути к Рыночной площади) пересекаем по диагонали; новое здание партии, сегодня, к сожалению, одной из многих, а не как когда-то, всеохватной, абсолютной, действовавшей pro toto, бюро по продаже лотерейных билетов числовых игр, осаждаемое по средам миллионерами, пиццерия и припаркованные перед нею мотосредства, развозящие продукцию в плоских коробках с напечатанным узором; два ресторана, один лучше другого, муниципальный парк, где свет — теперь падающий сзади — рассеивается или концентрируется, когда встречает на своем пути лиственные насаждения, тополь, вяз, каштан и березу, слегка разбавленные соснами, в парке пластиковые мусоросборники, поставленные там конторой по сбору вторсырья, сделанные из того, что в них собрано, ради экологии, а также сохранившийся от памятника цоколь, на котором толкутся голуби без заслуг, бар быстрого питания, светящий своим внутренним светом, на фасаде флаг — трепещущий и подогреваемый рефлектором, чтобы не остыл на ветру свежевышитый на нем гамбургер; наконец Рыночная площадь, на которую входим под углом, по новому покрытию, которое положили к экуменическому конгрессу, позорный столб, колонна, ратуша, княжеский замок в строительных лесах, валы, барбакан, арки, венчающие архитектурный ансамбль на откосе, и растянувшийся вдоль раскопа временный забор, а также другие, нет места, чтобы здесь упомянуть все носители рекламы.

Нас обвиняют в меркантильной педофилии, в использовании детей, а ведь в этом отношении мы обязаны соблюдать сугубые меры предосторожности, пренебрежение которыми привело бы к потере концессии. Мы посвятим им целую специальную главу и ряд директив. Мы не имеем права подвергать сомнению авторитеты, внушать мысль о превосходстве, подталкивать к общению с незнакомцами, к тому, чтобы сесть в автомобиль к извращенцу, даже когда тот жестом приглашает в салон, оснащенный надувной подушкой, нам нельзя прибегать к непосредственному обращению, манить пресловутой низкой ценой, занижать возраст потребителя, требуемый при использовании товара, не сказать о батарейках, если они необходимы для запуска электроприбора, равно как и о красках (или переводных картинках), если на упаковке изображен раскрашенный продукт, а внутри мы не найдем ни красочки, ни кисточки. В своих сообщениях мы не имеем права прибегать к насилию — словом, мы не уйдем далеко от истины, если скажем, что несовершеннолетние окружены заботой лучше, чем в любом из исправительных учреждений.

Это в основном для них мы устраиваем конкурсы, призываем собирать крышки, а к компьютерам подключаем по желанию обучающие или энциклопедические программы. Нам это влетает в копеечку, потому что взрослые пользуются случаем, скупают крышки, подделывают их номера, и вместо одного главного приза мы вынуждены проплатить всю череду не предусмотренных в калькуляции призов, если не хотим нарваться на очередную судебную тяжбу.

Неправда, что мы рабски следуем моде. Мы ее пропагандируем, потому что всегда надо идти на шаг вперед, шаг, который порой трудно предвидеть из-за меандров и неожиданных поворотов. Иногда, признаюсь, мы ошибались, особенно в том, что касалось длины, определяемой, как правило, относительно коленей. Не сумели мы предвидеть и повального увлечения беретами, которые носили набекрень или надвигали на лоб, ставшими, как того желают историки национально-освободительных движений, ответом на фуражки с козырьком, предлагавшиеся государственным предприятием ламинированных изделий. До сих пор по этому вопросу историки неистово спорят. Лично я считаю, что никакие движения не являются национально-освободительными и что нет другой истории, кроме истории моды.

Не всегда вопрос решает козырек. Помню кепки, высокие каскетки а-ля де Голль, появившиеся по случаю визита президента Франции. Повальное увлечение длилось недолго, один, ну, может, два сезона, но шляпных дел мастера урвали свое, а молодежь почувствовала себя бунтовщиками, как дрейфусарды. Взять хотя бы брюки, сначала широкие, как матросские клеши, с мыслью о потопе, потом наоборот — узкие, как кальсоны, хоть и с отворотом. Материалы гладкие, в легкую полоску, со светлой ниткой, выныривающей через каждые два сантиметра, и мягкие, точно из плюша, сразу же протиравшиеся на сгибах и у карманов. Огромные клипсы, с полпепельницы, рубашки без хлопка, которые нельзя было гладить.

Во все сразу не оденешься, приходится выбирать. Вот мы и формируем выбор, определяем покрой, свободнее или теснее прикрывая тело. Мы защищаем от насмешек, а то как бы сейчас выглядел тип, шагающий по улице в кепке, если и голова уже не та и президент не тот.

Постоянно росло число клиентов, к которым мы должны были привлечь потребителей, так, чтобы гарантировать миру новые заказы. Воспитанный в эпоху очередей, я представляю себе эту эстафету как один бесконечный хвост. Бюро трещало по швам, я стал возвращаться все позже, все более усталый, и вскоре я перестал отличать луну от солнца, хром от фуксина, киан и другие цвета.

Я пытался найти выход, расширить бюро, думал разбить его на два афилированных агентства, делящиеся друг с другом портфелями заказов. Мы дали объявление о приеме новых сотрудников, причем дали самым маленьким из возможных форматов, чтобы заметили только посвященные. Отозвалось полтысячи, по большей части неучей, и в течение недели мы были вынуждены принимать папки с заявлениями и образчиками невежества. Молодежь думает только о карьере, и им кажется, что рынок — это борьба понарошку. Она хотела бы отделаться шуткой, еще более натянутой, чем тот словесный каламбур, которому уже никто не смеется. Сегодня каламбуры стали настоящим бедствием, лишь затрудняющим общение. Ни у кого не хватает смелости сказать правду прямо, без предварительной ее упаковки в иронию, правду очевидную, достающую до самого сердца. На лестнице дома, в котором мы занимаем последний этаж, образовался затор, вернулась эпоха очередей.

В итоге мы взяли на пробу четырех. Остались трое, и даже если поначалу они доставляли нам только хлопоты, перспективы все же были… Однако, к сожалению, возникли новые обстоятельства.

В это время мы вели несколько долгосрочных проектов, охватывающих разные направления. Материалы термоизоляционные, негорючие, биологически безопасные, не требующие консервации, с минимальным коэффициентом проводимости. Пралиновые конфеты в шоколаде, тающие во рту, что, впрочем, абсолютно не отличает их от конкурентов, у которых тоже тает и тоже с начинкой. Средства, убивающие мух, но безопасные для людей, такие, что комната за ночь вся зарастает растениями и ты просыпаешься в зарослях, здоровый, как Тарзан. Газированные напитки со вкусом настоящего апельсина, без консервантов, в бутылках, пакетах и банках, с купоном на скидку при покупке следующей партии. Общество взаимного страхования, где размер взноса меньше, так как акционеры контролируют друг друга, понижая тем самым возможные потери. Транспортеры-подъемники, сильные, как — и здесь мы не могли прийти к соглашению с клиентом — сильные, как слон или как мамонт. Турагентство, вывозящее туристов чартером в такие места, куда другим способом не попадешь. А также несколько других предложений в стадии продвинутого рассмотрения.

Помню, была пятница, и все складывалось к тому, что рабочей будет и суббота, плавно переходящая в воскресенье. Я оставался один, включил автоответчик, чтобы не отвлекаться на кого попало. Последний звонок того дня. Я услышал знакомый голос Кандидата, говорящего самостоятельно, не через пресс-секретаря, а как на митинге, от себя лично. Я поднял трубку, прервав его на полуслове: «Это я, если вам нужен лично я. Слушаю вас».

Честно говоря, я совершенно забыл о приближающихся выборах, которые доили доморощенные литераторы из самопальных агентств (типа «будешь выбирать, выбери наш продую»). В тот же самый вечер мы и встретились, разработали план на ближайшие недели — план, который должен был изменить ход истории.

Я чувствовал, что выполняю свою миссию, в резко сжатом виде передо мною предстали ее смысл и результат, точно в видении, пролетающем перед смертью, в котором все собирается в один пучок, прежде чем погаснет, бесповоротно, как магний. Но я жил, а не умирал. И теперь я мог собрать разбросанный по годам опыт. Отошла усталость, несмотря на многодневное отсутствие сна, я различал четче, чем когда бы то ни было, шрифты, цвета, полутона и мог на глазок делать то, что обычно требует многочисленных измерений. Потом, когда я засыпал под действием снотворного, меня будили острые реплики, бросаемые с трибуны в толпу и звучащие в ушах, как будильник. Я записывал их и кое-как опять засыпал.

Результаты опросов общественного мнения не оставляли нам ни малейшего шанса, и первым делом было перевернуть кривую, которую, согласно закону Уайта, труднее выровнять, чем потом постепенно поднимать, ибо продажи, когда они приобретают собственную динамику, становятся заразными, как эпидемия, и синергетический эффект не заставляет долго себя ждать. Легкое в теоретической модели, это уравнение на практике решается трудно.

Парадокс нашего положения состоял в том, что прошлое, которое по идее должно было окрылять нас, действовало нам во вред и от него надо было откреститься, но сделать это так, чтобы не задеть прежних союзников. За несколько минут я набросал покаянный текст, адресованный жертвам прежней системы, позже слово в слово произнесенный перед обеими палатами парламента. Историки могут сколько угодно заниматься его анализом, но ключ находится скорее в руках фонетиков, поскольку этот документ был лишь звукоиспусканием. Мы пошли по пути повышения тона; толпа, она ведь интонацию воспринимает.

Обелим прошлое — те, кто думает, что у них получится насмеяться над моим слоганом с помощью анноминации, грубо ошибаются. Пусть наш исходный пункт был негативным, зато на его реверсе мы смогли отчеканить свой предвыборный лозунг, не оставив оппонентам свободы маневра. Нашим союзникам мы дали слоган, а противникам, точно кляп в рот, воткнули этот антислоган, выбивая из их рук более опасные аргументы. Автор и того и другого — я.

Впрочем, не стоит переоценивать значения лозунгов, даже таких удачных, как наши. Решающую роль играет телевидение: если спросить живущих в деревне, за кого они будут голосовать, ответят, что за диктора, потому что он что-то там говорит. Это ничего, что диктор не выставляет свою кандидатуру. Чтобы победить, достаточно было бы устроиться в новостной программе в качестве рта, перемалывающего последние известия, или в прогнозе идущей с Азорских островов погоды. К сожалению, телевидение щедро к актерам, прозябающим в сериалах, а кандидатам на выборах время отпускается в аптечных дозах.

Поэтому по длительном размышлении мы обратились к эстрадным артистам, которые, впрочем, без царя в голове. Шаг, не лишенный риска, ибо душа художника поет, когда хочет, особенно после спиртного, без которого трудно обойтись. Мы выехали в турне по стране двумя автобусами: в одном — Кандидат со штабом, во втором — шансонье, музыканты и престидижитаторы. Тем временем в интересах момента я был вынужден оставить на своем письменном столе те самые термоизоляционные материалы, которые не горят, и другую текущую работу, распихав что можно по сотрудникам. В этот момент мы потеряли двух важных клиентов, но я уверен, что, когда утихнут скандалы и будет сведен баланс, они к нам вернутся.

Я открыл для себя новую страну, с трудноопределимой покупательной способностью, некую территорию, в данный момент заселенную электоратом, который, однако, со временем мы сумеем распихать по целевым группам. Мы ездили по городишкам, не брезгуя даже десятитысячниками. В воеводских городах ждало телевидение, а передвижная студия посылала концерты в эфир. В пожарных депо мы заливали жажду общения с народом. Мы открывали тминные амбулатории, обслуживали народные гулянья. Кандидат плясал, даже если едва держался на ногах. Избирателей переполнял энтузиазм, а наша кривая ползла вверх.

Ночами мы сидели над текстами очередных импровизаций, перемещая акценты, подстраиваясь под реакцию, с которой сталкивались по ходу дела. На сон оставалось всего несколько часов, в которые мне так и не удавалось заснуть, потому что бессонница любит собираться в кучу и возводить себя в степень. В такие моменты я выходил бродить по полю, как во времена моей молодости, с той лишь разницей, что чаще, чем черные дрозды, теперь попадались летучие мыши, гнездящиеся по сараям, безголосые и смело пролетавшие прямо над моей головой. Иногда на фоне неба пропечатывалась неясыть, за отсутствием совы являвшая собою мозг ночи. Светало, и дела продвигались еще на один день вперед.

Мы ожидали гнусных нападок со стороны наших противников. Кандидат оказывается засвеченным, как фотопленка, которую из темноты вытащили на свет. Все, что при других обстоятельствах является всего лишь пигментом, придающим ту или иную окраску образу, здесь становится угрозой, опасно проступая из-под камуфляжа. Не сданные вовремя экзамены, неоплаченные штрафы, полученные за парковку под запрещающим знаком, давние любовницы, на которых внезапно нахлынули прежние чувства в связи с воспоминаниями о много лет назад прерванной беременности, квартира, устроенная для сына без документов, подтверждающих оплату, налоговая декларация, в которой не хватает нескольких скрепок, отец, имеющий банковский счет за границей, поскольку ответственность распространяется также на родителей и дедушек, пробегая через поколения, так что в новом свете предстает даже убийство Авеля (Господи, не допусти какого-нибудь ответвления в сторону ашкенази!), — словом, жизнь во всех ее проявлениях представляет смертельную угрозу для Кандидата.

Я советовал ничего насильно не затушевывать, потому что даже компьютерная обработка картинки имеет свою пропускную способность; можно изменить детали, но никто не покусится на целое и не станет из коня делать альбатроса, если не захочет ставить себя под удар гибрида. В этом единственном пункте меня не послушались, и урон, нанесенный аферой вокруг фонда прежней молодежной организации, чуть было не ударил по избирательной урне. Надо было сразу признаться. Во-первых, эти люди сегодня взрослые (да и тогда они уже были таковыми) и составляют ядро аппарата. Нельзя откалываться от ядра. Во-вторых, тогда все финансировали по единой схеме: спорт, шахты, дефицит в торговле с соседями, реконструкцию памятников архитектуры, детские сады, рыбное хозяйство и строительство, оборону и транспорт — потому что одна была касса и один главбух. Открещиваясь от этих денег, мы дали оппонентам в руки оружие, которым они могли бы разнести нас в пух и прах, тем более что мы уже успели отколоться от ядра. Нам нечего стыдиться, и, по сути, эти инвестиции, пусть даже не совсем прибыльные, были лишь трамплином для новой системы, чего не понимают те, кто обвиняет нас в том, что мы плелись в хвосте.

К счастью, выяснилась правда об избирательных фондах противной стороны — кто хочет, пусть верит в случайность. Превратившиеся в бухгалтерские отчеты, газеты жонглировали цифрами, дополнительно выросшими благодаря пересчетам туда и обратно, на новые деньги, потому что деноминация затронула не только язык ценностей, таких, как солидарность и верность, но также и финансы. Наши кривые выровнялись.

Все решали теледебаты. Не хотел бы присваивать себе не своих заслуг, а потому должен честно сказать, что колоссально помогли нам наши конкуренты. Контркандидат пришел одетый в пиджак в мелкую клетку, дававший блики на экране, чего не выдержит никакой кинескоп. Он выглядел плохо выспавшимся. Кашлял. Перебивал нас. Мы, собственно говоря, могли даже не отвечать, лишь присутствовать, излучая ультрамарин.

По мониторам я следил за своим произведением, которое, как всем казалось, идет вживую, а по сути, оно было доведенно до совершенства не хуже любой коммерческой рекламы. Я смотрел на роговую оправу очков, выбранную среди сотен образцов и проверенную на презентационной репетиции, на усы, которые я велел ему подстричь так, чтобы производили впечатление ухоженности, на не лишенную ребяческого очарования маленькую расщелинку между зубами, отрегулированную до микрона, на рот, в котором растаял бы не только шоколад, но и горькие пилюли.

Результаты известны всем: одиннадцать миллионов семьсот тысяч пятьсот семьдесят два голоса, не считая испорченных бюллетеней, из которых большинство было отдано за нас.

Сколько составило бы содержание (меня иногда занимают такие калькуляции) этой группы в пересчете на год? Пара тысяч километров, выложенных шоколадной плиткой, годы телефонных переговоров, море разливанное напитков, перехлестывающее через дамбу бумажных салфеток.

Я отверг все предложения, безоговорочно, хотя признаюсь, что какое-то время примеривался к портфелю министра кинематографии или связи. Сплетни о том, что меня отодвинули, просто смешны. Нельзя отодвинуть того, кто и так держит дистанцию.

Я вернулся в контору. У нас новые клиенты, из производителей синтетических материалов и по банковскому делу.

Работаю, обучаю молодежь. Лучше, чем когда бы то ни было, знаю механизмы, но стараюсь также замечать загадочный узор прожилок на листьях вяза. Все чаще хожу пешком, как доктор прописал. Слежу за курсами валют и начал наблюдать за поведением птиц над водой. Стартую ли еще когда? Не знаю, после выборов начинается работа избранного органа, так что пока будем следить за ней.

Никогда ничего не объясняю, оставляя все фантазии прохожих. Коллеги, занимающие места по соседству, расписывают на картонках леденящие кровь истории. Я не сумел бы соврать, не хочется выдавать себя за больного СПИДом. Я не погорелец, потерявший все. Я не лишен средств, совсем напротив — располагаю излишками. Я не голоден, ну разве чего-нибудь вкусненького. И не собираю деньги на билет к семье, многодетной, оставшейся без крыши над головой. Я не безработный (ведь то, чем я занимаюсь, — работа) и не знаю, имею ли я права на вспомоществование, во всяком случае мне никогда в голову не пришло бы домогаться его.

К тому же я не занимаюсь другими делами. Не играю ни на скрипке, ни на органчике. Не глотаю огонь. Не молюсь, шелестя сухими губами. Не торгую щетками из конского волоса, которые производит кооператив инвалидов, а также — талонами на трамвай, теми, что типография допечатывает на свой страх и риск сверх легальной серии. Не устраиваю я и представлений пантомимы, передразнивая прохожих до тех пор, пока они не исчезнут из виду или не остановятся.

Вы также не увидите меня у ларька с пивом, стоящим в окружении друзей-приятелей, сдувающих пену с кружки и живо перескакивающих с темы на тему в разговоре, не лишенном сальностей, но тем не менее задушевном. Никогда не случалось мне облевывать вытрезвитель, полицейские картотеки хранят молчание относительно меня, а если кто и видит во мне доверителя, то только в делах духовных.

Однако час проходит, и я перемещаю часть денег — первый транш — из шапки в карман с целью обеспечить плавное прохождение финансового потока. Движение становится более интенсивным, и кающиеся чуть ли не в очередь выстраиваются. — Дай вам Боже, — выставляю я по необходимости упрощенный счет без поименной раскладки, коллективный, не влияющий на величину налоговых выплат моих благодетелей.

Мимо меня проходит экскурсия из провинции, гид встает на перекрестке, окруженный гирляндой туристов, на минуту преобразуя ее в венок. Как военачальник, руководящий сначала наступлением, а потом эвакуацией, он показывает рукой Старе Място и Нове Място, с чудом уцелевшим костелом Бонифратров. Излучину и с юга замыкающий перспективу Острув. Я не бросаюсь в вихрь борьбы с опровержениями, всегда занимаю одну и ту же позицию, ни дать ни взять — экстерриториальный консул. Вскоре появится экскурсия иностранцев и компас начнет колебаться в переводе, роза ветров поднимает их шапки козырьками вверх, как паруса. Моя же останется недвижной, равнодушной к ветру и к компасу. Готовой к приему валюты, сотен лир и одного фунта, которыми меня засыплют, приняв за живой памятник. Порой мне приходится инкассировать ошибки, но и в Риме они тоже случаются даже у Св. Петра, где исповедальни обозначены теми языками, на которых принимают исповедь, так что шансы на отпущение грехов есть у грешника и полиглота.

Но как перевести хотя бы главные грехи, тщеславие и жадность, неумеренность в еде, когда известно, что оному хватает холодной закуски, а другому подавай все меню деликатесов местной кухни. А зависть? «Не позавидуешь ему», — часто слышу о себе. Я им тоже не завидую. И что, значит, мы избавились от зависти?

Нет, даже при статистически возможных погрешностях и колебаниях курсов моя шапка надежнее исповедальни.

И петь не буду. Пусть просят. Пусть топают, даже если они встали с мест и устроили мне овацию, не буду выходить на бис, пусть садятся. После последней, да, последней книги мера была перебрана, чаша переполнилась. Сначала годы я над ней работал, а потом еще месяцы провел над корректурой, оттиски, нечеткие и слишком плотно заполненные буквами, лезли мне в глаза, и даже на краткое время я не мог заснуть, всякий раз пробуждаемый тупым ударом нисходящей интонации, как стуком оконной ставни, хлопающей на ветру, предвестнике бури.

Не скажу, были и рецензии. Рецензенты, эти вши на воротнике, ценят мой талант. Вши ценят воротник, а тля положительно высказывается о цветках, в духе симбиоза. Сначала центральные СМИ поместили заметки в рубрике присланных новостей. Количество страниц, издательство, цена, даже в старой валюте, незавышенная. «Газета» выбрала меня человеком недели. Что происходит с людьми недели, когда проходит неделя? Пропадают? «Известный писатель опубликовал свой opus magnum», — написал «Пшегленд», недоучки, не знающие грамматического рода. Известный, кому, чем? Своей неизвестностью невеждам. Потом начались выпады критики, также знающей свое дело. Подныривание, слияние с течениями. Оскорбительные сравнения, которых я вовсе не заслуживал. Остроты, колкости по полной программе, познавательные метафоры, тяжелые, от которых носитель прогибается, как мул под ношей. Когда мой кот слышит слово «глобализация», он сворачивается в клубок, эдаким шаром-глобусом.

Под конец достали меня литературоведы, те, что ведают литеру, букву. Преклоняющиеся перед теориями, хранители культурной памяти, системы битов, а в частной жизни, сказал бы, разбитные, не помнящие, куда положили штопор, не исключено, что выбросили его вместе с пробкой.

Пребывая в ожидании, я изучал таблицу валютных курсов, все казались мне невыгодными. Пересчетчик фунтов и марок, мало того что несовершенный, все время увеличивал разрыв между курсом покупки и продажи, а в конце операцию венчали комиссионные, обозначенные мелким шрифтом внизу у окошка, так что их величина совершенно пропадала за вываленной на стойку перед стеклом кучей брошюр, призывавших пользоваться платежными карточками, более удобными, снимающими головную боль пересчетов. Маленькие флажки денежных народов, представленные на таблице рядом с символом валюты, поражали если не ересью, то бунтарством: где-то не хватало звезды, где-то крест расслаивался, а из нашей валюты флажок и вовсе пропал: весь синий, он как будто призывал вступить на путь валютного объединения. Я стал считать, сколько раз надо обменять имеющиеся у меня деньги, чтобы совсем их лишиться. Ход мысли был верен. Если всегда что-то теряешь при обмене, то когда-нибудь ничего не останется.

Уставший и обнищавший, сел я на лавку у стены. Передо мною был большой телевизор, подвешенный на специальных кронштейнах. Двигался фиолетовый рот исполнительницы, но голос был отключен. Я не знал, на каком языке она поет, не знал мелодии аккордов, не мог присоединиться даже к припеву. Впрочем, все было шиворот-навыворот, автомобили шли задним ходом, дым засасывался обратно. Яблоки залетали на ветки, прах сбивался в глыбы. Певичка открывала рот и все время двигалась назад, а значит, чтобы не спутаться, она должна была петь палиндром. Сейчас поперхнется — пронеслось у меня в голове, — посмотрим, как она проглотит восклицательный знак!

— Вы… — в этот момент я услышал безошибочно произнесенную свою фамилию.

Ужасные пробки. Проехать, причем с большим трудом, могут только мотоциклисты. Даже министр, который должен был улететь сегодня днем, был вынужден вернуться на метро и на вертолете добраться до аэропорта. Столкновение на рондо Родла отрезало все дороги, и можно было выбраться только против течения, въехав на виадук в сторону Куявской, на которой вот уже год ведутся работы, просто скандал, там с риском для жизни проехать по газону, разделяющему две полосы (я уж не помню точно, сказала она полосы или черты), — потом, делая крюк в восемь километров, заехать с юга на стоянку для служебного транспорта, потому что на общей никогда не бывает места, или так парковать, что тротуар будет перегорожен, но тогда колеса обуют в блокираторы, так что уж лучше рискнуть штрафом, очень даже реальным, если не поспешим.

Счастливый, слушал я и понимал каждое слово. Удивлялся обилию глагольных оборотов, современных, наполняющих так трудным для выражения в других языках ощущением сопричастности, доверительности.

По радио сказали, что столкновение было устроено террористами, но тут же опровергли. Видно, кто-то принял грохот одновременно открывшихся по крайней мере двадцати подушек безопасности за выстрелы. Покушение было вчера, но неудачное, пуля прошла в двух сантиметрах от цели, а неслучившийся взрыв обогатил лишь архив осечек. Террористов не ловят, их даже не ищут, потому что известно, что вскоре сами взорвутся в соответствии с цепной реакцией, хотя звенья цепи иногда разделены друг от друга целой неделей без единого выстрела.

Пробки превратились в новую форму столичной жизни, известно, что многие из них спровоцированы деятельностью торговцев вразнос, объединенных в двух гильдиях: на восточном направлении от моста до Центрального Вокзала и на южном, до разворота, оба центральных рынка, существовавшие раньше на площади и на стадионе, растянулись теперь на целые километры вдоль магистралей и проспектов. Чем торгуют? Всем, даже дают в кредит, уверенные в том, что автомобиль не заяц и вскоре снова окажется в пробке, а здесь уж как в банке. Началось с мелочи — жвачки, газет, ароматических елочек, качающихся под зеркальцем, в которое видна нескончаемая вереница машин, скребков, на которые руки так и чешутся, чем-то как раз занятые, не обошлось и без нищих, которые не хуже автоматов поглощали мелочь, хранимую в кошельках на парковку. Потом в ход пошла гастрономия, сначала робко — чипсы, мороженое, хот-доги, потом все более изысканно — заказ по меню, на скатерти, постеленной на маленьких столиках со специальной защелкой, закрепляемой на руле, с французскими названиями poche, mis en bouteille, так что более предусмотрительные договариваются на обед в пробке, уверенные, что найдется столик и что никто не будет торопить с едой.

Был ли я голоден?

— Нет, в самолете кормили.

— Как поездка?

— Не знаю, наверное, хорошо, доедем — увидим. — Мы подъезжали к гостинице, которая приветственно мигала стрелкой, каждый раз попадавшей в одно и то же место над дверью.

Еще что-нибудь, о чем-нибудь забыла? Все остальное я найду в конверте, который ждет меня в рисепшн.

— Спасибо, — поблагодарил я.

В гостиничном номере — полный порядок. Постель стоит посредине (понятно, ибо здесь главное — она), застланная тяжелой пикейной фелонью, которой хватило бы на два одеяла. Письменный стол под зеркалом, узкий, пластиковый письмовник (так, что ли, называют подклеенные губкой папки с медными уголками, между которыми хранят бумагу для писем?), четыре пустых ящика, в пятом Библия с закладкой на Иеремии, телевизор, на сей раз стоящий на одной ноге, а на стене — картинка с пейзажем, которым при желании можно порадовать взор. Поставил я чемодан на мебель без названия — то ли полку, то ли стул, то ли шкафчик, — служащую в качестве стояка для чемоданов. Принял душ, холодный или кипяток, не знающий промежуточных состояний. Вытерся новым полотенцем, непромокаемым. Теперь, подумал я, спущусь послушать, что на сон грядущий говорят собеседники, все мои.

Они сидели или стояли у свернутой в подкову барной стойки. Я взял двойную со льдом, навострил уши, но до меня долетали только фрагменты, концовки богатой флексии, иногда — более громко произнесенные фразы, на основе которых невозможно было реконструировать всю сложную сеть. Кто-то что-то потерял, у кого-то что-то украли, кто-то клал с прибором на какие-то дела, кто-то опоздал, потому что застрял в пробке, а когда в конце концов добрался до пункта назначения, то все уже, заметьте, кончилось.

Я замечал, мое внимание было обострено. Все обращались ко мне, оригиналы, требовавшие перевода. Бармен спрашивал, подать ли еще что. Да, повторить то же самое, я ощущал легкий шум, как будто включен магнитофон (запись, не воспроизведение). Девушка в рисепшн улыбалась из-за стойки, я послал ей эквивалент улыбки, точный, без риска, что улыбка перейдет в гримасу. Опоздавшие путники втаскивали чемоданы и, неуверенно пошарив взглядом по холлу, вперивали взгляд в обманчивый узорчик мрамора под ногой, запутанный и, как водоросли, скользкий.

Наконец один из них вышел проверить, не погасла ли стрелка и действительно ли она их привела куда надо. Какая-то проститутка хотела составить мне компанию. «Пожалуйста, напишите здесь, — подсовывала мне обрывок газеты, — в каком вы номере». Я взял у нее из рук газету и прочитал призыв районного суда внести платежи за недвижимость, которая, если таковые не поступят, будет приобретена на правах собственности после истечения срока. Я мог также купить на аукционной распродаже имущества должника телегу при условии уплаты залога в срок, который близился. Какой-то кооператив призывал меня продать свои акции. Я не мог их продать, не мог сойтись с одной-единственной проституткой в той ситуации, когда я участвовал во всем, поглощал действительность всеми фибрами, каждой клеточкой, впитывал целое, в том числе очередную двойную порцию виски, наливаемую барменом, который понимал, что я — представитель всех и что никто не может требовать от меня эксклюзивных отношений, не может ограничивать меня парой контактов, поскольку ставка выше, ставка — весь список, а не отдельные, одиночные контакты, рассеянные, как остатки недобитого войска.

Утром я проснулся с болью в обоих полушариях. Принял радикальный душ, попеременно — горячий и холодный, надел чистую выглаженную рубашку, нашел ее в пластиковой сумке за дверью, включил радио, певичка без перерыва пела один и тот же палиндром, улью-лю-лью-улью, колыбельная для пчел. Я заметил мигающую лампочку, предупреждавшую, что для меня оставлено сообщение. Я позвонил в рисепшн. Да, сказал я, понимаю — и спустился на завтрак.

Мне вспомнились одинокие завтраки дома. Горький кофе, горький грейпфрутовый сок, горькие пригоревшие гренки под соленым маслом, радио без колыбельных, зато с точным прогнозом для всей береговой линии, волнение моря — четыре балла, состояние залива — лед, до марта, так что можно по нему ездить на автомобиле, если и он не замерз. Из-под двери я брал газету, еще пахнущую типографской краской и уже для меня неактуальную. Никто не призывал меня к торгам, выплате залога, никакие сроки меня не гнали, а акции, которые занимали несколько последних страниц, были такие неподвижные, как будто их охватил паралич. Пусть — думал я — упадут, пусть произойдет крах, пусть будет колебание цен. Я читал, но без сожаления мог оторваться, прекратить чтение в любой момент. Я сидел за столом на кухне, и ничто меня не тревожило. Даже результаты числовых игр казались такими очевидными, что я мог бы их с легкостью предсказать на несколько недель вперед. Я ничего бы на этом не выиграл, ничего бы не случилось. Состояние залива — лед, и вместе с ним — гипотермия.

Я спустился в ресторан. «Сто семнадцать», — назвал я номер моих апартаментов, я снова был частью сообщества, метрдотель раскинул руки, словно хотел меня обнять, приглашая к столу. Из того же самого кофейника лился кофе. Я отрезал паштет от бруса, в котором в единую массу слились печенки. Даже горячие булочки, поданные на подносе, соединены боками — как будто тесто росло без границ — и теперь надо было их отламывать как хлеб святого причастия. Я сидел в углу зала, и снова передо мной была полнота жизни, плевать на нападки пуриста, который утверждает, что из угла полноты жизни не увидишь, поскольку она сферична, а сидящий в углу в лучшем случае может иметь перед собой лишь половинчатость. Однако она была целой, полной, совершенной, как шаровая молния, а моя роль сводилась лишь к тому, чтобы плотно ее прикрывать, наподобие дверок амбара. Завтрак лежал передо мной на тарелке нетронутым, я не мог ничего проглотить без риска, что лопну.

До начала совещания оставалось два часа. Я знал, что на конференцию приедет мой оппонент, об этом было полученное утром сообщение. Я решил пойти пешком, окружным путем, через боковые, менее многолюдные улицы и парк, теперь наверняка пустой, с листьями, как обычно не убиравшимися уже пару сезонов, в последнее лето видел их еще все на своем месте, на дереве. Прогулка позволит успокоить страсти и навести в голове порядок с аргументацией, на всякий случай зафиксированной также на листках, которые я держал в кармане свернутыми в трубочку. Потом (я точно разработал маршут, чтобы не заблудиться, не уйти в сторону) — сверну на откос и оттуда до университета со стороны, противоположной парадному входу, буду минимум за полчаса перед началом, не спеша, не потея, не с высунутым языком, без одышки, столь гибельной для дикции.

Чего касалась полемика? Фундаментальных вещей, потому что о пустяках не стоит спорить. Я с презрением отношусь к критике переводов, в которой критик-полиглот приводит список ошибок и отступлений, достойный называться разве что списком опечаток, и не стоящий полемики. В конце концов, каждый где-нибудь да сделает ляп, для чего, собственно, и нужен редактор, институт, к сожалению, сегодня почти вымерший, так что редактор даже не станет лезть с исправлениями в этих случаях, подчеркивать, иронизировать, тогда, может быть, мы все-таки решим — или-или: вымерший или живой еще? Что же касается моего оппонента, то он считал за ошибку перевод как таковой, перевод вообще, считал его чем-то противоестественным для литературы. Идея абсурдная, любому ясно. Достаточно зайти в первый попавшийся книжный магазин, чтобы убедиться, что переводы превалируют, оригиналы не составляют даже половины их количества. «Литература, — аргументировал он, сохраняя видимость логики, — это то, что было сказано так-а-не-иначе, именно поэтому так-а-не-иначе стало литературой. Стихотворение — конечная инстанция, и мы уже ничего не можем изменить в нем. Стихотворение является собой, только стихотворением. Только собой и только у себя, — помню, как повторял он эти заклинания с пылом пророка. — В переложении стихотворение перестает быть стихотворением, цитированное даже с лучшими намерениями, оно будет всего лишь цитатой, вставленной в некролог умершего поэта. Да и это лишнее, ибо сама цитата — не что иное, как некролог. Цитата неизбежно является некрологом, а что же тогда говорить о переводе? Перевод — это отступление, которое вытесняет литературу, стаскивает ее до уровня варианта, убийственного произвола, достаточно взять в руки два конкурирующих перевода одного текста. Там нет ничего обязательного, стабильного, там все произвольно, все допустимо выразить и по-другому. Перевод — казалось бы, решение загадки, но всегда неверное решение, рассказывание анекдотов с конца, на полном серьезе, перелицовка с выворачиванием наизнанку подкладки. Писать стоит, — мой оппонент был, само собой, писателем, считал себя таковым, в полном смысле непереводимым, — писать стоит только тогда, когда не знаешь, когда не понимаешь. Незнание, — обобщал он, драматизируя, — это условие такого писательского труда, который только и достоин этого имени. Писатель не обязан понимать. — А переводчик? — Переводчик, который не понимает, — сам на себя пародия, пародия на переводчика, так же как, если к вопросу подойти шире, перевод — это пародия на литературу».

Занятый реконструкцией наивных аргументов моего оппонента (по сути, самоубийственных, убивающих также понятие читателя, для которого не было уже места, потому что любое чтение — это перевод и цитата, так же как и каждый перевод — лучшее из возможных — чтение), я не заметил, как прошел уже приличное расстояние по городу. Я ничего не видел, шел, как конь в шахте, хотел вернуться, как мы это делаем с книгой, которую бессознательно листаем, вроде как читая, пока вдруг не очнемся и не сообразим, что мыслями мы совершенно где-то в другом месте и что сюжет разворачивается где-то там вдалеке без нашего участия. Тогда мы быстро листаем страницы обратно, и хорошо, если нам удастся снова выйти на ту развилку, где мы сбились с пути.

Я хотел вернуться и еще раз шаг за шагом пройти путь от гостиницы. Подробно рассмотреть то, что, смазанное и нечеткое, едва мелькнуло. Одна поперечная улица, потом еще одна, я пытался воссоздать образ. Пятно пока закрытого цветочного магазина с чем-то синим посредине, что равным образом прекрасно могло быть и васильком, и астрой, и ленточкой, завязанной на чем-то неизвестном. Лицо женщины, стоявшей напротив, на переходе у светофора и поправлявшей волосы, а толку-то, я все равно не видел ни ее губ, абсолютно невыразительных, ни цвета глаз, безразлично, за очками они или за контактными линзами, ни тем более морщин, этих самых интересных штрихов, без которых не может быть разговора о чертах лица, в данном случае практически прозрачного, белого, как у манекена в модном магазине, с едва, двумя точками, намеченным носом, со щеками, потерявшими веснушки и контур, с макияжем, который ничего не подчеркивал, ибо все затушевывал. Мне хотелось вспомнить других прохожих, и я чувствовал себя бессильным, вроде хиромантки, вынужденной сказать что-нибудь по натянутой на бубен коже.

А ведь я знаю, что переходил через улицы, пульсирующие жизнью. Где-то бежали в школу дети, и в ранцах гремели карандаши, инструменты знания. Где-то в маленькой палатке скворчал жир под мясом, которое продавец в помятом халате поворачивал быстрым движением, а потом тряс бутылкой с кетчупом и напоминал кого-то другого, энергично дергающего за веревки. Колокола звонили в каком-то из костелов, а я мало того что не знал в каком, я вообще не слышал, что звонят. Потревоженные на колокольне голуби, шумно шелестя крыльями, срывались в полет, кроме одного, оглохшего, он лишь клонил головку, не в силах надивиться. Нежно обнимались женихи с невестами, металлическую пуговицу на манжете его куртки тихо обвивали ее волосы, через мгновение резкое движение предостережет: развод не бывает без боли. Кто-то опаздывал, кто-то ждал, кто-то на костылях ковылял по ступеням и ругался на чем свет стоит. Ну и на чем же он стоял? Я не чувствовал его под собою, я ничего не видел.

Что произошло с завтраком, хлебом своим как бы причащавшим к общему делу? Хватило нескольких бессодержательных концепций, чтобы меня от него отлучить. Прервались узы общения — мой оппонент взял верх. Как можно заниматься переводом, если ты не понимаешь оригинала? Если ты не убежден. Куда девалось чувство сытости? Куда может деваться совершенство? Меня охватило ощущение опасности, беспокойство. Я был голоден, так ничего и не поев на завтрак. С каждым шагом во мне росло ощущение пустоты, как будто что-то потерял, как будто от меня что-то оторвалось. Я даже захромал — костыля мне только не хватало. «Если бы не то обстоятельство, что я нахожусь в совершенно другом районе, неподалеку от университета, — сказал я себе, — то подумал бы, что иду по улице Жвирки». С односторонним движением, тупиковой Жвирки, осиротевшей Жвирки, Жвирки без Вигуры.

Я прибавил шагу, сосредоточился и начал всматриваться так пристально, с таким напряженным вниманием, будто объект моих наблюдений лежит на стекле под микроскопом. Я находился на боковых улицах за границами того, что считается центром. Исчезли магазины, и цветочные и всякие другие, газетные киоски и палатки с жареным мясом, голуби и те реже опускались сюда, даже им нечего было здесь делать. Я шел вдоль старых домов, покрытых заплатками штукатурки. Рядом с дверями, некогда богато украшенными резьбой с растительными мотивами, запертыми, но чаще забитыми фанерой, плоской, без орнаментов, если не считать следов от пинков, виднелись домофоны, ряды металлических кнопок, спрятанные под пластиковым козырьком, чтобы дождь не вызвал жильцов из дома в такую погоду, когда и собаку не выгонишь. (Собаки тем временем обосновались на месте, оставшемся после газона и обозначенном растоптанной табличкой, осторожно обнюхивали друг друга, крутились, одна явно стремилась к совокуплению, вызывавшему в другой отвращение, вот почему она скалилась и рычала.)

Где я находился? По идее, должен был дойти до парка. Взглянул на часы, вижу — стоят. На мгновение и я остановился, приложил ухо к циферблату. Не тикало. Постучал пальцем, секундная стрелка двинулась, но через пять секунд снова остановилась. На улице не было никого, у кого можно было бы спросить который час. Я подбежал к первой подворотне. Сначала я зачем-то стал искать фамилию, как будто, во-первых, знал часовщика, во-вторых, знал, что он именно здесь живет, в-третьих, что в рабочее время находится дома. Не иначе должно было иметь место исключительное стечение обстоятельств. В конце концов я нажал кнопку возле фамилии Кобздей (привожу ее здесь в несколько измененном звучании). «Извините, — сказал я, — за беспокойство, не подскажете, который час». — «Я те бля дам час», — рявкнул разбитый домофон. А стало быть, не только я, неожиданно лишенный меры, недобрым словом поминал время. Когда я отходил, что-то плеснуло на тротуар, обрызгав мне брюки, не страшно, всего-то на одной штанине несколько капель, высохнет, не останется следа.

Из-за угла вышла девчушка и, подпрыгивая, направилась прямо ко мне. На момент я испугался, что она приняла меня за кого-то другого, соседа или дядю, которого давно не видела, что бросится ко мне в объятья, прижмется и будет ждать ласки, на которую я не был горазд. Я предусмотрительно отошел в сторонку и, когда она приблизилась на полтора метра, спросил громко, но тактично:

— Не знаешь, детка, который может быть час?

— Точно не знаю, но, наверное, около десяти, — сказала она и побежала дальше, подпрыгивая теперь так, чтобы не наступать на стыки тротуара, у которого их было больше, чем планировалось изначально, потому что плиты во многих местах потрескались и раскрошились.

Наверное, около, десяти — три слова застучали у меня в голове. Спокойно! Даже если добавить четверть часа — я предпочитал иметь запас — оставалось полчаса до начала заседания и целый час до моего выступления, рассчитанного на двадцать минут (я не собирался вопреки существующим правилам растягивать его за выделенный мне лимит, когда все зевают и мечтают о кофе и сигаретах, и можно было бы сказать что-нибудь, поиздеваться, пройтись в чей-нибудь адрес, умножить исключающие друг друга примеры, взывающие к отмщению, а зал и так поддакнет, молча, ибо все мечтают только о кофе и писсуаре, и лежащих в нем намокших бычках, выкуренных каким-то другим счастливцем курильщиком). К этому следует добавить так называемую «академическую четверть часа», ничего не начнется до одиннадцати, не поэтому ли начало объявлено на без пятнадцати одиннадцать, чтобы потом демонстративно начать с пресловутой пунктуальностью? По-хорошему, я мог бы еще вернуться в гостиницу и принять душ — я чувствовал, что начинаю противно потеть, а дезодорант — смешиваться с одеколоном, к сожалению, другой марки, а если прибавить ходу (и я ощущал это все острее), то не хватит обоих вместе.

Я мог бы взять такси, попросить его подождать у гостиницы, а потом подъехать к Факультету с парадного входа, а не как я планировал с заднего, со стороны откоса. Я поогляделся по сторонам, ни намека на реальный транспорт. Автомашины стояли припаркованные в 3/4 на тротуаре, некоторые очень давно, о чем свидетельствовал слой пыли и экскрементов, значительно превышающий толщину кузовной жести. (Голуби постарались, значит, и сюда они добрались!) Некоторые стояли под чехлами, так что не узнаешь ни года выпуска, ни марки, разве что по колесам, если видны и с фирменным колпаком, хоть может случиться и такое, что и колпак будет неродной, ложный, специально поставленный для отвода глаз.

Сейчас я шел быстрым ровным шагом, будучи уверен, что вот-вот окажусь в парке, еще одну, самое большее две улицы пересечь. В городе, разделенном на кварталы с правильными углами, невозможно потеряться, даже если нет пронумерованных улиц и проспектов, создающих с ними алгоритм, а табличка с названием, которое я уже долгое время высматривал, или такая, что ее вообще нельзя прочесть — потому что краска слезла и на имя патрона улицы указывает только окончание родительного падежа, не исключено, что ошибочное, оказывающееся после детального анализа суффиксом — или вообще нет таблички и угол дома отмечен двумя продолговатыми заплатками, — чуть более темные следы, оставшиеся на месте снятых синих металлических табличек на серой отслаивающейся штукатурке, поджидают друг друга из-за угла с обеих его сторон на одинаковой высоте и охраняют свои владения, как сфинксы. Названия не столь важны, имена собственные, непереводимые и с трудом поддающиеся изменению по падежам — в просвете улицы я уже видел безлистные кроны, расходящиеся во всех направлениях, как на рисунке в блокноте, лежащем у телефона. В соответствии с планом я приближался к парку.

Вышло солнце, сначала робко, показалось в узкой щели между облаками, потом все смелее осветив противоположную сторону улицы, северную, а потому я, чтобы не оставаться в тени, перешел на другой тротуар, хотя всего-то оставалось пройти десяток-другой метров, после чего мы сразу попадаем в парк, на свободное пространство, разбавленное редкими деревьями и в это время года просвечиваемое насквозь. Там мы повернем на юг, под солнце и, слегка прищурив глаза, минуя ребятишек из детсада, которые всегда, сколько раз случалось мне там проходить, катаются на карусели и пищат вместе с видавшим виды кругом; минуя небольшой памятник — к стыду своему должен признаться, что так и не проверил, кому он был поставлен, впрочем, еще до войны, может даже до первой, довольно старый, чтобы сохраниться в целости, — оставляя по правой стороне беседку, где пьяницы устраивают вакханалии и где стекло, втоптанное в аллейки, хрустит под подошвой, прогулочным шагом доходим до университета, до первых строений, занятых администрацией, которая разрастается за счет студентов, отсылаемых в дальние районы города, чуть ли не в деревню, которую теперь называют кампусом, чтобы было чище и мудреней.

Когда я, скача между автомашинами, преодолел последнее препятствие, а точнее сказать — магистраль, в которую преобразилась некогда тихая, насколько помню, улица, я почувствовал себя покорителем. Я оказался у цели путешествия без посторонней помощи — без помощи Кобздея с третьего этажа или таксиста, слишком занятого, чтобы заехать за мной (а еще раньше я отверг предложение пани из союза, которая непременно хотела прислать за мной машину). Я стараюсь быть самостоятельным и не терять контакт с миром, особенно на закрытых заседаниях, когда нас отгораживают и мы крутимся по короткой орбите среди нескольких фамилий, уставившись в приколотую к лацкану навеску, которая велит владельцу подписать пиджак, несмотря на то, что портной раз уже подписал его.

Не расстроил моих планов и мой оппонент, хоть и пытался. Мне были смешны его аргументы, хоть и блестящие — блескучие, путались коллеги из Норвегии, калькируя родной оборот, — но такие мелкие, проникающие в суть дела не глубже, чем бутылочный осколок в газон, втоптанный пьяницами после очередного возлияния; пьяницы — я как раз подходил к ним. Но надо было слышать, как он их подавал! Как будто это были заклятья, слова молитвы, с жаром, способным распалить даже самых закоснелых скептиков. А ведь он сам был скептиком, хуже того — ликвидатором! Он был цензором, невеждой, из-за которого я столько потерял, и неважны тут голуби, спорхнувшие с башни костела, этих всегда предостаточно, хотя никогда не летают по точно тем же самым кругам, и неважны прохожие, по определению не в единственном числе, на которых я еще насмотрюсь, особенно на переходах, когда стоят, как на групповой фотографии, перед камерой, подвешенной на столбе, передающей картинку на центральный пульт, а там уж сумеют узнать пропавших, вперивших взгляд в асфальт и разыскиваемых, в задних рядах, инстинктивно поворачивающих головы, чтобы проверить, не отстал ли хвост. И неважен здесь и продавец гамбургеров, хотя я и чувствовал себя все более голодным и дал бы ему заработать, не важна красотка из магазина моды, они всегда похожи друг на друга, так что потерю можно восполнить, но — и здесь мы дошли до главного — целостность дала трещину, и теперь вся штука состояла в том, чтобы ее залатать.

Не слишком ли я — вдруг кольнуло меня — долго иду? Странное дело: я не встретил детей, а от карусели даже не осталось следа круга на песке, видать отнесли в ремонт, и правильно: чего ей писком вторить детворе. Кто там знает, может, уже и детский сад закрыли, детям приходится расплачиваться за издержки наших преобразований, вот и растут сами по себе, не успеешь оглянуться, как вырастут молодцами, либералами. Может, вместо карусели, управляемой из не подвластного их воле центра, им нужны качели, а банкротам — горка, чтобы по ней вниз, в песок? Но что хуже всего — памятник пропал, и я не мог простить себе, что так и не удосужился узнать, кому он был поставлен. Печальна судьба возведенной на пьедестал личности, наверняка не оцененной при жизни и через полвека после смерти все еще подверженной распаду, демонтажу. И нет чтобы торжественно среди толпы, в которой всегда найдутся скрытые сторонники, преданные, куда там, все по-тихому, бочком-бочком, может даже, и голубей-то не потревожили (которые сейчас, из-за отсутствия возвышения, пристроились на урне и разбрасывали вокруг спрятанные в ней сокровища), в лучшем случае — в присутствии детей, дошкольников, пьяниц… Да, пьяницы, знак провидения! Они уже маячили среди деревьев, вплотную подходящих к речному откосу, уже долетал гул голосов, синкопированный икотой, я был практически рядом, на правильном пути!

У меня от сердца отлегло, мне захотелось обнять их и, если бы они попросили мелочь, дал бы им, скажем, пятерку или две, а может даже, и банкноту. Снова вышло солнце, уже второй раз, ну, теперь-то, наконец, можно сориентироваться во времени. Что такое эйфория? Порыв воздуха, подскок на одной ноге? Глупенький припев, играемый на укулеле, палиндром, вырванный просто из груди и затыкающий, как глоток спиртного, крепче всех крепостей? Биение сердца, внезапный прилив жара, так что закипает дезодорант? Или, может, погоня за собственной тенью, под аккомпанемент барабанной дроби, среди воробьев, слетающих с тропинки и тоже чирикающих, — ходьба широким шагом, так чтобы не отрывать одной ноги от земли, а второй наступать где-то в районе головы?

Тени! Ей-богу, что-то здесь не сходится! Я замер на ходу и должен был подпереться рукой чтобы совсем не упасть. Тени падали в неправильную сторону. Я сворачивал на юг, подготовил глаза, ожидая блеска, зажмурился, как близорукий, который вышел без очков, и был готов к моментальному ослеплению, скачковой аккомодации, и, чтобы не уйти в сторону, точно запомнил, куда ведет аллейка: слегка поднимается влево, к откосу. Тем временем тень оказалась передо мною, а солнце, я обернулся еще раз, чтобы проверить, было у меня за спиной, точно над журавлем, устроившим свое гнездо на пока что невысоком небоскребе. Сомнений не было — я шел на север, в лучшем случае — на северо-запад. Я хотел проверить еще другие тени, более стабильные, отбрасываемые столбиками в поперечную полоску с цепями и бетонными фонарными столбами в продольную полоску, с клубком проводов, свисающих с открытых настежь монтажных ящиков (я убедился, что они не работали, а стало быть, не составляли конкуренции солнцу); для того чтобы исключить оптический обман, я поднял руку вверх, как будто просился вызвать меня отвечать, а дать однозначный ответ здесь было непросто — но в этот момент солнце снова ушло, и тень просочилась в и без того влажную землю.

Где я был? А где же мне было быть, если не в парке, о котором кроме естественно растущих деревьев свидетельствовали заборчики из железных прутьев, погнутых ногой человека? Куда вела поднимавшаяся и выгнутая влево аллейка, если не к откосу? Что пропало без следа, если не карусель и памятник? Я решил расспросить пьяниц. Они стояли неподалеку, на середине пригорка. Я подошел решительным шагом. Занятые рассматриванием откоса, они заметили меня, только когда я кашлянул, возможно, слишком громко, поскольку приветственное покашливание перешло в приступы кашля, только что перед отъездом вылеченного и самопроизвольно возобновляющегося в таких случаях. Я тоже только в тот момент понял, что их не двое, потому что кроме одного высокого и второго, поменьше ростом, — этих-то я видел издалека — был и третий, без роста, наискосок растянувшийся на земле.

— Простите, парк этот доходит до университета? — спросил я решительно, но любезно, возможно, с легким немецким акцентом, который порой возникает в аналогичных ситуациях, хотя в принципе я говорю без него, может, излишне с постпозитивным местоимением, которое не подходит коллоквиализмам, но наверняка не давая повода для реакции, цитирую:

— А на хрена тебе, парень, университет?

Это уж было слишком. На хрена мне университет? Мне университет? — тыкал я пальцем себя в грудь, в которой зрел взрыв. Это я, а не кто-то другой был ему нужен.

— Без меня, — прикрикнул я на пьяницу, — вы были бы провинцией! Никто бы вас не понял! Никто бы о вас не вспомнил, вы пропали бы без вести, неужели пример народов, у которых в типографии не хватает шрифта, ни о чем вам не говорит? История вас ничему не научила? Вы что же думаете, что мир будет вслушиваться в вашу пьяную дикцию, полную запинок и обезоруживающей (даже у меня были трудности с произнесением этого слова, я вынужден был сделать две попытки) — обезоруживающей икоты, бьющей где попало, способной разорвать дифтонг?

— Мужик, спокойно, — обратился ко мне тот, что был пониже, не прибегая к звательному падежу. — Ты лучше добавь пятерку, не хватает, — протянул он ко мне раскрытую ладонь, полную мелких монет, серебра и поменьше номиналом, меди.

Я не скуп, отнюдь, наше призвание предполагает щедрость. Сколько раз бываем мы вынуждены отвергнуть искушение, чтобы сказать нечто оригинальное, свое. Мы легко смогли бы сами заполнить книжные магазины и библиотеки. В конце концов, никто не написал такого количества романов, сколько существует переводов. Но автор — это как вид, находящийся под охраной, и вместо того, чтобы конкурировать с ним, мы размножаем его. Мы точь-в-точь племенная станция осеменения — а потому совершенно неуместным было сравнение (к которому прибег исландский прозаик) перевода с половым контактом в презервативе: «Вроде, — сказал он, — то же самое, а все-таки нечто иное». Мы — люди скромные, никто из нас не рвется в первые ряды, несмотря на то, что никто лучше нас не знает, как в него попасть, никто не проник так же глубоко в тайники произведения, не обнаружил его слабости, мы стараемся их исправлять, а значит — каждый последующий перевод может быть лучше, чем предыдущий и чем оригинал, бездвижный раз и навсегда, никто, никто… — повторял я это слово, потому что знаю, что для многих (мой оппонент здесь не был в одиночестве) — мы никто.

Я не скуп, разве не я собирался дать пятерку, даже две, причем не исключено, что одной банкнотой? Неужели я не добавил бы, если бы на самом деле не хватило? Я, о котором, когда говорит министр (как знать, может, именно в этот момент, открывая заседание), неизбежно звучат вроде дворянских титулов при фамилии утверждения о моих (цитирую) колоссальных достижениях (вариант: колоссальном вкладе), о (еще не конец цитаты) заботе по приумножению сокровищницы, о снискании благодарности, — и после всего этого я бы поскупился дать мелочь? Я, который дни и годы провел над чьей-то рукописью, стараясь дать ей новую жизнь, я, обогащавший метафоры, перекрещивавший их семантические поля, клонировавший рифмы в поэзии, безжалостно искоренявший их в прозе, и после всего этого я должен был пожалеть денег пьянчужкам? Я всегда творчески подходил к вопросу и охотно добавлю еще десятку.

Я уже полез за бумажником. Дам, подумал я, не обеднею. Так вот, только полез я за бумажником, как пришел в себя тот из троицы, что лежал наискосок на откосе, а поскольку был абсолютно не в курсе дела, он предложил ex abrupto с самого начала, чтобы Витольд или Виктор (— Витек, — обратился он к нему, употребив уменьшительную форму в звательном падеже) приложил меня, а не упрашивал.

— Охренел, что ль? — услышал я сказанное кем-то из них, но обращенное ко мне.

Я еще не охренел, во всяком случае не до такой степени, как они о том подумали! Вопреки всей моей жизненной практике, именно я сделал первый шаг, опередив их, — именно я приложил Виктора (а он-то думал, что я не знаю сленга!). Начиная, как и положено, ab ovo — я дал ему пенделя в пах. Витольд согнулся пополам, зашатался, споткнулся о ноги как раз встававшего третьего и упал, швырнув при этом вверх горсть мелочи, которая рассыпалась вокруг на манер фонтана, будто всем нам, в соответствии с поверьем, предстояло вернуться сюда с женами.

Третий оказался среднего роста, центральным звеном, соединявшим низкого с Витольдом. Едва успел я констатировать это, когда как раз этот самый низкий и никак не могший тягаться со мной ростом, впрочем стоявший выше на откосе (который — снова я забеспокоился — а не обычная ли это насыпь всего-навсего?), протаранил меня головой, средоточием мысли. В последнюю секунду я успел немного отклониться, голова прошла по касательной, и я почувствовал удар в ключицу и одновременно боль в носу и теплый насморк, который (я увидел это краем глаза, пока еще что-то видел) уже тек по моему подбородку.

Однако до того, как до меня дошел сладкий вкус крови, меня поразило нечто другое: изо рта стукнувшего меня головой, пахнуло вовсе не алкоголем, а чем-то незаконсервировавшимся, гнилостным. Меня обманули! Пьяницы вовсе не были выпивши, они были абсолютно трезвыми, да и кто их там знает, может, они вообще непьющие. В тот момент, когда я их разоблачил, середняк пошел в атаку сзади с какой-то деревяшкой, палкой или просто суком, упавшим с дерева, а не какой-нибудь бейсбольной битой, о которой я начитался в самолете. Бейсбольная бита короче, зауженная у ручки и прежде всего — круглая, гладкая, приятная на ощупь, а я почувствовал явную шероховатость на спине, некое трение, произведенное (как тут же выяснилось) корой.

Я смог бы удержаться на ногах, если бы не середняк, который теперь стоял ниже, в полушаге за моей спиной, — видя, что едва достает мне до плеч, добавил еще раз, теперь уже на уровне колен, подкосив меня так, что я оказался на четвереньках, будь здесь судья, он за такое назначил бы штрафной. Не запрошу пощады, не дождутся! — и я опять что-то вякнул по их адресу. Они продолжали фолить, пинали меня с двух сторон, и я уже не знал, какая нога кому принадлежит. При падении из кармана моего плаща выпали листки с тезисами моего выступления. Не люблю я занимать руки папками и все записываю на разрозненных листках, листовках, которые порой влияют на ход истории радикальней, чем целые тома. Вот эти-то листки и рассыпались по откосу.

— На помощь… — крикнул я, срываясь на корневой морфеме, потому что мне уже затыкали рот. Виктор с Витольдом прижимали меня коленями к земле, середняк собирал листки и подавал их лилипуту, а тот уже запихивал их мне в рот, глубоко в глотку запихивал мои собственные выводы. Как хорошо, что я ограничился в них текущей полемикой и не стал затрагивать сопряженные темы. А ведь совсем непросто подать проблему в сжатом виде, когда дело касается перевода, ибо, вопреки обобщениям моего оппонента, здесь нет никаких правил («Нет правил, но есть примеры», — слышались мне слова Жана Ле Ронда).

Они уходили. До меня донеслось: «…видел, как он уебывал…» — и смех.

Я выплевывал бумагу, листок за листком. В устах моих она была сладка, и становилась все слаще, но я знал, что горько станет от нее во чреве моем, прежде времени, ибо надлежит мне еще возвестить слово перед многими людьми, смотри: Апокалипсис 10:11.