Религиозная сайнс фэнтези для верующих и не очень верующих в XXI веке от нашей христианской эры. Православная фэнтези только для взрослых. Воинствующая религия против магии и колдовства в наше время. Шестикнижие инквизитора повествует о духовно-рыцарском ордене, противостоящем злонамеренной магии. Только для взрослых. А также для верующих и не очень верующих.
1.0 — создание FB2 (дядя_Андрей)
Моим благочестным читателям Евгению и Татьяне хорошего чтения на Рождество и в Светлое Воскресенье Христово
Если кому-нибудь когда-либо придет в голову, будто бы автор хоть как-то разделяет политические и религиозные воззрения своих персонажей, значит, кто-то из нас весьма и весьма заблуждается.
«Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего и не властей века сего преходящих, но проповедуем Премудрость Божию тайную, сокровенную, кою предназначил Бог прежде веков к славе нашей».
«Начинаем греческую басню. Внимай, читатель, будешь доволен».
Прелюбопытного субъекта Филипп Ирнеев невзначай приметил на платной автостоянке у Центрального Таракановского рынка. Уж больно лихо тот выбрался из приемистой светло-серой «хонды» одним плавным и упругим движением.
Затем, будто спохватившись или мысленно себя одернув, незнакомец ссутулился, опустил одно плечо и разболтанно зашаркал по направлению к торговым павильонам и ларькам столичной Таракановки. С виду 40-летний владелец «хонды» решительно не желал привлекать внимание ни к своей особе, ни к физической форме.
Мужик, мужчина, не товарищ и не господин; ничего выдающегося нет ни в лице, ни в фигуре. Заурядный обыватель и обитатель стольного града Дожинск, видимо, вздумал отовариться чем-то на рынке.
Ни богатый, ни бедный, а так вам — серединка на половинку. Темно-серые полушерстяные брюки, коричневатые мокасины из тонкой кожи на мягком ходу, короткие рукава бордовой рубашки с расстегнутым на две пуговицы по майскому времени воротом, плоский мобильник-раскладушка в кожаном чехле на поясе, уродская лох-барсетка в левой руке. Дерганная туда-сюда в отмашке правая рука, словно плохо привинченная деталь небрежно собранного механизма…
Филипп двигался следом за серо-бурым субъектом, ясно видел и прекрасно понимал: обыденная внешность и ничем не примечательная, подпрыгивающая, цепляющаяся за асфальт походка для странного незнакомца — хорошо наработанный камуфляж и отличное владение собственным телом, тренированным на запредельные нагрузки и экстремальные обстоятельства.
«Ага! Маскировочка…»
В школе выживания тренер-сэнсэй Кан Тендо не раз повторял Филиппу и другим ученикам: прежде всего обращайте внимание на скрытые контрасты и аномалии при оценке враждебной обстановки. Всякое несоответствие, нестыковка и противоречие обычному порядку вещей неизменно таят скрытую угрозу…
Неудивительно, если отменно подготовленный Фил Ирнеев сразу же насторожился, едва неприметный субъект покинул автомобиль в повышенной боевой готовности, за полсекунды профессионально оценил окружение с новой точки обзора. И нарочито расслабился, демонстрируя языком тела всем вокруг: я не я, и меня для вас нет.
Как бы уловив мысли Филиппа или ощутив за собой негласное слежение, объект его внимательного интереса, желающий сохранить инкогнито, растасовался, как плоская карта в колоде, незримо рассредоточился в группе из четырех девиц. Как потом ни старался Филипп, обстоятельно курсируя в торговых рядах, эзотерический незнакомец бесследно исчез в рыночной сутолоке. Хотя шел он всего лишь в полутора десятке шагов от любопытствующего наблюдателя.
«Крутой профи, из рака ноги!» — мысленно восхитился Ирнеев и сделал вывод: предмет его любознательности, должно быть, из какой-либо иностранной спецслужбы. За кордоном хватает грамотных спецов, умеющих наблюдать и уходить от наблюдения.
Тем они и отличны от отечественных правоохранителей в штатском, для опытного глаза выделяющихся в толпе как базарные воры-карманники. Тех вообще за версту видать. И те и другие на людях и при делах отмечаются повадкой бродячих котов. У местных уголовных сыщиков и воров одинаковый бездомно-кошачий вид: будто они что-то украли или же собираются умыкнуть.
Их нагло-виноватое поведение нисколько не способствует скрытности потаенного образа действий. Но тупое городское стадо, замкнуто погруженное в повседневную суету, не склонно замечать тех, кто его выслеживает и пасет.
Не приметен был для горожан, суетившихся на рынке, и Филипп Ирнеев, знавший куда и как неуловимо смотреть, когда никак нельзя натыкаться на уклончивые взгляды прохожих. Не держать зрачки в центре глазниц и прикрывать веки, если требуется быстро сканировать окружающую обстановку, чтобы не создавать впечатление челночно бегающих хитреньких глазок, ох неспроста кого-то выслеживающих.
Мимика, жесты, походка, мышцы спины и шеи ничего не должны говорить окружающим. Филипп — охотник, а не дичь. Людская стесненная толпа — его джунгли, укрытие и охотничьи угодья…
Просто так для тренировки наблюдательности и поддержания боевой формы следует иной раз быть начеку и настороже в тесных городских чащобах и трущобах. Даже если ты без всяких затей и заднеприводных мыслей закатился на Таракановку прикупить мыла, зубной пасты, заглянуть в несколько лавок, торгующих свежими дисками с играми и фильмами.
На Центральный рынок Фил Ирнеев заезжал по давней, с детства привитой родителями привычке. Мол, на Таракановке ширпотреб и провизия дешевле, чем в ближних магазинах.
«Ага, разбежались и размечтались!»
Существенной разницы в ценах Филипп не отмечал. Может, когда-то оно так и было в кооперативном владении, но теперь сие государственное унитарное предприятие нимало не блещет либеральными ценниками. Но привычный ход вещей нам порой дороже сожженного бензина и нервотряски в перегруженном и плотном трафике в центре города Дожинска.
То бишь столицы и метрополии синеокой Белороссии. Так и введем банальность и обыденность с абзаца…
Спустившись в заглубленную яму главного павильона рынка, наш главный герой незаметно глянул снизу вверх на сограждан и соотечественников, с превеликими осторожностями преодолевающих полутемную лестницу черного бокового входа. В мыслях саркастически усмехнувшись, он тут же вспомнил слова учителя:
«Верно говорил сэнсэй Кан. По тому, как человек поднимается и спускается по лестничным ступеням и пролетам, возможно судить о его физической подготовке и состоянии здоровья».
Судя по всему, с оздоровительным и спортивным образом жизни у посетителей Таракановского рынка дело обстоит неважно. Опасаться здесь некого и нечего…
Они — белороссы, мирное стадо, вышедшее на водопой и кормежку. Топчутся неуклюже, гадят мимо урны и под ноги бумажками, окурками, подсолнечной шелухой, пластмассовыми бутылками…
Еще хуже эти земляки, сходняки для Филиппа Ирнеева, смотрятся в городской технической оснастке, когда они с грехом пополам вылезают из автомобилей, сползают вниз по ступенькам автобусов и троллейбусов. Или же коленками вперед выбираются на землю из тамбуров пригородных электричек.
Иной до самого последнего мгновения цепко держится за вагонный поручень. Боясь его отпустить, он акробатически изгибается назад, едва-едва не падая навзничь и судорожно нащупывая ногой железные ступени.
Вон давеча рядом с парковкой молодая толстуха, лет эдак 25-ти, на верхней ступеньке трамвая раскорячилась. Словно тесто из дверного проема поперла. Спереди ее промежность вниз ползет, за пухлым лобком окладистая задница, за ними оставшиеся части тела вываливаются из одежды и трамвая.
В последнюю очередь от раскладной трамвайной створки отрывается ее рука, страдательно вывернутая кистью вверх. Так и запястье вывихнуть недолго…
Иногда Филиппу казалось: ровно бы большинство вокруг поголовно поражено привычными вывихами всех костей, мышечной дистрофией и моторной атаксией. А это последнее, по мнению его знакомой медички Маньки Казимирской, объявляется зловещим симптомом поражения сифилисом в поздней стадии.
Венерическими болезнями студент Ирнеев не страдал, на свою физическую форму и показатели здоровья самому себе не жаловался. Но на всякий медицинский случай в церкви регулярно возносил сокровенную хвалу Богу за отменное самочувствие. Ни к фарисеям, ни к мытарям, молящимся в одном и том же храме, он не примыкал.
На людях об этих задушевных далеко не евангельских молитвах он не распространялся, замкнуто предпочитая ничем не выделяться и не разниться с окружающими.
Хочешь стать незаметным и невидимым? Тогда будь как они, притворись хилым, непритязательным и мало приспособленным к возможным жизненным передрягам. И так сгодится. Без разницы, если социальное государство Ї это очень хорошо, и оно само собой благополучно и неуклонно идет к лучшему в этой лучшей из всех прочих Республике Белороссь?..
Присяжным оппозиционером и записным диссидентом Филипп не был, но полагал здоровую толику политического скепсиса и презрения к окружающей человеческой среде необходимым элементом душевного равновесия, отличным признаком боевой готовности тотчас и немедля дать отпор любым посягательствам общества и государства на его личную жизнь.
Сначала идет он сам, друзья-подруги, семья, симпатичные, интересующие его люди. А уж потом на последнем месте в его эгоцентрической табели о рангах располагались остальные ближние и дальние, кем можно без сожаления и без зазрения совести безразлично пожертвовать в силу необходимости.
Плевать на крупнорогатое и мелкотравчатое сборище иногда нужно, презирать его можно, но сильно отделяться от него и отличаться внешне нельзя. Стадо, стая, свора, косяк и прочее животное поголовье, больше по недоразумению желающее зваться людьми, разительных отличий от них тебе никогда не простят.
Чтобы в относительном благоденствии жить в Белороссии и в Дожинске, каждому следует благоразумно носить покровительственную окраску животного млекопитающего мира или мимикрировать в грязно-пятнистые камуфляжные тона насекомых. «И постоянно громко, во всеуслышание, принародно жаловаться на здоровье, а также на другие невзгоды, беды и горести…»
Фил Ирнеев не слишком лестно думал о демократическом или демографическом большинстве соотечественников и на круг мало сомневался:
«По-видимому, тут проявляется вездесущее суеверие у быдловатого народца белоросского. Плачь побольше, да погромче. Говорят, судьба и начальство ой как слезу любят».
Вот и здесь, сейчас на рынке вместо лекционной бодяги по лженаучной макроэкономике в прочтении расстриженной преподавательницы какого-то там коммунизма-социализма, дамы перезрелых лет, вместо дурацкого семинара по истории Великой Отечественной войны в толковании недозрелого пропрезидентского националиста — официально, вернее, документально студент Ирнеев находится на приеме у кардиолога.
— Знаете, что-то сердце опять пошаливает, ноет, покалывает…
Натурально, о шальной сумме предоплаты за врачебные услуги в деканате знать не полагалось.
Филипп с удовольствием заплатил бы за свободное посещение многих и многих вузовских занятий и дисциплин. Однако со многими печальными увы этакое чудодейство ему не по карману.
Положим, с прошлого года он начал вполне пристойно зарабатывать, но свобода, к нашему несчастью, не продается налево и направо. Да и стоит она невыразимо и невыносимо дорого.
Гораздо проще и дешевле единовременно купить свидетельство о законченном высшем белоросском образовании. Все равно ни в одной развитой стране мира с дипломом некоего педагогического университета — «во, где загнули туземцы!» — на хорошую работу не возьмут. Будь у тебя дипломные корки поддельные заочно или всамделишние очного обучения разному вздору под президентским патронажем, все едино — филькина грамота…
Рассуждая о досадном студенческом бытии, Филипп Ирнеев не забывал следить за трафиком, чутко исполнять правила дорожного движения. И зорко держать в боковом поле зрения окаянных пешеходов-самоубийц, без ремней и подушек безопасности так и норовящих посостязаться с автомобилистами в скорости передвижения, прочности корпуса, надежности тормозов и наличии здравого смысла.
Взбалмошная старуха на обочине ему не приглянулась метров за 300 до аварийной ситуации у трамвайной остановки. О потенциальной опасности ему налицо просигналили старухин красный платок и угрожающе сверкнувшие линзы массивных окуляров, едва ли способных справиться с патологической старческой близорукостью.
Ничуть не импонировал нашему герою и набравший перед ним запретную скорость ветеранский салатовый «москвич» с ручным управлением. Филипп даже уступил место в левом ряду наступавшему на запятки его вишневому «зубилу-восьмерке», белобрысому парню, рулившему на новеньком кургузом «пежо» цвета «кофе с молоком».
«Пускай себе гонится белобрысик за инвалидиком. Красная старуха-то на старте. Она не только трамвай поджидает. Хоть не с клюкой, зато в толстых очках…»
За рулем Филипп себя вел как в городской ходячей толчее, стараясь быть тихим и незаметным, не создавать помех любителям быстрой езды и агрессивной манеры вождения. Он благожелательно предоставлял другим водителям право самостоятельно въезжать в дорожные неприятности и автомобильные катастрофы. В то же время бдительности не терял, прозорливо ожидая от прочих участников уличного движения самых вздорных, несообразных действий и безрассудных поступков.
Так вам оно и вышло и на то пошло. Как всегда к худшему. Возможно, ненароком и случайно.
Когда «пежо» было дернулся на обгон инвалида, наперерез «москвичу» к остановке и трамвайным рельсам, разделяющим полосы движения, рванулась красноголовая смерть-старуха, издалека завидев спускавшийся с горки трамвай.
«Все-таки у старой грымзы дальнозоркость, видит, как через стереотрубу, аж номер трамвая разглядела», — посмотрев в зеркало заднего обзора, успел подосадовать Филипп на предыдущую неверную оценку возможного дорожного расклада.
Теперь же, правильно оценив центростремительность смертельно опасной старухи, он, слегка притормозив, принимает вправо, оставив водителю «пежо» место для маневра. Приближавшийся встречный трамвай, тоже начинает тормозить, но резко, с лязгом, скрежетом, с искрами, посыпавшимися сверху и снизу.
Как и предполагалось, лысый дед на «москвиче» с двумя маленькими внучками на заднем сиденье пустил рукоятку по расхлябанным тормозам, его заносит. Крутить руль на сторону заноса, то есть в бок красной карги он, понятное дело, психологически не может. Дедов драндулет в противоход запрыгал по рельсам. Машину его чуть развернуло и вынесло на встречную полосу, где она по касательной сталкивается с жемчужно-серой «хондой», пересекающей путь двухэтажному туристическому автобусу, нахально выскочившему из-за глухих ворот соседнего завода.
Водитель «хонды» из трех зол выбрал меньшее и хладнокровно таранит неприкаянный «москвич» взамен того, чтобы справа врезаться на тормозном пути в багажное отделение громадного автобуса. Или, ударив по тормозам, слева подставляться под наезжавший трамвай.
Потому оно и случилось — под колеса сверхсовременному двухъярусному чудищу угодила доисторическая самобеглая инвалидная коляска с тремя седоками…
Свою машину Филипп припарковал на безопасном противоположном тротуаре, между деревьев. Пускай говорят «зубило», но это свое, родное. Жалко, если попортят, помнут в кутерьме и суматохе.
Он мог бы без проблем покинуть место происшествия. Народу много, найдется, кому позвонить по аварийным телефонным номерам. Свидетелей под завязку.
И зловредительная старуха никуда не делась. Вон она, красноголовая, на того белобрысого из кофейного «пежо» хрипит, рычит.
Филипп снова ошибся насчет рыкающей бабы-яги. В разгар событий очкастая хрычовка почему-то врубила заднюю передачу и шмыгнула назад на тротуар. Видимо, белобрысый в зеленых шортах ее так-таки зацепил. Отвратная карга Филиппа не интересовала. «Пошла она куда подальше. Туда же, из рака ноги, и коротышку в штанишках по колено». Зато на водилу жемчужной «хонды» он решил взглянуть поближе: «Как-никак вторая встреча. Почему бы не помочь рыночному незнакомцу? Машина та же и тот же номерной знак».
Невозмутимо обогнув кучку зевак, в мазохистском ужасе глазевших на страшное содержимое полураздавленного «москвича», на сломанное тельце маленькой девочки, выброшенной на асфальт, Филипп приблизился к заглохшей на трамвайных рельсах «хонде».
Знакомый незнакомец, сидящий за ее рулем, тоже глух, нем, умерщвлен и недвижим. Либо почти мертв, намертво прижатый к сиденью подушкой безопасности. Пульс на шее и на руке не прощупывается.
«Хм, видимых повреждений нет. Шок? Остановка сердца? Не может быть у такого спеца!» — постановление принято.
— Сейчас мы тебя откачаем, голубчика! От клинической смерти не всегда помирают. Держись, мужик.
Филипп мгновенно принял жизненно важное для пострадавшего решение. Чего тут думать?
— Извольте получить первую помощь, сударь. Промедол в шприц-тюбике из аптечки у нас наготове. В предплечье ему, болезному, укольчик, как в нашей выживательной школке учили, — приговаривал Филипп, готовясь к инъекции.
Наверное, чтобы себя успокоить и настроить, вслух комментировал свои действия. За 20 лет жизни кое-какую смерть он видел, но доставать душу человеческую с того света ему раньше не доводилось.
Другое дело — молча разделаться с ремнем и подушкой безопасности. Несколько ударов острейшим складным ножом, и вы свободны. Тотчас Филипп аккуратно вызволяет пострадавшего из машины и укладывает на мягкий многослойный чехол, с мясом выдранный с заднего сиденья «хонды».
Решительный образец действий не может не привлекать последователей. Тут же к нему, запыхавшись, подбегает женщина средних лет:
— Я медсестра. Вы спасатель из МЧС?
Не дождавшись ответа, — и так ясно, — медицинская тетка принялась помогать Филиппу, освобождая грудь пациента. Сноровисто выяснила, нет ли переломов ребер.
Вдвоем они приступили к искусственному дыханию. Медсестра ритмично надавливала на грудную клетку, а Филипп вдувал воздух рот в рот. Вдох в себя, выдох в пострадавшего. Раз-два, раз-два…
В тот момент его вдруг охватило странное и приятное ощущение дежавю, однажды уже виденного, до невозможности знакомого, прочувствованного. Хотя, — он в этом мог на всех евангелиях поклясться, — никогда раньше ему не приходилось оживлять медленно, но неумолимо остывающий труп.
Как делать искусственное дыхание и передавать чужой плоти часть собственной жизненной силы, сэнсэй Кан Тендо его научил. Теперь же стоит попробовать сработать на конкретном теле. Причем не без удовольствия от исполняемой хорошей работы.
В остальном оба случайных реаниматора работают механически, рефлекторно, без слов, без мыслей. О чем говорить, думать, если процедура стандартная? Раз-два, раз-два…
— Оба-на! Получилось!!!
К приезду бригады скорой медпомощи пострадавший обрел едва заметное дыхание и еле ощутимый нитевидный пульс неправдоподобно слабого наполнения.
Филипп нехотя отодвинулся от спасенного тела и возвращенной в него душе, когда к делу приступили внушающие уважение дяди-тети в белых халатах и два дюжих санитара с носилками.
Пока бесчувственное тело грузили в реанимационный фургон, один из медбратьев спросил:
— Слышь, малой, ты этому дедуле внук или так, сродственник? Поедешь с нами во 2-ю клиническую?
— Где ты здесь деда узрел?
— Не горячись. Вы как-то друг на друга похожи. Не знаю, как там у вас. Может, он тебе старичком-дядей приходится?
Давай в машину, поможешь медицинскую карту заполнить, родичам сообщишь…
— Не знаю я его. Шел себе по улице, решил помочь…
— Тогда спасибо за неотложную и грамотную помощь. Бывай здоров, студент.
Прежде чем реанимационная машина отъехала, Филипп мельком и украдкой заглянул в салон, где медики с аппаратурой манипулировали над пациентом. К огромному удивлению Филиппа, профессиональные реаниматоры действительно трудились над туловом, принадлежавшим какому-то дряхлому старцу.
Тому типу на Таракановском рынке было не больше сорока. А этому деду лет сто, может, двести. Морщины на лице и шее, волосы с проседью, но мышцы крепкие…
Однако серые брюки те же, ремешок тот же, не из дешевых, ботиночки, точь-в-точь, итальянские, пятьсот евро не меньше, рубашечка шелковая, бордового цвета…
— …Возможно, тот мужик на рынке взял машину отца. Одеваются похоже, — попробовал логично объяснить произошедшее Филипп. — Убейте меня, не помню, старого или молодого я из «хонды» доставал. Вот наваждение, подумать только, Игорь Иваныч!
— Это, Фил, адреналинчик с тобой эдакую шутку сыграл. Старика за молодого в горячке принял. А у того сердчишко не выдержало…
О странных обстоятельствах только что случившегося дорожно-транспортного происшествия Филипп Ирнеев первому рассказал личному шоферу и телохранителю босса глубокоуважаемому Гореванычу.
С некоторых пор босс с боярского плеча разрешил Филиппу оставлять изъезженное жигулевское «зубило» в персональном гараже на четыре бокса в углу рядом со своим парадным «астон-мартином». Ну а Гореваныч из личной симпатии взялся обихаживать непритязательную тачку домашнего учителя хозяйского наследника.
Без всяких претензий, частенько замечал Филипп, сын босса для Гореваныча поболе, чем родной. Некогда в Питере бодигард Игорь Смолич собственным телом прикрыл младенца Ваньку от автоматной очереди наемного убийцы.
— Будь моя воля, — продолжил по-шоферски рассуждать Игорь Иваныч, — я бы с большего у пенсюков права отбирал за управление автомобилем в состоянии плохого медицинского самочувствия. И медкомиссию строжайшую им надлежит проходить каждый год.
Старик за рулем — хуже бабы. У женщин ветер в дырку промежду ног свищет, а у старых маразматиков реакция как у пьяных.
— А с пешеходными старухами что делать?
— Беречься, как от стихийного бедствия. Скажем, туман и гололед — природные явления безмозглые и невменяемые.
Та же мутотень — старухи, вроде моей тещи. Ума меньше, чем у кошки, а шерсти и вони на весь дом. Как начнет нудеть, зудеть, на мозги капать, ну точно, осенний дождик. Девятый десяток мегера старая доживает, пора бы ей в могилке угомониться, — подытожил жизненные наблюдения 60-летний Гореваныч.
Тому подобные разглагольствования Филипп не принимал всерьез. Отставной майор спецназа Игорь Смолич страх как уважал прикидываться лаптем из циничного простонародья.
Да и теща его оттуда же, не из простых, но шляхетских ясновельможных кровей. В машину садится гордо, словно герцогиня в золотую карету; шею лебединую тянет и всегда ждет, покамест ей подадут руку, чтобы покинуть экипаж.
То ли дело Гореваныч! Простецкий дядька как пять евроцентов. Нос картошкой, замасленная гаражная спецовка, сбруя-кобура для скрытого ношения здоровенного «витязя». В деловом костюме на него посмотреть — тот еще увалень и тюха-матюха под бронежилетом.
Со всем тем на совещания с серьезными украинскими и российскими партнерами босс берет только Гореваныча. Притом вовсе не для того, чтобы у барского подъезда с ноги на ногу переминаться. На заседаниях правления все тот же Игорь Иваныч в уголке сидит. Чванный главбух ему первому руку подает, а начальник службы безопасности фирмы встает и в струнку вытягивается, если Гореванычу случается к нему в кабинет заглянуть.
Такое вот чудо Филипп сам видал, когда пожилой высокомерный гебешник нашего студента допрашивал на предмет подозрительных друзей, родственников и знакомых при поступлении на работу гувернером в семью босса.
Тогда как родной дядюшка Филиппа, сосватавший ему эту непыльную высокооплачиваемую работенку, при упоминании фамилии Гореваныча закатывает глаза к небу и многозначительно тянет: «О…» Затем неизменно цитирует евангельский логий о том, что последние становятся первыми. И наоборот.
«Может статься, и чин-звание у Гореваныча куда выше майорского?» — часто риторически, в никуда вопрошал Филипп Ирнеев.
Но, как всем известно, на такие вопросы отвечать не принято в силу режима секретности и различных степеней допуска к конфиденциальной служебной информации. К старшим также надо прислушиваться, если по делу говорят.
— …Иди-ка ты, студент, на гувернерскую службу. Ваньку из школы скоро привезут. И к обеду тебе надобно переодеться, рожу умыть. Сегодня сама мадам хозяйка и ее заокеанские гости с вами обедают. Правда, они наш обед ланчем называют.
Давай-давай, чеши, студиозус. По себе знаю: после адреналиновой встряски смерть как жрать хочется. А карбюратор глючный у тебя на «восьмерке» я там посмотрю…
От гаража до жилища босса рукой подать — минут пятнадцать-двадцать неспешной ходьбы через парк, во времена нынче забытые именовавшийся Губернаторским садом. Несмотря на утверждение Гореваныча, есть Филиппу совершенно не хотелось. Но вот выпить чашечку кофе, причем немедленно, он был бы не прочь. Посему от гаража Филипп повернул в другую сторону по направлению к осевому диагональному проспекту Дожинска, переименованному добрые полдюжины раз.
При всякой перемене слагаемых белоросской власти проспект тоже менял название. Так что столичные местожители называют его по-житейски проспектом, но весьма уважительно, подразумевая заглавную букву и определенный артикль, вернакулярной материнской грамматикой не предусмотренный.
Как ни смотри, Филипп Ирнеев никуда не спешил. Конец мая задался необычайно, аномально жарким, истекать потом не хотелось. Времени у него навалом, считая от гаража и до обеда. Гореваныч его напрасно поторапливал, чисто по правилу ефрейторского зазора, которому зачастую следуют старые и молодые вояки.
Штатского народу вокруг мал мала и даже меньше, будто бы тут вам не столица, а деревня в крестьянский полдень. А вон там монументальная дверь в так необходимое заведение чайно-кофейного назначения в длинной арке с колоннами на выходе к проспекту.
Раньше Филипп кофейни здесь не видел. Наверняка вскрыли замурованный черный ход в дом и устроили маленький прохладный приют для усталого городского путника, жаждущего перевести дух, малость отдохнуть от столичной суеты и потной духоты.
Верно, заведение совсем недавно открыли. Даже вывеску с каким-нибудь глупым названием не успели подвесить. Лишь узорчатый латунный фонарь над входом с прямоугольной древнегреческой спиралью-меандром и буквами «альфа» и «хи».
«АХ» получается, и Филипп своемысленно пожелал, чтобы кофейня оказалась вовсе не аховой, но приличным и недорогим прибежищем страждущих покоя душ. От 50 граммов греческой «Метаксы» он бы тоже не открестился. Или, быть может, по античным понятиям тут-ка исключительно потчуют разбавленным красным вином?
Как только Филипп потянулся к солидному латунному кольцу, служившему дверной ручкой, им моментально овладело чувство, как будто он допрежь здесь бывал, заходил. Забегал как к себе домой на минуточку за какой-нибудь мелкой надобностью и по-новому спешил по делам.
Опять оно, дежавю. И снова странно и приятно. Словно чье-то легчайшее дуновение души коснулось.
Дверь легко отворилась, точно ждала его прикосновения. Коротко, но мелодично звякнул, наверное, бронзовый колокольчик.
Внутри греческой кофейни, как ее окрестил Филипп по орнаменту-меандру, было тихо, уютно, безлюдно, прохладно. Слева и справа у стен — стойки на три и четыре круглых табурета. Мягкий боковой свет, словно бы закат встречается с рассветом.
Прямо перед входом — алтарное возвышение бара, за ним — иконостас разноцветных бутылок снизу доверху. Под левую и правую руку сейчас отсутствующего алтарного служителя — никелированная экспресс-кофеварка и поддон с раскаленным желтым песком; в нем небольшая турка с закипающим кофе.
Больше в этом храмовом заведении при беглом осмотре не было ничего и никого существенного. Кроме вкуснейшего запаха кофе.
Не дождавшись без вести пропадающего халдея-служителя, Филипп потянулся через прилавок и спас от перегрева серебряную емкость, песок и сердито закипавшее кофейное удовольствие. Засим он плавным и осторожным непрерывным движением влил горячий кофе в чашку, стараясь, чтобы в нее не попала пена с твердыми частицами.
— С вашего позволения, милостивые государи и государыни, — громко произнес Филипп, но на его призыв никто не объявился из-за узкой двери слева.
— Тогда позвольте мне лично распорядиться самообслуживанием.
На последнюю фразу тоже никто не откликнулся, и Филипп старательно налил в мерный стаканчик ровно 50 грамм ненароком случившейся на барной стойке початой бутылки греческого коньяка. Именно «Метаксы», как и взалкал наш герой.
Чудесное совпадение не произвело на него ровным счетом никакого впечатления. Он был скептиком и сперва полагал проверить, опробовать коньяк и кофе на качество.
А то мало ли какой фальсифицированной дряни, заразы, отравы в наши времена недоразвитого капитализма вам могут подлить, подсыпать, подложить, подбросить частные и государственные субъекты бесконтрольного хозяйствования?
Кофе и коньяк особых нареканий у Филиппа Ирнеева не вызвали. Особенно вторая порция из турки с осевшей на дно гущей. Среднестатистические цены в заведении опять же не провоцировали резких антиправительственных, антипрезидентских выступлений или разноцветных революционных настроений.
Хорошо бы вдобавок закурить для полного наслаждения. Хотя, если судить по меню и табачной витрине, в кофейне предлагали исключительно и легитимно фальсифицированную табачную продукцию злостной отечественной расфасовки и упаковки.
Филипп не имел пристрастия к дрянному табаку и махорке, курил изредка для вящего удовольствия и только заведомо качественный продукт, предпочитая сигары, но не отрекался и от американских сигарет с настоящим виргинским наполнением. На такой случай, он знал, во многих заведениях под прилавком держат контрабандный товар для ценителей истинного табачного довольствия.
Оставалось дождаться служителя или служительницы кофейни, кабы получить подлинное сибаритское услаждение. Качество коньяка и кофе ко многому обязывает, включая противодействие государственной политике фальсификации табачных изделий.
В ожидании продолжения чудес Филипп оглянулся, осмотрелся в поисках индуктивных деталей, характеризующих благолепные культурные намерения хозяев заведения.
Среди бутылок красуется исполненная древнегреческой вязью небольшая табличка с надписью «Γνώθι σαυτόν», пару тысячелетий тому назад приглашавшей посетить оракула в храме Аполлона в Дельфах. Для малограмотных она переведена на вульгарную латынь: «Nosce te ipsum». Тогда как для неполноценных невежд, не имеющих какой-либо образованности, не только классической, внизу означено прописной кириллицей: ПОЗНАЙ САМОГО СЕБЯ.
Вверху над дверью, ведущей наружу, поместилось название заведения. Гравированные готические буквы гласят: ASYLUM SAPIENTI. Очевидно, из-за природной ненависти темных городских властей ко всему иностранному и непонятному хозяева не рискнули уместить эту маюскульную вывеску в качестве наружной рекламы.
Уместно или нет, но наш Фил Ирнеев не мог похвастаться каким-нибудь классическим образованием, хотя и закончил гимназию. Впрочем, подумав и сопоставив слова из новых языков, умозаключил, что это, должно быть, означает: УБЕЖИЩЕ ДЛЯ РАЗУМНЫХ.
Имя-прозвание у кофейни ему пришлось по душе. Славно оно, между прочим, задумано без лицемерной скромности, с интеллектуальным вкусом и без низкопоклонства перед невежественной чернью. Умно и очень к месту. Годится, если к злокачественной постсоветской ксенофобии и к самодовольному демократическому невежеству он относится по-аристократически брезгливо, как к мерзким, скользким, ползучим и прыгучим гадам на полосе движения. «Дави жабу в протектор и крути руль в сторону заноса!»
По ассоциации вспомнив о сегодняшней красноголовой очковой ведьме на дороге, о трех покойниках и одном полутрупе по ее змейскому зловредительству, Филипп в легком раздражении глянул на аналоговые часы в заставке мобильника. Время шло к полноразмерному обеду.
Так и не увидев куда-то запропавших бармена или, скорее всего, барменшу, Филипп с лихвой расплатился за полученное кофейно-коньячное удовлетворение, бросив на поднос с мелочью достаточно крупную купюру. «Где их тут носит, чертей-халдеев?»
Подумал и захватил с собой кем-то забытую белую розу, одиноко лежавшую на круглой табуретке у стены. «Ей, должно быть, скучно. Ни людей, ни музыки».
Бронзовый колокольчик сыграл клиенту заведения грустную прощальную мелодию, когда тот его покинул.
На улице Филиппа Ирнеева встретили 28 градусов жары и уставившаяся на него дебелая полублондинистая девица в кроссовках, в тонких блекло-лиловых брючках с застежкой «молнией» на мужскую сторону, в синем топе над кисельным пузцом с наметившимся целлюлитом. Она прицельно прищурилась и тряхнула пегими недокрашенными волосами.
Полуденное майское солнце не доставало под арку между домами прошлого века и послевоенной архитектуры, сработанной в Дожинске безвестными пленными немцами. В полутенях колоннады Филиппу не составило большого труда качнуться на мягких каблуках, пошевелить плечами и стереть с лица довольную улыбку, чтобы в мгновение ока смолк язык тела.
Сию же секунду он становится категорически невидим для сексуально-озабоченной уродины. Сообразив, что интересный брюнет в темных джинсах и белой рубашке ей просто-напросто привиделся из-за жарищи, она тяжело перевалилась с носков на пятки, повернулась и, неприлично наклонившись, стала копаться в сумке.
Филипп от нее отвернулся. Тренировать наблюдательность на дряблых ягодицах, немилосердно перетянутых резинками толстых трусов, ему как-то не хотелось. Право слово, без нательных подштанников она бы не смотрелась столь непристойно.
Вдруг краем глаза Филипп ухватил какую-то нелепую несообразность. Повернул голову и понял: он не видит ни самой фундаментальной двери в кофейню «Убежище» с медными полосами, ни латунного фонаря над входом. Вместо всего исчезнувшего неизвестно куда великолепия Филипп тупо упирался взглядом в гладкую, недавно оштукатуренную стену дома.
«Вот тебе и на раз! Галлюцинации в виде провалов в зрительном поле начинаются, так их и разэдак», — к констатации проблем со здоровьем Филипп присовокупил длиннейшее испанское ругательство.
«Ни… трах-тарарах, в кохонес и кабронес! не видишь, зато слышится разный бред. Ну дела, мадре миа».
В самом деле, на грани слышимости им воспринимался некий неприятный хруст, тихий грохот, точнее, скрежет, как если бы кто-то принялся разгрызать фарфоровую чашку железными зубами.
Странные скрежещущие звуки отнюдь не исходили от девицы в одутловатых трусах. Лиловая задница, путаясь руками в двух жидких сиськах, до краев переполнивших бюстгальтер третьего номера, громко сопела, вполголоса чертыхалась и ковырялась в безразмерной дамско-хозяйственной сумке.
«Ну чего ты там, дура, копаешься. Пора бы и найти. Ищите и обрящете!» — Филипп в молчаливой ярости обрушил на объемистые лиловые ягодицы евангельскую цитату. И, о чудо! Противный хруст в ушах и скрежет тут же прекратились.
Носительница блекло-лилового неприличия тоже облегченно вздохнула и в подъеме с разгибом присосалась к литровой бутылке с теплым, едва ли прохладительным напитком. Опорожнив до дна пластиковый сосуд, она швырнула его оземь, уже без всяких мучений вынула из сумки косметичку и принялась умиротворенно поправлять расплывшийся макияж.
Филипп оглянулся назад. Дверь, фонарь снова находились на своих приличествующих местах, зримо и ощутимо, никуда не собираясь исчезать, пропадать. Они были не менее реальны, чем изобильно потеющая девица, всем телом расстающаяся с только что поглощенной патентованной жидкостью. Причем призванной не утолять, а возбуждать жажду у доверчивой публики, внимающей врачам-шарлатанам, рекламно настаивающим на обильном сладком питье в жаркое летнее время.
«Блаженны алчущие», — в духе евангелиста Луки благословил Филипп Ирнеев всех, кому неизвестны правила здорового образа жизни. И его призрачная тень удовлетворенно направилась вниз по проспекту на Круглую площадь к местному фаллическому символу-памятнику былых военных побед.
Никто его не замечал; он же видел всё и вся.
По пути Филипп взглянул на башенные часы и несколько оторопел. Коль скоро им верить, то из кофейни он вышел раньше, чем в нее зашел. Точность хода допотопного механизма подтвердила и микропроцессорная начинка его смартфона.
Умному телефону нельзя не поверить, поскольку его точное время синхронизировано с сервером оператора мобильной связи. Глюки, конечно, возможны, но не до такой же степени, чтобы минута в минуту совпадать с этими вот уличными курантами без музыки.
Приписывать непонятное явление внезапному сумасшествию Филипп Ирнеев не стал. К вульгарным материалистам он не принадлежал. А дискретность и нелинейность времени допускал, как вероятные атрибуты и свойства данного четвертого измерения, существующего в нашей Вселенной наряду с длиной, широтой и высотой.
Допустим, вероятность нарушения линейности времени ничтожно мала. Но Филипп надменно считал себя настолько необычным человеком, что его в общем-то мало удивило случившееся. Он всего лишь пожал плечами:
«Скажите на милость, бином Ньютона! Почему бы со мной не приключиться пространственно-временной флуктуации? Кстати, об этом исчезающие дверь и фонарь однозначно говорят.
Оченно жаль, что никому не рассказать. Скажут: с ума съехал, сочиняет невместно или врет, как Лыч по телевизору.
Даже мелкий Ванька не поверит. Подумает: новый-де учительский подходец эдак в учебно-образовательных целях».
Дав себе обещание впоследствии внимательно присмотреться к невероятной кофейне (а ну как повторится феномен со временем?) Филипп, обгоняя прохожих, сбежал по ступенькам в подземный переход на Круглой площади.
Время от времени здесь в подземелье играла на виолончели девочка из консерватории — последнего вуза Дожинска, покамест не переименованного в музыкальный университет или в симфоническую академию.
В знак добрых студенческих традиций Филипп непременно клал в футляр маленькой виолончелистки денежку в эквиваленте бутылки хорошего импортного пива. Хотя долго не стоял и не слушал.
На сей раз на месте миниатюрной девушки с виолончелью обустроился брюхоногий мордатый бомжара — профессиональный собиратель подаяний сердобольных сограждан. По внешнему облику чистый, точнее, грязный хиппи-пенсионер. Длинные поганые волосья, хайратник, мухортая бородища, ей в тон засаленные до коричневатости когда-то голубые джинсы, растерзанные кроссовки, бесформенная рыже-черная футболка до колен с полустертым желтым текстом и не пойми каким рисунком.
Зато художественно исполненный рекламный плакат над головой ушлого проходимца призывает и зазывает:
«Товарищи и господа, окажите материальную помощь жертве империализма США и бывшему помощнику конгрессмена американского штата Орегон».
Надо сказать, пройдоха ловко воспользовался нынешней посконной и портяночной американофобией. Конъюнктурщику подавали и жертвовали хоть и мелко, но часто в мятую ковбойскую шляпу. Однако непосредственных политбесед с пострадавшим от империалистов ковбоем никто из доброхотов, ненавидящих Америку, не вел.
Жертва проклятого американского прошлого устроилась со всеми удобствами. Прохиндей изображал из себя паралитика и восседал в расшатанном инвалидном кресле с велосипедными колесами, управляемыми посредством рычагов.
Чем-то сей агрегат («каретками-рычагами, что ли?») напомнил Филиппу антикварную пишущую машинку «Мерседес» — гордость дядюшкиной коллекции технических раритетов начала прошлого века.
Сам дядя Гена в шутку уверял, как бишь эту машинку самолично изготовили в собственной мастерской Даймлер и Бенц. Эдак до того, как заняться автомобильным бизнесом.
«Возможно, два мастеровитых немца также занимались производством инвалидных колясок, надо бы приглядеться», — задумался Филипп, подойдя поближе к нищему из богатой Америки.
И сию же секунду горько пожалел о своей опрометчивости. Ой, как густо на него пахнуло невообразимым зловонием! Как если бы он забрел в проход между забором мясокомбината и запретной зоной птицефабрики.
То-то от побирушки тотально как один подающие американофобы с неоскудевающей рукой шустро-шустро отбегали прочь-прочь.
Тем не менее Филипп неожиданно остался на месте и даже придвинулся поближе на пару шагов. Дивная штука, но побок с американским шаромыжником скверных запахов вроде бы нет и в помине.
Напротив, Филиппа вновь посетило знакомое чувство, точно все это уже было. Пусть раньше — «ни Боже мой!» — ни вот эту двухколесную коляску, ни этого хиппующего бомжа он никогда в жизни не встречал.
— Вижу вы, мистер прохожий, не собираетесь мне подавать на американскую бедность, — с хорошим гарвардским прононсом попрошайка внезапно обратился по-английски к Филиппу.
Ирнеев в дежавю от неожиданности, от этакого изысканно-ироничного «american poverty» чуть не вздрогнул. Он никак не думал, что прощелыга сумеет засечь его незримое присутствие.
Помолчав, проницательный собеседник сделал ему предложение, перейдя на чистейший русский язык и по-московски упирая на согласные звуки:
— Не соглашаетесь давать, тогда возьмите у меня выигрышный лотерейный купон, молодой человек прохожий. Отдам недорого, по нарицательной стоимости.
Слово «нарицательная» Филиппа окончательно сразило, и он сомнамбулически купил у прохвоста лотерейный билет.
«Как под гипнозом тебе…»
Опомнился Филипп уже в парке по дороге к апартаментам босса. Наскоро ощупал карманы, портмоне, сумку, мобильник — часом не пропало ли чего? Остановился, присел на лавочку и пересчитал деньги.
«Бабки в целости, тут и лотерейный билет. Наверняка фуфельный….
Вот так мазурики людей охмуряют. Заморочат штукари тебе башку Ї и денежки тю-тю.
А этому, верняк, слабо стало стибрить мой лопатник. Да и не подходил я к нему очень близко», — не без жаргона отрезюмировал новую и тоже чисто случайную встречу Филипп Ирнеев.
В расстроенных чувствах Филипп не сразу обратил внимание на девушку, проходившую мимо по парковой аллее. Но сию же минуту подхватился. Такой случай, кадр и такую стать никак невозможно упустить из виду.
Здесь нельзя не выделить с абзацного отступа и пробельной строки, почему осматривать особ женского пола на предмет вот бы познакомиться и так далее по секс-обстановке Филипп Ирнеев начинал снизу вверх. Ведь он никогда не позволял себе взирать на женщин свысока.
Сначала лодыжки, колени, бедра, талия… Если рассматриваемая претендентка выдерживала первый этап отбора, осмотру подвергались руки, лицо, прическа, грудь… Они тоже должны соответствовать прекрасной половине дамского туловища. При должном сексапильном сочетании дамских верхов и низов Филипп приступал к немедленным и результативным действиям.
Куда бы ни смотреть, однако же, до того следовало бы самому перейти в режим открытого предложения, как его именовал дамский угодник Филипп Ирнеев.
Не вставая, он крутанул на безымянном пальце фамильный перстень бриллиантом вверх — наследие и талисман от покойного деда. Пригодятся ювелирные караты, когда придется прижимать руки к груди в молитвенном жесте: о, сеньорита, я вас умоляю, сжальтесь… К дедовскому перстню в пандан идет платиновая цепочка. Наружу ее из-под кремовой рубашки. Сумку из-за спины на бедро. Не рыцарская шпага в ножнах, но сойдет, если ремешок из змеиной кожи заменяет перевязь-портупею.
Теперь расправить плечи, осанка на полный рост 175 сантиметров и на 80 килограммов физкультурно развитых мышц и костей. Выше голову, поворот на три четверти, анфас и гордый профиль иберийского идальго на месте.
«Смотрите и увидите, вот он я каков. Дон Хуан Тенорио в юности. Эх-ха! Я — мачо, девочки».
Когда Филипп приподнялся со скамейки, две девицы наискосок разом прекратили сучить вонючими сигаретками, встрепенулись, напряглись, как по команде развернулись вздернутыми лифчиками к нему навстречу. Может, он к ним идет? Пихнули друг дружку локтями…
И напрасно приняли притворно неприступный вид. Филипп избрал цель, более достойную его благородной особы, чем две простушки из парка растиражированного имени пролетарского писателя.
Со спины волнующий предмет устремлений юного дона Фелипе Тенорио-Ирнеев выглядел изящно и грациозно. Туфельки на шпильках, скользящая пробежка балетной феи. Воздушное платьице талантливой краткости и длинный завлекательный роман бедер, талии, спины, плеч…
Не вскользь будь подчеркнуто, что Филипп имел счастливые навыки и настоящий талант знакомства с девушками на улице или где угодно. Для всякой пассии он всегда находил с первой фразы, экспромтом те единственные, неотразимые, бьющие без промаха слова, образы, уместную лесть и лестные заявления.
— …Прекрасная сеньорита, я бы бесстыдно солгал, если заявил, будто мы с вами где-то встречались. В таком случае я бы уже давно наслаждался сказочным, феерическим знакомством с вами.
Будь то в нашей предыдущей жизни, но прокляни меня Господь, коль скоро мы не предназначены друг для друга на каждом из небес мироздания!
— Вот оно как?
— Ах сжальтесь над несчастным, пораженным вашей несравненной красотой. Иначе с горя я решусь на любое безумство.
Имя, назовите ваше божественное имя, вместе с вашим единственным в целом мире номером телефона…
— Вы очень романтично представились, сеньор незнакомец. Коль я не ошиблась, то честь имею познакомиться с самим доном Хуаном Тенорио из Севильи. Или же он был вашим пра-пра… прадедушкой, идальго?
— О жестокая…
Пока Филипп догонял божественную сеньориту в бирюзовом платье-мини, больше всего на свете он хотел узнать, какого цвета на ней трусики и есть ли они вообще. В том, что на ней чулки, а не колготки, он был убежден на 99 процентов.
Со второго курса Филиппу стало без разницы во что одеты назначенные избранницы его сердца при первой встрече. Он своевольно предпочитал их с ног до головы убедительно одевать и победительно раздевать в продолжение дальнейшего приятного знакомства.
Все же и поныне он остается при своем прежнем убеждении — соблюдающая приличия юная сеньорита никогда не появится в свете без чулок или колготок. Без трусиков на свету в мини-юбке — сколько угодно, но с голыми ногами — ни за что.
Теперь вот Филиппу необходимо выяснить и эту незначительную пикантную подробность из внешнего облика ему предназначенной сеньориты.
Будем считать: далеко идущие представление и знакомство успешно состоялись. Сей же момент нанесем последний штрих и апеллесову черту на распрекрасном портрете в полный рост.
«Решено — исполнено! Эх-ха!!!»
Без подготовки молниеносным порывом Филипп подхватывает девушку за талию и мигом взбегает с ней вверх по стволу старого вяза, склонившегося над озером. Усадив ее в развилке высоко над водой, он так же быстро спускается вниз.
«Подъем в 60 градусов? Высота 5 метров? Пустячки, из рака ноги!»
В изумлении и растерянности от столь романтичного безумства новоявленная дриада предстала Филиппу гораздо прекраснее и желаннее.
Заодно он успел снизу рассмотреть: оказывается, на дриаде модные в этом сезоне трусики «серебряный туман». И насчет ее дорогих чулок он не обмишурился.
К неописуемой гордости Филиппа за свою избранницу, страха и боязни она не показала. Ни на крупицу. На двухэтажной высоте. И ножки тотчас же скрестила в кокетливой, но пристойной позе.
— Эй, дон Хуан, какой у тебя беспроводной интерфейс на мобильнике?
— На любой возможный вариант. У меня смартфон.
— Тогда даешь свою в «синий зуб» и получаешь мою визитку со всеми данными. И спусти ради Бога меня на землю. Я к себе на фирму опаздываю.
— К вашим услугам, прекрасная и божественная сеньорита…
О, какое чудесное имя Вероника! Как жаль, что я не матадор. Мулету мне, мулету…
Невесомым эластичным шагом несравненная Вероника, трепетно прижимая к груди белую розу, удалилась по направлению к висячему мосту через реку. А Филипп, пару секунд назад чувствовавший себя разудалым влюбленным, свертывающим для любимой пространство-время, вернулся к трезвой повседневной жизнедеятельности. И сразу же с неудовольствием ощутил присутствие неподалеку двух сокурсниц, с гормональным интересом наблюдавшим за романтической сценой.
Безделкина и Лядищева вольготно раскинулись на скамейке всеми своими дородными задами, буферами, фарами, зеркалами и автокосметикой. Обе они давно уж напоминали Филиппу округлые городские малолитражки, паркующиеся где ни попадя.
С первого курса две подружки принялись ходить и ездить парой. А на втором году обучения дидактическим наукам опять же в парном разряде бросились опровергать безосновательные обвинения в лесбиянстве.
На этом шатком основании злоязычные однокурсницы добавили заглавную «Б» к фамилии Лядищевой. Тогда как Безделкина в их алфавите и ранее состояла под буквой «П», поскольку ее гулкое бу-бу на лекциях и непринужденные посиделки с подружкой на семинарах время от времени жутко выводили из себя вон педагогическую профессуру.
Выгнать прочь из учебного заведения болтливых кумушек никак нельзя. Обе — круглые отличницы, добросовестно и усидчиво учатся по целевой президентской программе подготовки кадров для деревенской местности. По указу от какого-то там года.
Ныне же в конце третьего курса заматеревшие после абортов подруги заимели тяжеловозные провинциальные задницы и легковесные импульсивно-поведенческие реакции столичных жительниц. И раньше и теперь зажиточные кавалеры и господа преклонных лет брали неразлучную парочку крестьянских девок на первую ночь в постель, потом на месячное содержание и на разовое обслуживание холостяцких бизнес-ужинов.
По окончании педвуза обеих любительниц совмещать культуру, труд, учебу и отдых в родных селах дожидаются по разнарядке и распределению навозные женихи, беременности, роды, а также сопливые ребятишки в сельских начальных школах. Посему подруги не разлей вода гуляли как могли, покедова можно, да приговаривали:
— Эх, однова живем и в столице учимся!
Они добродушно не обижались, если старосты в потоке или на курсе путали буковки «П» и «Б» в их фамилиях. Иной раз конфузливо ошибались и задерганные учебными перегрузками преподаватели.
— Какой мужик о том, что у бабы промеж ног, не мечтает? — единодушно возвещали подружки.
— Гулять, так с музыкой, девки!..
— …Семинар по госидеологии прогуливаем, Ирнеев? Совковую Родину не любишь? Историю ВОВ изучать не желаешь?
Родом из черты оседлости дева-героиня Сарра Безделкина, будучи израильского вероисповедания, воинственно пренебрегала трусливым белоросским приспособленчеством, не терпела арабских исламистов и числилась в рядах какой-то бесконечно демократической и бесцельно оппозиционной партии.
Подружку по обыкновению целиком поддержала Ира Лядищева и тоже ехидно ввернула цитатку:
— Шлангом прикидывается. Бухтел: херц, майн херц, доппель херц сердечный. К кардиологу записался, симулянт.
А сам-то как Тарзан-обезьян по деревьям с девкой прыгает. В ней не меньше сорока пяти кило в этой тощенькой…
— Сами хороши. Прогульщицы. Как зачет, ать-два, по идеологии сдавать будете?
— На счет «делай раз» у нас сегодня освобождение от заняток и непоняток. Мы — доноры. Кровь с молоком для страны сдаем. Бидонами и флягами. Понятно?
На счет «делай два» у него, козла идеологического, один ху-хо, а у нас по две со-со. Влагалища неветшающие, от них не убудет. Или просто сиськами потрясем, и зачетка в ажуре. Девки в общаге сказали: он не прочь пощупать и зажать при случае.
— Стремно ему, — усомнился Филипп, — из преподов попросят вон за сексуальные домогательства.
— Рассказывали хохму, одна такая пожаловалась в ректорат, недотрога с бесплатного истфака. Саму выперли. Сейчас на Привокзальной площади клиентов в тыр-дыр ловит, в растопырку ходит, триппер спереди и сзади…
Среди прочих ближних в их группе Сарра-хэтчбэк, Ира-пикап, если смотреть на них не снизу, не с колес, обвесов, а по удобству салона, по правде говоря, симпатичны Филиппу. Когда б совсем выключить изображение, оставить один звук и воображение…
Мягкие обертоны грудного голоса Безделкиной расслабляли, навевали сладкую дрему. На скамеечке, пополудни, в парке культуры и отдыха, досель переименованного ради основоположника соцреализма с горьковатым псевдонимом…
Жарковато-таки сегодня…
…Очнулся Филипп, потому что его реально колотил озноб. Собственное тело стало чужеродным и неуютным, словно старомодная одежда с чужого плеча: там не по мерке широко, тут узко, жмет, давит; то длинно, то коротко. В закупоренных ушах ничего, кроме гула кровообращения. В глазах какая-то темень кромешная…
Постепенно его чувства («сколько их там у человека?») пришли в норму, и Филипп Ирнеев понял: ему в действительности холодно.
Одет он неизвестно во что, в реальности стоит на коленях перед беломраморным распятием, перебирает янтарные четки с золотыми крестиками и монотонно бормочет «Помилуй мя, Боже». Отчего-то оно звучит по-латыни.
Понемногу Филипп согрелся, не прерывая молитвы. Стал чувствовать себя более-менее комфортно в немыслимом одеянии, среди тесных каменных стен промозглой монашеской кельи.
Все так же продолжая раз за разом произносить: «Miserere mei, Deus», механически отсчитывая на четках количество молитвенных фраз, дон Фелипе Бланко-Рейес озабоченно глянул на быстро светлевшие ромбики неба за решетчатым узким оконцем…
Наконец, когда его нетерпеливые пальцы прилежно отсчитали две тысячи четыреста пять шесть раз «Miserere», настало время для величественного финального аккорда — «Deus, secundum magnam misericordiam Tuam!».
Сила и знание обретены!
Эх-ха! По великому милосердию Твоему!
С этого момента дон Фелипе Бланко-Рейес и многая прочая в перечислении его полного фамильного имени знал и понимал, что он где-то вне текущих времен и пространств пребывает Филиппом Ирнеевым, так же как и в данной реальности, дарованной ему Богом. Не забывал он и того, каким образом и почему ему должно исполнять свой долг рыцаря-адепта Благодати Господней.
Вначале дон Фелипе коснулся увесистого серебряного распятия на груди, провел рукой слева направо, потом справа налево и вниз к большому рубину в ногах распятого Мессии. Оружие Гнева Господня ждет надлежащего часа!
Затем рыцарь нащупал священный жертвенный кинжал под рясой, тоже способный крушить магическую скверну отродьев Дьявола силою Бога единосущного во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Тем временем Филипп Ирнеев с любопытством обревизовал сей образчик облачения рыцаря-монаха. В каком же веке этакое носили?
Итак, под плотной шерстяной рясой до середины бедра его тело прикрывает облегающая кольчужная рубаха с длинными рукавами. Сразу и не скажешь, из скольких тысяч мелких стальных колечек ее сплели, сковали. Однако же тяжесть не так уж велика, распределена по корпусу равномерно и эргономично.
Под кольчугой надета удобная кожаная туника, нашпигованная медными заклепками и перетянутая шелковым кушаком. В замещение нижнего белья — льняная, похоже, сорочка. Чресла перепоясаны, а пах замотан длинной полосой неприятно грубой материи. На ногах замшевые гетры выше колен и сапоги со шпорами.
Поверх кольчуги кожаный жилет, на нем перевязь с огромадным, неимоверным кинжалом. Слева на поясе необходимая тяжесть бархатного кошеля с дублонами. Рядом с денежной казной в особом чехле приторочена небольшая тяжелая книга. Обложка из золота («или она позолочена?»), сверху и снизу накладки слоновой кости. На книге алмазная аббревиатура «P.D.T.»
«Это и есть книга силы и знания рыцарей аноптического тайного сообщества Благодати Господней. Последнее и неотразимое оружие воителей, из глубины веков ведущих бесконечную битву против злоумышленной магии и сатанинского колдовства.
Мы видим и различаем всех до окончательных подонков дьявольской людской натуры. Нас же не видит никто в нашем истинном духовном облике…»
«Будто?»
В отличие от этой своей средневековой ипостаси, будь то в бреду или наяву, скептический Филипп Ирнеев не верил в действенность мистического исихазма и религиозной экзальтации. Иначе судил дон Фелипе Бланко-Рейес.
В одно мановение его руки общая на двоих бесплотная сущность взметнулась над стенами и башнями древнего монастыря. Выше, еще выше.
Отныне они оба увидели под собой мириады людских душ в Ла Манче, под крышами и в подземельях, в далеких горах, в долинах, на равнине. Видели и понимали тех, кто страждет, внимали тем, кто наслаждается, или пребывает в безмятежном душевном покое.
Филиппу показалось, словно бы он обрел способность отстраненно лицезреть себя самого, по-прежнему стоящего на коленях в монастырской келье. И в то же время смотреть на происходящее собственными своими глазами не от третьего, а от первого лица, каким он ни на миг не переставал быть.
Еще выше и дальше в предрассветную мглу… До тех пор, пока поблекшее небо не почернело и земной глобус не затмил на мгновение сверкнувшее солнце.
«И свет стал тьмой, а тьма — светом. Даруй нам, Вседержитель, власть узреть свет в дьявольской тьме, а тьмой изгнать сатанинский свет. Да расточаться исчадия Люцифера, князя света и тьмы от века и мира сего!»
Исподволь голубоватый глобус внизу начал увеличиваться в размерах, проявлять отличительные очертания материков и океанов, детали рельефа в зримой трансфокации всевидящего разумного проникновения, независимого от ограничений, налагаемых безотчетно естественным восприятием неба и земли.
С этой минуты Филипп мог отчетливо рассмотреть, как неподалеку от монастыря, где расположилось его коленопреклоненное тело, у источника в долине Трех висельников купеческий караван степенно собирается в путь-дорогу. Готовится на кострах пища, взнуздываются мулы и лошади, работники проверяют поклажу.
Ирнеев явственно видел, что у одного из купцов в седельной сумке покоится черная книга — «Гримуар Тьмы и Света». Ясно ему и то, почему и как за опасным чернокнижным грузом идет жестокая охота.
Ясное дело, это наперехват каравану в соседней долине скорым волчьим шагом стелятся по земле желто-серые плащи магометанских убийц-ассассинов. Видно, предрассветный мрак им не препятствует.
С противоположного направления, не разбирая поводьев и ночного пути, очевидно, к источнику галопом скачет угрюмый всадник в черных с золотом доспехах. Его оруженосцы верхом отстают, а пехота и челядь тащатся далеко позади.
Их всех, тех, кто копошится и мельтешит там далеко внизу, сообразил Филипп, вскоре, должно быть, лично встретит дон Фелипе Бланко-Рейес. «Ага! И скажет он им пару нежных и трепетных слов».
Также подумалось: «Как мы туда перенесемся, хотелось бы знать, во плоти, к тем Трем висельникам? И кого наш дон Фелипе там дополнительно повесит?»
«В свое время ты это, возможно, узнаешь и увидишь, рыцарь-неофит. Господь наш Вседержитель стоит неизмеримо выше слепящего сатанинского полуденного света и дьявольской полночной тьмы».
«Предполагаю: до того рыцарю Благодати Господней должно споспешествовать отцам инквизиторам в монастыре Сан-Сульписио. Довольно скоро нас пригласят к содействию».
«Господь нам даровал преуспешное предзнание, о мой далекий и близкий последователь, возможно, отпрыск нашей благороднейшей фамилии».
Спустя несколько минут, проведенных в обоюдном дружелюбном молчании и в молитвенной медитации, в келью настойчиво, но осторожно постучали. Потом еще раз, пока в приотворенную щель не сунулись крючковатый нос и дико косящий нагловатый левый глаз. Вслед за ними все так же в профиль, вкось по миллиметру стали опасливо протискиваться сучковатые клешнястые лапки. Преодолев показную робость, между дверью и косяком впритык прошла клиновидная голова в монашеском капюшоне. В конце концов деревянные плечи в сутане скорчились в углу кельи и сложились угольником в скрипучем шутовском поклоне.
Человечек в углу чем-то смахивал то ли на контрафактного советского Буратино, то ли на законного итальянского Пиноккио, дожившего до глубокой старости и поступившего в монастырь замаливать грехи плутовской молодости. Но, в чем Филипп совершенно уверен, пронырливое столярное изделие нисколько не раскаивалось в содеянных мошенничествах. «Чурбан, голем, он и есть жуликоватое полено. Как ни назови, бревно останется деревом».
— Брат Хайме, ты пришел убедиться, не силою ли Вельзевула я изгоняю бесов земли и воды, огня и воздуха? Разве может Сатана разделиться в земном царстве своем, коль скоро право на разделение мне тоже даровано Благодатью Господней?
— Сухое дерево хорошо горит, однако я не подвержен испепеляющему огню твоего пламенного взора, брат Фелипе. Епископ сомневается в твоих полномочиях, впрочем, как и я, смиренный раб моего Всевышнего и апостольских предстателей Его на грешной земле.
— Сухие ветви просят сотворить знамение?
— Прошу не отказать нам с епископом в этой невинной просьбе. Или безотлагательно добейся чистосердечного признания от той беременной ведьмы, богохульствующей перед Святейшим трибуналом.
— Неверующим несть спасения, брат Хайме. Стань своей судьбой.
Не вставая с колен и не оборачиваясь, дон Фелипе коснулся рукояти жертвенного кинжала. Одновременно за его спиной послышался глухой треск, сменившийся грохотом, как если бы кто-то шарахнул на каменный пол вязанку хвороста.
Любознательный Филипп Ирнеев от третьего лица следил, как трещит, быстро складываясь в безобразный ком, скрюченная фигура горбатого монаха. А скомканное монашеское одеяние падает на пол с деревянным стуком.
Не столь любопытный дон Фелипе Бланко-Рейес приподнялся с колен, неспешно отряхнул рясу, педантично поправил складки и только потом прошел в угол, чтобы кончиком кинжала отбросить в сторону черную с белым сутану, сваленную на пол. Чертову дюжину легких сухих веточек, — видимо, все, что осталось от горбуна, — дон Фелипе кропотливо собрал, перевязал радужным шелковым шнуром и небрежно сунул в карман рясы…
На миг Филиппу почудилось, словно бы неподъемное, сверхтяжелое ярмо-коромысло невообразимо его гнетет, чудовищно давит на плечи. Но тут же отпустило, и он пришел в иные чувства, времена и понятия.
— …Филька, тебе плохо? Ирка, смотри, как побледнел, ни кровиночки. Лица не видно. У него инфаркт, без балды тебе говорю. Вызывай скоро «103»…
— …Не надо «103», — вернулся в себя Филипп и без малейших симптомов какого-либо сердечного приступа обратился к прерванному разговору. — Говоришь, Сарра: у тех, кто не вписался с группой, идеолог в кабинете один на один зачет принимает?
— Тебе лечиться надо, Ирнеев. А то навечно останешься в наших сердцах молодым и красивым…
Кстати сказать, девицы из его группы с первого курса млели и таяли от одного присутствия красавца Филиппа на занятиях. Но, горе им! не было среди них первозванных, а тем паче истинно избранных.
С ними он оставался недостижим, непреклонен и непоколебим, объясняя такую неуступчивость неприятием кровосмесительных половых извращений. Так, мол, и так, они в группе все для него «родненькие, а трахаться с одной из сестер или теток мне, понимаете ли, не хочется, не привык-с, не обучен».
Понятно, семейные чувства и привычки Филиппа на девиц из других групп и курсов распространения не имеют. Близкие же родственницы могут довольствоваться только куртуазными комплиментами, на какие Филипп, как правило, не скупится:
— Ах, мои прекрасные добрые самаритянки, я вам чувствительно благодарен за трогательную заботу о моем здоровье. По правде скажем, это было всего лишь легкое недомогание, минутное помрачение сознания…
Истинная правда, на Филиппа, вернувшегося в свое пространство-время на скамейку в парке, как накатило великолепное состояние тела и души. Тем более, он в здравом уме и твердой памяти изумительно помнит, как и что с ним произошло неизвестно когда и неведомо где.
«Почему невесть где-то? Кое-какие географические сведения наличествуют. Были и есть Кастилия, Ла Манча, где некогда странствовал сумасшедший сеньор Алонсо Кихано, был доминиканский монастырь, аббатство Сан-Сульписио. Очень легко можно проверить, насколько весь этот реалистичный бред соответствует нашей пространственной действительности.
Время тоже заведомо известно: не больше 30–40 секунд в состоянии неполного, (измененного или перемещенного?) сознания. Не то эти две дурищи успели бы скорую вызвать…»
Меж тем Безделкиной и Лядищевой сию постыдную слабость и обморок Филипп Ирнеев объяснил сегодняшними скоропостижными пертурбациями. Исходяще так оно и есть. Потому что полтора часа назад он чуть не влетел в аварию со смертельным исходом на улице Баранова. Потом вытаскивал человека из клинической смерти.
Обе подружки слушали, ахали и всему верили. Что да, то да: красавчик Филька может лапшу на уши вешать только чужим, типа начальства из деканата. Своим же говорит правдиво или отмалчивается, если кто-нибудь из стукачей и шестерок поблизости отирается.
Так оно чаще всего и было. Большей частью Филипп прилюдно и в женском обществе, не отвечавшем его сексологическим и социальным критериям, хранил многообещающее молчание романтичного брюнета из дамского романа в мягкой обложке.
Спохватившись, как это он чересчур разболтался не там и не с теми, с кем надо, он сослался на дела. И оставил собеседниц в приятном убеждении, что рано или поздно недоступный Ирнеев падет к их ногам с предложением руки, сердца и столичной прописки по месту жительства его родителей.
«Много все-таки у нас ближних, от кого лучше держаться подальше. Не то вмиг обротают, оседлают, запрягут, захомутают, на загривок сядут и ну погонять. Скачи шибче, конек мой вороной.
Лучше уж я сам по себе, не спеша…»
Неторопливо перейдя через плотину реку, отделяющую парк позапрошлого века от еще более старой части города, многократно разрушенной, восстановленной, перестроенной, Филипп углубился в современный район элитной застройки.
Там и сям среди пожилых многоэтажек с квартирами повышенной комфортабельности располагаются особнячки почтенного возраста, а по соседству — и вовсе малопочтенные жилищные новоделы для богатых и чиновных. Последних весьма богато нынче понастроили на месте враздробь и вдрызг приватизированного железоделательного заводика, при советской власти изрядно отравлявшего окружающую среду чуть ли не у самого геополитического центра Республики Белороссь.
Среди прочих аляпистых новоделок строители светлого и чистого капиталистического будущего усадили офисный комплекс — якобы аутентично восстановленный Дом масонов маловразумительных архитектурных достоинств.
Это здание час от часу суеверно обругивали, но Филиппу оно нравилось. Была в нем, на его взгляд, некая оккультная аура, таинственность и эзотерика минувших веков. Пусть вам ничего сокровенного в нем не имелось, кроме заурядных коммерческих секретов получастных и полугосударственных контор, пополняющих республиканский бюджет из сомнительных финансовых источников.
Пользующиеся высоким покровительством и прикрытием владельцы офисов чихать хотели на городскую мэрию с башни-колокольни Дома масонов. И потому украсили свой юридический адрес множеством вывесок с иностранными причудливыми шрифтами.
Кому нужно, тот разберет, куда и в какие двери ему идти. А любители простых кириллических надписей пускай ищут знакомые буквицы в других местах.
Вон там, к примеру, общественные литеры «М» и «Ж». Вот вам туда и надо двигать, уважаемые граждане. На запах.
Здесь же люди деньги делают. Они, денежки, как говаривал древнеримский принцепс Веспасиан Флавий, не пахнут.
Чем там несет, разит от инкассаторских кофров и мешков с долларами, евро, фунтами стерлингов, с китайскими юанями или венесуэльскими боливарами Филипп не знал, не ведал. Отмыванием денег он не занимался. Его вообще-то не привлекал этот грязноватый бизнес. Тогда как за исчезновением старых названий фирм и появлением новых на фасаде, на фронтонах Дома масонов следил со спортивным интересом.
Вот он и приметил заинтересованно:
«Ага! на первом этаже левого крыла, сбоку, где совсем недавно был кусок глухой стены, городу и миру явилась импозантная дубовая дверь».
Вывеску покуда не успели приделать, но символикой уже кто-то озаботился. На двери некто крестообразно разместил сверху зачерненную адамову голову, слева — львиную морду, справа — безрогого быка анфас, снизу — гордый профиль орла.
Чрезвычайно заинтригованный евангелическими аллюзиями Филипп подошел поближе, чтобы вверху прочитать рекламный слоган новой фирмы: «Ad majorem Dei gloriam».
«Вон оно как! Во имя вящей славы Божьей. Девиз отцов иезуитов. И никому до городского филиала Общества Иисуса нет никакого дела».
Действительно, деловой белоросский люд туда-сюда сновал, шнырял, шарился мимо незаурядной двери с полным безразличием.
Новая фирма открылась? Дверь в стене прорубили? Еще одно окно в Европу и Америку? Значит, так оно и надо. У нас, дорогие товарищи и господа хорошие, ничего не делается ни с того ни с сего. В том ряду без необходимой чиновной формы, визы, дозволения, санкции, лицензии.
Формально, но не содержательно чинный домашний обед мало чем отличался от чопорного ресторанного бизнес-ланча. В отработанной деловой манере супруга босса, а наряду с ней один из коммерческих директоров фирмы, заучено любезно обрабатывали трех потенциальных американских инвесторов и тайваньского китайца.
После деловитого приема пищи и гостей Филипп с Ваней, не выходя из языковой среды, продолжили урочные занятия по-английски. В иноязычную обстановку оба вошли органично. Филипп в случае малейших затруднений поддерживал за столом деловой разговор и светские любезности двусторонним переводом. Тем временем его ученик молча ел и хмурился, внимая тому, что мог понять и разобрать.
Сей же час 9-летний Ваня, по обыкновению сидя за монитором, делит свое внимание между расхаживающим по детской учителем и языковыми упражнениями на экране. Они уже отработали речевую дрессировку, когда полтора часа Филипп беспощадно и нещадно многажды гонял подопечного по жесткому порядку слов в английских вопросах, парадигме с флексиями глагола «быть» и прочему запланированному синтагматическому материалу, добиваясь автоматических ответов и мгновенной реакции.
Филипп на собственном учебном опыте знал: хороших речевых упражнений должно быть много. Так как они подобны отработке начальных приемов в боевых искусствах или в деловом общении.
Везде идут в ход автоматизм и условные рефлексы, а лингвистически речевые центры головного мозга следует упражнять, тренировать, дрессировать, как и тело, физическими нагрузками. Вопрос, ответ, удар, блок, обманное движение и переход в атакующую серию…
Зато в языковых упражнениях надо напрягать память и мышление, к примеру, занимаясь подстановкой английских предлогов, послелогов или артиклей. Спасибо тут Ирнееву-старшему, сочинившему целый Эверест упражнений для интенсивного обучения языку.
Их-то и поставлял учитель Филипп в промышленном количестве ученику Ване. Без отгулов и праздничных дней. Почти ежедневно, беспрестанно и неустанно. Без вакаций и каникул. Технологически непрерывно.
Не зря по-английски «упражняться» звучит одинаково со словом «сверлить». Так языки и надобно изучать.
Равно как долбить, строгать или резать по дереву. Ибо самый умный обучаемый вовек глуп и ленив наподобие бревна для самого тупого из преподавателей. Каждого необходимо заставлять и наставлять на путь истинного знания.
Если же у наставника подобно Филиппу Ирнееву коэффициент интеллекта превышает 120 американских пунктов, то результат непрерывного обучения иностранному языку достаточно впечатляющ. В этом также убедились Ванины родители, выразив признательность домашнему учителю путем значительного повышения его жалования спустя три месяца интенсивных трудов учителя и ученика.
Ученик тоже помогал учителю, вовсе не пребывая в деревянном статусе пассивного реципиента остро отточенных режущих инструментов дидактики. Как мог, вникал в характерные черты лексики и грамматики, бесперебойно вдалбливаемых ему всякий день недели, пока самостоятельно не научился сравнивать и обобщать языковые явления.
В один прекрасный день Ваня заявил домашнему учителю, что по существу не видит больших различий между родным русским языком и английским с испанским, которому Филипп намеренно начал его мало-помалу обучать.
Молодой учитель с большего не мог не согласиться с умным учеником. Он тождественно не испытывает параноидальной привязанности к какому-либо одному-единственному наречию. Ведь главное — толково выразить мысль и внятно донести ее до людей, а уж на каком таком языке ее оформлять есть дело второстепенное.
К тому же в лингвистическом плане индоевропейские языки мало чем существенным отличаются друг от друга. То, что есть в одном — любое лексическое и грамматическое явление — непременно сыщется и в другом. Разве лишь сказано, выражено и оформлено несколько иначе.
Форменно сказать, до этой филологической идеи Филипп дошел отнюдь не своим умственным путем. В отличие от Вани Рульникова, ему тому подобные мудрые языковедческие мысли с детства втолковывал Олег Ирнеев-старший.
Потому-то и решил проверить вдумчивый учитель по отцовской методе, каков таков коэффициент интеллекта у ученика. Протестировал и убедился: Ванькин «ай кью» зашкаливает аж за 160 свободно конвертированных и адаптированных американских умственных единиц!
Филипп Ирнеев искренне обрадовался отличным мозгам будущего подопечного. «У. e., из рака ноги!» Он вовсе не переполнился злобой и завистью, обычными в таком раскладе для недалеких наставников казенных и частных учебных заведений.
Наоборот, «наши челы — чуваки и чувихи», он считал, должны намного превосходить ближнее окружающее стадо, состоящее не понять из кого. С виду люди-человеки, а присмотришься — скоты из скотов.
Ваню он изначально счел своим человеком, с первых же минут знакомства и взаимного рассмотрения умов. В нем он немедля разглядел родственную разумную душу, потому что его воспитанник неприязненно относился к любому, вроде бы невинному вранью и обману. В то время как выражения типа «святая ложь» они оба полагали гнусностью из разряда дурно пахнущих катахрез и оксиморонов.
Названия тропов для Вани, кстати, не представали древнегреческой абракадаброй. С основами стилистики и образным средствами Филипп уже стал его знакомить, потому как предусмотрел в ближайшем будущем заняться с ним аналитическим разбором текстов на английском и испанском.
Его ученик успешно набирал необходимый лексический запас, тогда как грамматические навыки Вани отвечали строгим требованиям и критериям второго года интенсивных занятий. Понятное дело, по методике обучения Ирнеева-старшего.
Успехами дельного ученика Филипп искренне наслаждался и с толком не скрывал того ни в коей мере. Правым, конечно же, подобает похвала. Однако умных надо хвалить доказательно и убедительно.
Его воспитанника, несмотря на детскую наивность, мало кому удавалось обмануть. Ванина проницательность была ретроспективного свойства. Не враз, но поразмыслив, тот неизменно распознавал, когда и в чем ему ранее солгали взрослые или сверстники.
Вранья он им не забывал и не прощал, потому как его память опиралась на истинные и правдивые факты, какие должны соответствовать его ясным и логичным рассуждениям, исключавшим всякую иносказательность и метафоричность. Он совсем по-детски не желал обманывать сам себя и того же требовал от окружающих.
Выдумки и вымыслы, по убеждению Вани, годятся для книг, фильмов, игр, где все идет понарошку, но в жизни жизнь должна быть взаправду. Так, как она существует на самом деле. И никак не по-другому. Пусть даже кому-то этого очень хочется. Вольно или невольно.
Причем неизвестно, что хуже: врать умышленно другим или непреднамеренно обманываться самому.
Ужасного маленького ригориста и педанта Филипп опознал с ходу. И он сызмальства был таким же! Тоже презирал антинаучные волшебные сказки и также ничего не забывал и не прощал злокозненным сказочникам.
Подчас ему доставалась от сказителей и баснопевцев побольше, чем Ваньке. Потому что Филипп с детства, бывало, нисколько не задумываясь, навскидку отличал истину ото лжи. Это происходило довольно часто, и он очень страдал, когда его пытались обмануть в жизни и в книгах. Ему почему-то становилось мучительно стыдно за тех, кто лжет. Притом независимо от того, нарочно ли они это делали с корыстными эгоистическими целями, или же врали просто так, из любви к искусству для искусства.
В последнем случае он аллергически краснел от стыда. Будто бы сам соврал, а не тот, кто невольно или же с самыми благими намерениями хотел ввести его в заблуждение.
Филипп непроизвольно запоминал ложь и мыслил от противного, тогда как память Вани отличительно помнила правду.
Этот мальчик повсюду ее разыскивал. Он непрестанно находился в поисках авторитетных логичных свидетельств и достойных его доверия авторитетно компетентных представителей рода людского.
Из них первой авторитетностью для Вани обладает его всемогущий отец, кардинально перекраивающий под себя всю без остатка окружающую среду. Вторым капитально значится дедушка Гореваныч, нисколько не делавший скидку на Ванин возраст в своих разговорах с ним. Третьим же по значимости авторитетом едва ли не с первого предъявления азимутально посчастливилось стать Филиппу, владеющему уникальной способностью не считать детей противными маленькими недоумками.
Напротив, умственно отсталыми Филипп полагал отвратное большинство взрослых людей. Ребенок-то еще может, взрослея, поумнеть, и у многих это несомненно получится. Но вот у взрослого невелики шансы прибавить в уме и рассудительности или с бухты-барахты обрести разум и знания. Коль скоро раньше не нашлось ни того, ни другого. Скорее, взрослые, большие с возрастом исподволь и невольно утрачивают то немногое мало-мальски умственное и разумное, что у них когда-то имелось в детстве и юности…
Вольному воля, поэтому кое-какие из особенностей превратных взаимоотношений взрослых и детей Филипп разъяснил маленькому Ване как равный равному. Не больше и не меньше. Логично и аподиктически на конкретном примере любимой до слез его первой учительницы в элитной начальной школе при университетском лицее.
Плакал, естественно, не Ваня, а училка, после того, как дед Гореваныч простонародно вразумил, конечно, без рукоприкладства «бабу-дуру», разъяснив ей, «пускуди», чей младший сын у нее учится. Горючие слезы и утешительный ценный подарок помогли той педагогической тетке в определенной степени осознать ee глупость и недомыслие по отношению к людям, по праву пользующимся властью, влиянием, богатством, независимо от их официальных должностей и званий.
Расклад Филиппу был предельно ясен, даже без изучения привходящих обстоятельств. Он вам из учительской семьи в третьем поколении, начиная с могилевского прадеда Ирнеева, преподававшего в реальном училище. Дед Хосе — профессор ин'яза. Мать — завуч. Отец, сестра — учителя. Даже зять-придурок околачивается в Белгосуниверситете.
— …Понимаешь, Иван, дело вовсе не в том, что твою мымру-училку подмывает или в жилу над кем-то издеваться, властвовать. Да и куда ей, дурынде, лезть в начальство над детьми влиятельных родителей?
Вообразить себя на месте твоих отца-матери у нее фантазии хватит, наверняка она о том мечтает и люто им завидует. Но вот поставить себя на твое место, войти в ролевую игру ребенка, вспомнить себя в детстве — ей не моги. Ее поезд ушел, и время ушло.
У тебя все впереди, а у нее всего хорошего куда как мало осталось. И скорее всего не больше того, что есть.
— Думаете, она мне тоже завидует, Фил Олегыч?
— О нет! Ты для нее и весь ваш 1-й «Б» класс — рутинное занятие, ее способ обеспечивать наличное существование и пропитание. Она действует по учебной программе: пройти материал, научить тому-то и тому-то, выставить оценки…
— Как биологический робот, автомат каких-нибудь Странников?
— Не совсем так, но в принципиальной схеме похоже. Когда б она соображала что к чему, то спокойно позволила бы тебе и другим умникам время от времени читать вашу фантастику на уроках, а не конфисковать книжки до конца полугодия.
Или нашла бы способ заинтересовать школьной программой. Например, заставить тебя научиться каллиграфии, то есть красиво писать буквы. А то корябаешь, как курица лапой.
— Филипп Олегыч! Зачем писать ручкой, когда буквы проще вводить с клавиатуры?
— Ну ты, Иван, скажешь! Для того нужно менять учебную программу. Короче, установить в системе образования новую операционку, железо обновить…
— И всех учителей заставить новыми системными блоками пользоваться!
— Невежливо, Вань, перебивать собеседника. Заметь, я не говорю: того, кто старше тебя…
— И умнее.
— Это ты сказал. Хотя устами младенца глаголет порой истина. Давай-ка, брат ты мой, возвернемся к аглицким цветам и цифири. Отдохнули и будя…
С тех пор минул год с лишним. Ваня почти преодолел второй класс. Его истинный первый учитель вот-вот войдет в статус неполного высшего образования. И оба они, несмотря ни на что, исхитрились, приладились приобретать знания так, как им удобно.
Как не раз убеждался Филипп, тем и хорош этот принцип обучения один на один, в варианте обратной связи являющийся методом «гувернер — воспитанник». Ведь он позволяет оптимальным образом совместить ненавязчивое свободное воспитание и жесткое насильственное усвоение специфических знаний, умений, навыков.
И при этом чрезмерно не перенапрягаться самому учителю.
Посему наладив Ваньку доводить до кондиции обширный, на весь 24-дюймовый монитор русско-английский текст, где требуется до упора использовать учебный материал двух последних занятий, Филипп позволительно отдался отдыху от трудов дидактических и лингвистических.
Корпеть над самостоятельным заданием его ученику придется минут сорок, не меньше. Филипп явственно помнил, как тяжко ему одно время давался перевод с русского на английский. Нынче ж, наоборот, чтобы с английского по-русски нормально и литературно смотрелось, семь потов сойдет, пока что-нибудь путное выйдет.
Стало быть, можно устроить кофейную или лучше чайную паузу. Как-никак английский файв-о-клок близится.
Добрая кухарка Татьяна, зная привычки Филиппа, чай ему уже заварила, и горячие булочки поспели. Подкрепившись, домашний учитель заглянул в детскую. Ванька пыхтел, потел, старался с переводом и подстановкой истинно неправильных английских глаголов. Указав ученику на несколько вопиющих ошибок, с чувством исполненного педагогического долга Филипп растянулся на кровати в здешней гувернерской.
Не так давно прислуга ее звала малой гардеробной и складировала здесь старые хозяйские зимние вещи вперемешку со всяким квартирным хламом, годами дожидающимся перемещения в мусорные баки. Собственно, эта была инициатива босса предоставить гувернеру жилплощадь, а тот с трудом сдержал восторг и чуть не упал в экстазе, узнав о ремонтируемых для него целых 8 отдельных квадратных метрах.
Еще бы! К немалому жалованью ему добавлялись стол и постель. А это не так чтобы мизер для бедного студента, ютившегося в проходной общей комнате между родительской спальней и комнатенкой сестры с зятем.
Но вот нынче, «эх-ха!», в его распоряжении собственное изолированное жилье, компьютерный стол с 20-дюймовым монитором, сверхудобное эргономичное кресло, широкая мягкая кровать, у двери два встроенных стенных шкафа-купе для книг, дисков и одежды.
К тому же окно выходит на северную сторону. То, что нужно, чтобы комфортно играть, читать, лежа смотреть кино, не занавешиваясь от беспардонного солнечного света плотными шторами и не насилуя глаза чрезмерной яркостью излучающего изображения.
Филипп возлежал на кровати и предавался кратковременному заслуженному отдыху. Но вовсе не бездумно и бессмысленно, потому как расслаблял поочередно мышцы и сухожилия тела. Достигнув необходимой степени релаксации, по примеру воспитанника («мудрость детям Богом дарована») он стал ретроспективно вспоминать, анализировать правдивые и лживые обстоятельства нынешнего дня.
«Правильно говорит сэнсэй Кан: несовершенные чувства и ограниченный рассудок нам всегда лгут, истинной враждебную обстановку делает лишь оценивающий ее разум».
Если разумно и резонно поразмыслить, из аварийной ситуации у маргаринового завода на улице Баранова он, Фил Ирнеев, вышел без потерь. Спас человека, по уму употребив телесную жизненную силу.
Недаром та тетка медсестра взирала на него с восхищением и обожанием. Но пожилые женщины — те, кому по жизни за 30, - его ничуть не привлекали.
Иное дело восхитительная девочка Вероника из парка: трусики «серебряный туман», корсетный пояс, бирюзовое модельное платьице. К ним в тон второго («или все-таки третьего?») номера грудь, миловидное личико и салонная прическа бизнес-леди.
Филипп, в чем он сейчас себя непреложно уверил, Нику явно интересует с далеко идущими общежитейскими намерениями. Что она и продемонстрировала. Недвусмысленно всем языком тела.
Давешний хитроумный нищий из кольцевого подземного перехода его тоже не обманывал. Потому что сам был полностью уверен: мол, от широкой души облагодетельствовал молодого человека прохожего стопроцентно выигрышным лотерейным билетом, купоном.
Не стоит удивляться и тому, как попрошайка его вычислил, невзирая на режим невидимости молчаливого тела. Очевидно, пройдоха приобрел неслабую прозорливость, целыми днями упорно разглядывая проходящих и подходящих клиентов.
Одно странно: Филипп такого мощного пройдисвет-профессионала никогда раньше в городе не встречал. Наверное, тот до Круглой площади работал в другом месте. Может статься, у епархиального собора или на авторынке?
«Точняк, этот ханыга в большой крутизне. Моща! Как ни старайся, лица не вспомнить. Ни черта, кроме гнедой бородищи с подпалинами. Наверняка, после работы субчик переодевается в костюмчик-тройку при галстуке и ездит вовсе не на метро, хитрованец».
Вот тут-то и пришла в голову Филиппу невозможная мысль, будто профи нищий из подземного перехода и воздушная бизнес-фея Ника обладают этаким неуловимым сходством.
«Ой ли? Чего не может быть, того не может быть никогда. Проще опять завалиться в натуралистическое средневековое видение к нашему далекому предку, однозначно, по материнской линии.
Как поживаете, рыцарственный сеньор дон Фелипе Бланко-Рейес?..»
В иную реальность, вторично преподанную ему в ощущениях, Филипп вовсе не провалился как в беспамятное забытье. И не возносился он в блаженном сновидении в эфирные выси и дали. О невразумительном ночном кошмаре тоже не идет речь…
Однако ложе здесь несколько неудобно. Взамен кровати с упругим матрацем под ним в режиме реального времени и восприятия субтильный, вероятно, соломенный тюфяк. Подушку вообще заменяет твердое изголовье каменного лежака.
Опять та же сыроватая монашеская келья. Узкое оконце, свинцовые ромбики. Сводчатый потолок. У стенной панели, открывающей темный проход, собственной персоной дон Фелипе Бланко-Рейес:
— Благоволите сопроводить меня, рыцарь-неофит. Как старший дозволяю вам лишь наблюдать, созерцать и не вмешиваться прекословно.
Филипп склонил голову в молчаливом согласии и последовал за рыцарем-адептом.
Почему бы и не посмотреть демонстрационную версию весьма интригующего видения? Кольми паче, от третьего лица, по приглашению старшего по званию?
Своего тела Филипп разглядеть не мог. Но это не препятствовало ему спускаться вниз метров на 25–30 по скользким и узким ступеням винтовой и потайной лестницы, прямо из кельи, змеящейся в подземелье.
И факел, которым освещал дорогу дон Фелипе, его тезке тоже ни к чему. «И так тут хорошо видно. Коли тьма стала светом, а свет — мраком».
В гнилом, затхлом подземном коридоре с бахромой плесени на стенах, выложенных из нетесаных гранитных валунов, дон Фелипе свернул направо в широкий проход и очутился перед железной дверью, освещенной двумя коптящими факелами.
Вольно его сопровождающему не иметь видимого облика. Зато пять чувств своих он сохранил при себе в неизменности. В мерзком подземелье ему было сыро и зябко. Филипп даже пожалел, что уходя не накинул какую-нибудь курточку или свитер… «Прежде чем в одной рубашечке с коротким рукавом лезть в этот поскудный вонючий погреб…»
Где-то за спиной раздражающе капала вода, словно из водопроводного крана с увечной прокладкой. Кругом мерзость запустения. «Или оно у них так нарочно задумано?»
Дона Фелипе, похоже, не угнетала мрачная атмосфера подземелья. Он двигался уверенно, стремительно, по праву властителя над низкими душами и грешными телами. Так же властно он нетерпеливым жестом отстранил стражу и собственноручно с лязгом распахнул тяжелую ржавую дверь в булыжной стене.
За ней оказалось не так холодно и промозгло. В большом камине и трех жаровнях тлели угли. Воздух в этом подвале также согревали десятка два факелов на стенах из тесаного камня и толпа служилого инквизиторского народу.
Разнообразно, странно одетой и полураздетой публики, включая вооруженных алебардами стражников у дверей, в помещении для допросов хватало с избытком. С видом от третьего лица Филипп даже не смог сразу их всех ухватить глазом и систематизировать.
Как и в коридоре, здесь тоже воняло протухшей сыростью, застарелым дерьмом и мочой. Но к сортирной вони примешивался въевшийся в стены запах свернувшейся крови и смрад полуразложившегося трупного мяса.
Пожалуй, так же несло из выключенного холодильника, когда родители Филиппа, вернувшись из летнего отпуска, с неприятным удивлением обнаружили в нем размороженный труп курицы.
«Разорались же они тогда друг на друга, раскудахтались…»
Вот и задорный старичок в фиолетовой ряске, размахивая широкими рукавами, по-петушиному наскочивший на дона Фелипе, очень похоже сипло закукарекал:
— Святейший трибунал не нуждается в ваших услугах, почтенный, кхе-кхе, брат Фелипе.
— Позвольте трибуналу самому об этом судить, реверендиссимус. Вы хотели знамения, прелатус Мьердон? Извольте! — не пожелал вступать в перепалку с вздорным стариком епископом дон Фелипе.
Рыцарь-монах достал из кармана пучок сухих веточек, перевязанный радужным шнурком, и бросил его на ближайшую жаровню.
Сучковатые ветки тотчас же ярко вспыхнули. И к дикому ужасу всех служителей инквизиции: тех, кто тревожно жался к стенам, или в страхе полез под стол, — над жаровней возник из пламени и дыма горбатый абрис с деревянным профилем старшего инквизитора брата Хайме. Став трехмерной, ожившая огненная статуя взвилась под потолочный свод и с кошмарным воем принялась метаться по углам в поисках выхода.
Отлетев от железной двери, плазменная фигура с демоническим хохотом устремилась прямиком в жерло камина. Разметав угли, плазменно-огневой демон взвыл, завизжал в каминной тяге. Но что-то не пустило его дальше, в дымоход. Раздался небольшой взрыв, и в камин свалилось обгоревшее полено.
«Ага, горбатый вылетел в трубу и снова превратился в чурку. Я, кажется, догадываюсь, кто на очереди».
Казнив одного колдуна, дон Фелипе печально усмехнулся и с какой-то веселой яростью взглянул на епископа, застывшего в позе бойцового петуха, готового ринуться в атаку. Большой рубин на распятии, висевшем на груди рыцаря-адепта, оранжево засветился, посветлел, наливаясь желтизной, переходящей в изумрудно-зеленый цвет.
Лицо, руки, облачение епископа тоже позеленели, затем пошли голубыми пятнами. Пятна начали сливаться, клубиться… Очертания его фигуры расплывались, туманились…
Врасплох епископа рывком подбросило в воздух. Из-под рясы, из рукавов у него стали вырываться клубы пара, пока весь он не обратился в кипящее шарообразное облако. Оно как вдруг водопадом ухнуло на жаровню, откуда началось развоплощение горбуна.
— Вода гасит огонь, прелатус Мьердон. Огонь испаряет воду. Вот вам знамение, нечестивцы. Не искушай Господа твоего, Сатана!
С этими словами дон Фелипе пронзительно глянул на заплечных дел мастера и двух его подручных, в ужасе колотившихся у стены в дальнем углу. Перевел взгляд на трех инквизиторов, дрожавших под столом. Убедившись в их относительной дееспособности, рыцарь-адепт сухо приказал:
— Отец Фульхенсио, распорядитесь ведением протокола.
Потом, не глядя на служителей, неумолимый воитель с магией и колдовством, опять же не повышая голоса, скомандовал:
— Разоблачите грешницу.
Лишь теперь Филипп заметил прикованные цепями к стене распластанные руки и распяленные босые ноги, свесившуюся на грудь голову, косматые черные волосы, закрывавшие лицо, и длинную белую рубаху на беременной женщине.
Удивившись собственной невнимательности, — «верняк, с видом от третьего лица не всех персонажей сразу схватишь», — он прикинул: потерявшая сознание молодая баба, похоже, на 5–6 месяце беременности.
Осторожно приблизившись, один из помощников палача сорвал с нее ветхую рубаху и, словно устыдившись своей порывистости, вновь на цыпочках попятился в угол. Или же он опасался еще какого-нибудь чудовищного колдовства, коль скоро монах и епископ уже оборотились прислужниками Дьявола.
Сызнова сверкнул рубин на грозном распятии рыцаря-адепта. И распростертая на стене женщина пришла в чувство, чтобы выслушать торжественный приговор, не подлежащий обжалованию:
— Девица Консепсьон! В неведении и заблуждении ты имела богопротивные сношения с инкубом, вызванном из преисподней злодейским колдовством двух сатанинских негодяев. Ты по-прежнему невинна и в то же время тяжко грешна, коли носишь в лоне твоем демонское нечестивое отродье.
— О, не убивайте моего непорочного ангелочка, добрые сеньоры! Он — дитя ангела, и станет ангелом как его отец, мой небесный возлюбленный, лазурный ангел света…
— Я не брошу в тебя камнем, девица Консепсьон, но уничтожу в тебе магическое зло.
Vade, Satanas! Изыди, Сатана!
Смолк яростный голос рыцаря, и на сей раз из крестного рубина Гнева Господня вырвался кровававо-красный луч, ударив беременную женщину — «или девицу?» — точно в пах. Тело ее раз-другой содрогнулось, выгнулось аркой и замерло в ужасающем столбнячном припадке. Густо-черное оволосение у нее на лобке и в промежности вспыхнуло и затлело, по нему побежали голубоватые искры.
Поначалу груди ее отяжелели, набрякли, живот прямо на глазах принялся расти, распухать, округляться… Тотчас пошел обратный процесс, как только неопалимое бездымное газоразрядное пламя охватило, захлестнуло ее опадающие грудь, живот, бедра…
Послышались смрад жженых волос и душераздирающий визг. Из разверстой тьмы родового канала хлестнула, хлынула черная кровь, за ней то ли выплеснулся, то ли вывалился красный с синим огненный ком, завертелся на каменном полу, конвульсивно разворачиваясь склизким белесым червем в колтунах слипшейся горелой шерсти. С обоих концов паленой волосатой гадины извивались, кружились, зверски визжали две безглазые зубастые пасти до тех пор, пока рыцарь выверенным ударом священного кинжала не рассек бесовскую мерзость пополам и крест-накрест.
Все анатомированные части голубовато-желтое пламя быстро превратило в отдельные кучки безвредного пепла без цвета и без запаха, ничего существенного не оставив от богомерзкого двухголового гада.
— Освободите ее от цепей и найдите подходящее платье для раскаявшейся грешницы. Да будет Святейший трибунал справедлив и милостив к послушнице Консепсьон!
Второе указание отцам инквизиторам рыцарь-адепт Благодати Господней выразил предельно внятно, по существу, без экивоков и околичностей:
— Я вернусь к полудню, отец Фульхенсио. Уповаю, к тому времени вы управитесь с итоговым протоколом расследования сего нечестивого богомерзостного преступления.
— Не изволь гневаться и сомневаться, достославный брат Фелипе. Благословение Божие на тебе, брат Фелипе.
Ох горе мерзким искусителям и слугам Дьявола!..
Возвращение из диковинного потустороннего видения Филипп Ирнеев воспринял с облегчением. Мягкая постель, майское тепло, не метафизическая, а своя собственная плоть. Мышцы, суставы, кости, тело — вновь все нормативно. Нормальные ощущения, вплоть до осязания и кинестезии…
«В физических реалиях норма не есть аномалия. Пускай в дуалистическом средневековье бескомпромиссно сражаются между собой силы Бога и Дьявола. Зато при нашем натуральном и реальном плюрализме не в пример комфортнее и уютнее. Все-таки ближе и доброжелательнее к человеку его родное пространство-время».
Филипп глянул на часы. И в этот раз, по всей видимости, он отсутствовал не больше минуты. По крайней мере горячий чай на столе еще не остыл.
Он легко поднялся с кровати, безошибочно найдя ногами тапочки, поправил подушки, плед. Отхлебнул чаю. Подошел к зеркалу в стенном шкафу. В лице никакой бледности, припухлой сонливости, мути в глазах или сонной пьяной одури. Взгляд ясный и спокойный. В зеркальном отражении, где левое становится правым, обычная оптика и физика.
«Угол падения равен углу отражения».
Филипп знал за собой одну примечательную особенность. При возбуждении, волнении его голубые влажно бликующие глаза темнели, заполнялись густой бархатной синевой, начисто утрачивая блеск. Словно бы на лицо опускалось незримое забрало, делавшее его взор совершенно непроницаемым в бездонной, какой-то фиолетовой мерцающей глубине.
Сейчас же зрачки визави Филиппа Ирнеева в зеркале светло и открыто отражают оригинал, внимательно вглядывающийся в себя, глаза в глаза.
Никакого сумасшествия, сумасбродства, безумия, как правило, свойственных субъектам, претендующим на визионерские способности, в его взгляде не наблюдается. Отнюдь, в глазах присутствует некая ирония.
«Ну что, Ирнеев-Зазеркальный? похоже, умом ты не тронулся, и мозги набекрень тебе не перекосило. И до инфаркта ой как далеко, лет 300, не меньше…»
Ощущал себя Филипп лучше некуда. Вернулся из холода, из сырости, а тут тебе ласковое сухое тепло вверх по ногам, рукам и дальше по телу струится. Как если бы с мороза зашел в теплый вестибюль метро. Не так, чтобы совсем замерз, когда от тепла в дрожь бросает. А так, навроде ты из ледяного бассейна опять в парилке, в бане на полке.
Ну чем не благодать Господня?
Филипп истово перекрестился на красный угол, откуда на него благосклонно взирали лик его тезоименитого святого и каноническое изображение Рублевской Троицы.
— Слава тебе, Господи! Я невредимо жив и непоколебимо здоров. За что Тебе, Боже, тоже отдельное спасибо, — вознес он традиционную хвалу Вседержителю.
Что может быть лучше, когда находишься в отличной физической форме, в здравом уме и трезвой памяти? И без труда можешь вспомнить то, что совсем недавно с тобой приключилось, привиделось. Включая запахи и звуки, каких во сне не услышишь, не почувствуешь, не запомнишь, а только наяву и в трезвомыслящем восприятии действительности.
«И впрямь, запашок в застенках отцов инквизиторов малоприятен. Колдуны, демоны воют, вопят, визжат отвратительно.
Да и с видом от первого лица двумя глазами, с бинокулярным пространственным зрением, существовать сподручнее, чем от третьего, когда непонятно кто или что управляет обзорными камерами и ракурсами восприятия…»
Филипп подтянул галстук, переобулся в любимые французские полуботинки и пружинисто направился в детскую. Валяться на кровати ему расхотелось.
«Всегда бы так. Несколько секунд курьезных видений, зато самочувствие такое, будто покойно и сладко выспался за ночь. Часов 8-10, не меньше…»
Ваню он удивил. Обычно Филипп Олегович не мешал ему в одиночестве доделывать письменные задания.
— Иван! Бросай ты это занудное дерьмоедство английское, — по-испански дал команду учитель. — «Лексус» во дворе. Абуэло Гореваныч с Танькой на кухне лясы точат, чаевничают. Это надолго. Твоя Снежанка еще не объявилась.
Успеешь перед театром в пейнтбольном клубе размяться. Арре, геррилья!
Насчет клуба, деда Гореваныча и командной игры в геррилью-войнушку Ваня сразу уловил. Он крутанулся на стуле, чуть из него не выпал и радостно возопил с перечислением тысячи чертей, дубинок, буканеров с карамбой и прочим подцензурным пиратским сквернословием на испанском.
Потом нахмурился и вслух обозвал нехорошим кубинским словом бездарный белоросский стишок, который обязан выучить наизусть к завтрашнему дню.
Слово поперек слова, если идиотические стихи и сказки для детей, песенки, хороводы у елки Ванька смертельно ненавидел. Так же, как и взрослых, до сих пор долговременно заставляющих его играть в несмышленого младенца.
Филипп об этой характерной нюансировке знал и по-английски играючи успокоил воспитанника:
— Успеется. Завтра с утра, как я тебя учил, с мнемотехникой выучишь, расскажешь и после уроков на всю жизнь забудешь.
Всякий нонсенс запоминать — мозгов не хватит. Поехали! Гоу-гоу, прайвит Джон!
— Йес, сэр!
Гореваныч ключи от «лексуса» Филиппу дал, да и сам не отказался промять старые косточки. Это же за городом, на свежем воздухе и в хорошей компании!
Характерно: всякие-разные пацифистически настроенные тети-дяди не любят и боятся оружия в руках детей и взрослых. Ванины чувства к ним нельзя не охарактеризовать, как взаимные. Потому как он допускал: именно они, пацифисты-гуманисты, для несчастных детей младшего школьного возраста злоумышленно сочиняют дурацкие стишки, сказки.
Они же, «вруны и обманщики», на иллюстрациях к детским книжкам вооружают пиратов и разбойников дурковатыми пистолетами-дудками с раструбом. Видать, для того, чтобы заряд летел куда угодно, но только не в цель.
Однажды он с возмущением и негодованием показал Филиппу детскую книжонку, какую ему злодейски подсунули в школьной библиотеке. В ней имелось изображение чудовищного пистолета со стволом, изогнутым под углом 90 градусов. А в тексте пояснялось — это-де для того, чтобы трусливый враг мог стрелять из-за угла.
Вести стрельбу из-за укрытия Ваня умел, потому что сыновнюю нелюбовь к гуманизирующим пацифистам разделял и его отец. Благодаря отцовским усилиям и деньгам, в пейнтбольном клубе организована детская секция, невзирая на сопливые вопли излишне миролюбивых сограждан. Клуб поменял владельцев, у Вани появилась своя команда, а затем и команда соперников из параллельного «А» класса.
В скором будущем к младшим группам «Альфа» и «Браво», пользующихся облегченным, но вовсе не детским оружием, должны присоединиться группы «Чарли» и «Дельта». Самоочевидно, не только Ванин отец, но и другие родители полагали, что умеющий писать и читать разумный цивилизованный человек должен еще научиться и стрелять. По возможности из оружия, приближенного к боевому.
В пейнтбольном клубе Филипп тренировался не реже, чем в школе выживания сэнсэя Тендо. В клубе он всерьез оттачивал боевые навыки с реальными противниками, пользуясь авторитетом парня, какого за здорово живешь на пушку не возьмешь, знающего где чей ствол и у кого откуда дуло, поддувало.
«Как говорят уголовные менты и криминальные урки, где надо возьму и волыну в руки».
Приняв душ и переодевшись в гражданское, Филипп после боя, где они вдвоем с Ванькой сделали чучело из спеца Гореваныча, по плану наладился в гости к друзьям. Гореваныч с Ванькой его подвезли и сами поехали в оперный театр на модную премьеру. Там они должны примкнуть к боссу с супругой и к Ванькиной бонне Снежане.
«Все путем, когда всем по пути. Приемлемо…»
Традиционно у Петра с Марком по четвергам к вечеру начинался приемный день. Кому надо, на их суаре прибывают без приглашения. Конечно, у них не великосветский раут — хата для молодежи, она без стариковских церемоний, она для тех, кто является друзьями своих друзей.
Иногда тут неизбежно появляются всякие дальние. Но надолго остаются только свои, кому суждено стать ближними по большому компанейскому счету.
Стоит отметить, почему больших и малых перманентно и феноменально пьяных компаний Фил Ирнеев недружественно избегал. Ибо полагал: приятные и симпатичные друг другу люди должны собираться заодно вовсе не для того, чтобы нарезаться, наклюкаться, налимониться, набурболиться, накваситься. Либо как-нибудь иначе напиться и лишить себя человеческого облика и разума.
Или добиваться столь же нечеловеческого обалдения и отупения, обкурившись, обколовшись, наглотавшись, нанюхавшись дряни и дури.
Средства и способы, доставляющие человеку удовольствие путем разрушающего воздействия, Филипп категорически и априорно отвергал. Лично не пробовал и другим того же желал, поскольку видел на ближних и дальних примерах, как отвратительно выглядят тяжелый похмельный синдром и наркотическая ломка.
Не говоря уж о том, насколько невменяемыми со временем становятся субъекты, злоупотребляющие сатанинским зельем — спиртным и наркотиками. Неотвратимо и неизбежно. Тотально и элементарно.
Элементарный эгоизм не давал Филиппу Ирнееву совершать надругательства над собой, а потом же клясть себя самого или же искать виноватых на стороне за бездарно потраченные время, деньги, здоровье. Меж тем, и то, и другое, и третье никто вам не запрещает употребить себе, ненаглядным, на пользу и на радость ближним.
Поэтому Филипп радостно прибыл к Петру и Марку с двумя бутылками неподдельного хорошего вина не для пьянства ради, но во имя маленьких наслаждений, легко доступных людям понимающим, разумным, умеющим брать от этого мироздания то, что оно так скудно и кургузо предоставляет чадам своим — мгновения беззаботного счастья.
Мигом взлетев на пятый этаж реконструированной и реабилитированной крупноблочной хрущевки, новый гость сразу же устремился на кухню поздороваться с достославными хозяевами и оказать посильную помощь.
Не так давно Петр с Марком провозгласили их главным жизненным и конфессиональным принципом удовлетворение потребности хотя бы раз в неделю достойно закусить и маленько выпить. Достоименно и наглядно, в таком вот порядке. Сначала холодные и горячие закуски, потом основное блюдо. А после уж, кому захочется, или в промежутке за едой можно и выпить.
Благородные тосты и велеречивые спичи, общенародное питие по приказу и по тостуемой общей команде у них находились, если не под строжайшим неписаным запретом, то не очень-то приветствовались.
«Правило есть правило».
Строго говоря, Петр вообще аттестует красное и белое вино, водку, коньяк, настойки, наливки, шампанское — чем-то вроде специй: горчицы, аджики, соуса «бешамель». Всяк по вкусу добавляет их, скажем, к жареному мясу. И едва ли найдется правильный человек, способный безмерно и непомерно насыщаться тертым хреном, столовым уксусом или молотым красным перцем.
Суесловным, празднословным и голословным гостеприимцем Петр Гаротник ни в коем разе не был. Хрен и горчица сегодня красноречиво полагаются к молочному поросенку, с неповторимым и непревзойденным ароматом доспевающему в духовом шкафу.
Чтобы заморить червячка, но не перебить аппетит, Филиппу, тщательно по-докторски мывшему на кухне руки под горячей водой, тотчас предложили соленую и печеную корзиночку с грибным паштетом, а также запотевшую рюмку легитимно русской водки. Все ж таки человек только что вышел из боя, знаменитого Гореваныча завалил, а тут еще рассказывает, как в автокатастрофе некоего бедолагу с того света возвращал. Герою требуются законные фронтовые.
— …Ежели 100 грамм не желаете, то примите, батюшка, не откажите, скромные 40 капель…
От геройской добровольной помощи Петя и Марик не отказались. Филька-то — известный и общепризнанный мастер, если не гроссмейстер, то по меньшей мере магистр кулинарии.
Иной час Филипп магистрально досадовал на судьбу и по-хорошему завидовал Петьке с Мариком, имеющим на двоих восхитительно оборудованную кухню, архитектурно и конструктивно совмещенную со столовой путем категорического евроремонта. Будучи типичным сапожником без сапог, ему-то, горемыке, негде приткнуться, по-настоящему развернуться, дабы блеснуть поварскими и гастрономическими талантами.
На каждой кухне, где нет-нет, да удается ему кашеварить и кулинарить, он становился либо подсобником-поваренком, либо калифом на час. У кухонь имеются свои постоянные хозяева, а он — гость с ограниченным временем и правом доступа. Ни мастерской, ни даже рабочего места у мастера не имелось. Ни тебе инструмент грамотно разместить, ни оборудование поставить так, чтобы удобно и сырье складировать.
О том, чтобы снимать или иметь квартиру с кухней, он мог лишь мечтать. Тем более о такой прелести, как у Петра с Марком.
На себя они арендуют когда-то четырехкомнатную квартиру. Нынче же кухня широкой аркой соединяется с соседней комнатой, ставшей полноразмерно прелестной столовой для доброй дюжины гостей. При желании плита и кухонная раковина дивно отделяются от интерьера столовой пластиковым занавесом. И никаких вам тесных посиделок на кухне! В распоряжении двух полноправных квартиросъемщиков также находятся отдельные спальни и обширная гостиная с коврами, диванами и креслами. Две застекленные лоджии и широкая прихожая добавляют простора хозяевам и гостям.
Филипп ничего не имел против того, чтобы за все это благолепие для его друзей-студентов регулярно раскошеливались их именитые и сановные родители из провинции. Он даже никак не интересовался во что оно им обходится, как и какие суммы втекают, вытекают… Однако же прекрасно знал: лично для него это выливается в хорошо проведенное время в отличной компании. А чего еще здоровому и благомыслящему человеку нужно?
Оно, конечно, здорово Марику иметь собственным папой несменяемого мэра города, у которого лучший друг — директор и владелец градообразующего предприятия, отнюдь не случайно приходящийся Петру родным отцом.
Но родителей не выбирают. Они самовластно делают выбор: обзаводиться им или нет отпрысками, чадами, наследниками; и на какой именно жилплощади их размещать, содержать.
С разговорами и попутными размышлениями, не требующими закрытых данных и сведений, Филипп содержательно состряпал вкуснейшую банановую кулебяку из сладкого заварного теста.
«Не хухры-мухры», если под рукой кухонный комбайн и печка с турбонаддувом. Раз-два, намешал, таймер врубил, бряк, звяк и тебе сообщают о готовности.
На обольстительную смесь запахов кулебяки и вышедшего из гриль-духовки поросенка в столовую многолюдно повалил гость внутренний и внешний. Тишком из комнат и с курлыканьем домофона те, кто припозднился.
Последние уверяли, будто простоватый народ в подъезде всюду на всех пяти этажах открывает двери и недоуменно принюхивается. Люди, где, скажите, откуда, у кого такой аромат? Родненькие, какой туточки праздник на дворе? Альбо седни красный день в календаре?..
Иронизировали наши гости не без высокомерного ехидства аристократов, саркастически насмехающихся над простолюдинами. Не красного словца ради, но в силу горькой и малосъедобной фактографии Филипп и его компания гурманов-единомышленников безнадежно выносили за скобки соплеменников и соотечественников, в массе своей вовсе не умеющих и совсем не желающих правильно и вкусно питаться. Как в праздники, так и в будни.
Во все дни недели подавляющее большинство варварской страны Белороссь не имеет ни малейшего понятия о гастрономии и наслаждении цивилизованной пищей. Заткнуть бы чем голодное брюхо, напихать в утробу чего-нибудь, как ни попадя и в темпе отвалиться из-за стола — ничего иного коснеющему в гастрономическом невежестве тутошнему народонаселению и не надо. Оно ему и не требуется.
Национальная белоросская кухня так или иначе покамест отсутствует как этнографическое и культурно-социологическое явление. Любое блюдо, претенциозно именуемое белоросским, на поверку оказывается польским, еврейским, русским, литовским…
Упомянуть хотя бы картофельные оладьи-драники. Да и готовят их в виде и под именем драчены на исторической родине в Польше не в пример правильнее, съедобнее и вкуснее, чем в антикулинарной Белороссии.
Потому, вероятно, и местный столичный общепит пребывает в плачевном и горестном состоянии, убеждены Филипп и его друзья. А их убежденность разделяют многие и многие.
За множеством нарочитых примеров далеко ходить, ездить нет нужды. Они тут, у вас в городе, в стране, на соседней улице…
Вот не успеет открыться в Дожинске какой-нибудь расфуфыренный ресторан, смотришь, по прошествии нескольких месяцев, максимум через пару лет, он дьявольским образом превращается в полуразваленный, тошнотный пищеблок. Шеф-повар, за большие деньги выписанный из-за границы, от отчаяния пьет горькую, а замызганные официантки в знак траура ходят в стоптанных туфлях и в чулках с затяжками.
Вовсе не стихийно, не просто так североамериканские забегаловки «Макдональдс» в Дожинске притянуто и пышно величают ресторанами. Жаль, но хваленые заокеанские технологии поточного общепита тоже не силах противостоять антикулинарной социальной среде. Даже булочки для гамбургеров и чизбургеров здесь подают плоскими и сморщенными, как если бы их предварительно обрабатывали катком-асфальтоукладчиком.
Чего уж тут поминать о мясе для якобы американских котлет?!!
Мифы и сказания гласят, будто до 1914 года от Рождества Христова в старом губернском Дожинске можно было вкусно и недорого по-европейски покушать. Но Филипп с друзьями лично не подтвержденным гастрономическим сведениям и чужим воспоминаниям о прошлом не доверяли. Мало ли что, где, когда и главное — кто чего ел и с какими результатами для желудка и нервной системы?
Пребывая в трезвой памяти, истинные гурманы в нынешнем, предержащем Дожинске на людях по ресторанам, трактирам, шинкам и кабакам не питаются. Разве что по служебной надобности с большим усилием переваривают в обед бизнес-ланч или бизнес-ленч, а ввечеру — деловой ужин.
И тут же упомянем, как иностранные визитеры и чужестранцы — те, кто родом из цивилизованных стран, — спустя месяц-другой малоприятного знакомства с невместным белоросским общепитом восторженно принимают частные приглашения на сокровенные домашние обеды и пиры.
Наша компания гурманов-диссидентов, вкусно питавшаяся наперекор общественным местечковым обычаям, куда как сочувствовала иностранцам, коим гастрономически не повезло оказаться в этой самой Белороссии. Вот потому-то на сегодняшней вечеринке присутствовал новичок Джованни — молодой преподаватель русского языка из Флоренции.
Марк Недбайный его подцепил неподалеку в занюханном продуктовом магазинчике. Там итальянец горестно взирал на знакомые винные этикетки, ни дать ни взять как настоящие в родной Италии. До приезда в Белороссь Джованни и не подозревал, сколь бесцеремонно туземные полугосударственные производители компенсируют относительно низкие цены качеством и степенью фальсификации своей продукции.
Подвели невезучего итальянца природная скаредность и экономическая статистика. Сравнив цены в долларах на вездесущие гамбургеры от фабрики-кухни «Макдональдс» в Москве, Киеве и Дожинске он решил, словно на всем остальном сможет сэкономить изрядные суммы, выбрав местом стажировки Республику Белороссь.
Еще непригляднее, чем с качественными параметрами презираемых им гамбургеров, он решительно просчитался с ценами и съедобностью якобы итальянской пицци. И полуфабрикат, пребывающий дико замороженным в магазинах, и то, что зверски размораживается в так называемых пиццериях и тратториях, он счел форменным и содержательным издевательством над своим нежным европейским желудком.
Решив, что здоровье дороже, экономный Джованни переключился на ненавистные, условно съедобные гамбургеры днем. По вечерам же обеспечивал наличное пропитание на коммунальной кухне общежития, где сурово исследовал рыночное продовольственное сырье на предмет извлечения из него безвредных питательных веществ.
Однажды он услыхал, что студенческая столовая Политехнической академии в народе зовется Бухенвальдом. Тогда и похвалил себя за предусмотрительный отказ от услуг данного предприятия общественного питания рядом с его общежитием гостиничного типа.
К тому времени Джованни уже нисколько не сомневался: доселе прячущихся от справедливого возмездия нацистских преступников, организовавших лагеря голодной смерти, следует искать среди владельцев иностранных ресторанов и закусочных Дожинска. Тогда как в студенческой столовой «Бухенвальд», он допускал, даже воздух мог быть насыщен отравляющими газами и миазмами.
В понимании итальянца белороссы стали бы совсем погибшим языческим народом, в одночасье вымершим от бескультурья и недоброкачественной пищи, кабы не религиозные меньшинства — католики, иудеи и православные московитского вероисповедания. Только они, согласно его поверхностным обонятельным, вкусовым и глубинным пищеварительным наблюдениям, бережно сберегают тысячелетние традиции вкусного и правильного питания.
«Да хранят их Дева Мария, Моисей и Пресвятая Троица!»
Апокалиптические выводы правоверного итальянца также подтверждал этническо-религиозный состав веселой студенческой компании, апостолически причащающихся хлебом, вином, молочным поросенком на тайной вечере у Петра с Марком.
Положительно, иудейский юноша Марк не причисляет себя к аскетичным хасидам, приверженным замшелым талмудистским запретам. Сам ест свинину и других угощает фаршированной щукой по фамильному, как он подчеркнул, настоящему жидомасонскому рецепту.
Аутентично, надо полагать, черноглазая еврейская девочка Софья Жинович не пренебрегает поросятиной. Нечего тут подвергать сомнению и гастрономическое правоверие ревностной католички Марии Казимирской, потребовавшей к поросенку бутылку белого игристого вина легитимного иностранного разлива.
Лицемерная скромность нисколько не красит истинно ликующих, трапезничающих и пирующих. Чтобы не подумали чего-нибудь плохого, не отставал от хорошей компании и флорентинец Джованни. Не то по-евангельски решат: пришел-де аскет Иовия, не ест, не пьет, в нем — бес.
Не чинясь, итальянец непринужденно встревал в застольную беседу, любезничал, амурничал с дамами, галантно компенсируя недостатки своего русского уместными фразами на английском и на итальянском.
Компанейский гость из Апеннин изящно вписался в белоросское общество, ни с кем не спорил. И благоразумно не посмел противоречить самолюбивому, сразу видно, юноше Филиппу, утверждавшему, будто бы в Дожинске полуофициально объявились отцы иезуиты.
Джованни сегодня самолично имел деловой визит в Дом масонов, какой-либо дубовой двери с орлом, волом, львом и черепом там не видел и доподлинно знал: никакого местного отделения ордена в Дожинске нет и быть не может.
— Ничего подобного! — черному как смоль Филиппу по контрасту резко возразил блондинистый Андрей. Он тоже не верил в присутствие иезуитской резидентуры в белоросской столице.
— Московская патриархия Русской православной церкви такого официозного святотатства не попустит белоросскому экзархату. Да будет тебе известно, апостол Филипп!
Благодушный Филипп бесплодно спорить не стал и молча согласился с правдоподобной версией, выдвинутой апостолом Петром:
— Контора с девизом иезуитов, думаю, наверняка существует, но едва ли, досточтимые леди и джентльмены, она занимается богоугодными делами во имя вящей славы Господней.
Мало, что ли, в Дожинске фирм и фирмачей с завернутыми дурными кликухами? Есть ведь ювелирная лавка «Ящик Пандоры», мясной гастроном «Совковый», жутко политизированный хозмаг «Сталинград».
Вон в турбизнесе, сами знаете, имеется прикольная компания «Суккуб холидэй». Плевать ей на антирекламу, если публика — дура. Причем с таким кошмарным наименованием фирма не стесняется устраивать дорогие секс-туры в жаркие страны.
Софочку, даром что имя у нее многозначительное, репутация премудрой женщины не прельщала. Но обольщать умных мужчин ей нравилось:
— Петенька, я — дура. Объясни, как апостол прозелитке безграмотной, в чем тут кошмар?
— Дорогая Сонечка, суккуб есть демон женского пола, губящий неосторожных сексуально несдержанных мужчин. Весь цимус в том, что…
Филипп давненько наблюдал, как ловко бисексуальная и любвеобильная Софочка и так и эдак подбивает клинья под Петра. Но тот до сих пор держится, как подобает мужчине и джентльмену. И ни в какую не желает отбивать возлюбленную у Маньки Казимирской.
Сколь помнится, в прошлом году изрядно подпитая лесбиянка Манька похвалялась и выставлялась приснодевой, уверяя, что однополая сексуальная ориентация позволяет ей хранить девственность. В чем она предлагала всем присутствующим убедиться гинекологически.
На месте. Путем визуального осмотра.
В тот вечер Софочка абсолютно в трезвом уме и в Манькиной медицинской шапочке ей ассистировала. Она не преминула подобно нашей деве Марии скоренько раздеться донага снизу до бюстгальтера и кокетливо демонстрировать роскошную, слегка подбритую по бокам вороную интимную шевелюру.
Специально, чтобы соблазнить Петра, сделал сексологический вывод Филипп.
Петька чуть не поддался на провокацию. И в очевидности прикидывал: не напоить ли ему Маньку до упора, до окончательного положения риз, а подругу Соньку и ее уже трепещущие от возбуждения бедра поскорей уложить к себе в постель.
Голубой Марик, отдававший предпочтение мужской любви, зная о строгой гетеросексуальной ориентации сожителя, деликатно скрылся на кухне. Незаметно к нему присоединился и Филлит.
Ничего соблазнительного он не видел в том, как дева Мария возлежит на диване с распахнутым настежь рыжим лесбийским интимом под ловкими Софочкиными пальчиками. Подруга детства Манька и раньше ничуть не фигурировала девушкой его мечты.
К тому же несколько инфантильно смотрится эта детская игра в больничку с разглядыванием и ощупыванием гениталий. Пускай и по пьяной лавочке.
«Пора бы и повзрослеть, милостивые государи и государыни!»
Эх, на всякого взрослого хватает подростковой пытливости в вопросах секса. У кое-кого половое самовоспитание и созревание продолжаются до самой глубокой старости, плавно переходя в старческий маразм. Наипаче же всего, когда женщины прикидываются маленькими девочками вплоть до менопаузы.
«Спрашивается, это перед чем таким у них пауза? Если, к примеру, взять Соньку-нимфоманку…»
— …Мальчики-девочки, если кто инкуб, так это наш Фил Ирнеев. От его демонического взгляда любая девушка без ума. Демон любви — вот, кто он!
Софочка стрельнула глазками и спросила:
— Фил, скажи, тебе когда-нибудь девушки отказывали?
— Никогда. Слава в вышних Богу, а в женщинах — благоволение. Оваций не надо.
Тем не менее Филиппа наградили-таки аплодисментами. Ведь напросился!
Итальянец не совсем понял Филиппа. Петр по-английски ему объяснил, и экспансивный итальянский гость бешено зааплодировал:
— Славно сказано, мой друг! Разве что фундаменталисты из протестантов осудили бы вас за вольную парафразу из святого писания евангелиста Луки.
— Насколько я понимаю, вы, синьор Джованни, тоже не относите себя к жестоковыйным фундаменталистам, не правда ли? Так вот, мы — свободное библейское общество.
У нас тут вовсе не демоны, Софочка, а евангелисты, апостолы хорошего вкуса и благочестивого времяпрепровождения, — рыжая Манька ортодоксально поставила на место подругу.
— А с Филькой мы обмениваемся апокрифическими евангелиями. У меня — от Марии Магдалины, у него — от Филиппа. С детской песочницы, со школьной парты синоптически общаемся…
За исключением Марии Казимирской с одноклассниками Филипп Ирнеев практически не поддерживал отношений. Так сложилось. Ничего интересного и синоптического после окончания школы не склеилось. Вернее, бесповоротно расклеилось.
Однако рыжая и бесстыжая Манька исправно продолжила ему апокрифически исповедоваться в тех грехах, о которых начисто не могла поведать ксендзу на исповеди в костеле. Филипп грехи эти ей всемилостиво отпускал, и ее это устраивало.
В своем неисповедимом ханжестве Казимирская была показательно благочестива, местами и временами. И беспримерно лицедействовала. Почти всегда.
Например, когда ихнему Левиту Нефинеевичу, — так ветхозаветно она обзывала костельного старосту, — требовалось отогнать куда подальше от паперти нищенствующих любителей и профессиональных попрошаек, он просил управиться с ними Марию Казимирскую.
У нее же не заржавеет. Она, повязав потуже черный платочек, выходила и начинала, горько вздыхая и задушено стеная, всем раздавать малоденежные белоросские банкноты достоинством в четверть и полкоробка спичек.
В совокуплении с Манькиными ужимками закоренелой в девственности ханжи, молитвенным шепотом, кисло-сладкими сдавленными увещеваниями вернуться к праведной жизни это действо производило на вымогателей-циников потрясающий эффект. Их как ударной мегатонной волной прочь выметало от костела.
На суеверных обывателей, погрязших в бытовом материализме и во всякое время опасающихся человеческой религиозности, как явления сверхъестественного и необъяснимого, показушная набожность Марии Казимирской наводила страх и ужас.
Она могла на час опоздать на лекцию и с фанатичным блеском в глазах объяснить преподавателю-атеисту ее отсутствие не чем-нибудь, а молитвенным настроением. Когда же ей ударно требовалось на несколько дней освобождение от занятий как бы для свершения благочестного паломничества к каким-нибудь святым местам, она беспроблемно его получала в деканате.
Лишь с Филиппом она честно делилась апокрифическими соображениями, насколько забавно мыслят испуганные материалисты-атеисты, боязливые суеверы и маловеры.
А ну как она начнет тому, этому католическому Богу молиться, дабы тот их наказал за кощунство и грешную богохульственную жизнь? Проклянет этак по-религиозному. Лучше от греха подальше. Связываться не стоит. Береженого Бог бережет от этой фанатички…
При всех вариантах Филипп предполагал: Манька парадоксально юродствует, но перед собой не притворяется и зачастую вовсе не играет на публику. Она искренне и беззаветно убеждена в неизбежности мелких грехов собственной порочной человеческой натуры. А коль не согрешишь, то не покаешься. Не покаявшись, не спасешься.
Каяться Мария Казимирская обожала до самозабвения. Филиппу тайно признавалась в разных содомитских грехах. Потом же в официальной церковной исповедальне настойчиво требовала от ксендзов ходатайствовать за нее перед Богом за мизантропию, ханжеское фарисейство и злобную ругань в адрес ближних и дальних.
К третьему курсу лечебного факультета медакадемии Манька Казимирская научилась виртуозно употреблять в качестве бранной лексики и проклятий названия неприличных болезней. В основном из области различных патологий мочеполовых органов. Как женских, так и мужских. Причем даже весьма далекой от академической и клинической медицины публике становились весьма понятны ее сквернословные вариации в загиб ущемленной матки или по поводу внезапных приступов женского вагинизма и хирургического лечения мужского фимоза.
«Обрезание лишнего, называется».
Грех страшной медицинской брани гуманитарии-священники ей отпускали. Так же, как и резко непочтительное отношение к родной мамочке и ее мужьям, каждый из которых последовательно становился для Маньки отчимом.
Мадам Казимирская, в юности избрав карьеру брачной аферистки, искусно использовала мужей в виде средства передвижения вверх по социальной лестнице. Тому 20 с лишним лет назад, начав с заведующего обувным магазином, она нынь добралась до влиятельного заместителя министра. И ни с кем из очередных мужей не прерывает благожелательных отношений до и после развода.
Являлся ли завмаг, или сменивший его директор треста столовых и ресторанов, ее настоящим отцом, Манька ведать не знала и знать не хотела. И практически записала в таковые директора треста, доныне преуспевающего и процветающего владельцем казино.
Но вот несчастливо влюбленный завмаг с горя спился и умер в вытрезвителе.
«По-любому Манька родилась уже при втором ейном мамочкином муже».
При матриархате и полиандрии многомужняя мадам Казимирская, пять раз по расчету профессионально выходившая замуж, сделалась бы руководительницей клана или племени, — давно пришел к такому заключению Филипп. Он нисколечко не удивится, когда б в один прекрасный день Манькина обожаемая мамочка бракосочетается с премьер-министром или со спикером палаты представителей.
«Боже, благослови и не прокляни повторные браки оных грешниц. Ибо они ведают, что творят и что им нужно от мужчины».
Между тем с подачи Филиппа застольная беседа плотно вошла в религиозную колею. Апостол Андрей и обыкновенно не очень речистый евангелист Матвей, в миру изучающие информационно-технологические науки в одноименном университете, в унисон с кибернетическим подходом взялись громить доморощенное поганство, самодельное язычество и автокефальную профанацию христианства.
— …Принцип отрицательной обратной связи требует фарисейской квазирелигиозности в сложной эргатической системе, каковой предстает общество, пропитанное языческими суевериями, — едва ли нес всем понятную благую весть евангелист Матвей.
— То-то президент Лыченко цинично зовет себя православным атеистом и раз в год топчется на Пасху у кафедрального аналоя с митрополитом под ручку, — вторил однокурснику и коллеге по компьютерному бизнесу апостол Андрей.
— Лыч-урод не верит ни во Христа, ни в Антихриста, лба виртуально перекрестить не умеет, но невыразимо боится злых чар и потусторонних сил. Как бы чего не вышло.
Он в церкви своих бесов ублажает, нехристь. Опционально на предстательство послушных ему священномонахов полагается. Пасхальная демоверсия. Раз в год, популизма ради…
Мысль коллеги на лету подхватывал евангелист Матвей:
— Главный религиозный праздник у нашего языческого простонародья не Светлое Воскресенье, а Радуница, когда они первобытно, анимистически поклоняются духам предков.
…У них не кладбища, а поганские капища в интерфейсе. Обязательно подальше от церкви, от жилья, где-нибудь на высоком холме погребения устраивают, язычники…
…Они на Пасху под полой тащат в церковь бутылки водки, чтобы поп или ксендз побрызгали на нее святой водой. Потом с тактовой частотой квасят на могилках…
Горячительные застольные речи о религии Филиппа не очень-то увлекали:
«В Бога мы веруем, как умеем. Ему и судить о том. Ему одному отмщение, и Он им непременно воздаст. Мало никому не покажется…
Ага… Джованни в компанию входит как по маслу, восхищается, просит уточнить, переспрашивает… Наверняка раньше не сталкивался с христианской молодежью из Дожинска.
А Петр молчит. Сейчас, значит, как вставит им веско, на правах хозяина…»
— Попрошу евангелиста Марка при дамах не принижать женскую религиозность. Пускай женщина — существо материальное, но всякая вера, она от Бога. Доказано исторически у всех народов во все времена. Без различия пола и возраста.
Женщины и язычники тоже люди. У каждого и у каждой найдется по две сиськи. У женщин, сдается мне, они выглядят намного значительнее и привлекательнее.
Две присутствующие в компании дамы руководящий комплимент апостола Петра оценили. Обе сразу же подтянулись, выпрямились, барельефно обрисовав то, о чем зашла речь… Ни ту, ни другую Бог не обидел красотой, формами и объемами прямостоящих женственных прелестей.
— Первой Бог создал женщину, на мужчину у него материала не хватило, — с ответным еретическим словом выступила бюстгальтером вперед Манька Казимирская. — Ребер и хромосом у мужчины меньше. Какие уж тут сиськи, когда надо было ветхому Адаму мышцы накачать, укрепить!
— И кое-что еще, — с мечтательной улыбкой протянула Софочка, простив Марику колкие нападки на ее мнимое безбожие и язычество.
Отныне и впредь мужчины тоже могут собой возгордиться, начать ухаживать за обеими дамами, а застольной беседе перейти во фривольное русло с уместной долей скабрезности или гривуазности. На то Манька есть мастерица, способная выдать на-гора чего-нибудь потрясающе поразительное из области прикладной сексопатологии.
Как бы не так! Мария, в противоположность тематическим ожиданиям Филиппа, нежданно спросила:
— Петь, а когда тебе было страшно на войне, ты молился?
— Еще как! И не только на ночь, Дездемона…
Петр, не замедлил подметить наблюдательный Филипп, пожалуй, самый старший в хорошей библейской компании. Старше, чем аспирант и стажер Джованни.
К своим 26 годам Петр Гаротник успел бросить школу в десятом классе. Вдребодан разругавшись с властным родителем, спасался от него и от жизни в монастыре послушником.
Служил в армии, откуда перебрался в военное училище, а оттуда прямиком во французский Иностранный легион. Интересно повоевал в Африке и в Азии. На родине завел ребенка, законно женился на его матери, по суду развелся. И наконец помирился с отцом, остепенился блудный сын, поступив в прошлом году в президентскую Академию управления в одном потоке с Марком Недбайным. Порой подрабатывает в серьезных миссиях для одной охранной фирмы. Заодно по родительской просьбе присматривает за Мариком, как бы тот не скатился в криминал и наркоту по скользкой голубой дорожке.
В школу выживания к сэнсэю Кану Тендо пришел с безупречными рекомендациями и достаточно подготовленным, чтобы стать спарринг-партнером Филиппа.
— …Если обстановка пятьдесят на пятьдесят, а игра идет в чет-нечет, пан или пропал, то молишься, о пречистая дева Мария, и Пресвятой Богородице и Богу-отцу. В такие вот моменты и узнаешь, есть Бог или нет, когда лишь Его милосердием и чудом не оказываешься в той неудачливой половине, четверти, одной восьмой, десятой… Согласно списку подтвержденных боевых потерь. То есть среди убитых, раненых, пропавших без вести, миссинг ин экшен, милые девочки и мальчики.
— Люблю героических мужчин. Кричали женщины: Петя, ура! и в воздух трусики бросали, — иногда Софочка становилась очень вредной и язвительной девочкой с журфака.
Напрасно говорят, будто в Кульке, то бишь в университете культуры сплошь учатся одни дуры.
Столь же не глупая медичка Манька, соборне получив от Петра апостолический ответ на ее вопрос, задумчиво промолчала, прикурила от вызолоченной зажигалки длинную черную сигарету и глубоко втянула в себя дым.
Филипп приблизительно догадывался, над чем подруга Мария вдруг призадумалась, ротик округлила, дым колечками пускает…
«Ага, ей не только хочется быть пречистой девой, она, понимаете ли, еще желает стать богородицей».
Понятно, не богородицей-кормщицей в секте каких-нибудь хлыстов-изуверов, но путем непорочного медицинского зачатия ин-витро, экстракорпорально, забеременеть имплантантом и выносить ребенка.
Она и Филиппу Ирнееву предлагала стать анонимным донором-отцом ее будущему сыну. Чтобы не огорчать Маньку отказом, он обещал подумать. Может, она, как ретивая католичка, не решится рожать в фиктивном-то браке?
Четырьмя месяцами позднее, после той богородичной исповеди Казимирская его обрадовала.
«Мадре миа!»
Нашелся-таки сумасшедший претендент на ее руку. Тоже, кстати, римско-католического вероисповедания и нетрадиционной сексуальной ориентации. Хоть завтра готов под венец. На любых условиях в первую брачную ночь. Согласен и первого ребенка союзно воспитывать, если второй естественным образом будет от него. Готов мириться и с ее подругами типа Софочки. Только бы с красивыми мужчинами ему не изменяла.
Каких-либо врачебно-этических, технических и социально-практических проблем в осуществлении комплекса мероприятий по непорочному зачатию и девственной беременности Манька не находила. Можно и в академический отпуск уходить.
Лишь одно ее смущало:
— Рожать-то, мне, Филька, тем не менее, придется порочно, Боже мой, в муках.
О хирургическом кесаревом сечении не будем и заикаться — слишком опасное оперативное вмешательство. А то Бог накажет за самонадеянность и бездуховность.
— Я, помолюсь, Мань, за благоутробие твое…
В первом часу пополуночи Филипп возвращался в элитные трехуровневые апартаменты босса в отменно благоприятном расположении духа. На метро, так на метро. Он вполне толерантно относился к тому, чтобы поздним вечером или очень ранним утром эпизодически превращаться в подземного пассажира. Когда никто никому не мешает мягко перескакивать через несколько ступенек или единым духом взбегать по коротенькому эскалатору.
Не то что днем или, упаси нас Бог, читатель, в часы пик! когда не утро и не вечер.
В это время, не шелохнувшись, мертвым мертво стоят белороссы на самодвижущихся лестницах. Пушкой их не прошибешь, самосвалом БелАЗ не свалишь. Они в абсолютной монументальной неподвижности безмолвными и безразличными изваяниями едут вниз или вверх. И справа и слева.
Если в идеологически прославленном Московском метрополитене на эскалаторе кого-то обматерили, знайте — в российскую столицу приехал белоросс. Он по привычке колом стоит, истукан, в проходе на левой скоростной полосе движения, не давая другим пассажирам спускаться к поездам.
Терпеть не могут белороссы куда-то идти: вперед ли, назад. Даже если спешат. Самое наилучшее для них — топтаться на месте. Когда бы имелась хоть малейшая надежда куда-нибудь подъехать, они будут, настырно упершись, стоять, высматривать попутный транспорт. Чтобы насильно в него влезть, заплатить за проезд и проехать одну-единственную остановку.
На эскалаторе в метро они так же упорно глазеют, не сходя с места, на приходящий поезд. Вслед же бегут, мчатся очертя голову, чтобы успеть протолкнуться в последнюю дверь последнего вагона.
Увы, чаще всего их поезд уходит раньше.
Филипп Ирнеев на свой поезд никогда не опаздывал и проходил на середину перрона, где народу поменьше. Кабы на ноги наступали пореже, не очень учащенно локтями пихали, не задевали грязными сумками и вонючим тряпьем, не ведающим о стирке и химчистке.
Ему вовсе не была по вкусу сия коммуния и гуманерия.
К месту и ко времени отметим: в метрополитене, как и на любом другом виде коммунального транспорта, Филипп Ирнеев мог путешествовать совершенно бесплатно. Ему ничего не стоило показать кондуктору или контролеру вместо проездного документа подходящую по размеру бумажку. Но еще в бытность глупым первокурсником после двух-трех экспериментов он перестал заниматься тому подобным мелким мошенничеством.
Филипп подозревал, что и в магазине легко сможет расплатиться резаной бумагой. Или получить сдачу крупными купюрами. Однако проверять это ему как-то не хотелось.
«Лгать и красть — оно едино. Ежели без этого можно обойтись».
Намного этичнее и эстетичнее взамен вранья и жульничества промолчать, на чужое не зариться и поменьше участвовать в том, что сам считаешь ложью. Будь то дела всенародные и общественные или узко бюрократические государственные, не всегда можно разобрать, какая между ними подлая и преступная разница.
Лучше жить в самом себе и для себя. Прочее самобытно приложится. И совесть спокойна, если по жизни не грешишь раболепием перед обществом или государством.
Такой жизненной позиции придерживался Филипп Ирнеев и событийно ей не изменял. Старался ни с кем не ссориться и не конфликтовать попусту и понапрасну.
Сегодня надо бы навестить родительский дом, забрать кое-какое чистое барахлишко, отдать грязное, взять у отца пару книг и дидактические материалы. Но с этим успеется, если желательно избежать занудных материнских и отеческих нравоучений на тему, как мало он уделяет внимания учебе, общественной активности. И что он себе думает о будущем распределении.
Также не хотелось бы смотреть на рожи сестрицы и зятя, опасающихся за собственное жилищное пространство. Они тщательно исподтишка готовят квартирный размен, куплю-продажу и дележку, где вознамерились оставить его с носом и без определенного места жительства.
Бог им судья, если Филипп Олегович Ирнеев не собирается жить-проживать в этой Республике Белороссь. Учителя начальных классов везде нужны, в дефиците они в цивилизованных странах.
«Распределение, говорите? Диплом? К чему вашему Фильке эта филькина грамота, ежели ни в Евросоюзе, ни в Штатах с ней на работу не возьмут?»
Диплом о высшем образовании должен быть настоящим, свободно конвертируемым в любой стране мира, а не самопальным свидетельством диких туземцев о нескольких годах, бездарно потраченных на изучение малонаучного бреда. Неотложно и непреложно учиться следует не тому, а совсем другому и по той же пятибалльной системе, как в Европе и в Америке.
«Надо же, вона, где дикари! Придумали в вузах десятибалльную шкалу оценки знаний. Ну нетушки, десять сбоку, ваших нет».
Не откладывая дела в бюрократический ящик, кое-какие варианты продолжения учебы заграницей Филипп присмотрел. Гранты вполне обеспечены в благотворительной реальности. Тогда как политическое убежище, вид на жительство за кордоном не дают только тем белороссам, кто его не просит.
Никого не спросясь, Филипп мог бы никуда отсюда не уезжать. Без абзацев босс уже обещал ему именное распределение в Дожинске и официальное требование на учителя младших классов от одной из полугосударственных гимназий. Ванькин отец основательно рассчитал, зачем до 13–14 лет его сыну будет нужен хороший гувернер.
Тот еще абзац, когда влиятельная Манькина мамочка, мечтающая пристроить за него свою беспутную дочку, (надо полагать, первым замужеством) ему расчетливо гарантирует должность учителя в столице, а счастливым молодоженам — двухкомнатную муниципальную квартиру. В субъектности носителя неповрежденного генофонда и элитного производителя его кандидатура их обеих целиком и полностью устраивает.
Совсем абзац, если Филипп Ирнеев может заменить службой в армии пятилетнюю обязательную отработку за четыре бесплатных года учебы в государевом президентском педвузе.
В армии, дело ясное, он бы не пропал и не затерялся в зеленой массе камуфляжной расцветки. Играть в войну, получая за это денежное и вещевое содержание, Филипп полагал возможным, но нежелательным вариантом. Государственная служба и перспектива в целом или частично превратиться в казенное имущество его прельстить, улестить и обольстить никак не могли…
В городском транспорте Фил Ирнеев чаще всего мыслит по-государственному и по-деловому. Без обычной своей аполитичности и миролюбия. Видимо, общественная обстановка сказывается.
Однако, принимая душ на сон грядущий, он думать позабыл о будущих пертурбациях и перипетиях дальнейшего жизненного обустройства в обществе или в государстве. Зачем беспокоиться о завтрашних хлопотах, если сегодня и сейчас покудова хорошо?
«И так ясно: завтра хуже, чем вчера, а послезавтра навряд ли станет намного лучше, чем сегодня. Немного по-другому, но обязательно к худшему. К финальному распаду и неизбежной энтропии идет наша Вселенная, дамы и господа философствующие. В нужные времена и сроки конец света непременно наступит».
Абстрактный конечный пессимизм зачастую добавлял Филиппу хоть чуточку конкретного оптимизма. К нему вернулось прежнее благодушие, словно бы он не расставался с друзьями на вечеринке у Петра с Марком.
В продолжение доброго вечера они вдвоем с достославной поварихой и кулинаркой Татьяной выпили на кухне по рюмочке ее вишневой наливки. И разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу самых радужных золотых и серебряных сновидений.
Заснуть после правильной релаксации и увидеть какой-нибудь приятный сон, к примеру, сегодняшнюю фею в бирюзовом платьице, в бикини или вовсе без всего, Филиппу удавалось почти всегда. Тут принципиально важно — полнозначно отрешиться от завтрашних забот.
В принципе обстановка благоприятствует. Семестр вот-вот закончится. Пошли зачеты и защита курсовых. На носу долгожданная сессия, а это есть истинный праздник для студента, знающего что почем в его вузе, как и кому сдавать экзамены.
«Президентскому козлу идеолуху надо заплатить за пропуски его великоотечественных занятий и зачет. Сумма известна. Я не оппозиционер, с ним не задирался, возьмет в свояка, патриотически.
Кстати, о тетке по этике и эстетике, хватит ей, фефеле, цветочков. Икебану она оценит эстетически. С прочими предметами разделаемся методом научного тыка и бездной эрудиции».
Сессии Филипп находил наилучшей порой студенческой жизни. Тьма свободного времени в светлое время суток и чудная возможность без помех заняться повторением пройденного. То есть фундаментально углубленным изучением учебных дисциплин.
В учебниках и пособиях, комплектом в начале осеннего семестра распределяемых в университетской библиотеке, Филипп в основном изучал списки литературы, которой пользовались их малограмотные авторы — доморощенные ассистенты и доценты, наделенные кандидатскими и квазидокторскими степенями белоросского сомнительного розлива. А уж затем из перечислений и ссылок выбирал глобальные труды зарубежных корифеев, решительно забывая о недоинтеллектуальных потугах локальных эпигонов.
Заодно он также читал кое-кого из тех, на кого докторально и кафедрально ссылаются иностранные научные светила. Изучение мировых авторитетных первоисточников — оно на пользу.
Так поступать ему рекомендовал Олег Ирнеев-старший. Ему и книги в руки. Как ни возьми, его отец — кандидат филологических наук и без пяти минут доктор.
«Когда б с защитой батянька опять не обломался».
Кроме того, учиться, брать наивысшие баллы, набирать и втирать очки Филиппу как нельзя лучше помогала нынешняя безграмотная мода на педологию и тестирование. Примитивные тесты, какими пытаются заменить устные экзамены скудоумные деятели среднего и высшего белоросского образования, Филиппа ни на йоту не смущали. Менее всего, детская игра в угадайку.
Согласитесь-ка… Из лингвистического контекста задания безусловно следует, на каком месте в постпозиции или препозиции глупые разработчики расположили единственно правильный ответ. Иное дело, если в элементарности верных ответов два-три, а из них требуется избрать оптимальный, приносящий максимум очков.
Из всех прочих наиболее простодушными и прозрачными Филипп находил гадательные тесты по белоросской истории, литературе и языку. Не намного от них отличалось и тестирование по русскому языку в преподавании тщеславной дамы-доцента с богословским именем Августина.
В студенческо-преподавательском фольклоре фигурирует: в Августину она приспособленчески перекрестилась в августе 1991-го после того, как руководившие Совсоюзом и куда-то его направлявшие коммунисты сами себя запретили. До того она по паспорту значилась Ноябриной. Родители эдак ее обозначили, имечком заклеймили, потому что дочь у них родилась 7 ноября.
«М-да, с коммунистическим приветом были у нее предки. И она сама того-этого. С именами-то зачем перед властью прогибаться?»
А вот он, Фил Ирнеев, к собственным паспортным данным значительных претензий не имеет; подразумевается, кроме записи о гражданстве. Вполне годятся, если свои имя и фамилию он переводил с древнегреческого как «любящий» и «мирный». Сакральное варяжское отчество Олегович между ними тоже звучит неплохо.
День рождения, спасибо генетически православному родителю, тезоименитству и дню ангела соответствует. Чего еще желать?
«В генезисе, когда желательно перебраться на постоянное место жительства в Испанию, на историческую родину дедушки Хосе. Там хочешь — не хочешь, но придется стать сеньорито-католико дон Фелипе Бланко-Рейес. Не то благородные кастильские родственники кровно обидятся.
Или все-таки податься в Штаты? Стану там методистом… баптистом мистером Филом Ирнив-Рейес.
Ох мне, Господи, направь и укрепи. Дедушка — эмигрант, и внучек туда же».
Из семейных преданий Филипп извлек две противоречивые версии.
В материнской интерпретации дед Хосе Себастьян Бланко-Рейес оказался в СССР по гуманитарным соображениям. Его-де ребенком вывезли из горящего Мадрида советские летчики, исполнявшие интернациональный долг. Детский приют разбомбили испанские фашисты-франкисты, а воины-интернационалисты всех без разбора детей эвакуировали, кого на кораблях, кого на самолетах.
Между тем, по отцовской раскладке, агенты Коминтерна и ГПУ специально похитили родного племянника видного политика фалангистской партии, когда испанский народ поднял восстание и реконкисту против правительства коммунистов и анархистов, стремившихся насадить в Испании тоталитарный режим сталинского типа. Ребенка родителям сталинисты не отдали, потому как захотели сделать из него коммунистического янычара и большевистского шпиона.
Ни ту, ни другую версию испанские дядюшки и тетушки Филиппу не подтвердили, списав случившееся в далеком 1939 году на неразбериху и сумятицу гражданской войны. Хотя фалангисты и сподвижники каудильо Франко в достославной фамилии Бланко-Рейесов имеются, они-то непременно голосуют за демократический центр.
Говорят: два сапога — пара. А если они оба правые или оба левые? Правильно, вы угадали. Тогда это — политическая партия, мои благосклонные читатели. В такой обуви ходить неудобно. Будь эта пара супружеской и центристской.
Вероятно, по данной причине наш с вами герой принципиально не пошел на выборы — то ли парламентские, то ли муниципальные, — в первый раз в жизни получив этакое активное право по возрастному цензу. Благо по белоросским законам пассивное политическое воздержание не наказуемо и неподсудно.
Ни к левым социалистам, ни к правым капиталистам, ни к партии власти, чьи полпреды обычно и симметрично восседают в президиумах, Филипп не принадлежал. Душа его к ним всем, политиканам, не лежала. Он, как пишется в анкетах, нигде не был, не состоял, не участвовал, не замешан…
Пусть кто-то там за что-то или против чего-то голосует, как угодно ему и тем господам, кто перемешивает, подсчитывает и объявляет результаты выборов. Валяйте! Но без него, Фила Ирнеева.
Тем более, когда родной дед Хосе записался в коммунисты по мальчишеской глупости во время оно. Потом же оно как пошло, поехало, покатило, один Дьявол ведает куда и зачем. Или Бог его предопределяет непостижимо для смертных.
Едва 13-летний Пепе Бланко-Рейес в страхе опамятовался в московском детском доме, было уже поздно бриться наголо, если с тебя скальп сняли. В компетентных органах тогдашнего ГПУ-НКВД его быстро профильтровали, взяли на заметку и в разработку.
На необратимую авантюру Пепе подбил приятель Маноло из того самого, якобы разбомбленного приюта. Давай, мол, на светлое будущее всего человечества посмотрим. В России нет ни богатых, ни бедных, ни голодных, ни рабов. Когда же мировая пролетарская революция неизбежно победит, можно домой вернуться, если в Стране Советов им не понравится.
Пробраться на русский самолет под чужим приютским именем было не трудно в бедламе и панике, царившим в Мадриде в марте 1939-го накануне триумфального вступления в столицу победоносной армии генералиссимуса Франко. К тому времени она наголову разгромила на четырех фронтах войска анархистов и коммунистов вкупе с боевиками интербригад, воевавшими за мировую революцию добровольно или по приказу.
После детдома, школы, промывки мозгов в течение пяти лет бравый ефрейтор, правоверный комсомолец, испанский республиканец Хосе Себастьян Бланко-Рейес пошел добровольцем на фронт. Воевал в Восточной Пруссии, брал Кенигсберг, стал членом КПСС и кавалером ордена Славы. В дальнейшем отучился в институте иностранных языков, откуда его распределили в главное разведуправление Минобороны Советской Армии и снова стали учить.
Выучили дедушку Пепе, наверное, неплохо, — позднее сделал вывод Филипп, если тот благодаря чужой глупости провалившись нелегалом в Картахене, в акваланге несколько морских миль добирался до советского шпионского судна под видом гидрографического стоявшего на тамошнем рейде.
Почему в дальнейшем ГРУ открестилось от услуг незадачливого шпиона, дед, наверное, не рассказывал. Может, воспрепятствовала суровая подписка о неразглашении у грушников? Или 5-летний Филипп не совсем понял его намеки и обмолвки.
Рассказы и воспоминания деда Хосе он два года слушал, разумеется, в закрытом режиме — тет-а-тет и строго по-испански. Вряд ли одинокий 70-летний старик предполагал, что несмышленый и неразумный внук запомнит его отрывочные несвязные мемуары буквально и дословно.
Возможно, Хосе Бланко-Рейес невыносимо нуждался в слушателе, уместно поддакивавшем «си, абуэлито мио» и невинно вопрошавшем «и ке пасо деспуэс?». Да, дедушка, и что же произошло потом?
И тогда и потом Филипп с четырехлетнего возраста частенько прибегал к своей способности не забывать добро и зло, не прощать и быть благодарным.
И уж подавно укладывать любую информацию, способствующую его пониманию окружающего мира, в собственной системе на место ей надлежащее. По рангу и по ранжиру, стремясь отделить благонамеренное вранье от нелицеприятной и оскорбительной правды.
И тем и другим его в избытке, как и всех нас, пичкали с рождения. Вернее, с первых, обращенных к нам слов, какие мы можем понять и припомнить.
С самого нежного возраста, — Филипп, увы, не мог вспомнить точную дату, — он стал понимать: оказывается, взрослые говорят совсем не так, как они думают, и думают вовсе не так и не о том, о чем говорят с детьми.
Так вот, папа радостно говорит с ним по-английски, но, жаль, плохо понимает по-русски и по-испански. Мама с дедушкой не совсем понимают по-английски, но в то же время страшно радуются, коль скоро сынуля и внучек им отвечает и о чем-нибудь их спрашивает на родном испанском языке.
С русским языком у мамы с дедушкой дела обстоят неважно. Зато старшая сестренка Леночка свободно говорит по-русски. Взрослые и дети во дворе, на улице, на пляжном Молодежном озере в парке, по телевизору и по радио тоже только на русском переговариваются. Но ничегошеньки не соображают, когда с ними разговариваешь простыми и понятными словами на испанском языке мамы и дедушки или по-английски, как с папой.
Примерно в возрасте 3 лет Филиппа, прямодушно и чистосердечно считавшего все три языка своими родными, постигло неприятное и разочаровывающее понимание — дед, отец и мать нарочно разговаривают с ним только по-испански или обязательно по-английски.
Отец-то точно его обманывает. Никаким таким англичанином он не был. Врал, значит. И по-русски болтает будь здоров, когда надо и по-испански чешет. Дед с матерью врут меньше, потому что он испанец, а она испанка.
Дед ему на чистом русском языке признался в семейном педагогическом вранье, рассказав, как он был против английского. Тем не менее «интеллигентствующие упрямцы» мама и папа Филиппа его не послушали. Сестра Ленка подтвердила показания деда Пепе, обозвав брата «придурком с экспериментом» и с чьих-то злобных слов — «полиглотом недоношенным».
Ленкину непонятную ругань Филипп отчетливо запомнил, как и то, что она прикидывалась, будто ей эти иностранные языки «до фиолетова фонаря». «Ага, попалась на вранье, поскудина!» Она ему точно зверски завидовала и ревновала к тому, как же «эти родители с ним носятся, как с больным».
К 4 годам Филипп понемножку начал разбираться, когда и на каком языке его обманывают, как самостоятельную суверенную личность, имеющую приватные интересы, профит и понимание действительности.
Понятно, тому подобной терминологией он тогда не владел. Но осознанные понятия уже имелись, так же, как и твердая память, вовсе не вытесненная в дальнейшем куда-то на задворки сознания обилием внешней информации и гормональной бурей полового созревания.
В немалой степени развитию памяти и понимания Филиппа способствовали многоязычные уроки чтения и письма, впервые преподанные ему в 4 года, после того, как он на радость папе с мамой стал активно интересоваться часто встречавшимися на экране телевизора, во взрослых книгах и журналах чудесными буквами и цифрами.
Они были дивно интересными и занимательными на папином компьютере. Там изумительным образом появлялись виртуальные буквы: русские, английские, большие и маленькие. Филипп нередко смотрел, как папа сосредоточенно страдальчески работает над кандидатской диссертацией, понемногу заполняя дисплей словами и предложениями.
А в каждой фразе, в абзаце, в любом тексте, оказывается, есть свой смысл. Иногда понятный, значимый, иногда не очень. Но отчего-то хотелось всю эту печатную знаковую словесность узнать и понять. Повсюду и везде.
Так что, когда ему сравнялось 5 лет, он начал много читать, увлеченно и свободно. Со всем удовольствием прирожденного заядлого читателя. Без разбора. То, что на глаза попадется интересное.
Читал по собственному желанию с упоением. Никому и в голову не приходило заставлять его читать насильно.
К небезопасному компьютеру его не подпускали, шибко здоровье берегли. Но в выборе книг и в чтении не ограничивали. Считали: ребенку полезнее читать, чем тупорыло таращиться в телевизор, портить глаза и мозги детскими программами.
В то же время эпизодические занятия писаниной ему ужасно не нравились. Мука мученическая! Зачем учиться писать ручкой прописи-каракули, если кругом сплошь печатные буквы? Чего-чего, а их видимо-невидимо по телевизору или на компьютере.
Впрочем, до первого класса его никто чистописанием, заучиванием на память стихов и песен не утруждал. Паче педагогических чаяний, не до обучения глупейшему чтению вслух и каллиграфическому письму было его дедушке и бабушке, приглядывавших за ним, пока родители-учителя трудились в школе.
Бабушку Зою он отдаленно помнит. Перво-наперво ее вкуснейший слоеный торт, грандиозный «Наполеон» на свои именины и… недожаренную картошку по будням, небрежно и халатно нарезанную толстыми кругляками.
Намного дольше Филипп почему-то оставался не с ней, а с любимым дедом. Слушал и последовательно запоминал. В том числе витиеватые и затейливые испанские ругательства деда Хосе. Уяснил он их впоследствии, втихомолку, с секретным словарем ненормативной лексики из дедовой библиотеки.
Час к часу дед неприлично жаловался внуку на тупоумную дочку-ханжу Амелию, на блудливого сынка-хитрованца, то бишь на предприимчивого московского дядю Гену. Очень обижало благородного идальго, сколь беспардонно Филькина мамаша стала по паспорту обрусевшей Амелией Иосифовной Бланко-Рейс. А сыночек-то, Энрике Хосе и прочая, безобразно записался «неким жидовствующим» Генрихом Иосифовичем Рейесом.
В два года, последовавших за позорным падением СССР, Хосе Бланко-Рейес сильно сдал и одряхлел. Вместе с великой империей провалилась в тартарары и вся его прежняя жизнь.
Подкосили старика и предсмертные муки жены, скорбно и трудно умиравшей от лейкемии на больничной койке. С концами добил деда государственный переворот 1996 года, когда президент Лыченко обеспечил себе пожизненное суверенное президентство.
На даровщинку приобретенная белоросская независимость и суверенность и подавно не пришлись по нраву старому коммунисту. С распадом Совсоюза он, никуда не уезжая, вторично оказался в шкуре эмигранта. К тому же дед на дух не терпел строителей, как он его именовал, «мертворожденного мелконационального капитализма».
Думал, как бы вернуться умирать на родину, продал свою профессорскую квартиру. Но уехать не успел. Умер на свежеиспеченной чужбине от обширного инфаркта в декабре 1996-го.
По окончании новогодних праздников родители взяли Фильку и Леночку на церемонию прощания с дедом. Впятером они с дядей Геной привезли в Испанию урну с прахом бывшего капитана советской военной разведки Хосе Бланко-Рейеса и с борта прогулочного катера развеяли его бренные останки на рейде порта Картахена. В точности, как велел в завещании дед.
Маленькому Филиппу позже долго снились веселое слепящее полуденное солнце и его ярчайшие отражения на пенных гребнях морских волн. Материалистическая обрядовая сторона смерти его нисколько не испугала. В книгах и фильмах люди тоже привычно умирают, их по-всякому хоронят.
Горе и печаль прошли мимо него стороной. К тому же в окончательную смерть деда он не верил, потому что все время вспоминал его до и после похорон.
Не забыл он и того, как скандалившие родители тогда обсуждали вопрос, возвращаться им или нет в Белороссию под абсолютную власть батьки Лыча. Отцу захотелось стать невозвращенцем; мать была против.
Вернулись в Дожинск втроем. Леночку на зимние каникулы оставили погостить у мадридских родственников.
Филипп Ирнеев обо всем и обо всех помнил, никого и ничего не забывал. Но никогда не давал воспоминаниям о вчерашнем прошлом безраздельно овладеть его разумом и телом. Не позволял он подобного безобразия и озабоченностям завтрашнего дня. 15 лет спустя Филипп по-прежнему видел счастливые и благорасположенные к нему сны.
Блажен человек, кто ведать не ведал о детских кошмарах. Или же, проснувшись, не помнит о них так, как другие напрочь забывают о долгих месяцах и годах ребячьего горя и счастья.
Сегодня на сон грядущий Филипп приказал себе увидеть и встретиться с феей из парка. Он было хотел ей позвонить или послать эсэмэску, дабы пожелать спокойной ночи, но передумал. Рановато покамест изображать безумно влюбленного, беспокоящего женщину в половине второго ночи.
Погодя минуту-другую он спокойно заснул и реально назначил фее Веронике в бирюзовом платье свидание в знакомом старом парке, договорился с Петром насчет времени и койко-места. И увидал девушку своей мечты в бикини и без всего.
Коль скоро любите любящих вас, какая вам за то благодарность?
В ту майскую благорастворенную пятницу Филипп проснулся и встал едва только забрезжил рассвет. Даже раньше. Вернее, при первом утреннем намеке на приближение признаков восходящего солнца.
Блаженно и мечтательно улыбаясь, он потянулся, расстался со спальными атласно-боксерскими трусами, слегка заскорузлыми и неуютно шершавыми в паху по естественной причине быстрых ночных сновидений и здоровой юношеской физиологии.
Еще раз гибко и пластично потягиваясь, расправил плечи, изогнул назад обнаженный корпус и замедленным текучим движением опустился на мостик. Так же плавно и медленно оторвался от пола с глубоким выдохом, выпрямился, набросил махровый банный халат, пошел под душ.
Пока шел по коридору, смутные воспоминания об эротическом свидании с бирюзовой феей Никой испарились и улетучились. Народных суеверий насчет вещих физиологических снов Филипп не признавал.
Откуда нашему телу знать, что с ним случиться сегодня или завтра? Утро — не вечер…
На кухне топталась, пытаясь восстать ото сна, заспанная повариха. Завидев Филиппа в халате на голое тело, тетка Таня взбодрилась, приосанилась, оттопырив грудь и кормовые обводы. И тут же смущенно захлопотала, старательно отводя взгляд от небрежно запахнутых чресел юного красавчика.
Филипп тоже застеснялся. Хотя вовсе не потому, что шастал по нижнему этажу в неглиже. На то оно и утро, тогда как ни собственное обнаженное тело, ни сокровенная конституция других мужчин и женщин не являлись для него несокрушимым и постыдным табу.
Он попросту не ожидал встретить кого-нибудь на хозяйской кухне в такую невозможную рань. По обыкновению он вставал впритык, только по будильнику смартфона.
«А тут нате-ка, ни свет ни заря, но сна ни в одном глазу».
Однако же чашечка кофе ему сейчас феноменально и колоссально необходима. Не для того, чтобы наконец проснуться, подобно Таньке-слонихе, — «ишь, как топает», — но с целью трезво оценить необычность ситуации чрезвычайно раннего пробуждения и его охватившего странного чувства, будто он по-дурацки упускает из виду нечто сверхважное и сверхъестественно неотложное.
«Ритуал не ритуал. Обряд не обряд. Словно бы пришел в храм Божий и забыл, дурак, как надо крестное знамение накладывать: справа налево или наоборот, снизу вверх».
Пожелав кухарке еще раз доброго утра, в сопровождении аромата свежемолотого, здесь и сейчас сваренного кофе, он со второй чашкой в левой руке вернулся к себе в гувернерскую. Перекрестился на Троицу в переднем углу и трижды вознес «Отче наш», затем от начала до конца «Верую».
Вслед за «Да воскреснет Бог и расточаться врази Его» необычные и непонятные ощущения Филиппа отпустили. Заутреня верных свершилась.
«Странно и престранно. Вскочил чего-то с самого со срання ни с того ни с сего. Только для того, чтобы принять душ, помолиться и выпить чашку кофе…»
Так рано он вынужденно просыпался лишь в первом классе. Потом лежал без сна и ждал, когда террористически заверещит механический будильник и «эта Ленка-поскуда» тихой сапой встанет со своей кровати, чтобы устроить младшему брату изуверскую побудку.
Вот так оно и было. Если он сладко дремал, выражая отъявленное намерение проспать школу, она ухмыляясь подкрадывалась к его постели. И, резко откинув одеяло, сильно хватала братишку-первоклассника за мошонку.
Согласитесь, просыпаться от невыносимой боли есть процедура довольно мучительная и ко сну не располагающая.
Ленку-поскудь требовалось обязательно упредить и сжаться в комок. Иногда дорогую сестренку удавалось встретить точным ударом босой ноги в солнечное сплетение. Чтобы следов не оставить.
Тогда он нередко с ней дрался, чаще всего безнадежно за явным преимуществом старшей сестры в весе и в силе. Но зачинщиком драки, забиякой и обидчиком она со злорадством выставляла его, с притворным и фальшивым плачем показывая синяки.
Ей верили: «Она же девочка, пойми ты, глупый Филька. Как тебе не стыдно!»
Маленький Филипп далеко не все в ту детскую пору понимал. Угрюмо и молча он огребал родительские затрещины и стояния в углу.
На стервозную Ленку не жаловался и не закладывал ее, хотя видел, как она часами в отсутствие родителей разглядывает различную генитальную мужественность в художественных альбомах. Или, гнусно хихикая, смотрит с подружками видеофильмы, где мужчины и женщины по-разному занимаются сексом.
Теоретически и абстрактно об эротике, порнографии, о том, откуда берутся дети, он был осведомлен. Но на практике даже не догадывался, что за этим кроется.
В возрасте семи лет к вопросам пола он относился с конкретным безразличием, если у него в ту пору не наблюдалось ни малейших вторичных половых признаков. В отличие от Ленки, он украдкой видел, густо-густо заросшей в промежности и теребящей ее под одеялом. Видать, у нее там под женской прокладкой чесалось и зудело.
Будучи старше брата на шесть с половиной лет, как впоследствии свел концы с концами Филипп, девочка Лена довольно рано созрела. Грудь и тело ее почти оформились. Но мальчики мало обращали внимания на толстушку и дурнушку одноклассницу. Вот она и оттягивалась, садистски вымещая неудовлетворенную подростковую сексуальность на младшем брате, спавшем с ней в одной маленькой комнате.
В ту страшную зимнюю третью четверть, когда детям так не хочется просыпаться и подниматься затемно, первоклашка Филипп немало претерпел от сестры-садистки. Но однажды в марте Амелия Иосифовна обнаружила, как обращается ее послушная и ласковая доченька-отличница с младшим братишкой.
Наверное, накануне он чересчур громко заорал спросонок, почувствовав в паху Ленкину железную пятерню. Хотя врезать ей коленом в челюсть все же успел, до прихода матери с нагоняем.
Возмездие и воздаяние постигли негодницу аккурат на 8 марта. Мать воочию из-за двери убедилась, каким таким образом дочь будит ее сына в праздничный день.
Никакой международной женской солидарности не увидела и не дождалась дочка от мамы в ту знаменательную дату. Отоварив негодное чадо колоссальной оплеухой, Амелия Иосифовна опрокинула его на кровать и принялась охаживать по ягодицам толстым отцовским ремнем, видимо, загодя припасенным.
Карательные меры сопутствовали нравственной проповеди по поводу развратных действий в отношении малолетних и угрозами отправить отъявленно преступную дочь в детскую психиатрическую клинику для лечения сексуального расстройства.
Пути педагогики исповедимы, поэтому подкованному воспитателю Амелии Иосифовне не составило труда вычислить, что к чему, практически сопоставив эмпирические факты: вопли сына, сальные ухмылки дочери, а также — теоретические знания из институтского курса возрастной психологии и физиологии. Грех и кара были налицо.
Ленка в задранной на голову ночной рубашке, визжала, чуть ли не сладострастно вопила, извивалась кверху голым задом, выставив наружу все свое волосатое девичество, подвигнувшее ее на «преступный маниакальный эксцесс».
В употреблении специальной педагогической терминологии и подручного спецсредства заместитель директора школы по воспитательной работе Амелия Ирнеева не стеснялась.
До конца досмотреть Филиппу интереснейший спектакль не позволил папа Ирнеев, благословивший сына подзатыльником и отогнавший прочь от приоткрытой двери.
Нельзя сказать, чтобы крики «развратной дочери» отца очень разжалобили, но он поспешил педагогически предупредить мать не так уж усердствовать, «закрепляя дурной условный рефлекс садомазохизма». И «ни в коем случае не повреждать девственную плеву».
Надо полагать, воспитательные меры родители-педагоги обсудили заранее.
С тех пор Филипп с особым рвением отмечает светлый постсоветский праздник — Международный женский день, когда он, наконец, перебрался спать на диван в большой комнате. А общенародный телевизор унесли в родительскую спальню.
Из спальни в бывшую детскую перетащили громоздкий трехстворчатый шкаф под потолок, а Фильке оборудовали в зале, ставшем отцовским кабинетом, уютный учебный уголок с лампой, книжными полками и раскладной партой. Но это обустроилось чуть позже, на весенних каникулах.
Филипп сейчас подозревает: хитрожопая втируша Ленка сей или оный «маниакальный эксцесс» могла устроить и задумать нарочно. Наверное, для того, чтобы после одной роскошествовать в отдельной комнате.
Он потом подсмотрел, как она в постели при свете ночника, согнувшись пополам, по-собачьи вылизывает себе между ног языком…
Спустя три года «Фильке-недоноску» минуло десять лет, а «Ленке-блядухе» было шестнадцать, когда отношения между братом и сестрой мало-помалу сгладились и наладились. В силу возраста и гендерного естества.
В третьем классе Филька вытянулся, окреп, реально и сексуально возмужал. На физкультуре занял в строю по росту почетное четвертое место вслед за жердяем Антосиком, мордоворотом Борькой и верзилой Степашкой с кулаками-гирями. Не то что раньше, когда он был восьмым с краю, маленьким, «Простофилькой, Химицыным сынком».
«Ленка-Химоза» тоже стала девкой не промах, из тех, за кем ухлестывают поклонники из выпускного класса. Она подросла, постройнела в бедрах и талии, округлилась в бюсте, научилась пользоваться косметикой.
И брата Фильку она очень зауважала за периодическую демонстрацию ей волнующего зрелища непроизвольной эрекции под душем.
То, что Ленка за ним регулярно подсматривает сквозь окошко между ванной и туалетом, Филиппа не волновало. «Чего ее, дуры, стесняться?»
Он сам как-то раз оттуда же полюбопытствовал, как она пальцами и ручкой массажной щетки себя ублажает. Сгибаться в три погибели у нее уже не получалось. Наверное, постарела…
Когда белоросский батька-президент Лыч учинил очередной конституционный референдум о продлении своих персональных полномочий, Ленка училась на третьем курсе химфака, откуда она пробкой выскочила замуж за аспиранта Яшу Самусевича. Естественно, с брызгами шампанского, свадебными лимузинами и придурковатым зятем, прочно поселившимся в квартире Ирнеевых.
Однако мышечная радость, встреча и проводы зари в открытой лоджии на 14-м этаже, но с непрошеными мыслями о столь возмутительных жизненных невзгодах, Филиппу Ирнееву ничуть не улыбались. «Сестра Ленка-Химоза еще куда ни шло, но тот придурок… Одно слово — Психун…»
Филипп оборвал цепочку общежитейских воспоминаний, уж было выстроившихся в склочную и сварливую совковую очередь. Он прекратил заниматься растяжкой, сел на шпагат, перешел к ментально-силовым упражнениям. Система сэнсэя Тендо требовала жесткой концентрации и не допускала посторонних размышлений…
Как обычно, усердная сосредоточенность обострила чувства. По завершении упражнения Филипп напрягся, прыжком встал на ноги и неслышно-невидимо скользнул на третий уровень в пентхауз, в спальню к Ваньке.
На первый взгляд ребенок спал спокойно, на правом боку, не метался во сне, не сучил ногами, отталкивая одеяло. Все же какая-то аномалия, несообразность присутствовали. Филипп приблизился к кровати и только тогда увидел: его воспитанник, вцепившись зубами в мякоть ладони, беззвучно плачет.
«Ага, мелкому опять кошмары сняться. Кому пустячок, а ему горе. Ну, благословясь…»
По-глупому будить, теребить Ваню учитель вовсе не собирался. Не касаясь, он волнообразным движением несколько раз провел рукой над стриженым затылком.
Затем подошел с другой стороны к кровати мальчика и наложил на него крестное знамение. Уже не по восточной системе сэнсэя, а по собственному христианскому наитию.
«И расточились бесы, чье имя — легион».
Через пару секунд Ваня оставил в покое ручонку со следами зубов. Сквозь слезы чему-то или кому-то он облегченно и счастливо улыбнулся во сне.
Рядом со спящим Ваней Филипп вновь ощутил себя словно бы маленьким, слабым и беззащитным ребенком. Хотя теперь это почти забытое чувство вернулось к нему не пугающим ощущением безысходного отчаяния и осознания детского бессилия, но знакомым и родным восприятием беззаботного и безмятежного счастья.
«…Входит, выходит оно странно и зело престранно, государики мои. Второй день подряд неизъяснимое дежавю у тебя, дорогой мой Фил Олегыч. В серийном выпуске и производстве…
Не понять, чему радуешься и отчего так счастлив. Феномен, однако.
По всей видимости, тебе, мне, нам обоим Провидение готовит какой-то славный подарок. Или наоборот, как хватит промежду ног клешнями, корявками…»
Он недоумевал и огорошено гадал на будущее, рассматривая свое незамутненное отражение и собственный ясный взгляд в зеркале, билатерально и симметрично отделявшем для него внутренний мир от внешнего облика, окружающего интерьера, экстерьера и прочей среды обитания человека лично-раздельно-индивидуально и в обществе ему подобных: косяком, компанией, кодлой, кагалом, ковеном, коллективом, консисторией или конгрегацией.
Филипп не входил в зеркало, отражавшее его фигуру в полный рост в желтых кроссовках, в белом спортивном костюме с тремя красными полосками. От зеркального отображения в стенном шкафу он отвернулся и не глядя, как был…
…шагнул на изрытый окровавленный песок у источника в развороченной долине Трех висельников.
Дон Фелипе Бланко-Рейес сидел, изнеможенно привалившись к обрубленному стволу дерева, сверху расщепленному и разлохмаченному, как орудие учебного труда у школьника с вредоносной привычкой грызть ручки, карандаши, фломастеры. Вокруг него повсюду во впечатляющем батальном беспорядке валялись оторванные и обгорелые конечности, расколотые черепа с мозгами нараспашку, вскрытые туши животных и людей…
В общем только что, похоже, тут состоялась выдающаяся бойня. Десятка четыре трупов не меньше. Вероятно, по местности, по пехоте и кавалерии знатно прошлись из тяжелых батальонных минометов. Потом вертушки нурсовали термитными снарядами по незащищенным целям…
Так за полсекунды в реале оценил боевую обстановку Филипп, весь в белом неожиданно появившись на поле боя.
— Рыцарь-неофит! — прерывающимся хриплым шепотом обратился к нему дон Фелипе. — Я не вижу тебя, но знаю: ты здесь. Мои телесные силы не совсем иссякли. Но Благодать Господня на время покинула меня — недостойного мужа апостолического.
Тяжкое искупление и неминуемая расплата за гордыню в любой миг могут обрушиться к моему слабосилию…
Неподалеку за спиной рыцаря-монаха, на несколько секунд впавшего в беспамятство, шевельнулась одна фигура в желто-сером плаще с капюшоном, за ней другая. Два поджарых, жилистых субъекта явного семито-арабского горбоносого обличья, укрывшись за лошадиной тушей, лишь притворялись мертвецами.
— Горе, мне, о горе! — в безмерном страдании воскликнул пришедший в себя рыцарь-монах. — Я не сумел уничтожить «Гримуар Тьмы и Света». Так исполни наш долг, мой достославный потомок!
Как это у них вдвоем вдруг получилось, что Филипп в действительности как есть: в белых кроссовках и в спортивном костюме, с видом от первого лица, с рыцарским священным кинжалом в руке оказывается на кровавом песке — разбираться вовсе ему стало недосуг.
«Ну, мать вашу, азиатцы…»
На Фила Ирнеева, студента педвуза, 20 лет отроду и так далее по анкете реально надвигаются два арабских типчика, небрежно и самонадеянно поигрывая ятаганами.
«Кабронес! А вер!»
Ругань по-испански, что ли, помогла? Но снова Филиппа посетило приятное и бодрящее чувство дежавю. Притом то ли это происходит где-то наяву, то ли в этом видении, данном ему в неведомых пространственно-временных ощущениях, но в четком осознании собственных сил и возможностей.
Зря это они, два черномазых азиатца, так злорадно скалятся. Напрасно не берут Филиппа как серьезного противника, откуда не возьмись прибывшего на месте событий. Подчас в божественной бесконечности и вечности чудотворно случается то, чего не может быть никогда.
«Это мы щас-с-с посмотрим, кто кого», — с не меньшим предвкушением горячего столкновения с холодным оружием ожидал желто-серых убийц-ассассинов неожиданный и совершенно невозможный для них враг.
«Ох, где-нигде вы увидите белого ангела смерти. Тогда как в светлом облике скорби ни ангелам, ни ифритам крылья без надобности».
Ни внезапное появление Филиппа, ни облегающее белое траурное одеяние феодальных ассассинов нисколько не смутили. Возможно, им неведомы суеверия, оба тверды в мусульманском вероисповедании. Или же всего-навсего обкурились гашишем, как следует из их нарицательного прозвания.
«А вер! Как говорится по-испански, посмотрим».
С ним ли тягаться арабским наркоманам из прошлого? Ведь за Филиппом Ирнеевым стоят восемь трудных лет обучения боевым искусствам в современной школе выживания. За ним восемь столетий развития утонченного, изощренного синтеза наук и технологий Запада и Востока, предназначенных для нейтрализации, ликвидации, утилизации вражеской плоти и крови, оружия, брони, защитных сооружений, приспособлений и ухищрений. Что ему двое невежественных средневековых ассассинов, когда он старше и опытнее их на восемь веков?
По тому, как враги двигались и держались, их невероятный противник достоверно оценил категорию боевой подготовки неприятеля, его моральный дух и ту степень угрозы, какую для него представляет парочка исторически недоразвитых азиатов.
Мгновенно просчитана оптимальная парадигма действий. Остальное — синтагматическое дело фехтовальной техники и непредсказуемой внезапности, обеспеченной сокровенным и проникновенным воинским познанием бытия.
Из невозможной позиции Филипп событийно парировал выпад первого убийцы и, прикрывшись его телом, уклонился от второго. В скорости передвижения и отточенности боевых рефлексов он четко превосходил обоих противников.
Первому достался колющий проникающий удар под подбородок через корень языка, мягкое небо и далее в мозг под основание черепа. Тогда как второй чуть раньше получил свое в виде перерезанного тройничного лицевого нерва и вскрытой сонной артерии.
Последний агонизировал недолго, в то время как первому предстояло захлебываться кровью и в судорогах корчиться на песке не меньше четверти часа… Когда б, конечно, раньше его милосердно не добить или же отдать в профессиональные руки служителей медицины катастроф из далекого XXI века от Рождества Христова.
«Господи Иисусе! Со святыми упокой… Кому сказать, не поверят. В реале двух кукол-ассассинов завалил с ножичком.
Ну дела… Помогай, Боже, Филиппу благочестному…»
От благочестивых скорбных размышлений над телами павших неприятелей победителя отвлек позвавший его слабым голосом дон Фелипе Бланко-Рейес:
— Рыцарь-неофит, предвосхищение паче предзнания, нам не суждено свидеться боле…
Понемногу голос адепта окреп и обрел пророческую звучность:
— Будь здрав и счастлив, потомок! С весельем и яростью, в радостной отваге, ни в чем не раскаиваясь, в достойном и праведном гневе пройдешь ты земные пути во дни свои…
Филипп не очень-то вслушивался в напутствия и прорицания рыцаря-монаха. Его другое беспокоило:
«Во, гады ассассинские!!! Костюмчик новенький кровищей заляпали! Надобно его поскорей замочить в холодной воде, Таньке-поварихе сказать, чтоб простирнула по-быстрому…»
…С этой вполне естественной мыслью культурного, цивилизованного человека Филипп вновь осознал себя в гувернерской. Костюмчик, к его удовольствию, не требовал немедленной стирки и химчистки.
«Малость грязноват после гимнастических упражнений на балконе, но еще разок надеть можно».
Только что окончившееся в секунду мелькнувшее видение не повлекло за собой кровавых пятен, ранений или каких-либо иных неприятных последствий для здоровья нашего героя. Филипп и шага не успел сделать по направлению к столу и монитору. Перед завтраком-то он собрался заняться учебой. Один нехороший курсовик надо непременно доделать.
Сесть за большой компьютер он таки не успел. Зашелестел смартфон листами просматриваемой книги — пришло краткое сообщение.
«И кто же в такую несусветную рань решился прервать мои золотые и серебряные сны?
Ага!!! Сон в руку и ногу. Рыбка, то есть фея, она же дриада и прекрасная сеньорита, клюнула. Да еще как! С утра пораньше! Кто рано встает, тому Бог подает Филиппа Ирнеева в натуральном виде».
Филипп имел несомненные основания радоваться жизни и утренним новостям. В эсэмэске (на хорошем испанском языке!) вчерашняя фея в бирюзовом кратко и деловито предлагала дону Хуану-Фелипе встретить ее, ту самую сеньориту Нику, сегодня на том же месте в парке. Но позднее, в восемь часов вечера. Просьба подтвердить согласие.
Не слишком галантно он тут же ввел лапидарное сообщение: «Син дуда альгуна, сеньорита!» То есть без всякого сомнения и с одним восклицательным знаком.
Прочие знаки восторга, восхищения и галантности он намеревался счастливо продемонстрировать возлюбленной сеньорите без предикативных подсказок смартфона и посредства услуг оператора мобильной связи.
После одной радостной новости нечто ему подмигивало, подсказывало, чего-то подбрасывало нашему счастливчику — вчерашний сверхудачный денек должен в сей же день преподнести еще один приятный сюрприз.
Кто имеет, тому дано будет и приумножится.
Ожидаемый мал-малешенек подарок надо развернуть тотчас, не откладывая на потом, чтоб не забыть в текущей чехарде. «Что-то ведь можно выиграть в лотерею, — а?» Поэтому Филипп достал из бумажника лотерейный билет, честно купленный по себестоимости у вчерашнего попрошайки, подсел к компьютеру, подключился к онлайновым новостям, а оттуда вышел на результаты розыгрыша, состоявшегося вчера после обеда.
Подношение оказалось не маленьким, а очень даже огромным, весомым и емким, ошеломив нашего баловня Фортуны своими масштабами, квадратными метрами и возможными переменами в личной жизни. Ибо из таблицы явствовало: у него на руках выигрышный билет на право владения шестикомнатной квартирой в элитном доме где-то неподалеку.
Новость требовалось переварить, обдумать и проверить подлинность билета. Вдруг все-таки поддельный?
Но в порядке мечтаний о сбывающемся счастье — «из рака ноги!» — Филипп залез в навигационные карты. Искомый дом там покамест не значился, но соседние здания точно располагаются вон рядышком, на набережной столичной речки Слочь…
По дороге на учебу Филипп не преминул заехать поглядеть на новый 12-этажный дом на набережной. Близко подъезжать к нему, выходить из машины, растравлять душу, израненную жилищным вопросом, он не пожелал. Вскоре же закрутился в практических занятиях, в защите курсовой работы, среди сдачи зачетов и даче взяток преподавателям, чтобы покрыть пропуски, избежать излишних придирок за надменное игнорирование их самих вместе с их «педом и бредом», предметами и дисциплинами, комком да в кучку преподносимых и преподаваемых бедным студентам бесплатного государственного отделения.
«Да и с кого тут деньги брать прикажете? С будущих учительниц очень начальной школы и горстки разнесчастных студентиков, избравших такую вот специальность?»
Расправившись с пятничным учебным планом, где он почти до четырех часов утомительного пополудни пребывал пассивным объектом высшего белоросского образования и воспитания, Филипп поспешил скорее отобедать, дабы без помех поразмыслить над кое-каким конкретным будущим. Засим и самому субъектно превратиться в активного воспитателя и преобразователя подрастающего поколения.
Так-то оно всегда бывает: сначала нас старшие-большие насильно учат, воспитывают, прорабатывают. Потом же мы сами мстительно отыгрываемся на меньших и младших.
Насилу оголодавший и болезненно обозленный на студенческое житье-бытье Филипп спешил с целью питательно пообедать стараниями Татьяны-поварихи. Все же передвигался Ванин воспитатель, как свойственно ему, с максимально дозволенной скоростью, соблюдая правила уличного движения и оптимальный маршрут перемещения во времени и пространстве. Тем самым образом, макаром и манером его автомобиль предопределенно не мог миновать Дом масонов по пути следования к месту работы и вкусного обеда.
Коль скоро голодный да к тому же уставший человек ух как торопится, то он очень вам частенько помимо воли въезжает в рекурсивные путевые превратности и аварийные ситуации. В тот день не миновала чаша сия и Филиппа Ирнеева.
Исподволь у Дома масонов он взялся обгонять неуклюжий рогатый троллейбус черт знает чей фабрикации и конструкции. Под предводительством недокрашенной в соломенный цвет тетки в желтой кофте это коммунальное безобразие как раз тронулось, дернулось, покидая остановку, бесцеремонно вклиниваясь в плотный самотек транспорта.
Для постороннего и неопытного взгляда дорожно-транспортная история у Дома масонов произошла одновременно и неумышленно. Однако же для Филиппа, вовсе не терявшего естественной настороженной бдительности, события шли последовательно и взаимосвязано.
Но вначале его сверхъестественно насторожило произошедшее прямо на его глазах исчезновение той самой новоявленной двери с евангельской символикой. Причем на сей раз на ней красовались лишь череп анфас и орел в профиль. Вол и лев отсутствовали.
Спустя доли секунды ему прежде послышался скрежет железных зубьев по фарфору, затем с нарастающей громкостью отвратительно перешедших к разгрызанию чего-то стеклянного.
Безотчетно интуитивно, — Господи, помилуй! — Филипп выжимает педаль газа, и его «зубило», едва не встав на дыбы, словно норовистый и резвый конь, рвется вперед. Куда как вовремя, потому что у троллейбуса срывается с проводов токоприемная штанга и враскачку с электрическим разрядом хлестко обрушивается на капот новой «волги», взатык следовавшей за «восьмеркой» Филиппа.
Напрасно он вот-таки любительски жаловался умельцу Гореванычу на карбюратор и крутящий момент. Обихоженному и форсированному движку этой невидной «восьмерки» могли бы позавидовать многие и многие автовладельцы подержанного четырехколесного старья. Вроде водителя того доисторического «мерседеса», чью машину Филипп задел бампером при резком маневре и подставил под удар «волги», лесбийски клеившейся к его «жигулям».
Своя машина ближе к телу. Владельцы и управленцы пяти автомобилей, поочередно уткнувшихся друг в друга в разных позах с различными повреждениями, душевными и физическими травмами, нисколько не обращали внимания на окружающую обстановку, приходя в себя и набираясь сил перед восстановлением картины происшествия, подсчетом ран и убытков.
Зато Филипп отметил, как вторая токоприемная штанга злосчастного троллейбуса, начавшего безбожно тормозить, угрожающе изогнулась, качнулась и сорвалась с места, чтобы рассечь людскую толпу на тротуаре и ударить в висок пожилого мужчину в синем костюме…
«Эх-ха, многим досталось по ушам и по рогам». Хотя меньше всех в аварии пострадали вишневая «восьмерка» Филиппа и немало поживший кремовый «мерседес».
Последнюю разновидность средств передвижения Филипп называл «серебряной свадьбой», поскольку ее предыдущий владетель наверняка нехотя расставался с ней, прожив в любви и согласии никак не меньше 25 лет. Ничто ее не берет. И в повторном супружестве она способна дотянуть в будущем до золотого юбилея и миллионного автопробега.
Как бы там ни было, упитанный дядя из вечного «мерседеса», сработанного на века еще до объединения Германии, спокойно покуривал, дожидаясь приезда автоинспекции. К Филиппу, и вообще ни к кому другому, претензий он не предъявлял, включая блажившую на тротуаре желто-соломенную тетку-водилу из троллейбуса с оборванными штангами-рогами.
— Поперек судьбы и несчастных случаев не попрешь. Говори: слава Богу, а то могло быть куда хуже.
Филипп тоже смирился с неизбежным и так же, как лысый дядька, перекрестился, выйдя из машины. Чуть-чуть выпрямить, подрихтовать крыло, подкрасить его, подправить бампер, и наше «зубило» станет как новеньким.
Отвратный выворачивающий душу наизнанку стекловидный скрежет и железный грохот в ушах тоже прекратились, как только на злополучную черную «волгу» разрядилась троллейбусная штанга. И помощь спасателя-любителя не потребовалась.
Пострадавшим от электроразряда президентско-чиновного вида господинчиком и его шофером неотложно занялись профессионалы. Ну, а того в синем на тротуаре они сразу же прикрыли голубым пластиковым мешком до составления полицейского протокола с места происшествия.
Сообщив то, что нужно кому следует, Филипп отъехал от Дома масонов. Напоследок он не забыл взглянуть на курьезную дубовую дверь.
Она была на месте, никуда не пыталась исчезнуть. Как вернулась в свое время, с разрядом троллейбусной штанги, так и стоит себе, как ей положено, со всеми новозаветными украшениями во имя вящей славы Божьей.
«Осанна тебе, Господи! Пережили голод, переживем и изобилие».
Политический подтекст и футурологический контекст народной поговорки хрущевских времен Филиппа Ирнеева нимало не интересовали, но эта присказка ему нравилась. Звучит в самый раз перед обедом, напоминая об умеренности в еде. «Чтоб случайно не обожраться ненароком Танькиной вкуснятиной».
Отметим, что Фил Ирнеев не был, не заявлялся пресловутым адреналинщиком, упивающимся гормонами и чрезвычайными обстоятельствами. Чувство страха, заставляющего холодеть конечности, ему было знакомо, и продукты жизнедеятельности желез внутренней секреции его не глушили. Но его устрашенность неизменно пребывала в упорядоченном состоянии и никогда не препятствовала ему действовать и оценивать. Напротив, подспудное присутствие страха невзначай добавляло решительности и обеспечивало остроту восприятия.
Вероятно, по вышеизложенной причине вскоре осуществленный и овеществленный обед Филиппу показался необычайно вкусным. Тогда как начавшиеся с простительным опозданием послеобеденные занятия английским языком с Ваней оказались продуктивными и захватывающими. Сверх положенных и намеченных двух академических часов.
Вовремя спохватившись, Филипп бросился готовиться к вечернему моциону с Вероникой в парке и далее на дискотеке со стриптизом в хорошем ночном клубе. По плану ему требовалось быстренько ополоснуться и безупречно выбриться. Накануне выглаженные самоотверженно влюбленной в него бонной Снежаной брюки и рубашка сидели столь же безукоризненно.
Время поджимало. Мужчине любой степени влюбленности не пристало опаздывать на первое свидание. Кольми паче опоздание не к лицу дону Хуану-Фелипе Тенорио Бланко-Рейесу, рыцарственному и благородному идальго.
Стало быть, в парке у достопримечательного вяза с дамским седлом-развилкой, живописно нависавшем над водой, Филипп появился раньше Вероники. В свойственной ему настороженности он внимательно осмотрелся, прежде чем переходить в режим открытого предложения сердечной привязанности и безумной страсти.
Несмотря на минутное опоздание, вполне простительное и вежливостью монарших особ и дипломатическим протоколом, на него с укоризной взглянул представительный господин в черной тройке с галстуком неброских тонов. Будто бы Филипп летел стремглав встретиться именно с ним, а не с феей Вероникой.
Тут же что-то в нем показалось Филиппу приятно знакомым и располагающим к общению, невзирая на строгий менторский взгляд опытного и подлинно заслуженного учителя.
«Костюмчик, галстучек, булавка с большим красным рубином…»
Где-то он его все же видал. Но где и когда?
«Подойти, что ли, спросить: извините, сэр, нас с вами кто-то уже представлял друг другу? Но я что-то не припомню кто и когда. Склероз, знаете ли, в 20 лет. Вот досада, не правда ли, сэр незнакомец?..
С виду ему около 50 лет. Скорее в меньшую сторону, нежели в большую. Трудновато оценить сразу. Возможно, и глубокий старец за 60, если содержит себя в хорошей форме. Или же, право слово, полузнакомому господину меньше 40, но пристрастная жизнь его немало встряхивала и трепала, так что даже ухоженный и лощеный вид не помогает.
Держится словно бы с врожденным достоинством от многих поколений благородных предков. Безусловно, прекрасно воспитан. И несомненно, неописуемо умен и невообразимо образован.
С первого предъявления похож на образ мудрого учителя, кому ни к чему делать умное лицо и надуваться интеллектуальной профессорской спесью. И никак иначе, если он давно уж многое об этом мироздании знает, как и то, что до конца его постичь ему не дано…»
Вероника опаздывала. Потому Филиппу с букетиком ландышей ничего не оставалось делать, как открыто и дружелюбно посматривать на этого знакомого незнакомца, нисколько не скрывавшего того, что ему тоже любопытна личность молодого человека, явственно и с нетерпением поджидающего не очень-то пунктуальную пассию.
Наконец Филипп сообразил, почему этот субъект кажется ему настолько знакомым. Он нечаянно похож на Нику и вполне может оказаться ее дедом. Или дядей, отцом? Трудно сказать. Но никак нельзя поверить, будто она прислала на свидание родственника.
«Ни фига себе, если у нее такие шуточки!!? Не верю!!! Сэр незнакомец слишком респектабельно выглядит, согласившись участвовать в каком-то глупом розыгрыше, устроенным взбалмошной девчонкой. Пускай даже она его родственница!»
Как будто уловив его мысли, незнакомец поспешил на выручку к раздосадованному Филиппу, чтобы прояснить обстановку. Или же ее еще больше запутать, поскольку он обратился к нему по-английски:
— Не хотите подавать на американскую бедность, так продайте мне выигранную вами квартиру. Куплю по нарицательной стоимости лотерейного билета.
Филипп умел держать удар. Он не убил наглеца на месте. Хотя оно того стоило. Как-никак шесть комнат в элитном доме на набережной!
«Билетик-то настоящий! в уполномоченном банке проверено, когда перед зачетом по эстетике смотался за цветиками».
— Доверьтесь случайным знакомым, сеньор Фелипе, — вовсе незамеченной возникшая за его плечом Вероника нежно взяла Филиппа под руку, чтобы без всяких сомнений удостовериться в стойкости, выдержке того, кому она назначила свидание. И, обратившись по-испански, узнать о наличии у него разумного понимания естественного и сверхъестественного. После чего она, выдержав многозначительную паузу, с расстановкой торжественно объявила по-русски:
— Добро пожаловать в ряды Восточно-Европейской конгрегации рыцарей Ордена Благодати, неофит!
Вероника не ошиблась, потому что Филипп, проглотил внезапный ком в горле, вздохнул и каким-то чудом сумел невозмутимо ответить:
— Я готов, если вы сумеете доказать, почему я вам должен верить или доверять.
— Ваш благодатный дар достоверно не нуждается в доказательствах, рыцарь-неофит!
Ах, извините старика за бестактность. Вероника Афанасьевна, представьте меня, пожалуйста, нашему новому коллеге.
— Почту за великую честь, прецептор Павел. Рыцарь Филипп, вот твой наставник-прецептор Павел Семенович Булавин.
Прошу любить и жаловать. Твоя разумная душа, неофит, отныне суть забота и попечение достопочтенного прецептора Павла.
— В свой черед с удовольствием рекомендую вам, рыцарь Филипп, вашего досточтимого арматора Веронику Афанасьевну Триконич.
Ее епархия — ваше тело и оружие. Подобно тому, как в старину арматоры вооружали парусные корабли, барышня Вероника позаботиться о вашем материальном снабжении и телесном здоровье.
Ника подтвердила слова наставника. Филипп немедленно проникся такой знакомой и бодрящей эйфорией. Хоть сейчас в бой или же фею-арматора в охапку и на дерево ее, повыше. Пущай там женщина и посидит, тем временем мужи-мужчины между собой обо всем договорятся.
Однако это было бы неучтиво и неуместно до того, пока не станет ясно, каковы возможности этой невероятной парочки.
«Вполне возможно: старичок и девочка сам-друг его, Фила Ирнеева, того-этого, комком, из рака ноги».
— Пожалуй, до сего момента мы втроем были знакомы несколько иначе, — солидно откашлялся Филипп, стараясь быть ироничным.
«Все же к необычайности следовало бы приноравливаться постепенно. Плясать хорошо бы от печки».
— О Филипп Олегович! Вы уж простите меня покорнейше за импровизированный маскарад в кольцевом переходе. Но за неполный час времени я не смог придумать чего-либо лучшего, дабы лицом к лицу поговорить с человеком, невольно обретшим труднейшую и тяжелейшую ношу — харизму инквизитора, экзорциста, конъюратора.
— Наверное, за всю эту терминологию я должен сказать спасибо вашему знакомому, у которого жемчужно-серая «хонда»?
— Да, рыцарь-неофит Филипп. Рыцарь-зелот Анатолий нас безвременно оставил. Уповаю, с ним пребудет милосердие Божие. Господи, спаси благочестивыя! — ответил прецептор Павел и широко осенил себя православным крестным знамением, вызвав глумливое хихиканье у проходивших мимо густо измазанных косметикой и мороженым двух прыщавых девиц старшего пэтэушного возраста.
Филипп и Вероника синхронно и неприязненно глянули на юных языческих ведьмочек. Цель Филиппа враз поперхнулась пломбиром, уронив его себе за тощее и костлявое декольте.
Тем временем крутозадый объект Вероники споткнулся, нагнулся за упавшей сумкой, и его лопнувшие по всем швам брючки с пушечным треском знаменательно выставили на свет Божий белые, пятнисто-желтые в промежности подштанники по колено…
— Ну зачем же вы так, Вероника Афанасьевна? Филиппу еще простительно. Он покамест не научился контролировать свои реакции на спонтанное ведьмовство и сглаз.
Но вам-то это зачем?
— Извините, Пал Семеныч, девку неразумную и малограмотную. Мне, знамо дело, захотелось показать неофиту, как оно обычно бывает, когда он занадта сильно с молитвой нейтрализует спорадическое бытовое колдовство.
Ты меня, Филипп, вчера под аркой на проспекте так крепко промеж ног мешалкой благословил. Конъюративно, от широкой души! Пресвятая Богородица, матушка! Ей-ей, думала, у меня сиськи отвалятся. Еле-еле защиту и камуфляж удержала.
Была б на моем месте какая-нибудь дурная обыденная ведьма, ее бы по колоннам рассеяло тонкой протеиновой пыльцой. Мелкодисперсно и гомогенизировано.
— Ну ты и замаскировалась! — восхитился Филипп. Но тотчас помрачнел и спросил:
— Прецептор Павел, скажите. Тот субъект в синем сегодня у Дома масонов тоже моя работа?
— Увы. Тем не менее вы, рыцарь-неофит, достойно предотвратили материализацию цепной магической реакции и не дозволили нанести колдовской умышленный вред незнакомому вам человеку.
— Дядьке с лысиной на древнем «мерсе»?
— Да, Филипп. Если мне не изменяет дар прорицания прошлого. Но это вряд ли. Наши Дарования Святого Духа действуют чаще всего безошибочно и непреложно. Разумеется, при условии их грамотного использования самим носителем харизмы.
Мой вам первый совет, рыцарь-неофит: всуе не изрекать даже про себя осиянных Благодатью сакральных евангелических глаголов. Подразумевается, когда сие не требует насущная необходимость.
Вы достаточно владеете самоконтролем, чтобы в раздражении не превышать пределов необходимого и разумного теургического воздействия…
— Прецептор Павел! Как арматор и врач рекомендую щадящий режим для нашего подопечного. Отнюдь не все наставления сразу. Ничего фатально ретрибутивного Филипп пока не совершил.
Думаю, сеньор Фелипе, эти милые ландыши предназначены для меня?
— О да, сеньорита Вероника… — рассыпавшийся в испанских галантностях Филипп был ей бесконечно благодарен за смену темы разговора. Ему срочно требовалось обдумать происходящее с ним. Желательно в одиночестве.
Но покинуть новых знакомых он счел невежливым и невозможным, а потому внес реконструктивное предложение:
— Давайте хоть за мороженым с толикой коньяка обсудим мое нынешнее положение. Или прогуляемся до новой кофейни рядом с проспектом под фонарем с древнегреческими буквами «альфа и «хи».
Уверяю вас, я там вчера был. Заведение ничуть не аховое. Кофе и коньяк превосходны.
Павел Семенович и Вероника Афанасьевна переглянулись, а прецептор развел руками:
— Боюсь, нам туда нет доступа, рыцарь Филипп. Это ваше личное Убежище с заглавной буквы. Но мой вам второй совет: покамест не открывать закрытые двери в этом убежище-асилуме. Ваша степень посвящения еще недостаточна, чтобы пользоваться всей силой и возможностями дарованного вам Провидением сего санктуария-святилища.
Надеюсь, вы заметили, как в вашем асилуме течет время, рыцарь Филипп?
— Еще бы! Оттуда я вышел раньше, чем туда зашел… с трехминутной разницей во времени.
— Что ж, ему по силам прихотливо приветствовать своего партнера.
Нам же, мои друзья и коллеги, самая пора попользоваться заказанным мною столиком в одной уютной ресторации. Я сомневаюсь насчет того, чтобы там отужинать, но тако сиречь инако за бокалом доброго вина мы вам сообщим, рыцарь Филипп, кое-какие вводные сведения о нашей конгрегации.
— И подпишем договор кровью?
— Зачем же? Мы подобную, никого ничему не обязывающую бесовскую формалистику не практикуем…
Втроем через висячий мост они прошли на автостоянку, где Ника отдала распоряжение высокому коротко стриженому шоферу из длинного «шевроле», куда им ехать. Подождав, покуда он ей не распахнет дверцу, она подобрала вечернее платье пастельных тонов, изящно скользнула на сиденье, улыбнулась и мановением руки пригласила Филиппа присаживаться побок с ней.
Павел Семенович с достоинством устроился напротив, привычным жестом подтянув брюки и подняв перегородку, отделявшую их от шофера лимузина.
К неудовольствию Филиппа, никто и не подумал пристегнуться ремнями безопасности. Но Вероника рассеяла его недоумение:
— Мой автомобиль, неофит, — бесподобно защищенное место в городе. Не считая, конечно, наших сверхразумных убежищ.
Перегородка — камуфляж. Здесь у меня арматорская аудиовизуальная и кинетическая защита. Круче бывает только в убежищах-асилумах, но они гипотетически не принадлежат эвклидовой метрике пространства-времени.
— По милости Божьей мы сосуществуем с ними веками и тысячелетиями, но нам о них многое и многое, к сожалению, по сю пору неведомо. Сплошные догадки, гипотезы, противоречивые теории, — в свой обиход пожал плечами прецептор.
— Так же, как и мне практически приходится лишь догадываться, почему я стал званым гостем и почтен избранием в неофиты, — включился в светскую беседу Филипп.
— О тут ларчик открывается просто, рыцарь-неофит Филипп! Всему виной ваши феноменальные и отчасти уникальные способности воспринимать то, что в христианстве именуется Дары Святого Духа. Нами подобные вам лица учитываются…
По крайней мере мы стараемся не выпускать из сферы нашего внимания никого, кому безусловно от Бога подобающе дано стать истинно избранным апостолически…
Филипп Ирнеев с детских лет был непоколебимо воистину убежден в личных избраннических качествах и необычных достоинствах. Он верил в сверхъестественные чудеса, ждал их прихода с терпением аскета, изнуряющего тело и душу постом и молитвой, дабы обрести религиозное просветление и могучий потенциал святости, приблизившись к пониманию определенного божества.
Подобно затворившимся от мира, от современных им веков схимникам и анахоретам, никогда ему в голову не приходил лукавый рационалистический вопрос: не обманывает ли он сам себя? Искренняя истовая вера, будь она с махонькое горчичное зерно, не допускает недоверчивых сомнений.
Иначе как же ей двигать горами?
Так же, как отшельники и затворники, Филипп с детства всей разумной душой находился в неизмеримом далеке от тех, кто его окружает. Он ежеминутно ощущал собственное одиночество и определенно не страдал от него. Вне зависимости от того, есть ли нет ли рядом кто-нибудь из сверстников или взрослых, он отделял себя от естественного материального мира, избрав иное, идеальное постижение действительности.
Главным доказательством этой избранности он, нисколько не кривя душой, определил свою детскую веру в Бога как в сверхъестественную и всемогущую силу. Он веровал не в конкретное существо, но в идеальную сущность, стоящую превыше всего и вся.
В то время как вокруг него, — он видел и замечал, — люди зачастую совсем не допускают существования идеалистического и сверхъестественного.
Они в животном ужасе страшатся того, что выходит за кургузые рамки их повседневного и материалистического бытия, изо всех сил стремясь не преступать приземленных и низменных пределов. Либо веруют черт знает во что с помощью необъяснимых полумагических обрядов: занавешенных зеркал и телевизора в доме покойника, пьянства именно на девятый и сороковой день после смерти деда.
Бывает, пытаясь задобрить потустороннюю необъясненность, следуют полоумным бытовым суевериям: боятся безобидных черных кошек, никому не делающих зла четных чисел и пустых ведер, либо — к чему бы это? — женщин на корабле.
В детстве верующий Филипп не понимал также смысла церковных обрядов, корявой грамматики и лексики молитвенных текстов, заунывного речитатива, вскриков певчих на клиросе и гундосого хорового «Верую» от прихожан в православных храмах. На тому подобные немузыкальные зрелища он вдоволь насмотрелся по телевизору, в кино. Да и описания молений в книжках вполне соответствовали тому, что он видел на экране.
Меж тем преклонение несуразным изображениям-иконам, грубо вырезанным распятиям, высохшим мумиям-мощам и прочему реликварию тогда казались ему постыдным кощунством, оскорблением величия Бога, всего непостижимо Божественного и нематериального. Или же представлялись святотатственным низведением их на уровень человекообразных обывательских общежитейских понятий, суеверий, материалистических заблуждений.
В общем, чтобы обмануть самих себя, взрослые всячески заблуждались, изощрялись, выделывались, выкобенивались… Вместо того, чтобы попросту, без церковных затей духовно верить в Бога, как верил он, Фил Ирнеев-младший, ученик четвертого класса гимназии с гуманитарным уклоном.
Воцерквить в ту пору идеалиста и гимназиста Фильку было некому. Он суверенно и уверенно пришел в храм Божий по мере развития самостоятельного понимания и неуклонного осознания самобытной религиозности.
Кстати, крестили его по православному обряду в бессознательном младенческом возрасте пожилые деревенские родичи бабушки Зои. Папа Ирнеев-старший против религиозного ритуала крещения не возражал. Возмущалась мама Ирнеева, как бывший член КПСС, ставшая активисткой суверенной БКП.
Но папа, закоренелый агностик, уговорил маму, идеологическую безбожницу, идти купаться на речку:
— Какой воскресный денек выдался, мать, ты глянь…
Не тратя времени даром, родственники и баба Зоя поскорее отвезли некрещеное дитя в соседнее сельцо в церковь, где раба Божьего младенца Филиппа скоренько окунули в крестильную купель. И записали после, уж не торопясь, новоокрещеного в тамошнюю храмовую книгу православных крещений, венчаний и смертей.
Об этом ему рассказал отец. Сам Олег Игоревич Ирнеев концептуально не признавал доказуемость всякого божественного бытия, как и возможность дать исчерпывающий ответ на философский вопрос об истинности познания окружающей человека действительности. В том числе и с помощью религии.
По отношению к религиозным и политическим верованиям он в стиле прокуратора Пилата умывал руки и банально саркастически вопрошал:
— Что есть истина и вера?
Кому-либо и во что-либо верить он не препятствовал.
Когда отец интеллигентно и толерантно сомневался в очевидном, а мать идеологически и безапелляционно отрицала вероятное, их сын самостоятельно додумался до веры в Бога.
Иначе же, «Господи Иисусе, скажи, кому как не Тебе доверять в мире от века сего, где они обманывают друг друга и себя?»
Филипп Ирнеев хорошо запомнил тот день, когда он осознал свою веру в Бога. Перед окончанием учебного года ему тогда в руки попалась научно-популярная книжка с более-менее подробным описанием античного многобожия.
Подумав, он нашел в политеизме много общего с культом христианских святых на всякий жизненный случай, согласно специализации каждого. Из чего умозаключил: гораздо разумнее верить в Бога единосущного, всемогущего, никем и ничем не сотворенного, всегда сущего и неизменного.
Почему же взрослым людям понадобилось уповать на мелких слабосильных кумиров? Их и божествами-то звать совестно. Один смех и грех, стоит лишь немного прочесть о наивных и простодушных мифологических интригах древнегреческих богов, богинь и прочего пантеона западных и восточных язычников.
В такие волшебные сказки для маленьких он верил пятилетним, пока в семь лет не начал читать настоящие приключения и научную фантастику, предназначенные для умных взрослых, а не для глупых детей.
Неужто некоторые взрослые дяди и тети никак не могут выйти из детского возраста?
Столь же младенческими и сказочными, по-античному языческими перед ним предстали ветхозаветные предания древних иудеев.
«Почему бы не написать, что их Иегова разрушил Содом и Гоморру ядерной бомбардировкой? А Лотову жену мумифицировал электричеством сверхвысокой частоты?»
Древнееврейскую библейскую космогонию Фил Ирнеев, гимназист 4 «В» класса счел дебильной чепухой и чушью на постном масле.
«Если этот их Иегова сказал и единым духом сотворил световое излучение на всю видимую эклиптику, то на формирование небольшой планетки Земля он должен был потратить меньше наносекунды, но никак не шесть суток кряду».
Он, Филька, на его месте взял бы да и свернул в наносекундный промежуток времени миллиарды лет эволюции Вселенной и красного смещения. Если, конечно, не обращать никакого внимания на скорость света в вакууме.
«Не сочиняйте мне детских сказок о сотворении геоцентрического мира! И не пишите, пожалуйста, о том, чего не знаете и не понимаете сами».
Вот тогда-то Филипп пришел к мысли, ставшей для него архетипом. Позднее эту идею Божественного он сформулировал как доказательство обязательного существования силы, чье технологическое и демиургическое всемогущество несоизмеримо превосходит убогое человеческое воображение и неистребимое стремление людей искажать, бездарно упрощать и оглуплять действительность, подстраивая свое представление о ней под собственное естественное природное скудоумие.
«Заурядный человек по природе глуп, неразумен, информационно ущербен. А мне ничто человеческое не чуждо, скажем откровенно. Аз есмь заглавная «альфа» и ничтожная «омега».
Лишь немногим из рода людского доступны прозрение, озарение и творческое осмысление реальности. Следовательно, стоит искать более чeм реальную силу, позволяющую глупому невежественному человечку реально поумнеть, чтобы выжить во враждебной ему среде обитания».
В том, что Вселенная враждебна к нему, — с какой буквы ее ни пиши, большой или маленькой, — Филипп эгоцентрично не сомневался. Ни тогда, в одиннадцать лет, когда он начал личностные поиски всего правдивого, сверхъестественного и сверхрационального, позволяющего ему взаправду выживать и существовать, ни сегодня, по прошествии девяти лет, он не изменил и этой идее, поступая и действуя в соответствии с ней.
Магию, колдовство, волхование, ведьмовство и тому подобное еще сызмала Филипп отринул сразу и бесповоротно. В его понимании, они чересчур близки к природе и потому вредоносны для человека. Будь магическое действо выдуманным, сказочным или ловким надувательством с целью обмануть легковерных, все равно это ненормально.
Повзрослев, он обнаружил: его всецело настораживает некая концептуальная антинаучность и вроде бы потусторонний характер магии и волшбы. Где-то здесь кроется подвох. Тайное активно не желает становиться явным. Зато вредоносность действительного, не выдуманного чародейства, чернокнижия в нашем рационалистическом мире никто не берет под сомнение.
Лишь в писательских сказках живут добрые волшебники, а злых вокруг пруд пруди, гласит людская молва. На то ему на ум пришла популярная языческая сентенция: глас народа — глас божий, которую банальная облыжная эрудиция веками выдает за христианскую истину.
Филипп с ней отчасти соглашался: «Если, конечно, этот народец истинно умеет соображать и следовать Божьим заповедям…»
Так оно или не так в конечном итоге Божественного Предопределения, но христианская религия Нового Завета не обнаруживает изначальной враждебности к правоверному человеку. В различных проявлениях, в конфессиях, в вероисповеданиях она идеально объясняет ему его духовный мир, спасает, утешает, поддерживает, лечит душевные раны и далеко не метафизические психосоматические расстройства в человеческом организме.
«Религиозные чудеса вероятны и психологически желательны. В то же время сверхъестественная составляющая религии позволяет надеяться, что она находится вне неразумной природы человека и его безмозглого тела, которому лишь бы жрать, спать, совокупляться и больше ничего не надо.
Лишь метафизическая новозаветная вера последовательно оберегает грешную плоть от тлена и разложения, не позволяя ей заживо разлагаться, но жить с Христовым заветом, обетованием и надеждой на спасение души и бессмертие тела».
Почему наш герой стал истово, вовсе не суетно и тщетно верующим, православным и воцерквленным в суеверном и маловерном окружении?
В этом он сам не мог толком разобраться. Да и не пытался, собственно говоря.
Вероятно, тут сыграло непреложную роль христианское таинство крещения. Или же, как и во многих других неизъяснимых обстоятельствах, чья взаимосвязь непостижима и неподвластна людским резонам, сказались то самое веское демиургическое слово-глагол-логос и Божественное Провидение, избравшее Филиппа Ирнеева в рыцари Благодати Господней.
Почему? Бог его знает. Ему виднее…
Поразмыслив, Филипп счел данное избрание заслуженным и предопределенным, а статус рыцаря-неофита разумно сверхъестественным и резонным продолжением его поисков идеальных истин.
Пожалуй, ему сейчас как нельзя лучше подходит чеканный императив последователей Блаженного Августина: «Верую, чтобы понимать»…
В то время как длинный роскошный лимузин цвета «белая ночь» мчался на окраину города, императивно отгоняя мощными галогеновыми фарами встречный транспорт и прижимая к обочине попутный, его три пассажира хранили доброжелательное понимающее молчание. Прецептор Павел и арматор Вероника тактично дали новоявленному рыцарю Филиппу немного времени, чтобы поразмыслить, свести балансы и смириться с судьбоносной неизбежностью.
— Позвольте спросить, Пал Семеныч, — запросто обратился Филипп к благоприобретенному наставнику и удивился тому, что говорит с ним так, будто они 300 лет знакомы.
— Да-да, пожалуйста, мой друг, спрашивайте.
— Мои более чeм реалистичные видения — свойство дара инквизитора и экзорциста материалистической магии?
— Сколько у вас их уже было?
— Три. На один сюжет с продолжением.
— Ого!!! — проявила жгучий интерес Вероника, — рассказывай немедленно, не упуская подробностей!
— Барышня арматор! Кто-то давеча меня упрекал в торопливости, не так ли?
Филипп, вижу у вас к нам множество вопросов. Уверяю вас, на любой из них вы получите исчерпывающий ответ….
В отдельном кабинете ресторана, технологично прикрытом от общего зала пушистым занавесом из световодов, Филипп решил прежде побольше услышать, нежели задавать идиотские вопросы. Ника тоже приумолкла и время от времени из-под ресниц, как бы невзначай, бросала на него оценивающие взгляды. Филипп отвечал ей тем же.
Поначалу он не оставлял попыток угадать возраст феи, вдруг ставшей его арматором. Высокий социальный статус, престижный лимузин, шофер — ни о чем не говорят при ее эзотерической квалификации и закрытых от непосвященных возможностях.
Сейчас она выглядит не старше Филиппа. Под аркой в скотском облике дебелой потливой девахи тянула лет на 28. Но там, как она говорит, были сплошняком грим и силиконовые накладки. В парке на дереве ей нельзя было дать больше 18-ти.
«А сколько же ей на самом деле?», — озадачился Филипп и неожиданно перебил наставника, отчасти нудновато излагавшего пропедевтику квиетического самоконтроля при различных проявлениях безвредной бытовой магии и спонтанного волхования простолюдинов.
— Пал Семеныч! Извините невежу, но я умираю от любопытства. Скажите, сколько вам лет?
— Хм, Филипп, мой календарный возраст вас, возможно, удивит. Этим летом мне стукнет 318 лет.
Вот бишь удивляюсь, ибо кажется не так уж давно сержант-канонир дворянский сын Павел Семенов Булавин оперативно обрел дар на поле Полтавского сражения от одного шведского офицера.
Дай, Бог, памяти… Ах да, совершилось это в 1709-м лета Христова. Да-а… годы, годы…
«В таком разе Ника наверняка годится мне в бабушки».
Вероника Афанасьевна тоже внесла некоторую тактическую ясность в календарный вопрос:
— Когда я родилась, Филипп, не спрашивай, все едино не скажу, но знай, юную курсистку-медичку Нику Триконич снабдили кое-какими дарованиями в 1913 году.
«Прабабушка, значит. Так-так, приплыл дон Хуан-Фелипе Тенорио. Как сказала бы Манька Казимирская, геронтофилом заделался…»
— Понял, бестактные вопросы о возрасте присутствующих дам снимаются с повестки дня. Так, что вы говорили глубокоуважаемый прецептор Павел о левитации?
— Левитация, коллеги, имеет быть, подобно любому виду магии, исключением из правил, частным случаем в общих законах материального мира. В данном варианте мы видим натуральную аномалию закона всемирного тяготения.
Идентично, хождение по водам объясняется аномальным использованием сил поверхностного натяжения в жидкости. Хотя «эффект экраноплана» тоже имеет место быть при соблюдении определенных естественных условий.
Наиболее яркое проявление спонтанной кинетической магии, присущей почти каждому человеку, мы наблюдаем в экстремальных обстоятельствах и пограничных ситуациях. Ежели ребенок, выпавший из окна 9-го этажа остается жив, то данный случай разумнее объяснять натуральной левитацией, чем статистически маловероятной турбулентностью воздушных потоков в приземных слоях воздуха.
Случается, и взрослые люди невредимо спускаются без крыльев и парашюта с изрядной высоты.
Любое стохастически невероятное проявление силы и физических умений, не свойственных человеку в его рутинной жизнедеятельности, необходимо, рыцарь Филипп, рассматривать как реализацию его магического природного потенциала…
— Идущего от Дьявола, но вовсе не от Бога, не так ли, прецептор Павел? — не смог не уточнить Филипп.
— Ну, ежели вам угодно рассуждать в терминах бинарной дуалистической контрпозиции, рыцарь-неофит, то не могу с вами не согласиться. Хотя о теологической субъективации и парадигматике наших с вами Дарований Святого Духа мы поговорим позднее…
— Скажем, при землетрясении. Мать, спасающая своего ребенка от тяжести придавившей его бетонной плиты, тоже обращается к природному дьявольскому естеству, а не к Богу? — не унимался Филипп.
— Если она не натренированный тяжелоатлет, ей удалось не порвать связки и мышцы, ранее она никогда не практиковала чего-либо подобного, при этом не возносила горячую мольбу к Богу, то безусловно сия родительница стохастически на время становится одержима бесами магии и ведьмовства.
Артикулировано, подчеркиваю, мы рассматриваем данный пример чисто в религиозном дискурсе.
Равным образом, мы полагаем спонтанным ведьмовством наведение летальной порчи, сглаза, осуществленные вне установленных малодееспособных ритуалов, простонародных заклинаний, заговоров. То бишь природной вредоносной волшбой, ими искусственно не направляемой и не ограниченной.
Сегодня пополудни у Дома масонов ваш дар экзорциста, изгоняющего Дьявола, сработал против тождественного злокозненного волхования. В дальнейшем, рыцарь-неофит, вы научитесь осознанно аналитически пользоваться вашими дарованиями, умеренно и воздержанно, имея в виду, что за каждое использование вами харизмы ретрибутивно последует искупление и воздаяние.
Покамест же вам очень и очень посчастливилось по великому милосердию Господню расплатиться всего лишь видениями и вмятинами на правом крыле вашего непритязательного автомобиля. Все могло обернуться гораздо хуже для вас или ваших близких.
Умеренность и воздержанность — вот основные добродетели рыцаря ордена Благодати Господней.
В мире, где естественные проявления натуральной магии, спонтанной спорадической волшбы, волхования неисчислимы и стохастичны, нам надлежит неустанно различать вредоносность чужого зла и сдерживать сокрушительное могущество наших благодатных дарований.
Хотя, во имя вашего же блага, рыцарь-неофит, ваша свобода воли мною, прецептором Павлом, и арматором Вероникой временно ограничена. Несомненно, только на нынешней ступени вашего конгрегационного посвящения.
В противном случае вы могли бы неадекватно обстановке среагировать, скажем примера ради, на явление антикулинарной волшбы у младших поваров и судомоек сего, уверяю вас, коллега, отнюдь не наихудшего заведения общественного питания в городе и мире. Им настолько неприятен процесс приготовления пищи, что они в натуре, канальи, способны магически испортить любое, самое незатейливое блюдо.
Не отстает от них и вон та рыжекрашеная ведьма-официантка, успевающая с деревенским заговором-проклятьем трижды плюнуть в каждый салат, прежде чем донесет его ненавистным клиентам.
К счастью для всего прогрессивного гастрономического человечества, в кулинарии, в поварском искусстве чаще встречается не вредоносная магия, но дивное благое чудодейство приготовления искусных и питательных блюд.
Посудите сами, любезнейшие коллеги, оно возможно и вероятно. На моем веку, бывалоче, удавалось и неумелым домашним кухаркам, женам, любовницам поистине чудом приготовить кое-что вкусное и полностью съедобное…
Не в скобках заметим: токайское и швейцарский сыр в сем заведении на диво превосходны. Насчет прочего, мимоходом будь сказано, рисковать пищеварением настоятельно не рекомендую…
Мельком упомянуть о том, как прецептор Павел крепко озадачил рыцаря Филиппа, банально означает не рассказать, не высказать, не уяснить ровным счетом ничего, мои благосклонные читатели. Ведь помимо краткой ресторанной пропедевтики, то бишь элементарного вводного курса в новое бытие неофита, он обрушил на нашего героя в полном объеме «Пролегомены Архонтов Харизмы».
А это знаменует обширнейшие рассуждения, пространные исторические сведения и многое другие данные, предназначенные для введения в изучение науки побеждать и властвовать над чернокнижной магией в образе и во плоти апостолического рыцаря-неофита Восточно-Европейской конгрегации ордена Благодати Господней.
Надо сказать, в специфической и незнакомой непосвященным орденской научной терминологии прецептор Павел нисколько себя не утеснял. И того же мудрый наставник настойчиво потребовал от своего нового ученика. С этой дидактической целью на неофита Филиппа он многозначно взвалил тяжкие гигабайты глоссариев, вокабуляров, философских фолиантов, теологических манускриптов, теургических инкунабул. Тут же сама собой вспомнилась цитата из Павла Семеновича Булавина:
«Мы исторически предпочитаем термин «теургия», вкладывая в него сугубо положительное, по-христиански добромысленное значение. Доволе часто, как синоним чудотворения и чудотворчества, мы также используем латинизированное словцо «дивинация».
Кстати или не кстати, отнюдь не вся специальная литература предлагалась в переводе на новые языки, коими худо-бедно владел наш герой. Из чего интеллектуально и технологично вытекало: ему в скором будущем предстоит волей-неволей освоиться с чтением оригиналов и репринтов на древнегреческом языке и по-латыни. Соответствующие словари и учебные пособия наряду с первоисточниками без каких-либо технических чудес заурядно прилагаются на портативном терабайтном модуле памяти с высокотехнологичным сканером отпечатков пальцев пользователя.
Тем, кто тривиально скажет, будто древнегреческий и латынь мертвы в наш информационно-технологический век, советую взглянуть на нашего героя, удобно расположившегося на кровати с компьютерным планшетом-трансформером в руках. Он все-таки решил тщетно проверить, невзирая на предупреждение прецептора, насколько поддаются экстравербальному декодированию и эвристическому машинному переводу сакральные тексты его предтеч — Архонтов Харизмы.
Естественно, ни ему, ни его компьютерному обеспечению это не удалось. Пришлось призадуматься и озадачиться:
«Как читать, — Господи, помилуй, — философские и теологические трактаты, многотомные труды, учить древнегреческий, латынь и одновременно сдавать сессию?
Эх-ха! Бедному студенту не привыкать стать. Прорвемся как-нибудь, не оплошаем…»
Расплошным сверхъестественным образом новые заботы и хлопоты, нечаянные свалившиеся на него рыцарские дарования, вернее, уму непостижную Благодать, переданную ему на грани жизни и смерти путем искусственного дыхания, Филипп Ирнеев нисколько не проклинал. Не настолько он слабодушен и нетверд в вере в конечную милость Господню, чтобы дозволять себе обидчивое простонародное богоборчество или проваливаться в сомнительные гуманистические теодицеи современно мудрствующих философистов и демофилов.
«Как есть, так оно и есть. Вполне съедобно и удобоваримо. Только как его усвоить? Господи, помоги!»
Сейчас Филипп считает за благо, если ныне от него требуется вставать до рассвета, дабы своевременно свершить заутреню рыцаря-неофита. «Взойдет утренняя звезда в сердцах ваших… И после сколько времени для жизни получается!!!»
Как ему поведал прецептор Павел, любой аккумулирующий силу теургический ритуал, опосредующий связь между носителем харизмы и ее Подателем должно вершить исключительно в сумерках на рассвете или на закате. Время междуцарствия тьмы и света также наиболее благоприятно для тавматургических манипуляций и свершения соответствующих храмовых церковных таинств.
— Соответственно, антагонист божественной теургии и дивинаций — действенная ригористичная обрядовая магия, проистекающая от материального мира, совершается в те же мистические временные промежутки. Но ни в коей мере ей не способствуют ни темная полночь, ни солнечный полдень.
Так называемый «полуночный предрассудок» связан в основном с суеверным фетишизмом, направленным на часовой циферблат, и дилетантской профанацией магии чисел.
Обратите внимание, мой друг, на поверье простолюдинов о «третьих петухах».
С древнейших времен распространению «полуночного предрассудка» и многих ему присных немало способствовали Архонты Харизмы с целью ввести дезинформацию и затруднить доступ прозелитов к дееспособным и релевантным ритуалам натуральной магии в элементалях земли, воды, огня, воздуха, пустоты, тьмы и света…
Филипп мог читать «Пролегомены» как в текстовом режиме с экрана планшетки, так и общаться с виртуальной аудиовизуальной симуляцией наставника, озвучивающего субтитры. И текст и субтитры пестрят фак-справочными гиперссылками, выводящими к ответам на типичные, часто задаваемые вопросы и даже далее в глубь предмета изучения.
Так Филипп, кликнув на понятие «харизма — божественный дар — благодать», со злорадным удовольствием ознакомился с каноническим мнением конгрегации по вопросу, как и почему небезызвестные ему протестантские социологи Макс Вебер и Эрнст Трельч перепутали Божий дар с яичницей, безосновательно приписывая политикам, вождям, полководцам некие харизматические свойства, якобы позволяющие им мистически вести за собой народы и войска.
Тут Филипп не то чтобы не соглашался со Святым апостолом Павлом в вопросе о происхождении власти подлежащей и подчинении властям предержащим. Но предполагал — подлинный боговдохновенный текст апостольского Послания римлянам дьявольски и злоумышленно искажен до неузнаваемости.
Но, быть может, таким образом Бог испытывает на прочность крепость людской веры? Вводит нас в искушение свободой воли преклоняться ли, нет ли перед князьями и властями от века сего преходящими?
Так оно или нет, но Филипп Ирнеев допускал: всякая земнородная деспотия и тираническая государственная власть идут не от Бога, а от Дьявола, кому отдана на откуп вся слава земных царств-государств. Лишь милосердие Господне и страх Божий не позволяют какой-нибудь сатанинской державной власти предержащей беспредельно зарваться или разнузданно распоясаться. Не забывал он и об отцах христианской церкви, полагавших всякое государство большой разбойничьей шайкой.
Однако дальнейшее изучение религиозно-политологических вопросов с истинно харизматической точки зрения на основе сверхъестестественных возможностей воителей со всяческими дьявольскими исчадиями, выродками и порождениями бесовского материализма или демонского гуманизма он отнес на будущее. Сей же час и сегодня ему предстоит погрузиться в прошлое и предысторию Архонтов Харизмы, предоставив слово виртуальному двойнику прецептора Павла.
— …Благодаря Господню дарованию прорицать минувшее, мой рыцарь-неофит, генезис Архонтов Харизмы не теряется во тьме веков, а точно датируется началом 8 века до Рождества Христова, когда на севере Пелопоннесского полуострова в области Ахайя возник тайный дивинативный культ поклонения единосущному двуликому божеству света и тьмы, добра и зла, периодически обращающего к людям ту или другую дихотомические сущности.
Древние ахейцы, поклонявшиеся оному мистическому божеству полагали его неведомым и неизреченным монотеистическим демиургом, изначальным творцом неба и земли, родоначальником вторичных богов, героев и людей. Возникновение универсального мироздания они выводили из мистического соединения, конъюгации его светлой стороны Нус, понимаемой как разум, мышление, сознание, дух и темной ипостаси Физис, считавшейся ими природой, материей, плотью.
В их представлении утренняя рассветная и вечерняя закатная конъюгации гипостазированных Физис и Нус производят новую ипостась Техне, харизматически переходящую на людей, генетически в силу кровных родственных уз запрограммированных демиургом на способность эмпирически воспринимать данную ипостась, согласно его мистической воле неведомого, непостижимого, неизреченного творца всего сущего в мироздании. Вследствие чего избранники неведомого божества приобретают особые качества — Динамис и Логос, предоставляющие им право и возможность совершать теургические действия в одухотворенном творцом материальном мире.
Иносказаниями, аллегориями прототипические приверженцы неизреченного божества света и тьмы не пользовались. Свои концепты они понимали буквально и выражали их в силу дарованного им Логоса в особых бласфемирующих, то есть проклинающих, и дифирамбических, хвалебных песнопениях-гимнах демиургу.
Тексты гимнов варьировались, получали добавления, утрачивали отдельные фрагменты, видоизменялись с каждой сменой поколений посвященных. К 6 веку в целом сложился тематический канон, получивший имя «Эпигнозис», то есть истинное знание или мудрость.
С одной из первых своего рода канонических версий «Эпигнозиса» я вам рекомендую, рыцарь Филипп, прекогнитивно осведомиться в ахейском оригинале. Поверьте, вашего дара инквизитора для этого будет достаточно.
Переводу данный ритуальный текст не подлежит, поелику эмпирически закодирован паравербально и жестко привязан к интонационным рядам и порядку слов. Даже в герменевтической адаптации выходит типичная абракадабра, не имеющая ни смысла, ни сверхрациональной составляющей. Проще из этих слов составить новые и дееспособные синтагмы и парадигмы теургического ритуала.
Прочитать и скопировать подобные тексты могут также те, кто обладает харизматическим умением распознавания языков, или же прошел курс обучения и овладел эзотерическим Логосом. К сожалению, методика обучения тайных жрецов и служителей культа неизреченного, отметьте, мой друг, этого сакраментального ахейского божества до наших дней не сохранилась.
Древнегреческие приверженцы культа того неведомого и малопостижимого божества, сакрального гимна «Эпигнозис», нареченного на мой взгляд довольно неоднозначно, придерживались максимально таинственного образа действий. Они даже составили особый культ внутри закрытого от непосвященных орфического культа, начавшего эзотерически развиваться в те времена наряду с открытым языческим вероисповеданием, кодифицированном поэмой Гесиода «Теогония»…
Филипп не стал кликать, щелкать по гиперссылкам «эзотерические и эктометрические культы», «орфизм и орфики». С первым и так ясно. Он и раньше примерно представлял деление религиозных верований по принципу закрытости и открытости.
Тогда как орфическую теогонию и космологию он относил к тем же баснопевческим измышлениям, что и ветхозаветные иудейские сказания или наивно-глупые спекуляции-мудрствования гностических философов-сектантов в I–III веках от Рождества Христова. 6 поколений орфических богов ничуть не лучше и не хуже 365 эонов гностика Василида. С кое-какими сведениями о легендарном певце Орфее, почитавшимся как древний пророк-мессия-бог, он ознакомился еще на первом курсе и отнес орфиков вкупе с платониками-иудеями к субстрату христианства.
К тому же ничто ему не мешает позднее вернуться к «Пролегоменам Архонтов Харизмы» и основательно покопаться в интересных гиперссылках.
В основном Филипп одобрил дидактический подход прецептора Павла, когда из всякой гиперссылки можно выйти на кучу многоязычных источников и любой из них вывести на дисплей. На терабайтном носителе памяти имелось, наверное, поболе того, что может ему понадобится в ближайшее время. Однако при серьезном изучении предмета он не любил забегать вперед и потому благодарно воспринимал ему предложенную последовательность изложения материала.
Тем временем начинающий рыцарь-неофит с удовольствием приступил к просмотру рекомендованных видеоматериалов о символике и тайных ритуалах адептов неизреченного монотеистического божества, позаимствованного ими от доисторических гипербореев, ему поклонявшимся задолго до того, как иудейский пророк Моисей увидал и услыхал свою неопалимую купину.
В 8 веке до Рождества Христова поклонники неизреченного и непостижимого демиурга своего бога не воображали в виде говорящего кустарника. В их представлении двуликое божество выглядело подобно двум прозрачно-сияющим хрустальным сферам, сближающимся и затемняющим друг друга, когда материальная Тьма-Физис превращается в идеальный Свет-Нус и парадоксально наоборот. А на линии терминатора Техне пестро и радужно гребенкой сверкают молнии Силы-Динамиса и Слова-Логоса. Тем самым в парадоксе двух в одном они материальным зрением видели светлую и благую сторону божества, а духовным различали кроющуюся в нем зловещую тьму.
Филипп тут же решил побыстрее заняться древнегреческим. Черт с ней с сессией, но «Эпигнозис» он прочитать должен как можно скорее, как только сможет применить дар инквизитора.
Зато видеоролик с реконструированными тайными обрядами, мистериями ахейских эпигностиков его вовсе не впечатлил.
Понятно, по-древнегречески, если гимн, значит, обнаженные мужчины и женщины хором поют, водят хороводы, взявшись за руки, бедрами крутят, приплясывают и притоптывают. А груди и гениталии у них такие же несоразмерно телам микроскопические, как и на рисунках, взятых с греческих ваз и статуй.
Потом отобранные в танцевальном марафоне ночью нагишом карабкаются на плоскую вершину горы. Там их ждут тесные пещерки, пост и медитация. Месяц без одежды, еды, две недели без разбавленного вина, последние три дня категорически без воды и три ночи без сна.
Раз в сутки на закате отощавшие аскеты и аскетки выбираются из пещерных гробов, чтобы попрощаться с солнцем, дождаться темноты и вернуться в твердокаменное уединение. Засим служители в белых хитонах сверху заваливают входы огромными камнями. Без посторонней помощи никак не выберешься.
В конце концов близится вожделенный рассвет. Изможденные мужчины и женщины с ребрами наружу и грустно висячими половыми признаками становятся в полукруг и, взявшись за руки, начинают сипло петь, хрипеть, изрыгать чудовищные святотатственные проклятия своему божеству, перемежая их сладкоголосыми славословиями, стремясь его умилостивить.
Они потрясали кулаками и вразнобой грозили сумеречному небу. Затем дружно, все вдруг прекращали гримасничать и благоговейно складывали руки на груди.
«Парадокс так парадокс. Называется дивинативный гимн неизреченному и непостижимому демиургу во имя дарования сверхмалой толики его всемогущества».
— Вас, мой друг, не должна сбивать с толку неприглядность и натуралистичность сего дихотомического ритуала, прообраза и архетипа утонченных мистерий и теургических действ «Эпигнозиса», какие позднее начали практиковать Архонты Харизмы.
Приверженцы неизреченного, как вы увидели, не подразделяли имманентную аналоговую магию и трансцедентальную теургию. Единый дух, единая материя. Несмотря на двойственность, их божество им скудоумно представлялось целостным и неделимым. Материалистическое чародейство во взрывоопасной смеси с божественным даром.
Тем не менее, рыцарь-неофит, конъюративное разделение натуры и духа, магии и теургии в дальнейшем стало для них харизматическим апокалипсисом-прозрением и вынужденной провиденческой мерой…
Субтитры в нижней половине экрана подмигивали рыцарю Филиппу множеством гиперссылок на всем доступные философские и богословские первоисточники, но он продолжил просмотр секретных видеоматериалов, сопровождаемых виртуальным комментарием прецептора Павла.
Он с интересом понаблюдал, каким теургическим потенциалом владели древние ахейские адепты-эпигностики, способные прекращать эпидемии и останавливать вражеские нашествия иноплеменных народов. Не брезговали они также классическими магическими трюками в виде различного телекинеза, хождением по водам, атлетическим бегом на сверхдальние дистанции. Они голыми руками рвали пасти львам и медведям, работали подъемными механизмами на стройках, исправляли горбатых, очищали прокаженных, отращивали новые конечности увечным.
— Натуральная магия целительства выявляется одним из древнейших эмпирических открытий палеолитического человека. Примитивный шаманизм довольно рано методологически освоил, как научиться ускорять свертываемость крови, снимать боль, дезинфицировать раны, повышать сопротивляемость иммунной системы человеческого организма болезнетворным бактериям.
Достаточно продвинутые натуральные маги-целители способны ускорить рост и регенерацию тканей путем возобновления эмбрионального развития и возвращения к филогенетическим атавизмам тела человека, где рука или нога человека соматически тождественны отращиваемому хвосту ящерицы.
При этом магическое целительство, подчеркнем, инвариантно прибегает к естественному потенциалу человеческого организма. Это есть всего лишь вульгарное субсенсорное воздействие на материальную плоть, рыцарь Филипп. Оно диаметрально противоположно теургическому исцелению, где принципиальными предпосылками и кондициями любых медико-санитарных эффектов пребывают наличие харизмы, теистическая мотивация целителя и пациента.
Безусловно, данное противоречие представало очевидным для эпигностиков-целителей, видевших во что им обходится эклектичное смешение божественного дара и человеческой натуры. Внезапная остановка дыхания была не самым худшим вариантом расплаты и возмездия за чудотворчество.
Целители первыми подвергались злокачественным раковым опухолям, не поддававшимся никаким магическим воздействиям. Вы можете убедиться по видеореконструкциям, как ужасно они агонизировали и умирали. Многие из них теряли рассудок спустя два-три месяца магической практики. И никоим образом никому из других магов не удавалось изгнать из этих прискорбно умалишенных каких-либо бесов в анамнезе маниакальных психозов.
Естественно, эпигностики-эклектики стали предъявлять претензии собственной грешной плоти и принялись ее умерщвлять, дабы умиротворить свое неизреченное божество. Паче их чаяний мистическое моровое поветрие, пандемия скоропостижных, ничем не объяснимых смертей, неумолимо распространялась не только на магов-целителей.
Прошу взглянуть, как древние невежды извратили ряд исходных эпигностических ритуалов, основанных на глубоком философском осмыслении идеального божественного бытия.
Филипп немало читал о натуральном фанатизме материалистического вероисповедания дураков-простолюдинов, коих едва научат Богу молиться, так они и рады лбы разбивать в садомазохистском усердии. К примеру, в сектах скопцов, хлыстов, флагеллантов и прочая. Все же он глянул на предложенный ему обучающей программой видеролик.
Зря, наверное.
Потому как там те же аскетично выглядевшие обнаженные мужчины и женщины занимались всяческими телесными непотребствами. Они не только бичевали до крови других и самих себя, стараясь поточнее зацепить по гениталиям и соскам. Они усердно прижигали себе причинно-интимные места факелами, женщины гасили толстые раскаленные прутья в своем влагалище, а какой-то мужчина со смертной мукой в глазах старательно, по кусочку откусывал от собственного пениса, проглатывая плоть и кровь. Хватало там кровавых ритуальных самоубийств, самодеятельно и добровольно отрезанных женских сосков, страдательно располовиненных клиторов, мужских половых членов и размозженных яичек.
— Так они, мой друг, старались возвышать светлый дух и уничижать темную плоть. Что, естественно, вызвало протест у отдельных членов мистического культа. Им однозначно претил подобный материализм. Пусть они так же следовали общепринятой среди них практике извращенного аскетизма, диалектическое отрицание отрицания привело их к пониманию трансцедентной сущности божества. Все же оно было для них неизреченным и непостижимым в сенсуалистском восприятии реальности.
Так возникло первичное понимание того, что природа, плоть человека, окружающая его материальная действительность безразличны к нему в качестве ипостаси Физис. Или же природа изначально качественно враждебна к осознанию человеком реальности.
В этой ситуации им ничего не оставалось делать, как провести вполне логичную мыслительную операцию и опереться на божественный разум Нус. Потому как он, также обнаруживая безразличие к сознанию человека, все же в отдельных случаях мог быть благожелательным к нему. Хотя бы для того, чтобы количественно прекратить насильственное самоуничтожение членов культа.
В силу того среди эпигностиков появились сторонники безусловного и категорического разделения магии, идущей от природы, материи, вещества, и теургии, ничего общего не имеющей с материальным миром и базирующейся на трансцендентной связи вопрошающего сознания человека и отвечающего ему, вероятно, разума божества-прародителя.
Соответствующим инвокативным модусом, — по всей вероятности, такова была воля Божественного Проведения, — эпигностики-теурги изменили канон гимна «Эпигнозис», откуда они изгнали ритуальные богохульства и кощунства. Результат не замедлил сказаться, потому что они обрели как теургическую харизму, так и возможность ее передавать, транспонировать довольно значительному количеству последователей, являющихся скрытыми дивинативными избранниками неизреченного божества…
После завтрака незаменимый Гореваныч подбросил Филиппа в этот самый «пед и бред», а Ваню и его бонну Снежану доставил в школу бальных танцев. Танцы и музыку Ваня не любил, но с печальной необходимостью учиться хорошим манерам и обращению с юными дамами его примирило авторитетное мнение учителя, утверждавшего, будто без этого кривлянья ну никак нельзя обойтись.
— Вырастешь — сам допетришь почему. Я тебя когда-нибудь обманывал?
— Как же! Пластика, ритмика… А кто обещал взять меня в школу выживания?
— Сказано ведь было тебе, неслух, с 10 лет. Что, забыл?
— Нет. Но это так долго!
— Но ведь не 300 лет?
— Столько люди не живут.
— Кто знает?
Теперь-то Ванькин наставник еще как прознал о благораспределении лет и времен, коль скоро прецептор дедушка Павел, предположительно имевший на своем веку вовсе не одну жену и любовницу, может выглядеть не старше сорока. А бабушка арматор Вероника кажется сущеглупой девчонкой в парке, когда ей того хочется. Или предстает знатной бизнес-леди с длинным лимузином и шофером. Когда-нибудь, время терпит, и он обзаведется чем-нибудь подобным.
Нынче же помятое «зубило» он попросил бонну Снежану отогнать в автосервис. Незачем ему привлекать на дороге алчные пытливые взоры автоинспекторов, ищущих нарушения и поживу. Да и маскироваться, скрывать свои возможности ему отныне придется этак куда тщательнее, чем позавчера на Таракановском рынке.
В тот день Филипп добросовестно отсидел две пары лекций, без сучка и задоринки сдал три зачета, но при малейшей возможности углублялся в «Пролегомены Архонтов Харизмы».
Он давно приучил преподавателей к собственной манере глубокомысленно и рукописно вводить тезисы их лекций на портативном компьютере, стоившем несколько дороже, чем его автомобиль. Тогда как неискоренимым любителям конспектов, почему-то требующихся от студентов, он всегда мог предоставить в расширениях «txt» и «rtf» кое-как оцифрованные аудиозаписи их высокочтимых упражнений в лекционно-ораторском мастерстве.
Поскольку обстановка в учебных аудиториях не благоприятствовала, Филипп знакомился исключительно в текстовом виде с легендой о семи древнегреческих мудрецах, коим несколько эзотерических первоисточников на полном серьезе приписывают честь создания в 581 году до Рождества Христова документированного варианта экстремально мистической рапсодии «Эпигнозис».
К легенде о любомудрых мастерах-старцах наш герой отнесся со свойственным ему молодыми скепсисом, с пренебрежением воспринимающим порождения и продукцию мифологического сознания. Помнится, Иисуса Христа в XIX–XX веках поборники все того же мифотворческого лжепознания, называя себя историками-материалистами и рационалистическими богословами, тоже записали в имманентно мифические фигуры. Отчего же «Эпигнозису» не быть реальным плодом творчества людей мудрых, официально и всенародно признанных таковыми?
Итак, случилось это однажды ночью на Первых Пифийских играх в Дельфах, где помимо традиционных олимпийских дисциплин древние греки состязались в мудрости. Там и тогда возобладал олимпийский дух, сближающий современные народы и древнегреческие полисы, а потому под покровом ночной темноты и под эгидой бога Аполлона собрались знаменитые философы: Фалес и Биант из Приены, Питтак из Митилены, Солон Афинский, Клеобул из Линда, Периандр из Коринфа и Хилон из Лакедомона.
Неважно, когда б кто-то, не любящий легенды и мифы, станет утверждать: вышеперечисленные философы жили в разное время. Как бы там ни было, наша легенда гласит: именно они сочинили от заката до рассвета уникальную космогоническую и теогоническую поэму «Эпигнозис», попутно ее записали в зеркальном отражении и зашифровали так, чтобы прочитать ее могли лишь мудрые и святые люди.
Иные, те, кому святость и мудрость, по всей видимости, не очень доступны, говорят и пишут: «Эпигнозис» цитировал Платон своим ученикам, а они, бывши не в силах запомнить и скопировать божественные строфы и строки поэмы благоговейно нарекли их «неписаной доктриной учителя» и «тайной мудростью небес». Причем то же самое утверждали и позднейшие пифагорейцы, орфики и иже с ними.
Другие же эзотерические первоисточники скрупулезно подсчитывают, сколько раз терминологическое понятие «эпигнозис — премудрость истины — истинная мудрость» на всеобщем греческом койне встречается в ветхозаветных книгах Септуагинты, в христианских синоптических евангелиях и в соборных посланиях апостолов.
Ознакомившись со всем этим сборным празднословием, Филипп вслед за Аристотелем пришел к довольно тривиальному выводу. То или иное значительное событие в истории человеческой цивилизации с веками обрастает немыслимым количеством наукообразного мифотворчества, где даже с рыцарским дарованием прорицать историю невозможно искать жемчужные зерна в навозной куче.
«Запашок-с, прямо скажем, не того-этого. Точно так же из меня, Павла Семеновича, Вероники Афанасьевны можно реально сделать мифологических персонажей. И поклоняться нам, как мой придурковатый зятек-психоисторик чтит в память о будущем великого Гарри Селдона. Тьфу, пропасть!»
Отсюда исходя, рыцарь Филипп с удовольствием вернулся к текстовым реминисценциям прецептора Павла о появлении первых Архонтов Харизмы среди ахейских эпигностиков в том же 6 веке до Рождества Христова.
— …Отделив магию от теургии, архонты, то есть служители-старшины божественного дара принялись наводить порядок в собственных рядах. В течение нескольких лет все изуверы-эпигностики, жрецы тайного культа неизреченного божества, а также их дети и внуки обоего пола были физически ликвидированы. Исключение архонты-воители сделали лишь для храмовых жриц-пифий, прорицавших от имени Аполлона в Дельфах.
Жестокий век, жестокие сердца.
К середине столетия тайное аноптическое, то есть невидимое сообщество Архонтов Харизмы активно занялось уничтожением прочих носителей вредоносной магии, процветавшей в те времена, и формированием соответствующего антимагического общественного мнения в древнегреческих государствах-полисах. Помимо Микен и Коринфа, где впервые объединились харизматические архонты, их аноптические эраны-братства поначалу возникли в Афинах и Фивах, а затем в других полисах.
Неизреченному божеству Архонты Харизмы по-прежнему аноптически поклонялись и свершали в его честь теургические ритуалы на основе «Эпигнозиса». Разве только к тому времени тайные эранистрии-теурги полностью воздержались от порочной практики изуверского умерщвления плоти.
К концу столетия у эранистриев-харизматиков появилось своего рода полузакрытое священное писание в форме эпигностических гекзаметров — «Эманация Логоса». Согласно этому сакральному произведению, первым пророком-мессией неизреченного монархического бога был певец-аргонавт Орфей, единосущный с божьим ангелом-посланником Гермесом.
Для непосвященных и профанов эранистрии-архонты в силу традиции рекомендовались орфиками, чей культ входил составной частью в начавшееся в ту эпоху широко распространяться религиозное дионисийское движение. Большей частью среди тех, кто был посвящен в орфические мистерии, прибегал к очистительным обрядам, освобождаясь от животного и телесного начал, иными словами, вел орфический чистый образ жизни, харизматические эранистрии обретали неофитов и катехуменов.
Архонты Харизмы также прибегали к прозелитизму с целью вербовки агентов влияния и конфидентов в различных полисах. Основанием для допуска новообращенного в первый круг посвящения фигурировала его способность прочесть паравербально закодированные вступительные гекзаметры к «Эманации Логоса». Чаще всего прозелитами становились ученики философов и приверженцы различных философских школ, стремившиеся постичь орфический принцип единства и раздельности всего сущего.
Если поэма «Эманация Логоса» была относительно доступна, наподобие орфических гекзаметров «Рапсодической теогонии» и «Нисхождения в Аид», то ритуальные гекзаметры «Эпигнозиса» оставались уделом тех, кто поднимался на второй и третий круг эзотерического посвящения.
В 5 веке до Рождества Христова поэма «Эпигнозис» стала материальным объектом ритуального поклонения неофитов и адептов аноптической эраны фиванских харизматиков, уверенных в ее предметных дивинативных качествах.
Дело в том, что текст «Эпигнозиса» был вырезан в каноническом традиционном зеркальном отражении на 33 медных досках с использованием обычной ювелирной глиптики, тогда применявшейся для создания гемм в форме инталий и камей. Таким образом, текст поэмы оказался матрицированным, что позволяло его тиражировать сначала на листах папируса, а тремя столетиями позднее и на пергаменте. Тем самым «Эпигнозис» предстал первой инкунабулой в истории общечеловеческой цивилизации, но в силу аноптического характера критериальной жизнедеятельности Архонтов Харизмы это открытие не послужило началом развития книгопечатания в античные времена.
Вместе с тем случайное открытие принципа печатной матрицы и типографского набора побудило Архонтов Харизмы заняться продвинутыми научными и философскими изысканиями. Данное обстоятельство предопределило дальнейшую интеллектуальную эволюцию тайных воителей с магией и колдовством, часть из которых состоятельно переквалифицировалась в ученых и исследователей, объявивших себя братьями и отцами ноогностиками, то есть знатоками разума.
Отметим, сия ономастика не слишком скромна по отношению к другим эранистриям-харизматикам. Так как опора на Разум-Нус состояла краеугольным камнем мироощущения Архонтов Харизмы вплоть до их трансформации и перехода на религиозно-философский базис христианского вероучения.
«Какие же они все-таки были недоразвитые и недалекие наши пращуры! Книгопечатание не продвигали, хотя во-о-н когда могли это сделать… Туда же и паровую машину Герона Александрийского похерили. То ли дело в наши времена, сел на тачку и поехал…»
На обед Филипп ехал как ни в чем не бывало на собственном автомобиле. В близкородственном к фирме босса автосервисе его «восьмерку» быстро подновили чин-чинарем, а Снежана любезно — «с понятием девочка» — доставила ему ее к концу его открытых и закрытых учебных занятий.
Приемлемо и чинно отобедав, Филипп по субботнему распорядку занялся испанским языком с учеником. Повторив таблицу умножения, они c Ваней прошлись в речевых упражнениях по дням недели, месяцам, календарным датам и органично вернулись к сакраментальному дидактическому вопросу: ке ора эс? Иными словами: который час?
Учитель вводил цифровые значения с клавиатуры, а ученик, опережая его, почти угадывал время. Условиями упражнения это дозволялось.
По прошествии положенного дидактикой времени Филипп в качестве разрядки и для просветления мозгов спросил у ученика по-русски:
— Иван, ты как считать научился, сам собой или кто помог? Я, например, сам допетрил до 10, складывая и отнимая пальцы.
— Я тоже на пальцах учился считать, — нахмурил лоб Ваня, вспоминая, когда же это было. — Мне тогда 4 года исполнилось, Фил Олегыч. Потом я кубики в тетрисе считал и цифры из учебной игры запоминал до 100.
— А я кругляшки в старой детской пирамидке на палку как младенец нанизывал. Повезло тебе, Ванька, меня-то предки от компа отгоняли. Говорили: вредно, вредно, излучение, — передразнил Филипп народные технофобские суеверия, сделав уморительно страшные глаза.
Суеверность и отсутствие логики в поведении взрослых Ваню не удивляли, коль скоро Филипп Олегович авторитетно говорит, что он со временем все себе разъяснит. Ведь разобрались же они оба, будучи пятилетними младенцами, с аналоговыми часами и дебильным двенадцатеричным циферблатом.
— …Ты, Иван, у нас молодец, сам дотумкал, сколько в одном часе минут и секунд. А мне, дураку, пришлось спрашивать насчет цифры 60.
— Нет-нет, Фил Олегыч, не сам, я просто кино вспомнил «Угнать за 60 секунд», хотя оно почти два часа идет.
— Зато мы с тобой самостоятельно в детстве догадались о пятиминутном интервале, четверти и получасе. Ну-ка, брат ты мой, как это будет у нас эн эспаньол «в половине шестого»?..
Мы должны учить младших, нас обязательно учат старшие. Так-то вот к шести часам пополудни рыцарь-неофит Филипп должным образом поспешил к урочной назначенной встрече к прецептору Павлу.
В старинном православном епархиальном соборе Кающейся Марии Магдалины с минуты на минуту должна начаться субботняя всенощная служба. В этой церкви Филипп бывал очень редко, предпочитая стоять воскресную обедню в загородном монастырском храме иконы «Утоли моя печали». Далековато и дороговато добираться, зато во благости и во святости иноческой.
Здесь же, по мнению Филиппа, маловато ощущается благостного смирения и царствия небесного в душах прихожан и клира. Но вот политики от мира и века того-сего, от прошлых времен тут хватает с избытком.
Когда примерно лет 20 тому назад сей храм восстанавливали из мерзости коммуно-атеистического запустения, художник-богомаз изобразил на стенной росписи некоего оголтелого грешника, который, упираясь и сопротивляясь чертям, никак не желает нырять вниз головой в чан с горящей смолой и серой. Причем отвратная физиономия нераскаянного греховодника и его телосложение вовсе не случайно точка-в-точку смахивают на паспортную фотографию и антропометрические данные поныне действующего президента Лыченко.
По всей очевидности, тот церковный живописец придерживался раболепного и обрывочного толкования соборной заповеди апостола Павла, что всякая власть от Бога и выступать против нее есть будто бы смертный грех. Потому-то он разукрасил церковную стену личинами во времена оны противостоявших властям преходящим мерзких оппозиционных личностей.
Как раз в те поры Лыч-депутат подвизался на телеэкранах в образе, имидже и подобии оппозиционера, неугомонного борца с мафией и коррупцией, собравшего семь чемоданов компромата на тогдашнюю суверенную власть, возросшую на обломках советской империи. Тогда-то Г. Лыченко из колхоза и навоза вылез в дерьмократы на антикоррупционных делах, через год обеспечивших ему президентство.
Филиппу было понятно, почему народный депутат Григорий Лыченко заимел популярность среди быдловатых белоросских телезрителей. В здешних краях сицилианской мафии и неаполитанской каморры отродясь не водилось, но мафиози бессмертно жили и доселе живут в телесериалах. Между тем о том, что поголовно коррумпированные чиновники берут взятки, слыхали даже те, кто сроду их не давал и не брал.
Посему Лычу-депутату верили; и в долгосрочном президентстве до сих пор ему доверяют. На очередных выборах или на следующем референдуме та же постоянная телеаудитория обязательно побежит сломя голову за него голосовать.
Лет десять тому назад захотели было замазать ныне непотребное и ерническое президентское изображение в Магдалинском соборе. Однако прежний настоятель храма, отличавшийся строгостью нравов и приверженностью церковным канонам, категорически воспротивился, чтобы с грязной мирской политикой лезли в освященное место.
Богу — богово, кесарю — кесарево. Бог-то и рассудит, кто грешник, а кто праведник неизбежно на Страшном суде Христовом.
С неуступчивым попом связываться не стали, опасаясь громкого политического скандала и массового антипрезидентского паломничества в этот храм Божий. А ну как вдруг начнут своему Богу ортодоксально молиться за свержение греховной власти? Так сказать, не во здравие с благостной литургической молитвой верноподданных, но со святыми упокой?
Стену с грешниками, напрасно или, против ожидания, совсем не безрезультатно противоборствующих адским власть имущим, оставили в неприкосновенности и при новом настоятеле. Тем более старые оппозиционеры в Магдалинский собор не заходят, очевидно, избегая позора и христианского смиренного всепрощения. Тогда как новые молодые политиканы по образцу старших товарищей особых религиозных чувств популистски не демонстрируют суеверному и маловерному белоросскому электорату.
Так по крайней мере объясняет политическую обстановку и текущий церковный момент Олег Ирнеев-старший, рассказывая о посткоммунистической истории храма Марии Магдалины, бывшего республиканского архива кинофотодокументов.
И зять-историк Яша намедни вторил тестю за семейным воскресным обедом, подтверждая отцовскую версию.
Теща Амелия Ирнеева не возражала, защищая президентскую власть от лживых нападок и инсинуаций, потому как возилась тогда на кухне.
От себя Филипп мог добавить, что нынче епархиальный Магдалинский собор все-таки стал местом воскресных сборищ диссидентствующих интеллигентов Дожинска, приходящих к обедне, если не плюнуть на красную рожу батьки-президента, то по меньшей мере пожелать ему не рисованных, а предстоящих адских мук.
«Они для них стоят православной обедни, как католическая месса для французского короля Анри Четвертого. Пущай тут ходят. Чего их властям опасаться? Они ведь не народ, а так, мелкая прослойка, как говорилось во времена совкового исторического материализма, тоже ставшего недавней историей».
— …Рыцарь-неофит, я думаю, в сем епархиальном храме нам никто не воспретит поговорить о днях минувших и нынешних. Или же вы хотите прежде отдаться всенощной службе в полном формате?
— Что вы, Пал Семеныч! Сдается мне, наше служение превыше гнусавых эктометрических молений тутошнего клира и певчих дамочек-прихожанок.
— Я так и думал. Признаться, мне тоже не по вкусу женский церковный вокал. Литургические песнопения — дело сугубо мужское. С вашего позволения я чуть приглушу звук…
В церкви было не очень людно в субботу вечером. Верно, поэтому клир и притч церковный заинтересованно, с надеждой посматривали на двух бросающихся в глаза элегантных господ — потенциальных жертвователей и благоукрасителей храма сего.
Оба новых прихожанина в отлично сидящих дорогих темно-серых костюмах, на них свежие белые рубашки, галстуки строгих тонов, начищенная до блеска обувь. Гладко выбриты и стильно подстрижены. У обоих бриллиантовые перстни; у старшего с благородной проседью большой красный рубин в булавке на галстуке, у молодого чернявого платиновая цепочка.
Сразу видать — господа не из последних. И быть им первыми до самого Второго пришествия. Потому как благочестивы. Где надо по ходу службы, крестным знамением себя осеняют, где нужно, головы достойно и смиренно преклоняют.
А что на колени не падают, так оно объяснимо. Старухи-богомолки — нищебродь треклятая — опять пол затоптали, грязи с дождя, с улицы нанесли. Куда уж тут до земных поклонов таким господам?
Очень похожи друг на друга. По-видимому, отец и сын…
— Как далеко, мой друг, вы продвинулись в изучении наших прискорбно поверхностных «Пролегоменов»?
— Добрался до ноогностиков. Кстати, Пал Семеныч, среди италийских пифагорейцев архонты-харизматики водились? И как насчет области Лацио?
— А как же! Им мы обязаны тем, что в древнеримских законах XII таблиц впервые в истории человеческой цивилизации появилось законодательное запрещение и предусмотрены суровые меры наказания за противоправное применение вредоносной магии и зловредительного колдовства.
В 5 веке до Рождества Христова Архонты Харизмы подошли к пику своей влиятельности в античные времена. Заодно с тем в политике они действовали весьма осторожно, ограничиваясь косвенным опосредованным воздействием. Стараясь не навредить, они просчитывали каждый свой шаг, в основном пользуясь услугами прозелитов «Эманации Логоса», являвшихся их конфидентами и агентами влияния.
Вера, ежели она подкреплена могущественными дивинациями, должна держаться подале от сиюминутных политических нужд, быть вне тщетных и суетных упований власть имущих политиков. Питаю надежду, вы со мной согласны, рыцарь Филипп?
— О да, прецептор Павел. Политика — скотское занятие. Недаром Аристотель обозвал людей, увлеченных ею, политическими животными, а вовсе не общественными, как это звучит в плохом переводе.
— Хм, прозвучало это аристотелевское номинирование не совсем в том контексте, какой вы представили, но в генезисе ход ваших мыслей я разделяю, будучи по убеждениям квиетистом или апатиком, как говорили наши древлегреческие предшественники в 4 веке до Рождества Христова.
Вот тогда и появились первые признаки грядущего раскола и великого многовекового противостояния апатиков и эргоников, едва не приведшего к полному исчезновению Архонтов Харизмы с лица планеты Земля.
В противоположность апатикам, весьма энергичная фракция эргоников проповедовала эскалацию политического вмешательства в секулярное жизнетворчество античных человеческих сообществ. Разумеется, во имя и на благо культуры, цивилизации и защиты от варварских племен и народов.
Если в греко-персидских войнах в середине 5 века участие и вмешательство эргоников не стали серьезным предопределяющим фактором, то укреплению македонской гегемонии над древнегреческими полисами мы обязаны конкретно им. Определенно в македонском натиске на восточных варваров мы опять же заметим руку эргоников, озабоченных созданием великой эллинистической империи под скипетром молодого царя Александра.
Мотивы эргоников были предельно просты и незамысловаты: сильное имперское государство способно до конца искоренить магию и оставить лишь дозволенную ограниченную тавматургию, профессируемую жрецами и жрицами официально и легально признанных культов. Все это, натурально, сопровождалось гуманизирующими рассуждениями о цивилизационном западном благе и варварском зле, идущем с востока.
Эргоники склонялись к тому, чтобы допустить ограниченное существование тайной теургии, связанной с низшими народными греческими божествами: наядами, дриадами и тому подобными существами. Однако дозволить свободно действовать жрецам-теургам варварских восточных культов они никоим модусом не желали. И настаивали на том, чтобы служителей чужеродных культов подчистую искоренить подобно изуверам-эпигностикам прошедших веков.
Эргоники 5–4 веков до Рождества Христова действовали опять же опосредованно, нисколько не являясь какими-нибудь пресловутыми тайными советниками правителей и вождей народов, тем паче военными гениями-консультантами при полководцах. Всюду и везде они были исключительно мистическими и аноптическими учителями мудрости-эпигнозиса.
— А Платон и Аристотель? Извините, что вмешиваюсь в ваш дискурс, прецептор Павел. Они какое отношение имели к Архонтам Харизмы?
— Несмотря на то, что они оба были способны воспринять божественный дар, природный имманентно человеческий философский скепсис не позволил им это сделать. Они оставались всего лишь прозелитами Логоса. Ни один из них не мог до конца поверить в единосущного и неизреченного эпигностического бога-первосоздателя и первопричину.
Платон верил в изначальное идеальное абсолютное божественное Добро, несообразно и уму непостижимо продуцирующее во времени и пространстве относительное материалистическое дьявольское Зло. Признать исходное равнодушие или враждебность по отношению к человеку Физис-Природы, он не мог, так же, как и поверить в тождественное безразличие и вероятную благожелательность божественного Разума-Нус. Тем вяще он не признавал харизматический характер преобразующего человеческое бытие теургического Техне-Искусства.
В свой черед Аристотель в той или иной мере отрицал трихотомию Физис-Нус-Техне, предпочитая дихотомично упрощать и подразделять универсальное мироздание на Физику и Метафизику от первичного для человека до первичного по природе. Тогда как в частной метафизике, им определяемой как теологическая философия, он статично предполагал наличие неподвижного вечного первого двигателя, в его понимании являвшимся актуальным богом-первоначалом, который волюнтаристски и, подчеркиваю, познаваемо движет космическое бытие, будучи его формальной и целевой причиной.
Исходя из чего, теургическое Техне, как продуцирование человеком искусственной идеальной реальности, Аристотель материалистически сводил и низводил на уровень природной человеческой этики и естественной политики, где наилучший вариант людской, так сказать, технической жизнедеятельности состоит, по его мнению, в следовании средней линии, позднее названной «золотой серединой».
Состоятельно его 14-летний ученик Александр сын Филиппов, прямой наследник македонской гегемонии, не считал себя связанным метриопатическими рассуждениями учителя об умеренной «золотой середине». Не без влияния наших харизматических эргоников юный Александр Македонский прекраснодушно мечтал о невозможном — о великой экуменической империи, способной объединить изреченную мудрость Запада с несказанными сокровищами Востока…
По окончании не очень продолжительной всенощной рыцарь Филипп охотно согласился с прецептором Павлом совершить прогулку по закатной набережной. К неурочному церковному причастию они не подходили.
Против всех ожиданий тамошних клириков двое многоуважаемых благочестивых господ сочли невместным исповедоваться и символически причащаться Христовых Святых Даров в православном храме Кающейся Марии Магдалины наряду с его суетными и политически озабоченными прихожанами да прихожанками.
— Знаете, мой друг, во время оно на месте этого епархиального собора тут, по соседству с иудейской синагогой, находился лютеранский молельный дом. Правоверные великокняжеские паписты синагогу не тронули, но литовских менчуков-гугенотов по-свойски разогнали, здание же перестроили в католический костел, затем не без греховной политической суетности ставший греко-католической униатской церковью.
По итогам третьего раздела недвижимой собственности Речи Посполитой тогдашние власти самодержавно передали храм Менско-Слуцкой православной епархии. Сей дом молитвы сызнова реконструировали и, архитектурно переделав, расширили, украсили куполами и внутренним убранством.
А после 1917 года святыня в буквальном смысле досталась псам. На прилегающей непосредственно к многострадальному храму кладбищенской территории устроили школу служебного собаководства и площадки для выгула четвероногих и двуногих милицейских псов.
Как видите, смешение преходящих политических верований и предвечной веры в Бога в силу горькой иронии иррациональной истории приводит к парадоксальным, удивительным переплетениям прошлых и актуальных причин и следствий…
Так вот, рыцарь Филипп, наши излишне энергичные и динамичные эргоники впали в ту же материалистическую ересь, пытаясь на свой лад радикально-диалектически перекроить, предустановленный и предопределенный Богом ход социально-исторических процессов, едва ли постижимых убогому человеческому разуму. С этой целью они вознамерились сотворить из молодого царя Александра сына Филиппова земного бога-императора, подвигнутого к теургическому творчеству…
Прецептор Павел задумался и спросил у рыцаря-неофита:
— Филипп Олегович, скажите, а вы ведь не состоите в заядлых курильщиках?
Когда Филипп отказался от предложенной ему гаванской «Короны», Павел Семенович похвалил его за приверженность здоровому образу жизни, аккуратно срезал кончик сигары карманной гильотинкой в форме золотой табакерки и щелкнул платиновой зажигалкой «Ронсон», попутно заметив:
— А я, знаете ли, батюшка, как пристрастился в юности при царе Петре Алексеиче к сей вредной привычке, так и до сих от нее отстать не могу. Бывало, давал зарок, не курил лет по десять-двадцать, потом опять начинал. Ох страсти-грехи наши тяжкие, приставучие…
Столь же неистребима гордыня человеческая, заставившая эргоников-харизматиков, поверить в то, будто им одним ведомо правильное понимание божественной Силы-Динамис, Слова-Логоса и происходящего от них Искусства-Техне. Они горделиво и высокомерно споспешествовали греко-македонскому завоеванию персидских и сопредельных эллинистических земель.
Дело было за малым: претворить специально ими разработанный дивинативный ритуал и финальный апофеоз-обожествление молодого царя Александра, к тому времени ставшего великим завоевателем Востока. Предварительную инициацию они уже ранее провели под видом египетских религиозных таинств. Будучи катехуменом, Александр действительно оказался восприимчивым к эпигностической харизме.
— А почему тогда в «Пролегоменах» значится: секулярные политики и властители не способны владеть Божьим Даром? — не удержался от вопроса внимательный слушатель прецептора Павла, несомненно задетый за живое повествованием наставника.
— Видите ли, рыцарь-неофит Филипп, царь Александр Магнум-Великий был как раз тем самым исключением, кое подтверждает правило. Тако сиречь инако он пребывал скрытым латентным мессией-сотером из неизреченных пророчеств истребленных эпигностиков-изуверов, уповавших на приход пророка из царского рода, призванного непостижимым божеством избавить род людской от первозданной греховности темного Физиса.
Забегая вперед, не могу сей факт не отметить. Позднее это действительно сбывшееся пророческое явление нашло косвенное искаженное отражение в четырех библейских книгах Царств и в Тритоисайе иудеев, текстуально кодифицированных и отредактированных раввинами-платониками. А также еще позже в упованиях мусульман-шиитов на скрытого имама Али.
— Насколько я вас понял, прецептор Павел, действенность и релевантность прорицаний будущего вы определяете их неизреченностью, не так ли? — потребовал уточнения Филипп, напряженно внимавший наставнику.
— Мы, конечно, уклоняемся от темы, рыцарь-неофит, но, пожалуй, вы правы, вопрос стоит кое-каких пояснений.
Прорицание неведомого будущего — занятие доволе сложное и неблагодарное. Зависит оно не только от провидческого дара и предвосхищений пророка, но и от свободы воли того, кто вопрошает прорицателя или каким-либо иным образом узнает о вероятном предопределении. Подчеркиваю, далеко не безусловно имеющем место быть в будущем, но всего лишь располагающимся в разбросе вероятностей, непосредственно связанных с настоящим.
Таким модусом любое действие или бездействие субъекта, предполагающего знание своей судьбы, вызывает опосредованное вмешательство в распределение темпоральных фракталов-разветвлений. Отсюда вытекает первая аксиома релевантного однозначного прорицания.
Она гласит: чем больше субъектов и агентов предсказания о нем осведомлены, тем менее вероятность его реализации.
Иными словами, на вопрос о предопределении может точно ответить только Бог, им располагающий в полной мере. Людям токмо дозволено многозначительно предполагать, предсказывая будущее.
На этом основании всякие сбывшиеся пророчества многовариантны, двусмысленны и позволяют неоднозначное толкование. Либо они существуют в исключительной форме завета, своего рода предполагаемого соглашения, личной заветности, договоренности прорицающего субъекта с Богом, когда никаким третьим лицам о том неизвестно.
Прежде всего об этом должно быть неведомо тем, кого касается реально неизреченное пророчество, чтобы они путем катастрофического неадекватного обстановке бездействия или, что бывает гораздо чаще, бестолковыми и неблагоразумными действиями не бросились изменять настоящее, перераспределяя пластичные, легко поддающиеся изменениям спонтанные вероятности будущего.
В частности, когда б два тысячелетия тому назад неразумные иудеи не домогались громогласно провозглашать себя монархически богоизбранным народом, то, вероятно, они бы не стали презренным сборищем христопродавцев, не знающих пророков в своем отечестве.
Тако же германским наци едва ли стоило публично суесловить о некоем моноэтническом Тысячелетнем Рейхе, коль скоро они у себя в Анэнэрбе получили такое-сякое прорицание путем богомерзкой магии и колдовства. И Германия не пребывала бы более 40 лет катастрофически разделенной.
К слову, безбожным русским коммунистам-магикам тоже не надо было пугать человечество лжeпророчествами о неизбежности целительной мировой социальной революции и некоего ужасно светлого будущего-панацеи, согласно бездарнейшим рецептам, предписанным невежественными аптекарями-материалистами…
Павел Семенович в сердцах выронил в воду наполовину недокуренную гавану и вернулся к прежним историческим наставлениям и к религиозной эллинистической эпохе, еще знать ничего не знавшей о гуманистических доктринах коммунизма и фашизма.
— Не могу сказать, к счастью или к несчастью, эргоники не ведали о мессианском пророчестве, касающемся юноши из царского македонского рода. Тогда как оно предстало известным нескольким ноогностикам-апатикам, ни в малейшей степени не разделявшим экспансионистские замыслы эргонических оппонентов.
В первую голову отцы и братья ноогностики ратовали за технический производительный прогресс в мирных науках и ремеслах, не совместимый с завоевательными грабительскими походами, удержанием покоренных территорий и богатств. В то время как второй их заботой было развитие образования и просвещения народов, невозможное без обеспечения гражданского мира и согласия вне сословных, этнических и политических границ.
Появление экуменической династии богов-императоров Востока и Запада, возникновение наследственного имперского сословия служилой иерократии они сочли неприемлемым вариантом дня грядущего. Не исключаю: кое-кто из них тайно прорицал будущее и скрытым образом действовал от противного, максимально затемняя свои действительные намерения и конкретные действия.
Объявлять о предержащем мессианстве царя Александра Магнума стало поздно. Он вне эпигностического пророчества сделался поистине Великим, завоевав персидскую державу и готовясь к более успешному походу в Индию.
Оставалось лишь одно средство и способ, чреватый непредсказуемыми последствиями и кардинальным перераспределением фрактальных вероятностей. Иначе говоря, наши ноогностики встали перед необходимостью убрать с шахматной доски ключевую фигуру противника, то есть физически устранить царя Александра, ставленника тщеславных эргоников, стремившихся старательно контролировать экуменическое будущее.
Божественная предопределенность — игра без людских правил. Ноогностики вовсе не были уверены в правильности и эффективности такого гуманистического решения. Вслед за Александром стояла блистательная плеяда македонских военачальников, его диадохов-преемников. Во многом именно они обеспечили дивные победы юного царя в исторических судьбоносных битвах с могущественными персами.
Перед лицом неизреченного Божества, непостижимо властвующим над предопределением, все равны по модулю, полагали тогдашние ноогностики. Поэтому любой из македонских диадохов мог в силу воли Господней стать первым, сделав неравными себе остальных.
Скажем, в более поздние времена римского принципата титул императора вселенной, опирающегося на непобедимые легионы, не уходил в небытие, но обретал нового носителя имперских регалий.
Македонская фаланга была не менее победоносна, нежели римские легионы. Но случилось как раз то, чего меньше всего ожидали ноогностики и эргоники.
Молодой и физически крепкий Александр Великий подозрительно и скоропостижно умер от простуды, очевидно, получив вирулентный штамм модифицированного вируса гриппа, видимо, созданный кем-то из адептов теургической медицины, согласно давней традиции изучавших моровые поветрия. Однако ж с его смертью бесстрашные военачальники-диадохи почему-то не бросились напропалую бороться за титул царя царей. Отчего-то впали в пароксизм ничем рационально необъяснимого миролюбия и трусливого пацифизма.
Они относительно мирно и покладисто поделили между собой бывшие персидские сатрапии и завоеванные страны, вдруг начисто забыв о доблестных имперских замыслах и глобальных экуменических планах. Будто им их подворотно, подпольно, тихой сапой, исподтишка долгие годы не внушали наши эргоники, знавшие и понимавшие, каким модусом неявно контролировать и манипулировать власть имущими. Надеюсь, вы понимаете, на диадохов мощно воздействовали апатики.
Увы, могучее знание людской натуры, минувшее, предержащее и грядущее, нисколько не способствует пониманию предопределенностей Божественного Провидения. Итого, во время оно одни эргоники обратили свои помыслы на крепнущий в своем могуществе Рим, другие принялись искать виноватых в собственном позорном провале. Естественно, они обнаружили их среди ноогностиков, расправившихся с царем Александром, так толком и не успевшем выступить в написанной для него роли экуменического бога-императора.
Таковы, рыцарь Филипп, некоторые истоки и предпосылки, положившие начало тайной невидимой войне между апатиками и эргониками, продолжавшейся без малого тысячелетие человеческой истории.
Война — явление многоплановое, мой друг. Начинается она отнюдь не по поводу и не по случаю. Поздравлять тут не с чем и некого.
Посему, в противность александровским диадохам, Архонты Харизмы не пожелали миролюбиво поделить сферы влияния и с упорством, достойным лучшего применения, принялись изощренно и сверхрационально уничтожать друг друга.
Между делом они тако сиречь инако уделяли кое-какое внимание магам и колдунам, а также способствовали возвышению Рима. Но главным для них стало уничтожение себе подобных — носителей божественного дара.
Действовали эргоники и апатики, нисколько не уступавшие друг другу в батальной теургии, средствами и методами, непостижимыми для простых смертных. Но оттого их тайное оружие, воздействующее на плоть и дух, не становилось менее смертоносным по сравнению с общепринятыми клинками, ядами, огнестрелами и взрывчатыми веществами.
Например, в ряде местностей в горах и на равнинах, у старых проклятых древних руин, в разных кварталах городов, ведущих свою историю с античных времен, ни мне рыцарю-зелоту Павлу Булавину, ни вам, рыцарь-неофит Филипп Ирнеев, появляться не рекомендуется. Разве что отдельные отчаянные рыцари-адепты рискуют забираться в эти смертельно опасные места, чтобы изучать древнее зло.
До сих пор в этих зонах сверхъестественного зла установленные там темпоральные капканы и интерспациальные ловушки с внеземным упорством поджидают неосторожных носителей харизмы или обладателей сильной натуральной магии. Естественно, заурядных живых существ, коснеющих в бытовом материализме, потустороннее зло в основном игнорирует, лишь изредка их пугая таинственными видениями-фантомами и призрачными звуками.
Опричь того, помимо древнего зла, прихотливо искажающего эвклидово пространство-время, античные архонты-харизматики нам оставили в наследство саморазвивающуюся систему убежищ-асилумов, живущих то ли по неизведанным законам техногностического интеллекта, то ли они являются проявлением сверхъестественного разума, по-своему доброжелательно настроенного к избранным носителям харизмы.
Сейчас мы канонически верим: появление на Земле асилумов явилось провиденциональным теургическим открытием кого-то из неизвестных нам древних ноогностиков, снискавшего выдающийся успех в приближении к непостижимой сущности Божественного Бытия и сумевшего сформулировать абсолютное гносеологическое доказательство присутствия Бога в нашей Вселенной.
Гипотезу о внеземных высокоразвитых пришельцах, одаривших убежищами только носителей харизмы, мы, не вдаваясь в бесплодные опровержения, благоразумно отвергаем. Поелику фантастические доказательства и абсурдные свидетельства о пребывании-де на нашей планете пришлого разума звучат куда менее убедительно, нежели надежные философские и теологические аргументы, принципиально доказывающее Бытие Божие…
В принципе Филипп мог обо всем этом прочитать в «Пролегоменах», тем не менее, общение с Павлом Семеновичем доставляло ему неподдельное удовольствие, невзирая на толику занудства и менторский тон наставника. Чувствовалось: прецептор Павел прекрасно владеет темой и удерживается от подробностей, возможно, любопытных, но способных утомить ученика своей пестротой.
— Бог с ними, с убежищами, мой внимательнейший слушатель Филипп Олегович. Думается, эту тему вам уместнее обсудить с Вероникой Афанасьевной. Я же лучше немного дорасскажу о начале конца войны между эргониками и апатиками.
Итак, в первом десятилетии 2 века до Рождества Христова тайное противоборство сплошь захватило эраны харизматиков, приняв ожесточенный и непримиримый идеологический характер. В войне на взаимное уничтожение никому не суждено оставаться в стороне.
Паки и паки эранистриям приходилось вставать либо под знамена эргоников, смертоубийственно обвинявших врагов-апатиков в регрессивном обструкционизме и мракобесии. Аль напротиву, воевать на стороне апатиков, решительно требовавших и смертью добивавшихся прекращения неправомерного вмешательства супротивников в мирские секулярные дела.
К концу столетия все Архонты Харизмы высшего круга посвящения сложили буйные головы в братоубийственных схватках. Большая часть библиотек ноогностиков, бывших в ту пору не только хранилищами знаний, но и центрами прикладных исследований, также безвозвратно погибла. Не стало тех сокровищниц духа, откуда книжникам можно благовестно выносить, как новое, так и старое.
Противодействие магии и колдовству практически повсеместно прекратилось. Лишь тогда в значительно поредевших фалангах и когортах непримиримых воителей сакраментально возник трудно разрешимый вопрос. Как же остановить войну на самоуничтожение? Понеже воевать-то должно, если не до победного конца, то во всяком случае до последнего неофита и едва начавшего применяться к своим дарованиям катехумена.
И вот, наконец, наступил момент истинного богодухновенного вмешательства Божественного Провидения в харизматические антагонизмы. К тому времени мельницы Божьи в основном перемололи неуступчивых, бескомпромиссных и непримиримых гордецов.
Доселе остается загадкой истории, кому из харизматиков и в какой эране впервые пришла в голову светлая мысль сменить первооснову — символ веры и смирить ту поистине нечеловеческую гордыню, вряд ли имеющую божественное начало, но, по всей вероятности, проистекающую от дьявольского наущения.
Блестящие любомудрые построения «Эпигнозиса» уже не могли их удовлетворить, понеже Архонты Харизмы не имели четких критериев различения индивидуального добра и общественного, то бишь политического зла. А их высокомерная эзотерическая религия не имела нравственной основы, инде уничижение паче гордыни.
Одновременно с поисками нового символа веры и подлинного вероучения другая группа эранистриев-харизматиков принялась тиражировать и распространять на пергаменте, в книжном формате «Эпигнозис», стремясь пополнить неофитами страшную убыль в рядах сражающихся. Ведь всеобщая война среди них и не думала прекращаться ни на время молитвы о мире и спокойствии, ни во время проведения ритуальных мистерий, дающих силу и знание.
Эти харизматики весьма надеялись на самопроизвольное обращение в их мистическую веру тех, кто обладал спонтанной харизмой, сам не понимая того. Или же был способен воспринимать, как мы сегодня признаем и верим, Дарования Святого Духа…
Ментор и наставник Филиппа свершил ритуальную паузу. Или, быть может, он дал неофиту возможность прочувствовать и проникнуться, насколько глубоко тот ныне посвящен в эзотерические тайны минувших веков и тысячелетий…
По окончании нескольких минут взаимного глубокого молчания прецептор Павел нашел вполне уместное продолжение для инициирующей пропедевтики и вводящих в курс изучения пролегоменов:
— Филипп Олегович, вон там на горке под моим приглядом имеется одно пивное заведение. Я как-то научил тамошних технологов кое-чему из моего давнего опыта мюнхенского бровара-пивовара и в меру слабых сил моих слежу за соблюдением добрых традиций.
Не откажите мне в любезности, извольте оценить мои старания с подобающей случаю легкой снедью к сему древнейшему в истории человечества напитку…
В переполненном пивном заведении они в чудодейственное мгновение ока обрели столик на двоих. И снова прецептор Павел поставил аудиозащиту от посторонних шумов, интригующе коснувшись красного рубина на галстуке.
Под пиво и нежную датскую ветчину Филипп наконец счел уместным спросить наставника.
«Ясное дело, не о галстучной бижутерии».
— Пал Семеныч, насколько достоверно прорицание прошлого?
— Я давно в ожидании подобного вопроса, рыцарь-неофит. Позвольте поблагодарить вас за долготерпение. Тем паче сильным пророческим даром и ясновидением минувшего я обзавелся не так уж давно.
Дай, Бог, памяти… Рановато мне в склеротики записываться… Когда же оно произошло? — Павел Семенович задумался.
— Ах, да, мне сие стало даровано в 1971 году от одного отца ноогностика, известного в миру под именем Рейнхольда Нибура из Массачусетса. Блистательным теологом-диалектиком, позволительно сказать, он явил себя в мировой исторической науке.
Ранее, чем он поделился со мной ясновидческим даром и затворился в асилуме от XX века и мира сего, мистер Нибур единожды поведал мне замечательную эзотерическую истину, доселе неизвестную его мирским последователям и ученикам:
«Чем меньше прорицание событий минувшего способно влиять на предержащее, тем достовернее оно соответствует тому, что на самом деле происходило века и тысячелетия тому назад».
Изреченное пророчество прошлого, претендующее на изменение настоящего, всегда выходит ложным, рыцарь Филипп. Так же, как и любая социальная доктрина, посягающая перевернуть с ног на голову устоявшиеся общепринятые представления об истории человечества и прогрессе, нисколько не соответствует ни прошлому, ни настоящему, ни будущему.
Рано или поздно подобные псевдоисторические учения, несмотря на их чрезвычайную распространенность и популярность в те или иные эпохи, подавляющим большинством человеческих сообществ неизбежно отвергаются. Зачастую с недоумением: как же они умудрились поверить в эту чепуху-рениксу?
Так оказались на свалке истории отверженные марксизм и марксоиды, облыжно предъявлявшие претензии на абсолютное знание исторических закономерностей и объективных социальных процессов. Тогда как ничего, кроме опоры на первородную греховность человека, первобытного хилиазма с монтанизмом, в их субъективистском и сатанинском лжеучении не было и не могло быть.
Равно по модулю предсказаниям будущего прорицание прошлого. Оно столь же объективно воздействует на лабильное изменчивое настоящее. К счастью, его воздействие далеко-далече не является необратимо фатальным, поскольку состоявшееся прошлое реально предопределено тем, что оно однозначно случилось. Именно так, а не иначе.
К тому же, благодаря милости Божьей, не совсем разумному человечеству не позволительно на его нынешнем гносеологическом и технологическом уровне изменять структуру энштейнова пространства-времени в парадигме: свершившееся перфектное прошлое, продолжающееся настоящее и неопределенное будущее, — перейдя на английский язык, закончил ответ на вопрос неофита прецептор Павел.
Однако он его не удовлетворил:
— Неужто ясновидение минувшего всеобъемлюще, как скоро оно не изменяет ткань времени, многоуважаемый Пал Семеныч?
— О нет, мой дорогой Филипп Олегович, разумеется, в прошлом существуют области, пространственно-временные зоны, полностью закрытые от прорицания.
Отнюдь не примера ради, но в рамках нашего исторического дискурса, нам должно затронуть вопрос об истинных пророках и мессиях — избранниках Божьих. Их происхождение, рождение, жизнь, смерть, да и сами они в качестве персоналий, суть полюса недоступности, недосягаемые горные вершины для прорицания прошлого любой силы дарования.
Со всем тем, время и образ действий каждого истинного мессии-помазанника, как правило, оставляют профессионалам массу достоверных письменных источников, подлежащих верифицированному анализу. Такожде в нашем распоряжении информационно насыщенные устные предания, какими бы фантастичными и баснословными они не казались на неискушенный взгляд невежды.
Никто, кроме профанов и невежественных дилетантов не станет оспаривать тот факт, что лингвистика есть точная наука, имеющая на вооружении множество междисциплинарных исследований и разработок. Любой текст и устное высказывание должным образом препарируются с целью извлечения релевантной информации и сведений, подлинно истинных в рамках и категориях рабочей гипотезы, научной теории или вероучения.
Таким модусом мы узнаем о целом ряде обстоятельств и свидетельств о религиозном мессианстве персоналий Орфея, Зороастра, Сиддхартха Гаутамы, Иисуса Назореянина, боговоплощенных согласно догматике соответственных вероучений. А также исследуем дивинативную и мессианскую жизнедеятельность малых пророков докетизма: иудейского Моисея, персидского Мани, курейшитского Мухаммеда.
Они, рыцарь Филипп, не токмо суть основатели и зиждители экуменических действительных религиозных вероучений для миллионов и миллиардов верующих разных времен и языцев. Нами означенные исторические персоналии суть богодухновенные пророки, яко помазанные на вероучительство и толкование божественного слова-глагола-логоса нашим Единым Вседержителем. Понеже ни один из них не доступен прорицанию прошлого, — пафосно провозгласил прецептор Павел.
Филипп ни в коей мере не усомнился в провозглашении очевидного. И мог бы сам поклясться словами учителя.
Разве так важна материалистическая форма, обрядовая, натуралистическая сторона религии в сравнении с невыразимым могучим содержанием подлинной сверхрациональной и сверхъестественной веры в Бога с большой буквы?..
Между тем прецептор Павел одобрительно поприветствовал глиняной кружкой солидную даму-метрдотеля, искательно умоляюще взиравшую в сторону их укромного столика. Корпулентная дама расцвела в улыбке и растворилась в ней, удалившись в недра пивного заведения. А наставник Филиппа вновь принялся развивать исторический дискурс:
— Возвращаясь к нашим воинственным античным эргониками и апатикам, вскорости ставшими именоваться на латинский манер интерзиционистами и квиетистами, они также принялись подыскивать адекватное истине и релевантное бытию толкование Слова Божия в первом веке до Рождества Христова.
Допрежь всего они обратились к вероисповедальному наследию древнейшего мессии-пророка Орфея. Но Архонты Харизмы весьма долговременно использовали орфический культ, как прикрытие аноптической деятельности, дабы всерьез воспринимать мифологическую теогонию Фанеса-Зевса и примитивную космологию «Неумирающего времени», к чему конкретно приложили руку (им о том было хорошо известно) их непосредственные предшественники.
В то же время открытые дионисийские верования, слившиеся с орфическим культом, совсем их не устраивали, как религия невежественных сельских жителей, материалистически поклонявшихся и приносивших жертвы человекообразным богам Дионису и Деметре.
Тогда впервые в лексиконе Архонтов Харизмы появился латинизм «pagani», то есть поселяне-язычники. Так эргоники-римляне стали называть земледельцев и сельских рабов, обыкновенно боготворящих диких кумиров и тотемы, язычески болтая невесть что на варварских тарабарских наречиях. В дальнейшем язычеством и поганством начали именовать нелепые и ложные крестьянские верования, не совместимые с истинной верой цивилизованных городов-полисов и граждан-квиритов Великого Рима.
Таким же пейзанским язычеством эранистрии-харизматики посчитали буддистскую религию. Даром что вероучение царевича Гаутамы, великого пророка-мессии и воплощенного Будды, пользовалось в их среде огромным уважением, они не смогли увидеть в нем цель и средство, способные смирить их гордыню и прекратить внутреннюю войну между ними.
К превеликому сожалению очень многих Архонтов Харизмы, близкого им по философскому духу царя Александра, согласно истинному неизреченному пророчеству обещавшего стать экуменическим мессией и спасителем, они столь бездарно утратили.
Куда там, милые дамы и господа хорошие! Не вышло и впредь не выйдет. С тем, что находится вне скудного и куцего человеческого разумения и иллюзорной власти от мира сего, люди не в состоянии разобраться без действенной помощи Божьей. Не так ли, рыцарь Филипп?
Вероятно, по той же причине Архонты Харизмы отвергли высоконравственное вероисповедание мессии Зороастра. При всем при том дуалистическое противостояние черного бога Аримана и светлого бога Ормузда весьма напоминало их собственную вековечную войну, длившуюся третье столетие, и в корне противоречило монотеизму «Эпигнозиса». Ну, а вылупившийся из зороастризма культ персидского Митры представал перед ними нелепым варварским подражанием орфическим мистериям.
Предельно вздорным из прочих языческих верований Архонтам Харизмы представилось еврейское поклонение Иерусалимскому храму, а также анекдотичным и побасенным историческим хроникам, якобы предопределяющим израильскую богоизбранность. Причем к истинному пророку Моисею, им оставившему боговдохновенные десять заповедей, варвары иудеи примешали смехотворных эвгемерических персонажей и априорно вымышленные собирательные фигуры племенных вождей.
Такую вот мешанину тогдашние богомольные евреи — ессеи и фарисеи — всем кагалом титуловали священным библиотечным писанием. Дескать, их библейские пророки постранично, дословно, буквально предсказали появление царя-мессии, призванного освободить языческий храм Соломона и Зоровавеля, столицу Иерусалим и государство Израиль от римского владычества…
Кроме монархического теизма, концепции бога несотворенного, религиозной авторитетности моральных и гигиенических предписаний, Архонты Харизмы ничего хорошего в презренном иеговизме не обнаружили. Как же этакое политиканствующее язычество допускать в качестве истинной веры? Или же искать в нем способ примирения враждебных друг другу тайных полубогов и невидимых героев — эранистриев-харизматиков, повелевающих царями и народами?
Как вы понимаете, о языческом и вторичном, лишенном оригинальности римском пантеоне под предводительством политизированного Юпитера Капитолийского никто из них и не поминал. Лишь изредка кто-нибудь посмеивался, как эти варвары-латиняне из эпигностического неизреченного Физис-Нус состряпали глупого двуликого Януса… Слышали-де звон…
Вот так вот, рыцарь Филипп. Как видите, трудны поиски божественной истины…
Веру от Бога с заглавной буквы, мой друг, не выбирают. Отбирать, избирать можно лишь ереси или политические доктрины.
Уверен, вы со мной согласны. Истинное вероисповедание само находит себе исповедников, ищет и обретает их независимо от исторических обстоятельств и дурной социальной среды.
Лишь в анекдотических повествованиях политически ангажированных славянских летописцев князь с боярами судят и держат ряд, к какому такому богу им привалиться, присоседиться…
К иудейскому, воспрещающему свинину? Нет. К магометанскому, запрещающему пьяное веселье? Ну, не-е-т… Во! Давай, братва, валим к христианскому. С ним вволю выпьем и закусим…
С предложением Павла Семеновича по древнерусскому поводу и политическому случаю опрокинуть по рюмке водки Филипп Олегович согласился. И от предложенной сигары он тоже не отмежевался.
— …Стоит отметить, рыцарь Филипп, «Эпигнозис» обрел-таки секулярных последователей. Однако ж весьма своеобразных. Благодаря тому, что поэма являлась закодированной паравербельно, где требовалась многоступенчатая перекрестная перестановка слов, анонимные профаны затеяли искать в ней скрытый смысл, толкования, пророчествующие о будущем.
И, представьте себе, находили! Брали из «Эпигнозиса» отдельные расшифрованные фразы и строфы, вставляя их в собственные свои неумелые писания. Так появились несколько Сивиллиных книг-пророчеств и самодельных апокалипсисов-откровений, приписанных еврейским пророкам, вавилонским и египетским жрецам.
Накануне нашей эры религиозная эсхатологическая эклектика являла собой воистину поразительную межеумочную картину. Бесподобное смешение, синкретизм всего и вся в философских и вероисповедальных воззрениях без малейшего указания на первоисточники и авторство, становилось своеобразным плавильным тиглем, откуда всенепременно должна была выйти и выкристаллизоваться новая экуменическая религия, имеющая реальные возможности примирить дотоле непримиримых, привести к общему согласию априорно несогласных, совместить ранее несовместимое, соединить прежде времен несоединимое и отделить от века неотделимое.
Дабы настала наша христианская эра, требовалось обязательно принести не мир, но меч и одновременно возлюбить врагов своих. Почитать и отвергать одно и то же. А собирая в житницы, высевать зерно на сухую дорогу и на камень.
Как никогда в то время человечество испытывало потребность в провиденциальном, предопределенном Божиим Промыслом, всех удовлетворяющем толковании единства и борьбы противоположных Добра и Зла, Света и Тьмы, Свободы и Неволи, Любви и Ненависти, Истины и Лжи.
В прописных буквах отцы и братья ноогностики по-своему верно сформулировали религиозно-философскую задачу. Они же способствовали тому, чтобы на свет Божий в одно и то же время от двух авторов-творцов за 4 года до рождения Иисуса Христа появился несравненный эзотерический Продиптих — сила и знание средневековых рыцарей Благодати Господней.
Правда, поначалу на титульном листе инкунабулы, типографически гравированной на медных досках, отредактированной, набранной и изданной в Риме на всеобщем греческом койне, значилось: «Дихобиблия Филона Иудея и Аполлония Тианского. Апокалипсис Творения и Евангелие Бога пресуществленного».
Думаю, рыцарь Филипп, прежде чем мы правозначно продолжим нашу беседу в ином месте и в другое время, вам должно ознакомиться с переизданным Продиптихом в виде русского репринта, негласно отпечатанного в петербургской типографии Николая сына Ивановича Новикова в 1792 году.
Паче моего чаяния, ваш покорный слуга, рыцарь Филипп, принимал в оном просветительском прожекте кое-какое участие. На боговдохновенность перевода не притязаю, но ручаюсь за харизматическую точность и адекватность текста греческому оригиналу…
Еженедельно просыпаться в воскресные дни как можно раньше Филипп Ирнеев ничуть не считал зазорным или же самобытной оригинальностью. «Вера и Бог — они, чай, для всех».
Давно уж по воскресеньям, начиная с десятого класса, он стремился ушмыгнуть из дому до того, как продерут глаза сестра, зять и родители. Во чтоб оно ни стало, ему требовалось избежать по-родственному добродушных насмешек и не то чтобы излишне ехидных издевательств над «Филькой-богомольцем, в церковь с утра пораньше намылившимся».
Ни по утрам, ни по вечерам, скандалить по религиозным поводам он никогда не скандалил, молчаливо отстаивая свою воцерквленность. «Незачем Бога всуе поминать». Но агнца веры от безбожных козлищ все же таки нужно отделять, насилу пожертвовав блаженным утренним сном в выходной день.
Отныне же извечной проблемы воскресной побудки для рыцаря Филиппа как вовсе и не бывало, не существовало. «Велика милость Господня!»
Он теперь испытывал необходимость свершения на рассвете харизматической заутрени, сверхрационально и сверхъестественно его соединяющей с Подателем всех благ земных и небесных. Впрочем, и еженедельной обедней в монастырской церковке Утоли моя печали он не пренебрег в тот знаменательный день.
После гимнастической разминки, контрастного душа и подобающего воскресному дню завтрака у него еще оставалось немного времени, прежде чем пуститься в путь. То бишь спуститься в охраняемый двор элитного дома и сесть в собственный неказистый автомобильчик, беззастенчиво припаркованный у парадного подъезда.
Его босса, следовательно, и ближних людей, работавших на него, в доме уважали и почитали едва ли менее того благоговения, с каким Филипп собирался приступить к чтению Продиптиха. Но не сразу.
Из «Пролегоменов Архонтов Харизмы» он прежде постарался выяснить, кем же в самом деле были Филон Александрийский и Аполлоний Тианский. «И вообще, кто они такие?.. Допустим, кое-что мне об этих деятелях известно. Но почему я на них раньше-то внимания не обращал?»
Обращаться к множеству предложенных ему в виде гиперссылок открытых богословских источников, почтительно повествующих о предтечах христианства, Филипп не стал. Он сначала приступил к выдержкам из анналов Александрийской эраны харизматиков, откуда узнал о первой попытке примирения группы эргоников и апатиков, совместно наставивших философа Филона и чудотворца Аполлония на путь «Эпигнозиса».
— …Оба они были добровольно и самопроизвольно раскаявшимися натуральными магами. И обладали дивинативной харизмой, позволившей им эпигностически осознать первородную греховность материи, лишь милостью духовного понимания, спасаемой от безвременного тлена и необратимого разложения…
Рыцарь Филипп здесь воспользовался виртуальными комментариями прецептора Павла, в точности предвидевшего, что и в какой форме может понадобиться его ученику на портативном терабайтном носителе информации. Когда желания, стремления и возможности двух людей совпадают, всякое пророчество становится истинным. Изреченное оно или нет.
— Фундаментально по-другому складывается обстановка в многовекторном бытии, где редко кто-либо, что-либо во всем накладываются друг на друга по направлениям, азимутам, модулям, тензорам. Потому-то преднамеренная попытка отцов ноогностиков инициировать создание святого писания, одинаково пригодного для эргоников и апатиков, харизматиков и мирян, не увенчалась успехом в форме явления людям синергического вероисповедания.
Однако игра того стоила, чтобы не жалеть свечей и канделябров, мой добрый рыцарь Филипп. Вся история человечества, пусть она и описывается, предписывается нам императивно и повелительно, в то же время не отрицает сослагательного наклонения.
Ах, если бы двукнижие Филона и Аполлония их современники сумели понять и открыто оценить по достоинству! Не превратили бы его в кладезь тайной эзотерической мудрости, закрытой от непосвященных и тех, кого они сочли недостойными великого знания. Приняли бы его просто как благую, добросердечную и богодухновенную весть двух малых пророков.
Возможно, в таком случае Продиптих и два его достойнейших творца восстали бы евангелическими провозвестниками скорого и предопределенного Провидением прихода Иисуса Мессии, смиренного странника и Сына Божия.
Но тогда, мой друг, в исторической модальности Продиптих никак не смог бы стать эзотерической основой теургических ритуалов рыцарей Благодати Господней. Это ни в коей градации не могло произойти, если б сие двукнижие вошло в эктометрический канон нового экуменического вероисповедания вместо свежеиспеченной Септуагинты, то есть «70 толковников», предназначенных к употреблению эллинистических прозелитов иудейства и иеговизма.
Ах, если бы благую весть изначально принесли и подхватили образованные эллины и римляне! Но отнюдь не малограмотные иудеи, не понимавшие собственного Закона Божия. Ох, если бы так оно и было, друг мой!
Во многая оных противоречивых диалектических «если бы да кабы» и состоит, рыцарь Филипп, сокровенный смысл допустимого сослагательного наклонения человеческой истории.
Тот, кто бездумно предполагает, будто в истории не кроется сослагательный модус, и она не составлена из неисчислимых языковых конъюнктивов, субъюнктивов и модальностей, глубоко заблуждается.
Императивы Божественного Провидения нам не ведомы. Посему то, что вчера с гневом отвергалось одними людьми, сегодня другими превозносится до небес. А завтра позавчерашние открытия и забытые откровения вновь берутся на щит.
Ни один из вариантов, ни одна опция в исторических процессах не пропадают втуне. Тем или иным образом нереализованные прежде возможности находят вероятное продолжение спустя десятилетия, века или тысячи лет истории человеческого разума.
Когда б, разумеется, данные модальности самодовлеюще не притязают на тотальное формирование экуменического бытия в непреложном соответствии относительным образцам и моделям, никоим модусом не являющимися абсолютной истиной…
«Так-так… Возможно, достопочтенных отцов-ноогностиков, апатиков и эргоников сбило-таки их с панталыку стремление к абсолюту, эллинской красоте, к римскому перфекционизму и упорядоченности. Не надо было, ребята, для древних дикарей-поганцев такую красивую и умную книжку издавать, жемчуга метать, орфографией и полиграфией увлекаться», — огорченно думал Филипп, рассматривая со всех сторон и поворачивая трехмерное изображение «Продиптиха».
Полистал он и филигранно отпечатанные на пергаменте страницы античной инкунабулы, где в правой колонке напечатан текст Апокалипсиса Творения, а слева, параллельно ему — Евангелие Бога пресуществленного.
— Потому-то ее и нарекли двукнижием-продиптихом, — чутко прокомментировала ему виртуальное изображение учебная программа голосом прецептора Павла.
«Проще надо было быть, милостивые государи-харизматики и государыни-харизматички. Тогда б люди к вам потянулись в поисках света во тьме и черной ночной тьмы в белом дневном свете.
Или же вам следовало обойтись без перекрестных ссылок и переплетения смыслов на любой страничке. Вон как в первой «Дихобиблии», где сперва шел текст «Творения», а с конца, переворачиваем, глядишь, вот вам «Евангелие»…
Не знаю, может, им стоило в отдельных изданиях отпечатать оба текста со ссылками-параллелями на полях, как в синоптических евангелиях… Из рака ноги, типично перемудрили, переборщили», — размышлял Филипп, завязывая перед зеркалом галстук.
Выглядеть аноптическому рыцарю Филиппу, как это ни парадоксально, нынче требуется не «из рака ноги, но на миллион долларов, не меньше». Ведь помимо воскресной службы сегодня ему предстоит явиться на традиционном обеде дружной семьи Ирнеевых, единодушно отдававших должное уважение пище телесной и питательной, по-домашнему причащаясь вином и хлебом насущным.
То, что не хлебом единым жив человек, ближних родственников Филиппа ни на гран не смущало. И так пойдет, и то хлеб. Оно вам типично по-белоросски, когда едено сыто-пьяно, и войны нет…
Наш герой евангелически прощал ближним обыденную и заурядную бездуховность. Потому как домашние человека суть враги его, коим непременно следует подставлять левую щеку, когда им взбредет в дурную башку съездить вам по правому уху.
Уши-то за воскресным обедом никак не заткнешь, почтительно выслушивая дурацкие сентенции и родительские нравоучения. «В уродской семье, сам уродом делаешься…»
Отца и мать Филипп почитал, уважал и потому за обедом душеспасительных бесед в пику им не вел. Вполне достаточно, коль скоро он не забывает помолиться об их заблудших в материализме душах и благочестиво просит Бога ниспослать им то, чего они сами себе желают.
Нисколько наш герой не возражал, если бы отец Олег Игоревич пробил через пень-колоду, вкривь и вкось по академическим инстанциям докторскую диссертацию. Впрямь, на то нужна Господня воля, дабы учитель средней школы по прозванию Проглот-Полиглот, короче, Проп стал бы доктором педагогических наук.
Филипп также ничего не имеет против того, чтобы матери Амелии Иосифовне удалось подсидеть директора гимназии и Божьим попущением сесть в руководящее кресло на страх и ужас гимназистам, гимназисткам, а также педагогическому коллективу.
Кто она такая Химица-Вырви-глаз, он знал не понаслышке. Сам одиннадцать лет прожил и отучился в роли «Химициного сынка». По правде сказать, так его называли заглазно и шепотом. С пятого класса Фила-каратиста как-нибудь обзывать оказалось небезопасно.
Зато сестрица, всем естественным наукам предпочитающая учить детей химии, так, наверное, и останется на всю жизнь Ленкой-Химозой. Правда, в последнее время Химозу даже за глаза злоязычные гимназисты принялись звать по отчеству. Совсем не уважительно, но акцентировано с дефисом «Але-говна». На свою беду она стала представляться детям не Еленой Олеговной, а по-белоросски Аленой, без «ё».
— Вот ей имя-отчество наши детки с малого подсократили, — как-то за обедом каустически пошутила мать семейства, она же замдиректора гимназии с длинным индейским прозвищем Химица-Вырви-глаз.
Видать, не зря она с давних пор заслужила его за ядовитые разносы, плюс едкие издевательские разборки с нарушителями учебной, трудовой дисциплины и административно-педагогических порядков. Втихую с легкой руки директора, видимо, проклинавшего свою тяжелую участь, Амелия Иосифовна так же заслужено носила кличку Зверь-баба.
Также Амелия Иосифовна, она же мама-теща и непререкаемый глава семьи надежно, как на колбу с небезопасным химпрепаратом, приклеила на зятя кличку-ярлык Яша Психун. Он-то и числился в семействе Ирнеевых главным клоуном, а не Филька-богомолец, чуть что темневший глазами, словно грозовая туча, какая вот-вот должна разразиться громами и молниями или же чем-нибудь похуже…
Однажды на кухне сестра Химоза и зять Психун весьма неосторожно взялись подтрунивать над религиозными верованиями шурина-первокурсника, худ-бедно не отвечающими их материалистическому мировоззрению. Пострадали оба молодожена, как они потом суеверно говорили: «от дурного Филькиного глаза».
На самом деле не на шутку разозленный Филипп совсем не смотрел на посудину с куриным бульоном, только что снятую с огня. Обжигающий, с пылу с жару бульончик сам по себе опрокинулся на Ленкины окорока. Да и кастрюльку Ленка, нечеловечески заорав, сама задом и вульвой отфуболила молодому супругу прямиком на мужественное генитальное место.
Ошпаренный уязвимо Яша Психун заорал куда громче молодой супруги и принялся зажигательно скакать по тесной кухне, выбрасывая коленца наподобие девок-плясуний во французском канкане. Не отставала от него по части танцевального мастерства и Ленка-Химоза, горячо отплясывая вприсядку то ли украинский гопак, то ли русскую камаринскую.
Давясь хохотом, шурин Филипп первым долгом свалил на пол горячую женщину — родная кровь все-таки — содрал с нею мокрую жирную юбку вместе с трусами и оттащил в ванную под холодный душ. Велев вопившей сестре сидеть тихо и держать в воде «бланшированную, из рака ноги, задницу», он по-христиански поспешил на помощь зятю.
К тому времени Яша Психун зажигать на кухне уже не мог, он понуро сидел на корточках, негромко икал и мелко-мелко дрожал вымокшим передом. Избавив зятя от брюк и исподнего, продолжавших его таки припекать, подобно плащу Геракла, отравленного ядом лернейской гидры, Филипп и этого родственника доставил по назначению в ванную.
Там Яша уселся в холодную воду напротив голозадой супружницы, и они визави оба принялись усердно изучать, насколько пострадали Яшины обваренные причиндалы. Сообща молодожены решили: скорую медицину вызывать не надо, так обойдется.
Действительно, обошлось… Ночью или под утро супружеское ложе громко скрипело, а Ленка могла заорать, воззвать, будто бы Яша ей опрокинул в постель очень ранний завтрак с обжигающе горячим куриным бульоном.
«От Яши Психуна всего можно ожидать, потому что зятек — придурок по жизни и натуропат», — полагал шурин Филипп. И он не был одинок в нелестном мнение о муже сестры. Придурковатость и небезопасность зятя он и его родители усматривали по многим жизненным параметрам.
Вот, к примеру, тесть Олег Ирнеев без смеха не мог поминать о том, как его зятюшка подвизается лаборантом на всамделишней кафедре психоистории Белоросского государственного университета. Научно-фантастическую сагу американского профессора Айзека Азимова о ненормальных, поверивших в миф о всеведущей психоистории, Олег Игоревич некогда прочитал и едва ли мог предполагать, что когда-нибудь найдутся юмористы-чиновники от высшего образования, сумеющие бульварную беллетристику сделать университетской наукой.
— Это у них такой академический юмор, — потешался тесть и вспоминал о существовании при этом самом БГУ забавного факультета социальных технологий, где готовят работников собесов, насчитывающих пенсии и распределяющих костыли среди инвалидов.
— Вряд ли что-то такое имел в виду философ и публицист Карл Поппер, пустивший в оборот данное научное понятие, дорогие мои. В гробу, должно быть, америкашка-старикашка переворачивается. Почему бы тогда и психоисторию не поизучать?
А давайте, дамы и господа чиновные, откроем в БГУ кафедру дианетики имени Рона Хоббарда…
Тестя смешило и то, что психоисторической кличкой зятя наделила, приложила теща Амалия Ирнеева, уязвленная тем, как же долго в лучшем и главном вузе страны содержат шайку шарлатанов и лжеученых, втирающих очки руководству, будто они могут предсказывать и объяснять политические события. И при этом: «вы только подумайте, — какие же они недоумки! — пренебрегают единственно верным маркисистско-ленинским учением об историческом и диалектическом материализме».
Филипп же диалектически обложил Яшу Психуна недоумком не только из-за портрета величайшего психоисторика Гарри Селдона, висящего у зятя на стене. Сей литературный образ из невозможного будущего, придуманный доктором Азимовым, графически вообразил, виртуально воплотил и оформил один из Яшиных приятелей-компьютерщиков, тоже приверженный психоистории. Но бескорыстно и по-любительски, в свободное от основной работы время.
Тем компьютерный художник и был нормален, в противоположность Яше Самусевичу, профессионально заканчивающему кропать придурковатую диссертацию на тему белоросской постсоветской истории. В ней зять по кафедральной психоисторической методе взялся доказывать неизбежность прихода к власти конкретного президента Лыченко и абстрактную необходимость пожизненного президентского правления.
«Надо полагать, при этом белоросские психоисторики запросто выдают правоверные политические предсказания. Вон 16 лет назад Лыч-урод стал батькой-президентом; он и еще столько же проживет. И в президентах останется…
В стране придурков и науки, право слово, придурковатые…»
Дорога и управление автомобилем нередко навевали на Филиппа Ирнеева государственные и политические раздумья. Так ему проще не расслабляться и бдительно следить за обстановкой.
«…От свойственников никуда не денешься. Бог их нам в наказание дает. Он же их и прибирает, потому что в животе и смерти властен…», — опять вернулся Филипп к картинкам из семейного альбома.
О Яше Психуне вспоминать — тоже означает находиться в полной психологической готовности к экстремальным обстоятельствам и запредельным нагрузкам. Дорога есть дорога…
Дорогого зятя Яшу шурин Филипп записал в придурки далеко не по психоисторическим основаниям-фундациям. Напротив, конъюнктурность Яшиной кандидатской диссертации свидетельствует о его природном уме и первозданной хитрости.
Ведь зять в один прекрасный момент может хитро объявить себя не записным психоисториком, но прозелитом какого-нибудь иного гуманитарного лжеучения. Скажем, встать на позиции поразительно модной, корифеями-философами еще не постулированной, доктрины неких политических технологий.
Совсем другое поражало Филиппа в Яше и заставляло его думать о воистину герметической потусторонней придурковатости зятя. Потому как одухотворенный психоисторией Яша не любил и боялся научно-технологических достижений человечества. А никем и ничем не одушевленные техника и технологии противодействовали ему взаимным страхом и ответной ненавистью. И это было очень небезопасно для всех ближних Якова Самусевича.
В его присутствии электрические розетки зловеще искрили, угрожая мировым пожаром-холокостом. Он апокалиптически сворачивал водопроводные краны в ванной и на кухне, что предвещало скорое наступление всемирного потопа-делювия.
Лампочки регулярно взрывались, стоило ему лишь прикоснуться к выключателю какого-нибудь несчастного настольного светильника. Бедные конфорки газовой плиты угрожающе вспыхивали и коптили при его приближении.
В довершение квартирных бед, наверное, из-за Яши, с дымом и гарью взорвалась водонагревательная колонка, и кухню пришлось подвергнуть срочному и дорогостоящему капитальному ремонту после репетиции такого вот армагеддона.
Вблизи Яши эсхатологически глохли двигатели сверхнадежных немецких и японских автомобилей, засорялись бензопроводы, отказывала бортовая электроника, и мистически разряжались аккумуляторы.
Мобильником, каким его одарила молодая жена, Яша мог пользоваться только до обеда. Противоестественный саморазряд быстро умертвлял его телефон, чему зять был только рад, потому что боялся ужасного, как он говорил, «микроволнового излучения».
Даже «восьмерка» Филиппа с трудом выносила Яшу в ипостаси пассажира. Однажды Филиппу-Богомольцу и Ленке-Химозе пришлось выгнать дорогого зятя и мужа из машины, ни в какую не желавшей заводиться. Им втроем тогда ничуть не улыбалась мрачная перспектива заночевать в глухом лесу в обнимку с дарами природы, богато собранными с бору и под сосенками.
Как только Яша вышел, полудохлый аккумулятор в мгновение ока дал могучую искру. Двигатель автомобиля, хоть на время избавившегося от ненавистного пассажира, довольно заурчал и доблестно тянул седалище проклятого технофоба и натуропата до самого дома, где и заглох, напоследок вскрикнув горестно и безнадежно.
В таких случаях только на Бога и можно надеяться. Наверняка в тот день помогла горячая молитва Филиппа, всю дорогу просившего у Вседержителя образумить придурка-зятя, поставить непутевого родственника на вектор истинного понимания природной дикости, по-сатанински враждебной человеку и творениям от рук искусства его.
Материалист Яша в Бога не веровал, дикую природу признавал своей матерью-прародительницей и обожал ходить босиком по траве, утверждая при том: «заряжаюсь земной энергетикой».
Прекрасная дикарка-природа ему равнодушно внимала и позволяла собирать в огромном количестве, прямо из-под земли энергично вылезавшие ему навстречу ложные боровики, лжеопенки и сатанинские грибы.
Срезать ножом грибы Яше было жалко, — «они ведь живые создания!», — он их вырывал вместе с грибницей. Потом же удивлялся тому, как эти дары природы синеют на разрезе, когда Ленка с матерной руганью их сортировала.
Верить в то, что природа так и норовит отравить своего любимца ему, естественно, очень не хотелось.
Не менее естественным образом у Яши-Психуна складывались отношения с компьютерной техникой. Ему ничего не стоило насмерть подвесить или по меньшей мере заставить сбоить самое надежное аппаратное и программное обеспечение.
По случаю одного из таких сверхъестественных сбоев Яша безвозвратно лишился преамбулы к собственной кандидатской диссертации. Подсмотрев, как жена и шурин в таком нехорошем разрезе оживляют компьютер, он решил в одиночку воспользоваться загрузочным компакт-диском.
Что и чего он там делал, никому в мире не дано было понять. Разбиравшимся с трагедией знатным спецам-компьютерщикам Андрюше с Матюшей удалось спасти основную часть диссертации с переформатированного раздела жесткого диска. Но насчет преамбулы они дуэтом утверждали: такого-де файла «ни на дисковых блинах, ни в природе» никогда не существовало.
— Наверняка твоему Яше та преамбула во сне амбулаторно привиделась, — говорили они в кибернетическом смысле.
Филипп своим друзьям — апостолам и пророкам информационных технологий — не возражал. Хотя думал о Божьей каре. Не исключено: во вводной части Яша избыточно прогнулся в низкопоклонстве перед богомерзкими князьями и властями от века сего, чья слава, как евангельски известно, отдана на откуп Дьяволу.
«Или кумира, придурок, сотворил из батьки Лыча. Вестимо, Бога-то забывать никому не след. Согрешил, недоумок-жополиз… Вот Всевышний и наказал природного богохульника и натуропата информационно-технологическим путем…»
Услыхав колокольный благовест, Филипп еще ернически было измыслил идею об «основании при БГУ факультета церковных технологий для звонарей и псаломщиков». Но о потом и думать забыл о секулярных общественно-политических сущеглупостях.
Горе имамы сердца, братья и сестры!..
Сегодня, сейчас, стоя у обедни, рыцарь Филипп, испытал ранее ему неведомый и недостижимый духовный подъем. Ему казалось, он неисповедимо обратился к харизматическому единству и неделимости со всеми, соборне внимающим литургии побок с ним.
Да и сам-то он уже не отделяется по обыкновению в разобщенности, отчуждении от стен храма, его убранства, голосов певчих, провозглашений старика иеромонаха и средних лет иподьякона. Он явственно ощущает в них, в себе самом церковь как Дом Божий, где свершается самое главное церковное таинство — приобщение к Вере и Подателю ее, нашему Вседержителю и Спасителю.
Это и есть истинная воцерквленность, когда пастыри и паства становятся единым целым и нераздельным в надежде подлинно приобщиться к Телу Христову и вкусить Святых Даров, богодухновенно воспринимаемых каждым верующим по мере веры его, силы искреннего раскаяния в грехах человеческих и совместного стремления к праведной жизни с братьями и с сестрами во Христе во имя Бога-отца, Бога-сына и Бога-духа Святого…
К причастию Филипп взошел с сияющим взором. Монахи и миряне невольно расступились перед ним. Знакомое чувство дежавю и чудотворной, дивной просветленности. Так было, и так будет…
В то же время один старенький монашек тихонько, для окружающих незаметным жестом благословил издали новопричащенного рыцаря Благодати Господней, умиленно по-стариковски прослезился и еле слышно прошептал:
— Радуйся, о Пречестный и Животворящий Кресте на тя воздвиженьем воинства Господня. Помилуй его, Боже…
От приглашения старого знакомца иподьякона Ферапонтия закусить, чем Бог послал, Филипп рассеянно воздержался. Ему не хотелось в приятных пустяках ненароком расплескать владевшие им чувства. Монах его понял и молча вручил ему свои кипарисовые четки — реликвию с Афонской горы.
«Сердце чисто созижди в нас на праведное защищение одержания…», — коленопреклоненный рыцарь Филипп со слезами обращался к Распятому Спасителю. Молился он о ниспослании и даровании ему грядущих побед в неисповедимых сражениях и битвах, инде свет становиться тьмой, зло превращается в добро, а ненависть оборачивается любовью.
К тысячекратной молитве Иисусовой и к непосредственному воздвиженью на теургическое могущество новообращенный православный витязь Воинства Христова в тот день не прибегал. Его все еще сдерживали узы неофита, наложенные на него прецептором Павлом и арматором Вероникой.
Выйдя из храма Утоли моя печали, рыцарь Филипп нимало не удивился, увидав своих попечителей вдвоем рядом с неприметной потрепанной «маздой». Собственное предзнание ему поведало, кто и зачем должны его встретить.
Оба ничем не примечательны. Видимо, муж и жена средних лет. Ни богатые и ни бедные. Так себе, серединка на половинку. Довольно средний класс местного разлива и разбора.
Видать, заехали в Петропавловский мужской монастырь за медом или же решили прикупить знаменитого монастырского медового кваску. Может, еще чего-нибудь…
Никто из окружающих ничего такого интересного не заметил, да и чего тут смотреть, если к ним в машину молча подсел щуплый паренек, какой-то серенький, неказистый…
— Поехали, рыцарь Филипп, — коротко распорядился прецептор Павел.
На всякий случай арматор Вероника пояснила:
— Нам втроем следует взглянуть на монастырскую панораму с вершины вон того холмика. Там безопаснее. Твой личный артефакт рыцаря вошел в стадию инициации. Мы его придерживаем, но освободить его силу и взять под импринтинг-контроль должен ты сам.
— Я знаю, Вероника Афанасьевна.
— Ай-ай-ай! Напарили бедную девоньку на целых 10 центиков. Пал Семеныч, нехорошо, вы, мой дорогой, сжульничали. Так нечестно, вы, должно быть, воспользовались ясновидением.
— Нисколько, любезнейшая Ник Фанасьивна. Спросите хоть у Филипп Алегыча.
— Проиграла — плати. Пал Семеныч тебя не обманывает…
Филипп взглянул на фамильный перстень, по достижении 18 лет перешедший к нему согласно завещанию покойного деда Хосе Бланко-Рейеса, и опешил, ахнул:
«Мадре миа!!!»
Вместо прежнего камня непритязательной ширпотребовской огранки в той же платиновой оправе переливался, сверкал чистейшей воды бриллиант не меньше двадцати каратов!
— Для мирян и непосвященных твой рыцарский сигнум выглядит по-прежнему, рыцарь-неофит, — успокоила его Ника и весело рассмеялась. — Предзнание-то подкачало, мой дорогой Пал Семеныч.
— Оно никогда не бывает абсолютным, Ник Фанасьивна. За вами долг чести, барышня. Так, где мои 10 евроцентов?..
Немало потертый жизнью джип «мазда» на удивление легко взял подъем, хотя до макушки холма чуть не дотянул, все-таки не танк и не БТР. Пришлось спешиться.
— Встать спиной к солнцу, рыцарь-неофит. Руку плотно прижать к груди. Строго ориентировать камень на свою тень. Из тени проекцию камня не убирать, — дала четкие инструкции арматор Вероника. Затем чуть мягче добавила:
— Хотелось бы верить, десятый или двенадцатый луч-динамис будет твоим, Фил. Возможны отражения сердца, головы или руки. Сигнум найдет господина своего…
Поначалу необычно резкая тень Филиппа налилась густой синевой, приобрела барельефную выпуклость, вослед стала бледнеть, окрашиваться в радужные тона. Темными, почти черными оставались кисть правой руки, область сердца и верхняя часть головы.
Несколькими секундами позже цветная объемная тень начала испускать небольшие лучи-отражения, чаще желтые и зеленые, реже голубые…
Вероника оказалась права. Десятый, на этот раз темно-фиолетовый луч зеркально отразился от сердца теневой фигуры и совершенно ослепил Филиппа. Когда он решился открыть глаза, его тень вновь смотрелась заурядно плоской, размытой и бесцветной.
— Как видите, мой друг, иногда для эзотерических внутренних ритуалов хватает простейших эктометрических условий. Обыкновенная воскресная литургия, «иже херувимы» и, вуаля, ваш рыцарский сигнум обрел издавна свойственную ему силу. Сыграла подлежащую роль, разумеется, и ваша хорошая наследственность, — прецептор Павел был откровенно доволен, что ритуал завершился весьма благополучно.
Его опасения разделяла и арматор Вероника; утерев потный лоб кружевным платочком, она одобрительно, с чувством пожала неофиту руку:
— Поздравляю! Завтра, Фил, мы научим твой артефакт кое-каким новым трюкам. Часикам к 6 вечера загляни-ка ко мне на фирму.
Пал Семеныч, если не возражаете, быть ему моим подопечным от заката до рассвета. Скажем, денька два-три?
— Почему бы и нет? Самое время, рыцарь Филипп, вам поближе познакомиться с арматором Вероникой.
«Пролегомены» подождут. Никуда они от нас не денутся. А то, не дай Бог, я вас утомил моими экскурсами в античную историю.
— Что вы, Пал Семеныч! Лучшего наставника я в жизни никогда не встречал.
— Вы мне льстите, мой друг. По части мирских дидактических талантов, Всевышний меня, увы, ничем примечательным не сподобил…
Филипп нисколько не погрешил против истины и правды. Дидактика дидактикой, но и без нее прецептор Павел бесподобно, на две-три головы превосходил всех его школьных учителей и вузовских преподавателей вместе взятых.
Был, конечно, кое-кто в его институте, кого он уважал за кое-какую образованность и хорошее знание их предмета. Однако же прочие, иной номинации, чем «пед и бред», в глазах третьекурсника Филиппа Ирнеева не заслуживали. Не говоря уж о так номинированных и дипломированных идиотах и идиотках, пытавшихся чему-то его научить в той совсем средней белоросской школе, напрасно и тщеславно переименованной в гуманитарную гимназию.
Впервые в жизни Филипп встретил человека, заведомо и недаром прочитавшего больше книг, чем он сам. Обычно бывало наоборот. Теперь-то же ему есть у кого поучиться уму-разуму.
«Три века книжки читать, самому учиться — это вам не из рака ноги».
— Пал Семеныч, простите за дурацкий вопрос, а сколько раз вы получали высшее образование?
— Ой, мой друг, я этого как-то не подсчитывал. Образование, говорите? Знаете ли, оно-то разное у меня было… Как посмотреть, то оно высшее, то низшее…
Коль скоро с высоты общежитейских лет глянуть… Да-да, друзья мои, пять магистерских степеней и две докторские у меня все же есть…
На развилке у монастыря зеленоватый «джип-мазда» и вишневая «восьмерка-жигули» разъехались в разные стороны. Филипп решил немного подышать свежим воздухом за городом в одиночестве.
До того, как кануть в обыденную повседневность, чтобы избежать ненужных контрастов между грешным и святым, благочестивому рыцарю Филиппу крайне необходим постепенный, плавный переход от восхитительных религиозных идеалов к унылому материалистическому безверию и угрюмым суевериям нечестивого секулярного общества. «Дьявольское коромысло их побери, атеистов-материалистов и язычников неверных! Неверующий да не спасется! «Пролегомены Архонтов» почитать, что ли?»
Остановившись в тени старого раскидистого дуба, вряд ли ранее видевшего такое, рыцарь Филипп подключил к гнезду автомобильного прикуривателя разъем шнура питания компьютера и сделал изображение поярче. Он углубился в сакральные тексты «Продиптиха» и в изначальные времена нашей эры, ознаменованной приходом Спасителя и Сына человеческого, поначалу отверженного языческим миром, но затем смертью смерть поправшего в истинной вере христианской…
Филипп скоро освоился с несколько архаичным языком русского перевода двукнижия Филона Александрийского и Аполлония Тианского. Не смущала его и орфография конца XVIII века от Рождества Христова.
Дореформенные буквы «ять» и «фита» в таком тексте смотрятся гораздо уместнее, нежели карамзинские шизофренические «ё», в маниакальном количестве расставленные каким-нибудь полоумным автором или рехнувшимся редактором издательства. Как полагал Филипп, подобным диакритическим образом в одночасье съезжают с ума, безумно отвергая устоявшиеся столетиями правила русского правописания. Хотя, быть может, параноидальная и программная расстановка всех точек над русской «ё» есть знамение времени.
«Так-так… Здесь у нас знаменательно Апокалипсис Творения, преданья старины глубокой, древлеславянский «юс большой», «юс малый»…»
В благорасположенном мнении Филиппа иновременные славянские литеры даже придавали определенную убедительность креативной мифологической теогонии Филона Иудея, повествующего об Истинно Сущем Творце, изрекши Логос, извергнувшем из нутра своего вестника-ангела абсолютного света и вестника-ангела абсолютной тьмы.
«Надо понимать, в велеречивых мифологемах, иносказаниях и аллегориях Филона женского рода Ангел Вечного Света эпигностически олицетворял и гипостазировал божественную эманацию Добра. Тогда как Ангел Исходной Тьмы персонифицировал темную мужскую ипостась изначального Зла, так же присущего трансцедентальному Творцу. Понятненько… Из нашего «Эпигнозиса» александрийский мудрец сию дихотомию позаимствовал…»
Обоим ангелам в божественном промысле было суждено стать Его единосущными слугами-демиургам, призванными творить в бесконечной эманации Логоса бесчисленные людские миры и звезды под неусыпным надзирающим оком Истинно Сущего Вседержителя, непостижимо существовавшего прежде всех век, времен и пространств.
…Однако ж воспрещено им сближаться друг с другом без ведома и повеления Истинно Сущего, единственного и нераздельного владетеля Глагола-Логоса. Иначе постигнет их недобрая участь, отвержение и искажение до времени им недоступного промышления Вседержителя…
…Дабы испытать верность слуг и разум их, малых творцов небес и земель, Истинно Сущий ввел их во искушение вольной волей и безмерной гордыней неразумно творить все из ничего, соединяя времена и пространства…
«Ага, понимаем, понимаем… Опять мистерии эпигностиков, наших Архонтов Харизмы, в подражание своему Неизреченному, теургически соединявших изначально несоединимое: время и пространство, гравитацию и антигравитацию, поле и вещество, материю и антиматерию, плюс и минус, нуль и единицу, излучение и его отсутствие. То бишь хаос и гилос, тьму и свет, плоть и дух в их терминологии…»
…Не вняли Истинно Сущему, не уразумели промысела Его безмерно возгордившиеся Ангел Исходной Тьмы и Ангел Вечного Света. Соединились и слились вестники начала начал без ведома Отца и Господина Своего. И обратились они в небытие, породив малое горчичное зерно Творения. В нем было все и ничего: горечь и сладость, смех и печаль, счастье и горе, любовь и ненависть, жизнь и смерть, истина и ложь, зло и добро, плоть и дух.
Проклял и разрушил прежде всех поприщ Истинно Сущий извращенное и невместное зерно малого Творения, неразумно соединившее несоединимое. Наставил он ему конечно и предельно истекать в едином пространстве и в неотделимом от него времени. Повелел Он ему в муках нечестивого творения извечно плодить и умножать раздельные небеса и земли в смешении света и тьмы, добра и зла, плоти и духа…
«Ага, попался! Филон Александрийский додумался до современной космогонической гипотезы Большого Взрыва и объяснил эффект Доплера, две тысячи лет назад никому не ведомый.
Или это у него аллегория такая? Ладненько, мы сей нюанс потом с Пал Семенычем обсудим…»
…Во время сотворенное по непостижимой милости Его освободил Истинно Сущий светлую ипостась Вечного Света, внове объял ее в себя и внове исторг в образе и подобии единосущной Души Мудрой Святой и Безгрешной. Есть и было безграничным изреченное в Логосе милосердие Его. Ибо из единосущности двух основ грядет единосущный Спаситель и Утешитель во исправление и смягчение жестокосердия Исходного Творения в смешении оскверненного света и проклятой тьмы, кое беспредельно творит нечестивое первородное естество, иже великую гордыню, бесконечно извергаемых в бездну малых созидателей…
«Так-так, знакомый поворот… «Яко Спаса родила еси душ наших». Выкрутились русские переводчики из древнегреческой и древнеиудейской грамматики. Помнится, там Дух Святой и Мудрый пребывал в женском роде и в соответственной ипостаси-первооснове. Оттуда же и София-Мудрость… Надо бы глянуть, в каком роде греки первоначало-архе употребляли…»
…Середь прочих малых творений неведения и неразумия спасению от первородного греха подлежат души и тела людские, всякая плоть и кровь, весомая и невесомая, сон и явь. Ибо сотворено сие порочно, во грехе и мерзости, в гордыни и ослушании супротив промысла Бога Истинно Сущего….
…Без смысла и замысла зиждит Исходное Творение горы и долины, моря и реки, светила небесные, свет и тени. В муках рождает и на муки обрекает исчадия неразумные…
«Эволюция, значит. Снова «Эпигнозис». А где же божественный Разум-Нус?»
…И было провозвещение Спасения имеющим толику от первосущности Ангела Вечного Света, во мраке просветление, ниспослание благоразумия, веры и надежды на прощение и единение с Истинно Сущим прежде всех век, поприщ, сфер земных и небесных…
«Своеобразно Филон толкует эпигностическое разделение и единство Физис-Нус. Или тут отцы ноогностики постарались?
Посмотрим, скажет ли нам чего-нибудь в этом контексте виртуальный прецептор Павел? Ага! Есть контакт и фак-справка!»
— Безусловно, рыцарь Филипп, исходным посылом создания Дихобиблии стал поиск путей примирения эргоников и апатиков. И те и другие, как ни посмотри, к началу нашей христианской эры возгордились, превознеслись выше земных и звездных сфер.
Некоторые эргоники без тени сомнения нечестиво полагали себя богоравными Неизреченному и его ангелами-известителями на земле и в небесах. Прежний полубожественный статус их уже не устраивал. Точно так же, как и мирное сосуществование наряду с ними врагов-апатиков.
Так были последовательно разгромлены эраны харизматиков в Александрии Египетской и в Антиохии Сирийской, активно проповедавшие миролюбие и смирение гордыни. Между прочим, на том месте, где некогда стояла Антиохия до сих пор действует один из мощнейших очагов древнего зла…
В активе и пассиве Филипп счел мифологию Филона Александрийского приемлемой, хотя и ознакомился с Апокалипсисом Творения беглым взглядом. Но отнюдь не поверхностно.
Читать он умел скорохватно, вскользь по диагонали затрачивая на восприятие и усвоение двух-трех тысяч печатных знаков-символов меньше минуты. Причем с излучающей поверхности дисплея компьютера текст любой сложности он читал быстрее и схватывал, понимал его лучше по сравнению со строчками и страницами, какие нам предоставляют в отраженном свете бумажные издания.
Все же он был не прочь иногда живьем полистать целлюлозные странички, ощущая пальцами гладкую шероховатость типографской краски, текстуру бумаги и память о тех, кто брал в руки эту книгу до него.
Ему также нравился в бумажных книгах их индивидуальный запах. Ведь всякая книга пахнет по-своему. А, быть может, ему это лишь казалось? Но над этим вопросом Филипп никогда не задумывался, если в жизни есть дела и благорастворения намного более волнующие.
Например, ароматы хорошо и вкусно приготовленных обеденных блюд на пять или шесть семейных персон. Например, сегодня, когда к Ирнеевым к обеду обещал заглянуть московский дядя Гена Рейес.
Филипп восхищался маминым братом дядей Энрике с отдаленного раннего детства, не только потому, что тот его темпераментно тискал и трещал как пулемет с нарочитым латиноамериканским пренебрежением к ин'язовскому мадридскому кастельяно Бланко-Рейесов в произношении абуэло Пепе и мамиты Амельи.
Испанский язык тут ни при чем, если тио Энрике круто приобщал собрино Фелипе к игровым технологиям и привозил чудные подарки из Москвы.
Сначала это были реально управляемые машинки с пультом и кнопочками, потом продвинутая железная дорога. К ней добавился всамделишний летающий самолетик-дрон с бензиновым моторчиком и радиоуправлением. Потом к нему такой же океанский катерок, почти взаправдашний, только маленький. За катером прибыл вертолет.
А потом в сопровождении дяди Гены явился никак не игрушечный, а самый-самый настоящий большой компьютер для племянника в неполные двенадцать лет, сразу же превративший остальную детскую технику в забаву для глупеньких и несмышленых дошколят.
Компьютер Филиппу достался, как объяснил дядя Энрике, в пять раз круче, чем у отца. Не говоря уж о 17-дюймовом плоском мониторе. Ребенку надо играть с передовыми технологиями, вразумил дядя отсталых родителей, «не то вовек полудурком останется».
— Тебе, Олежек, только тексты твои педагогицкие набирать как на пишмашинке. Зато Фильке нужно железо на порядок забойнее, ведь ему работать с очень ресурсоемкими игровыми приложениями.
Слушай и просекай, мой брательник в законе! Игры в XXI веке — крутой бизнес и компы у нас в крутизне, — долго не разводил базар деловой дядя Гена с папой Ирнеевым.
В свой черед мама Ирнеева была поднята на смех за «дебильные быдлячие суеверия» насчет излучений:
— Милка, ты дура, учебник физики открой. Скрытая электропроводка у тебя в квартире излучает больше, чем атомная электростанция, потому что там экранирование стоит, а здесь кукиш с маслом в гипсокартонных стенах.
Пресвятая Дева, а сколько у вас здесь лампочек с вольфрамовой нитью накаливания! Сама посчитай, сколько и чего они на наши головы невидимо излучают!
А тут монитор ЖКИ! Скажешь тоже… Дурища, он, вообще, считается безвредным по жестким шведским нормам и правилам…
Посрамив маму, дядя Гена нормально добился того, чтобы Фильке поначалу два часа в день (не больше!) стали разрешать пользоваться собственным персональным компьютером. Выглядеть в глазах сына «аппаратно-программной отсталой скотиной» его родители, ясное дело, не захотели.
В охотку набравшись с пятого на десятое компьютерного жаргона и кое-каких сведений из глянцевых ИТ-журналов, шестиклассник Ирнеев начал крупно сомневаться, нужно ли относить к цивилизованному роду человеческому тех, кто не пользуется компьютером на его уровне. Может, они и люди, но что-то не похоже, если «в инете не зависают, в софте и железе не фига, не куку не рубят».
К жаргону, онлайну и периодическому апгрейду-модернизации компа-железяки (не без участия все того же дяди Гены) Филипп довольно скоро охладел. Но грамотно пользоваться компьютером не прекратил, по временам, чтобы быть в фокусе и на уровне, интересуясь популярными новостями из мира высоких информационных технологий.
На совершеннолетие «супер-пупер умного» племянника дядя Гена преподнес ему вместе с док-станцией навороченный миниатюрный ноутбук-трансформер, изготовленный по автосорсингу в индивидуальном порядке с серебряной монограммой пользователя «Ph.Ol.Ir.»
Во что обходятся сверхсовременные комплектующие и сборка такой машинки, они решили не сообщать родителям Филиппа.
— Зачем их волновать? Все равно ведь, олухи, не поймут: хороший новый комп должен стоить дороже их старой семейной тачки. Лохам, ламерам и чайникам этого не дано, племяш…
Меж тем о передаче в руки Филиппа фамильного кастильского перстня с бриллиантом на три карата пришлось сказать. Особо перечить никто не пробовал. Так, поскрипели немного зубами Ирнеевы, мама с дочкой. Войну за испанское наследство не затевали…
Крыть им было нечем. Генрих Иосифович Рейес юридически являлся душеприказчиком отца — Хосе Себастьяна Бланко-Рейеса, хранил старинный перстень в своем банковском сейфе, неукоснительно придерживался воли покойного и буквы его завещания.
Старший братан матери, вспомнил Филипп, въезжая в родной двор, между прочим, оплатил поездку свойственников сеструхи Милки в Испанию и похороны деда.
«Царствие ему небесное внутри нас. Оно же и всем тем, кому за добрые дела незачем лезть в игольное ушко — хорошим богатым людям и неимущим верблюдам…»
Амелия Иосифовна с юных лет отвергала, брезговала утомительными домашними хлопотами: стиркой, глажкой, уборкой, готовкой.
— Я вам не верблюд, — с возмущением заявляла профессорская дочка бонтонная девица Амелия. Поэтому, выйдя замуж и став главой семейства, она должным образом поручила воз домохозяйственных забот подкаблучнику-мужу.
Муж Олег Игоревич ежедневно и еженедельно терпел должность домохозяина в течение долгих 13 лет. Научился неплохо — систематично и рецептурно — стряпать в будни и кулинарить по праздникам. Согласно научной организации домашнего труда, убирать-драить квартиру, стирать и гладить. А также закупать провиант и пришивать пуговицы.
Но как только дочь Елена, уличенная в неподобающем примерной девочке сексуальном поведении, превратилась в самого младшего члена семейной иерархии, домоводственные функции полностью перешли к ней. Скверная дочь сопротивлялась недолго, потому как характером вышла не в мать, а в отца. Со скрипом прошла краткий курс обучения домоводству и принялась кормить, обихаживать, обслуживать семью.
Выходной день дочери-служанке давали только в воскресенье, когда отец с матерью священнодействовали на кухне, сами ездили на рынок за продуктами и кормили семью с утра до вечера. От Ленки Химозы требовалось лишь участие в обеденной трапезе.
Со временем к нежелательному присутствию у нее в кухне дилетантов-любителей старшеклассница Ленка начала относиться по-профессиональному ревниво. После родительских кухонных извращений и безобразий она нецензурно ругалась про себя, со скрежетом зубовным возвращала на место утварь и инструментарий, с грозным задушенным рыком повсюду отдирала грязные пятна, с ненавистью обезжиривала эмалированные и тефлоновые поверхности кастрюль со сковородками. Назревали социальная революция, молодежный бунт и война поколений в одной отдельно взятой семейной кухне.
Гастрономический и кухмистерский мир в семье Ирнеевых сохранил все тот же незаменимый дядя Гена, посоветовавший племяннику Фильке поступить на службу к сестре Ленке младшим поваренком и подсобником.
— Смотри и учись, Филька. Только мужчины бывают настоящими поварами…
Ленка успокоилась, получив в безропотные поварские подмастерья того, кем можно распоряжаться и помыкать без риска схлопотать затрещину — то от матери или подзатыльник — а это от отца. «Пускай нынче попляшет Филька-недоносок!»
— Тебя как, придурок, учили картошку чистить?..
Но в домашнюю стряпню и кулинарное искусство Филипп через пару лет втянулся. А затем досконально и до тонкостей вник в гастрономические технологии, мало чем отличающиеся от информационно-кибернетических или от мелкосерийного индустриального производства.
Так вот. Когда б готовить, как положено, но из того, чего под руку подворачивается, то получается дешевый «опель-кадет». Если получше прикинуть что к чему — народный автомобиль «фольксваген».
Когда же берем продукты кондицией и стоимостью повыше, выходит крутой «мерседес». Тогда как из сырья и комплектующих высшего качества «премиум» при соблюдении условий техпроцесса на выходе обязательно получается «порше» или «майбах».
И, наоборот. Когда б жестко не соблюдать абсолютных технологических норм и микронных допусков, да и сырье не ахти, то пирожок получается малость не того, вроде неладных «жигулей». Ездить, конечно, можно, и как бы кое-как съедобно. Но никак не сравнить с удовольствием и удобством поездки на дорогом «ягуаре» или на «линкольне».
«Женщинам этого понять не дано по жизни, поэтому они нас кормят «запором» или «зубилом». Ни вкуса, ни вида…
Баба, она в технологиях — ни уха ни рыла, ни рогов, ни копыт…
Ленка даже холодец толком сварить не может. Куда ей, дуре-бестолковке, как должно, запечь баранью ногу…»
Сказать по справедливости, за воскресным обедом Филипп отдал должный решпект и уважение изумительной баранине, духовитому грибному соусу, картофелю-фри и, ням-ням, желейному торту-бланмаже, где тонкие коржи хрупкого песочного теста нежно прослоились мягким мороженым и фруктами.
Растаял и смягчился он суровым мужским сердцем, куда, как женщинам известно, путь идет через желудок даже у мужчин, владеющих кулинарными секретами и таинствами. Рассыпался он и в комплиментах отнюдь не дежурно-притворных, но искренних по адресу мало кем превзойденных гастрономических умений и дарований семьи Ирнеевых в целом и прекрасной сестры Елены в частности.
К сожалению, единственным, кого Филипп в тот день частью огорчил и разочаровал, оказался глубокоуважаемый дядюшка Гена, не мысливший общения с племянником без рюмки шартреза или кюрасо с хорошей филиппинской сигарильей.
— Я на колесах, пнеуматикос миос, тио Рике, — развел руками Филипп, но сигарильей угостился.
Все же тио Энрике остался доволен маленьким собрино Фелипе. Они договорились завтра встретиться в баре Дома масонов, чтобы кое о чем потолковать. Племяшу Фильке туда по пути, а у дядьки Гены там дела…
По дороге на занятия с Ванькой Филиппу вспомнилось: Бог весть когда дядюшка объяснил ему смену имени и отчества в паспорте:
— Надоело, когда каждый идиотик пытается оскорбить тебя кличкой Энрик Хозевич. Запомни, Филька, твоего деда звали Хосе Себастьян, я — Энрике Хосе Бланко-Рейес. А ты — Фелипе Эльго Ирнеев Бланко-Рейес. Ты — наследник Бланко-Рейесов по боковой линии, идальго. Вступишь в полные права в 21 год…
«Посмотрим, чего нам готовит грядущее преодоление возрастного ценза. Коли я не ошибаюсь, а это вряд ли, прогностика и ясновидение позволяют надеяться на какое-никакое денежное наследство, если процентов с него дядюшке Энрике хватало на подарки для племянника Фелипе. Маньяна сера отро диа».
Пусть по-испански завтра будет другой день, наступят конец света, библейский армагеддон или настанет монтанистский хилиазм, сегодняшние два урочных академических часа в английских экзерсисах Филиппу надлежало провести с присущим ему педагогическим блеском. Что он и сделал, обломав Ванькину воскресную лень, просьбу отменить дрессировку и сразу перейти к просмотру аудиовизуального дидактического материала. То есть очередного научно-фантастического фильма, но без пошлого дубляжа и безграмотного пацифистического перевода.
Какие же они негодяи — переводчики излюбленных американских фильмов, Ваня Рульников догадался задолго до занятий английским языком с Фил Олегычем. Эти враги-пацифисты и «вруны лоханутые» пистолет специально обзывают револьвером, хотя даже не умеющим говорить младенцам во дворе общеизвестно: у револьвера — барабан, а у пистолета — магазин.
Филипп Олегович ему это объяснил. Умные переводчики и редакторы занимаются научно-техническими книгами и учебниками, те, кто поглупее — художественной литературой и фантастикой. Остальные — «переводяги лохастые переводят черт знает как фильмы, потому что публика — дура, народ — дурак, и только быдло не смотрит кино в оригинале, если на лицензионных дисках без обмана имеются подлинные звуки, речь, а иногда и субтитры».
— …Слушай, Иван, аглицкие речи в кино и в играх. Не суть важно, если чего не поймешь. Вот сперва незнакомое слово, его пару раз встретишь, а там заглянешь в словарь за переводом, и оно тут как тут само собой запомнится…
— …Фил Олегыч, а вы сегодня со мной «Чужих» смотреть будете?
— Нет, брат ты мой, там страшно, я чудищ боюсь.
— Нехорошо смеяться над маленькими, Филипп Олегович. В кино пришельцы не страшные. Они ж не настоящие…
Усадив ученика «вникать и просекать», Филипп занялся собственными проникновенными и сокровенными штудиями «Пролегоменов Архонтов Харизмы». Интересно и поучительно. Чтобы не зарываться и не возноситься в мирской жизни.
Тем более, перед тренировкой и спаррингом с Петром Гаротником. Мирянам вовсе ни к чему демонстрировать его способности и возможности рыцаря Благодати Господней.
Блаженны миротворцы! Даже если никто их не наречет сынами Божьими, они таковыми пребудут и присно и во веки веков.
— …Неудачу миротворческих попыток ноогностиков, рыцарь Филипп, путем создания синэргической религии, то есть вероисповедания, позволяющего совместно действовать априори разнородным интеллектуальным силам, неравнозначным социальным элементам, не сопоставимым ни духовно, ни материально, — принято объяснять Предопределением и неизбежной карой горделивых эргоников-интерзиционистов, вызвавших гнев Господень.
Я ни в коей мере не собираюсь оспаривать данный тезис, как и другие неоспоримые непреложные положения, выдвинутые моими коллегами сотни лет тому назад. С любым из них, мой друг, вы свободно можете ознакомиться в «Пролегоменах». Вместе с тем я льщу себя надеждой, что и мне удалось кое-что добавить к их почтенным трудам и глубоким размышлениям.
Вы уже ознакомились, рыцарь Филипп, как воспринимали таинственных эранистриев-харизматиков заурядные миряне, считая их то ангелами — посланцами рая, то демонами, вышедшими из ада. Но как бы их ни принимали, в тех случаях, когда наши предшественники пренебрегали аноптическим образом действий, их слово неизменно оставалось авторитетным и непререкаемым.
В отношении Продиптиха оно и было таковым. Но распространение откровения от Филона Александрийского и благой вести от Аполлония Тианского натолкнулось на непреодолимые препоны, как стали говорить в XX веке, недостаточной масс-коммуникативности.
В теологической терминологии любой первооткрыватель и отец-основатель новой научной теории, расширяющей пределы человеческого познания, изобретатель принципиально нового технического устройства, пророк, получивший боговдохновенное откровение, обязаны иметь апостолов, евангелистов, апостольских мужей-делегатов, учеников-эпигонов, шлейф фанатичных последователей и новообращенных прозелитов.
Не имеет значения, насколько востребовано людским сообществом новое теоретическое либо практическое знание, коль скоро его прагматично не приняли как должное и собственное эмпирические апостолы-пропагандисты и практические евангелисты-агитаторы. То есть, те, кто от Бога или от катафатической аналогии бытия способны понять и оценить значение инновационного явления.
Эти апостолы-эмпирики и евангелисты-популяризаторы суть первозванный элемент интеллектуальной элиты, априорно находящийся в верхнем слое масс-коммуникативной пирамиды.
В обычном социальном масс-коммуникативном порядке лишь от апостолов и евангелистов распространяется новое знание. Лишь тогда оно становится исключительным эпигнозисом для тех, кто пребывает рядом с ними и в силах уразуметь апостольские интерпретации и евангелические адаптации.
На этом этапе эпигнозис преобразуется в гносеологическую инновацию, становясь неотъемлемым достоянием всей апостольской интеллектуальной элиты, чье предназначение — донести эпигнозис как общепринятое истинное знание до пастырей, находящихся в прямом масс-контакте с паствой. Либо апостольские мужи-первоучители непосредственно обращаются к массовой пастве, заставляя пастырей принимать новое знание, оказывая на них воздействие снизу через катехуменов, новообращенных и сверху — путем изречения авторитетного первоучительного мнения.
В масс-коммуникативном казусе с Апокалипсисом Творения от Филона Иудея и Евангелием Бога пресуществленного от Аполлония Тианского мы наблюдаем, как потенциальные апостолы-эмпирики и вероятные евангелисты-интерпретаторы не пожелали распространять Продиптих и сохранили его для внутреннего употребления в качестве богооткровенного учения, неприемлемого, по их субъективному мнению, для тех, кого они классифицировали в категории людей малого знания и ведения, способных исказить истину или впасть в соблазн обойтись без гносеологических поводырей.
В данном стечении многих обстоятельств мы наблюдаем, рыцарь Филипп, в который уж раз явление феноменальной умственной гордыни и безумно преувеличенной самооценки. Но так уж ограниченно устроена наша интеллектуальная элита прежде времен и пространств. Если, разумеется, наши бессмертные разумные души существуют предвечно…
Рыцарь Филипп знал толк в предвечном грехе интеллектуальной гордыни и снобизма. Недостатком самомнения он нисколько не страдал, в чем постоянно себя упрекал и раскаивался. Потому как на всякого умника непременно отыщется разумник более грамотный и сведущий, нежели тот, кто не осознает ограниченности собственного интеллекта и пределов своего познавательного потенциала.
Как бы высоко и далеко мы ни забирались мыслью, всегда остаются глубины познания нам неведомые и недоступные.
Надолго ли или навсегда? Бог его ведает. Без магии, ведовства и колдовства.
На тренировке в школе выживания Филипп в обычном порядке попал под опеку и надзор сэнсэя Тендо, коего отдельные суеверы зачисляют в класс корейских магов и восточных колдунов. Но для Филиппа сэнсэй — не больше и не меньше, чем выдающийся мастер боевых искусств. Как раньше, так и теперь. Без вариантов и кардинальных перемен.
Ничего вроде бы не изменилось. Вот и сегодня под его молчаливым присмотром Филипп лихо, но в меру сил поработал с Петром Гаротником на деревянных мечах, с японскими нунчаками и китайскими шестами.
А после тренировки для рыцаря Филиппа не стала неожиданностью и встреча с прецептором Павлом на автостоянке. Нечто подобное он предполагал, хотя прогностика и предзнание молчали.
Наверное, не так-то легко предвидеть действия заведомо более старших и опытных собратьев. Да и у них опыт отнюдь не становится абсолютным знанием.
— Вы сегодня причащались, рыцарь Филипп?
— Да, прецептор Павел.
— Воздвиженье, дарующее воину кресте честный на прогнание силы диаволю? Да-да… неисследимы судьбы Господни…
Признаться, я позабыл о благоприобретенном византийском исихазме нашим отечественным Третьим Римом. В тождестве обряд, по моему, не практиковался с 1904 года. Кто бы мог подумать?.. Православный витязь после стольких лет…
Вы подходили к кому-нибудь под благословение?
— Только к отцу Алексию.
— Нет, рыцарь. К кому-нибудь посвященному или осененному Благодатью?
— Не знаю.
— Чудны дела Твои, Господи, — прецептор Павел перекрестился, посерьезнел, принял торжественный вид, потом вдруг улыбнулся и весело объявил:
— Рыцарь-неофит Филипп! Силой и знанием, мне порученными, я разрешаю вас от уз неофита. Радуйся, о Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй сей силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа!..
Каких-либо особых чувств Филипп не испытал по завершении и этого, третьего эзотерического ритуала за нынешний день. Будто бы так должно и быть.
Бысть по сему. Да будет воля Твоя!
Все же кое-что заметно изменилось. Притом довольно чувствительно.
«Мадре миа!»
Его как будто накрыло волной странных звуков, шорохов, потрескиваний, размытых цветовых пятен и смутных образов на грани осознания. Но имелись и некоторые прояснения.
«Эх-ха! Включился дар инквизитора. Ништяк! Говорят, не боги горшки обжигают, но кустари-демиурги».
— Кто-то из аноптиков стоял у обедни. Личность закрыта полностью. Выяснить окольно у отца Алексия?
— Не стоит. Я приблизительно догадываюсь, кто мог вам дать теургическое благословение.
Подробности Филипп не домогался как-либо выпытывать. Он уже научился воздерживаться от неуместных вопросов.
«До сих пор прогностика и предзнание помогали. Теперь вот дар инквизитора. Спросить, что ли, у Пал Семеныча, умеет ли он читать мои мысли?»
— Не умею, мой друг. Но ваши чувства и помыслы не являются для меня тайной, несмотря на ваш непроницаемый аноптический вид. По такому случаю смею предположить: у вас, коллега, есть вопрос, какой вам давно не терпится мне задать, не так ли?
— Вы правы, Пал Семеныч.
— Прошу простить меня за стариковскую рассеянность. Все как-то забываю вам сказать. Распорядитесь, пожалуйста, через супругу вашего работодателя тем самым лотерейным купоном. Доход от продажи оной недвижимости предназначен на покрытие ваших ближайших накладных расходов.
Разумеется, если вам не вздумается кого-нибудь облагодетельствовать сей ценной бумагой по нарицательной стоимости…
— Пал Семеныч, а ваша правая рука знает, что должна делать левая?
— А как же иначе, коллега? Связь между левым и правым полушариями головного мозга, знаете ли, нерасторжима…
Как сейчас помню, мне о том Иван Михалыч Сеченов толковал году этак в 1881-м… Или вот-таки в 1882-м? Бог с ним, хоть и материалистом изрядным был покойник, в Господа нашего почти не веровал, метафизики абсолютно не признавал. Однако ж прозорливо указывал на относительность понятий пространства и времени в убогих элементах, присущих мысли человеческой.
— По «Эпигнозису»?
— Так точно, коллега Филипп. И с Продиптихом господин Сеченов был преотлично знаком. Природную магию и теургию рефлексами человека одним из первых среди мирян в психологический почин объяснил.
Давайте немного прогуляемся, рыцарь, до собачьей площадки Бангалор и обратно. На дилетантов-хозяев кобельков и сучек посмотрим. Зело, знаете ли, поучительное позорище природного людского неумения обращаться с тварями меньшими, живущими не разумом, но рефлексами едиными…
Кстати, мой друг. По нраву ли вам малоприятная рефлекторная апперцепция в дополнительной реальности дарований инквизитора и экзорциста? Не утомляет ли многообразие неразумия людского и суматохи ведьмовской — шумиха, гам, трескотня? Цветов мутных и оттенков раздражающее мельтешение?
— Да нет, не очень. Если особо не вслушиваться в фон неумышленного волхования… И зрачки внутрь глазниц не выворачивать… То ничего, терпеть можно. Хотелось бы верить, можно ведь научиться полностью отстраиваться от фона?
— О-о-о, рыцарь Филипп! простите меня великодушно, преминул я вас предупредить. Да и вы, мой друг, не очень-то внимательно, я бы сказал, весьма поверхностно ознакомились с основами квиетического контроля.
Итак, извольте прикоснуться мизинцем правой руки к камню на вашем перстне. Сигнум знает господина своего.
«Бог мой! Спасибо за тишину и ровный свет. А то будто на детскую дискотеку попал или в разгар деревенской ярмарки. Писк, визг, семечки, попкорн…»
— Арматор Вероника, мой друг, вскорости обучит вас другим методам психофизического контроля над любыми проявлениями магического греховного естества, где не присутствует ни на полушку чего-либо эзотерического. Сплошь физиология высшей нервной деятельности и условные рефлексы.
Вознесем наше благодарение Богу и гениальной прозорливости Архонтов Харизмы, испокон веков начавших подвергать природную магию и колдовство скептической диффамации и мудрой дискредитации яко феноменов, якобы невозможных и существующих исключительно в богатом человеческом воображении. К столь авторитетному мнению признанных в античном мире полубогов, действующих невидимо и неслышно для профанов и непосвященных, нельзя было не прислушаться невежественным простолюдинам и благородным образованным нобилям. Поелику и те и другие поныне постоянно и убежденно, масс-коммуникативно на доверии, пребывают в заблуждениях вульгарного аналогового материализма.
Посудите сами, рыцарь, стоит человеку уверить себя, будто его тело не может держаться на воде, как он сей момент, буль-буль, идет ко дну. Чисто рефлекторно. Даже если его натурально, материалистично учили совершать плавательные движения.
На тех же условных рефлексах доверия и недоверия зиждется езда на велосипеде или на мотоцикле. Убедите человека, что его вестибулярный аппарат не способен держать равновесие, и опытный велосипедист тут же навернется, набьет себе шишку на лбу. А матерый байкер-мотоциклист не сумеет проехать не то что на одном колесе, он и на двух не впишется в поворот.
Даже в умении ходить на двух ногах и пользоваться речевым аппаратом приходится изначально убеждать маленьких детей. И заново в том уверять пострадавших от психических травм, вызванных различными нарушениями целостности человеческого тела.
Какие могут быть речи о природной магии, волховании и волшбе, если вокруг вам неустанно твердят об их невозможности, неочевидности и невероятности? Попробуйте что-либо сделать, когда вы на сто или на девяносто девять процентов сомневаетесь, что у вас это получится. Например, выучить какой-либо иностранный язык либо научиться программированию, скажем, на бейсике или на си-три-плюс.
Вы знаете, рыцарь Филипп, для подавляющего большинства заурядных обывателей, наших полноправных сограждан от информационно-технологического общества и XXI века сего, элементарная компьютерная грамотность сродни дикому ведовству и ведьмачеству. Притом не в меньшей степени, нежели философско-религиозные ритуалы жрецов-орфиков для материалистически и скептически настроенных граждан-квиритов и бесправных рабов в Римской империи накануне нашей христианской эры…
Материалисты как никто другой склонны впадать в суеверия, объясняя мир ложными натуралистическими аналогиями, проистекающими из их приземленной повседневности.
Например, дикарю-материалисту проще простого дать объяснение, почему ветер дует. Да потому что деревья воздух раскачивают. Возьми, мол, ветку и помаши ей, враз убедишься, откуда ветер дует. А когда ветер большой? Значит, где-то есть грандиозное дерево. Ну, а если ураган или тайфун, то дерево, елки-палки, мировое.
Ту же мирскую систему натуральных суеверий материалисты вседневно применяют в силу аналогии бытия и к другим явлениям природы. Оттого у них землетрясения происходят по причине ворочающегося в земных недрах чудовища. Земля в свою очередность стоит на трех китах, а небесный свод держит на плечах титан Атлас.
Впрочем, последняя мифологема уже есть литературная аллегория, нисколько не скрывающая переносного иронического смысла, если из «Описания Эллады» Павсания следует, что Атлас дал подержать небосвод героическому Гераклу. Почему бы и нет, если у сына Зевса силенок хватило? Вполне естественно и материалистично. Понятно и масс-коммуникативно.
Однако объяснять самим себе нечто, полностью выходящее за безусловные жесткие рамки аналогии их ограниченного бытия материалистам чрезвычайно трудно.
К слову, принимать виртуальную реальность, где образы пластичны и подвержены изменениям в зависимости от команды, поданной пользователем компьютера, или же по воле создателей программного обеспечения. Очень многим вашим и моим знакомым материалистические предрассудки не дают в полной мере использовать возможности интуитивного графического интерфейса, не говоря уже о командной строке. Потому как аналоговая жизнь их с детства учила и продолжает научать, будто реальность нельзя изменять по прихоти человека.
О цифровой действительности, информационной среде они понятия не имеют. Для них это суть мистика и магия.
Заметьте, мой друг, как наши соотечественники вообразили мистическую дихотомию, каббалистически отделяя друг от друга понятия «виртуального» и «реального».
В реальности, как курьезно и предосудительно относятся к магии и чародейству люди, считающие себя научно здраво и трезво мыслящими, мы с вами хорошо знаем. Именно с априорным недоверием или же с полным отрицанием очевидного. С теми же приземленными сомнениями они относятся и к высоким компьютерным технологиям…
— А вам-то, Пал Семеныч, не трудно было овладеть компьютером?
— Намекаете на мой возраст, юноша? Так знайте. Я пользователь с 25-летним стажем.
Тогда как о чем-то подобном компьютерам, об искусственной технической реальности я начал задумываться после знакомства с дагерротипом, физико-химической фиксацией изображения и его оптическим проецированием на внешнюю плоскость где-то…
Позвольте бишь вспомнить… Ах, да в 1844 году в Париже…
Можно сказать, о компьютере, о простом дистанционном способе обмена эйдетическими отпечатками между посвященными я мечтал полтора века. Поверьте мне, срок долгий, успел подобающе себя подготовить и с огромной радостью принял и продолжаю воспринимать высокие информационные технологии.
Подобно вам, мой юный друг, аналоговым материалистическим суевериям и предрассудкам я абсолютно не подвержен. Сверхъестественно и сверхрационально. Яко на земли и на небеси…
Равным образом, я не склонен к практической абсолютизации чего-либо сверхрационального, против чего вас категорически предупреждаю. Поэтому советую в колесе видеть прежде всего возвратно-поступательное движение, но отнюдь не трансцендентное число «пи».
Средством передвижения о четырех колесах мы всегда можем воспользоваться с необычайной простотой. Между тем прибегать к сверхрациональной математике довольно сложно, результат и эффекты ее алгоритмизации проблематичны, если не сказать, стохастичны.
Между прочим, пресловутая пифагорейская магия чисел, выраженная в строфических аллитерациях и синдетонах Продиптиха, к моему величайшему сожалению, весьма способствовала тому, как Апокалипсис Филона Иудея и Евангелие Аполлония Тианского множеством достойных людей стали приняты в образе и подобии глубочайшего, величайшего кладезя сокровенного знания.
В русском прозаическом переводе мы не очень много сохранили от оригинального пифагорейства, коим глубоко увлекались оба автора. Но поверьте мне, это так…
Сакральной поэтической цифири в оригинале на всеобщем койне более чем хватает для внесения дополнений во многие теургические ритуалы Архонтов Харизмы. Чем потом воспользовались их преемники — первоначальные рыцари Благодати Господней спустя семь веков.
Иногда мне кажется, лучше бы наши предшественники попросту адаптировали «Эпигнозис» для более-менее общепринятого употребления в качестве доктринальной религиозной догматики…
Мысль, конечно, еретическая и антихристианская. И многие наши коллеги могли бы меня сурово осудить за нее. Тем не менее, Продиптих не оправдал возложенных на него великих надежд.
Двукнижие Филона и Аполлония, словно глубинное землетрясение, породило иные упования. Оно непроизвольно вызвало мощную религиозную волну, которая затем словно цунами обрушилась на античную цивилизацию и едва не утопила ее бесценное наследие в новом варварстве восточного материалистического мистицизма и западного природного скепсиса, контрпродуктивно приверженного к избыточной социальной упорядоченности и к излишнему политическому ригоризму.
Я не перестаю сожалеть, что у Продиптиха не нашлось хотя бы пары апостолов наподобие Варнавы Киприота и Савла Тарсянина. Так как отнюдь не из первых рук, не от первых лиц, не от личного «я», «мы», но от вторых лиц «ты» и «вы» осуществляется дивульгация и евангелизация инноваций.
Не существует словесного знания для всех вне бытия апостолов с пророческим даром и евангелистов со златыми устами, рыцарь Филипп. Причем подлинными евангелистами выявляются вовсе не те, кто первыми изложили благую весть изустно или на восковой табличке, на пергаменте, папирусе, на бумаге, — благослови, Боже, изобретателей бумагоделательных машин. Но масс-коммуникативную первооснову нового знания составляют поcледующие самоотверженные благовестники и проповедники, а также преданные воители, за него ратующие.
Не будь благовестителей и воителей за инновации, в Древнем Шумере никогда бы не появилось колесо. А мудрые жрецы бога Энки втайне восхищались бы совершенством диаметра окружности, радиусов, хорд и непознаваемостью божественного числа «пи».
Так, между прочим, обошлись с колесом южноамериканские примитивные и деградировавшие племена дикарей, недоразвитые этносы майя, тольтеков, ацтеков. Хотя на протяжении тысяч лет неолитической миграции из Азии в Америку через Берингов перешеек и далее на юг, несомненно, вновь и вновь появлялись первооткрыватели колеса, предлагавшие его людям в качестве удобного средства перемещения грузов.
В Новом Свете племенные вожди, шаманы, цари и жрецы не пожелали стать ни пророками колеса, ни его евангелистами.
Точно так же эти туземные варвары не возжелали продвинуться на уровень всадников-рыцарей, поскольку в их мифотворческом сознании верховая лошадь и человек на ней представлялись противоестественным чудовищем кентавром-китоврасом, возникшем-де из-за натурального и материального полового соития человека и животного.
Тем временем вьючный скот они не отвергали. Опять же, рыцарь Филипп, во времени и пространстве мы видим омерзительный материалистический предрассудок и аналоговое похотливое низменное мышление. Вот почему никто в христианском мире не удивляется тому, как сравнительно быстро, малой кровью благочестивые испанские рыцари-конкистадоры без остатка искоренили варварские государства инков и ацтеков купно с натуральными и греховными богомерзкими верованиями туземцев-язычников.
Во грехе и пороке язычники совершают жертвоприношения кровожадным естественным и эвгемерическим богам…, - прецептор Павел неожиданно прервал дискурс.
— Любопытно… Сильны же вот-таки черные терьеры! Вы только гляньте, мой друг, как тот кобелина тащит в кусты свою хозяйку…
Во время прогулки по вечернему парку, где кобели и суки разнообразных пород разной степени дрессированности и воспитанности выгуливали собственных хозяев, прецептор Павел ничего такого экстраординарного не поведал рыцарю Филиппу. Но монолог наставника неофит слушал с неослабевающим вниманием. Ему хотелось поспорить, возразить, хотя он себя сдерживал.
Содержательно этакое ребячество ни к чему, если прецептор Павел в личном контакте вовсю ментально упорядочивает его рыцарский дар инквизитора и экзорциста. Слова словами, а неизреченное общение, Филипп это чувствовал, таки имеет место быть.
То-то историософические рассуждения наставника кажутся давным-давно знакомыми. Но все ж приятно, дежавю, оскомины не набивают.
«Слава Богу, отцы наши не ели кислого иудейского винограда. В лучшем виде на «отлично» отработали методологию приобщения недозрелых неофитов к сокровенным знаниям и подготовке к практическому использованию Даров Святого Духа…»
— Пал Семеныч, можно нескромный вопрос?
— Извольте, рыцарь.
— Я вошел в первый круг посвящения?
— Да, конечно, начиная с этого чудесного воскресного вечера вашей седмицы неофита…
Посмотрите, мой друг, у той болонки и у ее блондинки, кажется, одновременно, обоюдно наступил эструс…
В понедельник утром наш герой, — эх молодость, молодость, — не мог не вспомнить ту юную кудрявую даму с такой же завитой собачкой. Они обе ему приснились.
В том юношеском сне Филипп Ирнеев романтично избавился от двух ухажеров той платиновой блондинки и имел с ней весьма мужественное знакомство. Оно было мимолетным как сон, совсем короткое, хотя интенсивное, ритмичное и успешное…
Неизвестно куда и как встроенный таймер поспешно сыграл Филиппу подъем, и он, так ему показалось, нисколько не сожалея о прерванном сновидении, приступил к утренним ритуалам. Нет-нет да и о блондинке с белой собачкой, похоже, посещающих один и тот же салон красоты, наш и ваш персонаж все же вспоминал подспудно или гормонально.
«Белоснежку Ванькину, что ли, персонально осчастливить и ублаготворить? Ладненько, посмотрим…»
Совершив благодарственную молитвенную и гимнастическую заутреню, рыцарь Филипп вновь было подступился к любопытным «Пролегоменам». Но тут же осмотрительно припомнил об оптическом («чтоб его, из рака ноги!») образе студенческой жизни и через силу с отвращением начал готовиться к сегодняшним зачетам.
«Науки юношей пытают не как-нибудь, в чего-нибудь… Пушкин или Державин, что ли, за тебя, олуха, в намек сессию сдавать будут, студиозус Ирнеев?..»
Как и намечалось, к полудню Филипп сбежал с занятий, чтобы потолковать, покалякать так-сяк с дядюшкой Генрихом в Доме масонов.
Иезуитская дверь была на месте. Один к одному. Соответственно, и место, где в прошлую пятницу лежал труп конченого колдуна-неудачника.
Конечно, обмелованную в полицейских традициях фигуру с тротуарной плитки давно смыло давешней майской грозой и крупным дождичком. Тем не менее, присмотревшись, инквизитор Филипп разглядел силуэт мертвеца, словно бы запорошенным подсолнечной шелухой.
«Ах вот оно что! Ненавижу колхозанские семки. Потому и ассоциативный ряд. Раз бытовое скотское колдовство, то обязательно его слышу как щелканье семечек и вижу следы-шелуху. Сугубо индивидуально. Постольку-поскольку мне положено Дарованиями Святого Духа…»
Столь же проницательно, почти по-инквизиторски, Филипп вскользь проанализировал кое-какие поступки и мотивы с детства и по-прежнему ему душевно разлюбезного и весьма симпатичного дяди Гены.
«Отнынь, Генрих Иосифович, ты у меня без оккультных тайн, но с классическим разоблачением фокусов, иллюзий и трюков. Здравствуйте, я ваш дядя…»
Его дядюшка был одним из тех таинственных постсоветских удачливых бизнесменов, постоянно и неустанно крейсирующих и рейдирующих между эсэнговскими столицами. Вольный разбойничий дух свободного предпринимательства веет, где хочет. Мертва буква людских соглашений, если ее этот дух не животворит. Довлеет в международной экономике подобной метафизики. Ей и мировой экономический кризис не указ.
Вестимо поэтому, вышеуказанные фритрейдеры-мистики с неизменным успехом, бесшумно и непыльно физически зарабатывают большие и очень большие деньги на интеграции и дружбе народов, в одночасье ставших суверенными и независимыми. У них всех доселе сохранившиеся ностальгические воспоминания об экономической географии былого СССР дорогого стоят.
Подобно многим из его скрытных коллег, Генрих Рейес тоже не предавал такую драгоценную деятельность гласности и не вдавался в укромные подробности торговли нефтью и нефтепродуктами, минеральными удобрениями, толлинговым сырьем и ему подобным. И так далее, как лично, так и через подставных лиц, занимался он и скупкой-продажей недвижимости в свободных экономических зонах и на закрытых территориях, пользующихся налоговыми льготами.
Внеплановые и внебюджетные чудеса и фокусы постсткомунистической Эсэнговии Филиппа Ирнеева нисколько не интересовали. Если только мельком и мимоходом, когда за семейным обеденным столом речь шла о политике, он придавал значение обмолвкам и ремаркам дядюшки Генриха Рейеса, порой любившего пустить пыль в глаза провинциальным родственникам московской осведомленностью.
— Живете вы здесь, мои возлюбленные родичи, как в лесу, молитесь колесу. А того знать не ведаете, что скоропостижно нерушимому российско-белоросскому союзу настанет каюк и придет полный… айн, цвай, драй… ахалай, махалай… И абздец-кабысдох, — жестом циркового фокусника дядюшка Генрих ножом и вилкой показал, как это обязано произойти.
В грядущие расклады, почему должны непременно поссориться постоянный батька-президент в Дожинске и его временный партнер-президент в Москве, дядюшка не углубился и позицию свою ничем не аргументировал. Зато с самодовольным видом много чего такого знающего и еще больше понимающего человека дядя Гена, снисходительно улыбаясь, слушал разглагольствования психоисторика Яши об интеграции, естественной геополитике и неопровержимых политических технологиях.
Яша Психун очень убедительно и горячо опровергал родственника жены, очевидно, не знакомого с последними открытиями белоросских психоисториков. Цирк продолжался. Фокусника сменил коверный клоун.
Состоялось это небольшое семейное представление в начале прошлого года, аккурат на второе Рождество Христово, отмечаемое во всем СНГ по юлианскому языческому календарю.
Нельзя не отметить, что православный Филипп не придавал ни идеологического, ни политического смысла извечной путанице календарей в христианском мире. «Скажите на милость, бином Ньютона, из рака ноги!»
Точная календарная дата первого пришествия Мессии, рождения Сына человеческого априори никому не может быть известна. Тем временем о конкретном дне Воскресения Христова можно лишь предполагать, поскольку полностью доверять иудейскому календарю, заимствованному у ассирийцев и греков, нисколько не стоит.
Следовательно, пасхалии, до сих пор исчисляемые по формуле Гаусса, грешат астрономическими неточностями образца XIX века, не слишком продвинутого в точном измерении атомного времени, полагал наш герой. Притом опираться в этих вычислениях на мистическое число «Великий Индиктион», как это делал набожный немецкий математик Карл Гаусс, вовсе лишено положительного рационального замысла, — тоже полагал Фил Ирнеев.
«Пожалуй, надо бы спросить у Пал Семеныча, или же самому поразмыслить, покопавшись в гиперссылках, как рыцари Благодати в ритуальных целях исчисляют относительные пространственно-временные координаты Пасхи и Рождества Христова.
А у Аполлония, помню, не забыл, имеется буквенно-числовое предсказание времени первого прихода Спасителя «рождена не сотворена…»
Пока же, согласно инквизиторскому прорицанию рыцаря Филиппа, дорогой дядюшка Генрих собирается ему сделать удивительный рождественский подарок и ввести его в права фамильного кастильского наследства к концу года. Почему бы и нет?
Невозмутимость и отстраненность племянника Генриха Иосифовича ничуть не обескуражили:
— …Вырос ты, Филька, повзрослел… В восторге не кукарекаешь, филином не ухаешь, как оно в детстве бывало.
Вот здесь на карточке памяти мой отчет по управлению твоим наследством от деда Хосе и его дяди Эрнана.
— Спасибо, Ген Осич. Ты мировой дядюшка. К отсутствию мелких денег мне не привыкать, вот бы приобрести привычку не тратить бездарно крупные суммы, из рака ноги.
Но ты меня, как бы то ни было, потряс и поразил.
— То-то я и говорю. Мой умник-племяш стал мудрецом. Ничем его не пронять, не удивить…
Дядя Гена все-таки пронял племянника. Хотя изумила Филиппа вовсе не причитающаяся ему банковская сумма в евро, а то насколько близко она совпала с оценочной стоимостью его благоприобретенной недвижимости.
Как раз намедни утром супруга босса произвела приблизительные подсчеты и связалась с близкородственными риэлторами, где их подтвердили. Идентично, по ее компетентному мнению, с продажей дорогостоящей квартиры проблем нет и быть не должно. Сделано будет легко и быстро. Много кому в Дожинске желательно легализовать таким естественным путем столь кругленькую сумму — стоимость шестикомнатной квартиры в элитном и престижном доме на набережной.
Кто это там утверждает, будто белоросские государственные лотереи есть узаконенное азартное жульничество и надувательство?..
Вы это… бросьте ваши разговорчики…
Расстались дядя с племянником без долгих разговоров. Оба спешили. Генрих Рейс метнулся по своим таинственным коммерческим делам в Доме масонов. Тогда как Филиппу очень захотелось, коль выпал такой случай, поближе взглянуть на роскошную дверь из мореного дуба «во имя вящей славы Господней».
«Никаких таких тебе специфически необъяснимых таинств. Просто-напросто еще один вход в асилум оказался в распоряжении рыцаря Филиппа, если ни прецептор Павел, ни арматор Вероника не могут отметить месторасположение двери с евангельской символикой. Тем вяще, она не видна непосвященным и мирянам».
Увы-увы, иезуитская дверь к неимоверному разочарованию Филиппа наотрез отказалась ему подчиняться. Он чувствовал: убежище-асилум готово его встретить, но дверь почему-то заперта. Вероятно, с помощью какого-то ему покамест неведомого теургического ритуала.
«Или, может, враждебное натуральное колдовство?»
Но ни на пороге двери, ни рядом с ней, ни в пределах прямой видимости магического зла рыцарь Филипп не наблюдал. В противном случае дверь вообще исчезла бы из данного пространства-времени и его апперцепции.
«Может, не по Сеньке шапка. Маловато быть в круге первом?»
Озадачившись и еще больше обеспокоившись, Филипп, — «аль дьябло под хвост зачет по физкультуре», — резво бросился к своему «зубилу». Надо было срочно убедиться: не отказано ли ему в доступе к убежищам-асилумам.
Он и мысли не допускал о таком вот афронте и эргоническом конфузе.
«Какие могут быть условия и варианты? Зачем Бога-то гневить попусту?.. В особенности, если прогностика и предзнание ничего тебе не говорят, рыцарь-неофит Фил Ирнеев…»
Филипп так поспешно сел в машину и отъехал от Дома масонов, что не заметил вчерашней юной особы, на сей раз без собачки и без ухажеров выпорхнувшей ему навстречу из мелкой «шкоды».
А она-то его приметила, еще вчера на собачьей площадке. И сегодня по-особенному проводила романтически разочарованным взглядом. Налицо глубоко чувственных мыслей она и не думала скрывать:
«Прыг в тачку, и нет его, а девушке горюй и кукуй в одиночестве. Думай теперь-ка о нем… Ах, где он, мой герой непрочитанного мною романа?..»
Как ни спешил Филипп, все же условный образ романтичной и симпатичной блондинки отпечатался у него то ли на сетчатке глаза, то ли в глубине души и сердечных чувств. Образумился он, лишь усевшись за столик на мягком диванчике желтой кожи в уютном зальчике «Убежища для разумных».
И эта вывеска над дверью «ASYLUM SAPIENTI», и узорчатый латунный фонарь, и бронзовый колокольчик, и красиво накрытый столик в зале, куда вел проход, открывшийся справа, — что ему вовсе не казалось, — они безусловно и беспрекословно ждали его появления.
Припарковался он рядом с колоннадой-проходом, не глядючи на нехорошие признаки, резко объявившиеся дорожные знаки, разметку… И бегом под арку, к обусловленному и дарованному ему асилуму, к долгожданной двери с медными полосками, никому, кроме него невидимой и незаметной в недавно оштукатуренной стене. Только там, здесь душа и сердце рыцаря Филиппа успокоились. Он и его асилум наконец встретились.
На столике красного дерева его дождались чашка кофе и рюмка «Курвуазье». Чтобы клиент не сомневался или же захотел повторить, бутылка с французским коньяком красуется на стойке. Рядышком лежат бело-зеленая пачка ментолового «Салема» и почему-то ядовито розовая китайская зажигалка, одноразовая и пластмассовая…
Филипп усмехнулся этакому ценовому-цветовому диссонансу. Но вторую рюмку коньяка себе не позволил. Как-никак за рулем, мало ли чего… Раскуривать и прохлаждаться тоже нечего.
«Дел по горло, на следующей неделе — сессия, из рака ноги, встречный бой на марше…»
На улице его повстречали все то же яркое солнце и та же жаркая погода. Однако ж обнаружились кое-какие неблагоприятности и неожиданности. Встреча с собственной вишневой «восьмеркой» не состоялась.
«Пута де ми вирхен!»
Пришлось спешно не сквернословить, а заняться поисками машины. Благо, надежно в ней укрытая навигационная спутниковая система и смартфон позволяют обнаружить злодейски угнанный автомобиль предельно быстро.
Злодеи угнали его «зубило» далеко, но не безнадежно. Официально и законно. Казенным эвакуатором на штраф-стоянку. Естественно, из-под запрещающего парковку знака, скоропостижно установленного неугомонными гаишниками.
«Когда только успели обозначиться, кабронес! Десять минут, одна чашка кофе, чуть коньяку, и на тебе!» — с понятным и естественным неудовольствием удивился Филипп, глянул на часы и сверхъестественно оторопел, высказавшись вслух:
— Дьос Омнипотенте!
Оказалось: вышел он из асилума ровно через четыре часа после того, как в него зашел! Как тут не вспомнить-то на родном испанском языке Бога Всемогущего?
«Понятненько, почему тачку свезли. Так же, как и то, что я всюду бездарно опоздал. Зачет и курсовик — аль дьябло под хвост. Туда же обед с венесуэльской бандой…», — сидя в такси, перечислял Филипп текущие мелкие неудачи.
«Супруге босса придется соврать про сердечные дела с кудрявой блондинкой. Она — дама с нежным сердцем, оценит и простит ловеласа.
Женщины любят и верят, когда их романтично вводят в приятные заблуждения. Обман женщин возвышает, мужчин унижает. Так им и надо. Уничижение паче гордыни…»
На занятия с Ваней прибыл Филипп вовремя, никак не унизившись непростительным опозданием. Данный факт мать ученика как истая бизнес-леди, она же деловая и законная супруга босса, не замедлила проверить, услыхать романтическую историю, не поверить ей, добросердечно простить увлекающегося юношу и вернуться к тем венесуэльцам, оставленным на попечение простецкого Гореваныча и манерной девицы-переводчицы.
По мнению фотомодельной, высокой и стройной супруги босса, пять коренастых венесуэльских бандитов, два субтильных коммерческих директора, кряжистый спецназовец и грудастая девица, днем и ночью готовая обслуживать клиентов, прекрасно дополняют друг друга. Домашний учитель в этой компании был бы, верно, лишним.
Да и сыну ее с этими обормотами-компаньерос делать нечего. Потому и обедал мальчик Ваня Рульников сегодня отдельно от гостей.
«Элегантный красавчик Филька Ирнеев удивительно дипломатичный мальчонка. Как это у него получается по отдельности черт знает что предвидеть и предчувствовать?
Заняться б ему в первую голову бизнесом, давно я ему говорила. Давно бы, лопух, первый лимон баксов себе на коньячок заработал…»
Арматор Вероника работала и руководила известной, многоуважаемой и солидной многопрофильной медицинской фирмой. Туда и устремился рыцарь Филипп без опоздания к намеченному часу к шести пополудни.
Первоначально и естественно Филипп из визитной карточки с одним лишь именем Вероника под развесистым логотипом «Трикон», извлек весьма поспешный вывод о бизнесе молоденькой феи в бирюзовом платьице. Он очень внимательно рассмотрел ее мультимедийную визитку на смартфоне. «Понятненько, кто она в этом самом «Триконе». Отвечает, воркует фея-дриада Ника по телефону или мило улыбается клиентам-пациентам из-за монитора».
Потом же прецептор Павел представил ему ее значительно официальнее с именем, отчеством и многое о чем говорящей деловой фамилией. Как ни был ошеломлен в тот инициирующий вечер Филипп, все же образ бизнес-леди, соответствующий действительности, довольно скоро сложился в его сознании. «Ага, рад с вами познакомиться, достопочтенная Вероника Афанасьевна Триконич. В миру, по всей видимости, хозяйка того самого лекарского достоименного «Трикон-В». Конкретная демонстрация максимально здорового образа оптической жизни в нашей местности. Скажем, неувядающая юность и девичья краса с 1913 года…»
На место Филипп прибыл вовремя, когда по окончании рабочего дня в главном поликлиническом офисе «Трикон-В», да и во многих ему подобных присутственных местах, совершаются обыденные конторские чудеса. Раз-два, и нет никого. Будто и не было только что наплыва суетливых лекарей в белом, медсестер, санитарок, пестрых клиентов-пациентов, больных и здоровых. Сейчас пустынно и безлюдно.
Здесь вам не городская бесплатная поликлиника-толкучка. Тут даже уборщицы и техперсонал появляются попозже. Когда знающие себе прейскурант, цену врачи и доктора закончат работать с вечерними ВИП-клиентами и очень важными пациентами, только тогда станет возможным готовить медицинские офисы к новому рабочему дню.
Мимо регистратуры, приемного покоя, охраны, двух хорошеньких медсестричек, заботящихся о добром толстом господине и его раздобревшей супружнице, Филипп промелькнул незамеченным. Взбежал по лестнице на шестой этаж и столь же невидимо и неслышно скользнул в кабинет исполнительного директора Триконич В. А. за спиной у скучливой и тоскливой дылды-секретарши, вставшей, чтобы закрыть дверь, почему-то отворившуюся. Ведь никто будто бы не входил в директорскую приемную?
— Скажу, явился ты, не запылился. Выглядишь чистеньким. Без малейших эманаций чего-либо сверхрационального. В секулярном облике умеешь себя прикрыть. Хвалю… — по-арматорски всмотрелась в гостя Вероника. — Добро пожаловать в мой скромный храм здоровья и долголетия, рыцарь Филипп.
Против его ожиданий, она встретила его не в белом вицмундирном халате, но в светло-зеленом хирургическом и техническом одеянии. Включая туфельки, колготки и шапочку.
— Выглядишь истой богиней-целительницей, Ника. Страждущий пациент приветствует тебя, о Гигиея, дочь Асклепия.
— Но-но, неофит, попрошу без оскорбительных намеков на мой божественный возраст. Мне вот-таки не две и не три тысячи лет, рыцарь.
Пошли, грубиян, займемся санитарно-гигиеническими мистериями.
Вслед за Никой Филипп прошел через ее приватные апартаменты с диванами, креслами и вошел в панорамное зеркало, закрепленное на противоположной стене.
— Неплохая голографическая проекция, не правда ли?
— А если кому-нибудь захочется потрогать свое изображение?
— Тем хуже для него — получит хороший болезненный электроразряд от незаземленной статики. Замок, кстати, ольфатический, пропускает только лиц с классифицированным запахом тела.
— Даже после бани?
— Феромоны не смоешь, Филька. Кожно-гуморальный экссудат. Учи латынь, неофит. Докторов понимать будешь. Оно полезно.
— Мне романских языков для того достаточно.
— Тоже годится. Шагай, полиглот, вон туда за ширму и раздевайся. Опосля по сторонам глазеть будешь.
В личной лаборатории арматора Вероники даже у рыцаря Филиппа удивленно полезли на лоб брови и разбежались глаза. Вряд ли кто-нибудь смог сразу, с ходу все распознать и разобраться в невиданном разнообразии и множестве оборудования, вне всяких сомнений предназначенного для продвинутых медико-биологических исследований. Мало, конечно, таких, но у любого мужчины с правом допуска и у некоторых женщин, кто впервые сюда попадал, наверняка, прежде всего приковывала взгляд великолепно исполненная статуя обнаженной богини посреди обширного лабораторного зала.
«Хорошая мысля приходит опосля». Раздеваясь к врачебному осмотру, Филипп сообразил, кого же ему напомнило это гладкое бело-розовое мраморное тело. Несомненно, саркастическая постмодернистская пародия на тяжеловесную бабищу Афродиту по мотивам Праксителя. Та же античная поза и такая же драпировка на бедрах, заплетенные в косы волосы короной на голове…
Но у этой современной богини любви тонкий стан, грациозные бедра, изящные руки, высокая грудь в два, нет, в четыре раза больше. Нисколько не похоже на две сиськи жирненького мальчика, имеющиеся в скудном наличии у древнегреческого оригинала. Ко всему прочему складки беломраморного драпри соблазнительно приоткрывают розовую интимную женственность, высоко поднятую в замечательной двойной округлости.
«Ту древнюю бабенцию, натурщицу Праксителя, нонче едва ли допустили б к предварительному отборочному этапу межрайонного конкурса сельской красоты. Но эта моделька, пожалуй, могла бы пробиться в финал «Мисс Вселенная». Если, конечно, материал во плоти не хуже исполнения…»
Секунду подумав, Филипп разделся до конца. Аккуратно сложенную на круглом табурете белую набедренную повязку-юбочку он решил проигнорировать.
— Что, не нашел ничего лучше, как порадовать бабулю Нику этой мужественностью? Что ж, буду любоваться мужской красой и гордостью.
Не зря мои медсестры-порнушницы в андрологии, бывает, вагиной щелкают. Видит око, и пилотке неймется, — несколько грубовато выразилась доктор Триконич и принялась с ног до головы лепить на Филиппа невесомые беспроводные датчики. Затем арматорским голосом приказала ему лечь на медицинскую кушетку лицом вниз.
— Сейчас я проверю твои параметры физической активности, неофит. Стимуляция мышечных групп пройдет в наведенном гипносне. Расслабляйся…
В течение получаса Филипп, лежа на кушетке, ходил, бегал, прыгал, ездил на велосипеде, боролся вольным стилем, боксировал… И вообще делал еще черт знает что, чем никогда ему не пришло бы в голову заниматься в жизни, а не в гипносимуляции. За исключением занятий сексом в немыслимых позах, какие ему пришлось испытать за это время.
Филипп вышел из сна и отметил, что помимо крови из пальцев и вены арматору Веронике понадобилась и его сперма в пластмассовый стаканчик.
— Ну и сновидения же у тебя, доктор Ника!!!
— Угу, кабы знала, спермоотсос поставила бы… Эякуляция у тя термоядерная, милок. Девки, небось, пищат от восторга, когда ты им в самую шейку матки заливаешь, до упора и до донышка…
— Можешь и этот мой параметр проверить.
— Э-кася тебя разволокло! Девушке юной непристойные предложения делать? Вот они какие, мужчины! Вместе со штанами с галантностью расстаются. А где же ухаживанье, розы-мимозы?
— Это мы мигом…
— Ой, Филька, давай-ка под душ. Пошутили и будя. Нам еще работать и работать, рыцарь-неофит. Времени мало, работы много.
Шагом марш вон туда, голозадый. Вторая дверь слева. И пижамка там висит, мужество свое не позабудь занавесить. А то совсем засмущал юную докторшу… длиной, диаметром…
Пока Вероника у себя на мониторе бегло прокручивала кучу данных в огромной разноцветной таблице — видимо, сведения о физическом состоянии Филиппа, он два, нет, три раза обошел вокруг статуи бело-розовой богини.
Глянул на совершенной формы грудь, линию бедра. И все это великолепие ему открылось при контрастном бестеневом лабораторном свете. Он не удержался, еще раз нескромно заглянув с боку под драпировку на интимную дамскую конституцию, и восхищенно поцокал языком.
— Любуешься? Ну-ну…
Лет сорок тому назад, неофит, эта моделька знай себе грациозно дефилировала на подиуме и славненько демонстрировала дамское белье, пляжные наряды. А для избранной публики — туфельки, сумочки, перчатки, зонтики, не драпируясь в тканые изыски от кутюр, — дала некоторые искусствоведческие пояснения Вероника, не отрываясь от монитора.
— Надеюсь, узнаёшь прообраз и прототип?
— Неужели!!? Мадре миа! Не верю глазам своим!
— Не говори, будто сиськами не вышла бикини-то демонстрировать. Я тогда носила размерчик чуток по-о-больше…
Филипп сопоставил данные, что-то у него в мозгах по-компьютерному щелкнуло, кликнуло, и он поверил. «Ага! Сиськи-то можно новые пришить… подрезать, вылепить, а бедра и талию никак. Либо они есть, либо нет, либо девать некуда. Ну дела…»
— Лет десять назад мне захотелось себя увековечить. Вспомнила бабка девичий век, повозилась в графическом редакторе, сваяла подходящие модельки, кинула их на трехмерный принтер.
Одну модельку мне отлили по первости в бронзе. Она у меня доныне в саду на даче стоит. Та в подражание Бенвенуто Челлини с моей нынешней грудью.
Вот эта же со старыми большими сиськами-ниппелями тоже отлита, но из мраморного порошка.
— Обалдеть!..
— Во-во, неофит, правильно. Гордись, какой же обалденный арматор над тобой трудится!
Двигай вон к тому столу, балдежный парень. В глаза твои бессовестные смотреть буду, охальник. Коль ты в мраморе всю мою интимную женственность до тонких фибров изучил, сеньор Кобелино.
Вслед за сеансом иридодиагностики настал черед исследования рефлексов и активности головного мозга. Потом арматор Вероника занялась сердцем, печенью и другими анатомическими потрохами подопечного. И прочая и прочая. На всю человеческую анатомию и физиологию.
Филипп бессловесно терпел и не кряхтел. Надо так надо. С докторами и начальством не спорят. Они нам от Бога приставлены. Прав Святой апостол Павел. Тем паче, если речь идет не о властях и князьях мира сего. О чем тут дискутировать?
Сказано: мазок из уретры — сымай штаны. Кал на анализ — поворачивайся задом. И не морщись, когда тебя доктор Ника глубоко и в простату обрезиненным пальцем тычет.
«Ой-ой-ой!»
— Годам к 30 у тебя непременно был бы трудноизлечимый простатит. К 40, возможно, полная импотенция типа патологии у нашего батьки-президента.
Отсель можешь не беспокоиться, я позабочусь, чтобы ты еще пару столетий как ныне активно кобелировал, мой дон Хуан-Фелипе Тенорио из Дожинска…
«Господи, помилуй и спаси! Слава в вышних Богу, а в докторах-андрологах — благоволение».
Ближе к полуночи арматор Вероника отпустила разумную душу рыцаря Филиппа на покаяние, а грешное тело — на ужин. Вдвоем они душевно перекусили и выпили по паре «Гиннеса». Перекурили это приятное дело парой сигарет «Мальборо» с душистым виргинским зельем и вновь за работу.
— Самое время немного позаботиться о твоих аксессуарах, рыцарь Филипп. Давай сюда сигнум.
Вероника вынула из левой мочки золотую сережку с аметистами и вместе с перстнем Филиппа поместила их в массивный металлический бокс на столе. Набрала несколько быстрых команд на клавиатуре, развернулась на кресле к подопечному:
— Сейчас твой рыцарский сигнум научится от моего артефакта распознавать новые органические и неорганические яды.
Помимо того, он у тебя отныне сможет глушить электронику в радиусе 20 метров и выводить из строя охранные устройства. А также с концами затирать данные на жестких дисках и сменных носителях флэш-памяти на расстоянии 10–15 сантиметров.
Процедура активации новых возможностей стандартная. Аналогично наведению локальной аудиовизуальной защиты. Ритуальное аккумулирование дивинативного потенциала в обычном катехизматическом порядке…
Ах, да, чуть не забыла. В старой прошивке твоего сигнума имеется допотопная система мысленного поиска. Такие камни еще архонты-харизматики применяли до Рождества Христова.
Я немного модернизировала это средневековое старье. Если ты когда-нибудь кого-нибудь хоть мельком увидел и вспомнишь его образ, глядя на активированный камень, то по топографической карте или в GPS-навигаторе сможешь обнаружить местонахождение искомого объекта в радиусе 50 метров.
Прочие возможности твоего сигнума стандартны. Включая динамис, направленный на сердце объекта поражения.
Судя по мощи твоего артефакта во время его инициации, вы сможете на расстоянии прямой видимости приостанавливать или необратимо прекращать сердечно-сосудистую деятельность выбранной цели.
— А динамис огня?
— Идентично. Только учти: твой камень провоцирует эндотермическую реакцию. Издавна таковые артефакты называют «луч ледяного огня».
На малой мощности весьма эффективно работает по незащищенным слизистым оболочкам. Хорошее средство устрашения — заморозить и разморозить оба глаза у врага. Боль адская, ощущения запредельные, но зрение почти не утрачивается. Со временем полностью восстанавливается.
Еще круче «ледяной огонь» действует на мужские и женские гениталии. Но тут необратимая фригидность или импотенция, считай, обеспечены…
Лады, средствами нападения и защиты мы займемся позднее. Сейчас давай-ка мне твой комп. Надеюсь, не забыл, что я просила захватить с собой железяку.
— О чем речь? Все мое железо ношу с собой. Сколько у тебя займет апгрейд? А то, понимаешь, мне без него как без рук. Привык за пару лет.
— Мог бы обзавестись, чем-нибудь поновее.
— Где деньги, девушка?
— Кто бы говорил? Тебя, что ли, Булавин не профинансировал? На него это не похоже.
Ой, что-то с памятью моей стало. Тебя ведь только три дня назад приобщили и транспонировали. А кажется, будто я тебя, Филька, лет сто знаю, оболтуса.
— Во! А еще говорят, девичья память, девичья память…
— Чистую правду люди говорят, потому что барышня Ника для тебя подарок приготовила. А вручить-то, растяпа малолетняя, забыла.
Так, и де тут он у меня завалялся?.. На, держи. Вещь знает хозяина своего…
Филипп получил точь-в-точь такой же смартфон, как у него, того же именитого производителя и той же модели с кое-какими добавлениями и пояснениями арматора:
— Подробный мануал насчет дополнительных возможностей его программной и аппаратной части найдешь на карточке памяти. Садись и читай. Вон с того ноутбука.
Я тем часом твоим трансформером займусь в первом приближении. А ты, будь любезен, на днях обзаведись-ка машинкой без наших орденских наворотов. Пригодится на каждый день. Скажем, в твой универ таскать…
— Универсально тебе благодарен, Ника, за новый-старый телефон. Не надо к другому интерфейсу привыкать. Я как-то не созрел обновить мобильник, если им только с зимы пользуюсь…
Первое, на что обратил внимание Филипп в предложенной ему для изучения длинной инструкции пользователя, так это на гомеостазис владения данным устройством мобильной связи.
Подобно его рыцарскому сигнуму, этот мобильник предопределенно нельзя навсегда потерять, его не могут украсть, отнять, реквизировать, экспроприировать, конфисковать, национализировать… Или еще как-нибудь лишить законного права владельца пользоваться своим имуществом. В любом случае он чуть ли не рациональным естественным образом путем стечения заурядных обстоятельств положительно вернется к неотъемлемому владельцу. Достаточно быстро, причем невредимым.
Равным подобием перстню-сигнуму, данный мобильный аппарат невозможно ни подарить, ни обменять. Вернее, можно, но очень ненадолго. Получив такой подарок, долго не живут. Согласно завещанию покойного, однажды подаренный троянский конь по предопределению возвращается к прежнему хозяину.
Такое вот у этого смартфона, не понять, то ли аппаратное, то ли программное обеспечение. «Наверное, все-таки прошивка».
А вон система вседиапазонного сканирования и прослушивания эфира, зашитая в новый аппарат, Филиппа вдохновила выяснить, сколько и какие мобильники функционируют ночью в здании «Трикона». Оказалось: девять телефонов у охранников внутри и снаружи, плюс два мобильника, предположительно, на третьем этаже.
Он немного покопался в опциях смартфона, подключился к видеокамерам внутреннего наблюдения и определил, в каком помещении третьего этажа молодая парочка на узком медицинском топчане занимается любовью.
Филипп и не подумал выдавать греховодников на расправу исполнительному директору Триконич В. А. Тем же образом он не стал ей докладывать, как внутри здания ее охранники, сгрудившись у мониторов слежения, задорно заключают пари. Кто из любовников прежде кончит: он или она?
У рыцаря Филиппа и арматора Вероники той ночью имелись дела поважнее, чем наводить административный порядок среди мирян. Пусть их, если без зловредительной магии и колдовства им в удовольствие — короткоживущим людям от века и мира сего.
Во вторник, всплошную проведенный им в мирской суетливой рутине, Филипп к шести пополудни точно прибыл в здание «Трикона». В обычном порядке.
Так оно и было до того в повседневном бытии. С позднего утра до раннего вечера. Долго ли, коротко. Сегодня без сверхрациональности, дарований и пустопорожних чрезвычайных ситуаций.
Пусть его весь день ужасно подмывало воспользоваться рыцарским сигнумом, чтобы с помощью ситуативного теургического ритуала и GPS-навигатора определить месторасположение той «симпатичной овцы-блондинки», рыцарь-неофит нисколько и ничуть себе такого блудодейства не разрешил. «Ни за что, из рака ноги!»
И очень хорошо сделал, потому что теперь вечером ему нелицеприятно досталось на орехи. За все вчерашнее выдала ему арматор Вероника:
— Ты козел!!! Сколько раз тебе было сказано, не прибегать всуе к дарованным тебе силам и знаниям?!
Я не владею даром прорицать прошлое, как прецептор Павел, но ясно вижу по твоей дефективной физиологии — ты вчера направо-налево растрачивал дивинации по мелочам. С утра до вечера, харизматик малахольный!
Вы только гляньте на его энцефалограмму, людцы добрые!..
Сколько раз тебе говорено и тобою читано о неминуемом воздаянии и ретрибутивности наших дарований?
Угу, по глазам твоим, баран, вижу, что много. Но недостаточно!
И не надо мне делать «око темной бури», неофит недоношенный! Не такое видала, не испугаюсь. Ишь, наведенным полтергейстом угрожает арматору в ее лаборатории.
Ты мне еще тут козликом поскачи, мальчишка!
Я — кавалерственная дама-зелот, неизвестного тебе круга посвящения, неофит. Враз тебя, козла в бараний рог, яйца на мошонку…
Вовсе не шутейно разозлившись, едва не превратившаяся в двухсотлетнюю мегеру Вероника на секунду прервала гневные тирады, несправедливые инвективы и бешеные филиппики. Не иначе задохнулась и захлебнулась в малопристойной ругани?
Пока она переводила ругательный и бранный дух, Филипп немедля бросился каяться, виниться и признаваться во всех мелких грехах и огрехах сущеглупого, не по-божески злоупотребления дарованием.
«Женщин обман возвышает, но честная правда их тоже красит нежным цветом».
— …Ягодки обязательно последуют за цветочками, рыцарь-неофит. Впредь не сметь на родственниках, свойственниках и на обычных мирянах дар инквизитора применять.
Вот за метание бисера ты и получил воздаяние с искуплением. Бога благодари, что большую часть твоей никому ненужной дурости асилум взял на себя. Потому, должно быть, он и свернул тебе в трубочку четыре часа в нелинейности…
Неприятности и невкусности случились вчера, а сегодня служащие мэрии машину Филиппа к обеду, к дому доставили с извинениями. Хотя штраф-взятку все же пришлось заплатить, как ни уважают его босса в этом городе. Недаром и не вотще.
В общем, больших бед в понедельник не приключилось, за исключением скомканного обеда. Зачеты, курсовики сдаются и засчитываются. Неделю до сессии дотянуть можно, а там и каникулы. «Прости-прощай, мой пед и бред!»
Все-таки вчера был тяжелый день с сегодняшним продолжением. Добрый доктор Ника ему глупость и самонадеянность простила, но, наверное, не до конца или не сразу:
— Сымай штаны, неофит. Охота мне, таперича, на твой мочевой пузырь изнутри взглянуть.
Давай сюда твоего дружка, юным дамам любезного. Не боись, зонд у меня тонюсенький, паутинка…
«Мадре миа!!! Это что ж такое деется!»
— Пациент, Филька, на вульгарной латыни означает «терпеливый»…
Кроме того, нынешним вечером рыцарю Филиппу пришлось вытерпеть, — деваться некуда как от желудочного зонда, — долгую лекцию-нотацию-рацею о пользе дивинативного воздержания и харизматической умеренности. Ему ее заранее приготовила арматор Вероника.
Вышло у нее похуже, чем у прецептора Павла, зато с арматорскими штучками-дрючками:
— …Где можно и где нельзя, лучше использовать техническое оснащение, Фил, старательно избегая неоправданного ситуацией применения теургических ритуалов. Ибо можно лишь предполагать, какой пакостью и каким дерьмом обернется стохастическая ретрибутивность.
Например, твой предшественник рыцарь-зелот Анатоль в силу ретрибутивности бездумно закрутил самоубийственную операцию с ослаблением собственных дарований. С непредсказуемым результатом. Ты его выжал до донышка, без остатка. Теперь никто не знает: восстановит ли его асилум или нет. Или в какой срок это произойдет. Может статься, нас с тобой к тому времени, вообще в живых на сем свете не будет.
С ретрибутивностью не шутят, рыцарь.
Никому не советую играть в азартные игры с Провидением. Ему все едино: выиграет оно или проиграет…
Да, конечно, преднамеренная теургия, в превосходство над стохастичной обрядовой магии, повышает наши шансы на успешное использование сверхрациональности почти до ста процентов. Зато расплата за это круто выскакивает за пределы вероятности.
Можно расплатиться чем угодно. Непредвиденно и сверхъестественно. Притом маленькие беды или гигантская катастрофа станут твоим личным горем. Или близких отоварит.
Твоя твоих отмщение, в твоих воздаяние, православный витязь Филипп. И в Духа Святаго, Господа Животворящего, Иже от Отца исходящего.
Вероника набожно осенила себя крестным знамением и переключилась на другую тему. Внушение и увещевание неофиту даны. Пускай только попробует ослушаться, обалдуй!
— …Подставляй руку, разгильдяй. Вот тебе новая партия энергококтейлей.
— Ты меня так наркоманом сделаешь.
— Не нравится внутривенно? Дык по-другому я быстренько те спроворю. Вон там у меня для внутримышечных инъекций. Но пеняй на себя. Потом тебе ни сесть, ни лечь…
— Нетушки, давай в руку.
— Мои препараты глотаешь по графику и расписанию?
— А как же!
— Смотри у меня, оболтус. Я те свои лучшие экстравитамины и энзимные комплексы скармливаю.
Давно было пора твой метаболизм оптимально замедлить. Слава Богу, успела вовремя. У тебя еще половое созревание продолжается, милок. Вот мы его и притормозим вмале.
— Через сто лет буду как ты выглядеть?
— Угу, если раньше от старости не помрешь, окруженный батальоном внуков и полками правнуков.
Филипп докторскую шутку оценил правильно. Он никогда раньше не чувствовал свой могучий организм столь активно-спокойным во всех положительных смыслах. Туалет приходится посещать значительно реже. И для сна хватает 2–3 часов.
Он нынче подобен сжатой пружине. Не растрачивает себя попусту. Хорошая, видать, эта штука арматорские экстравитамины и активные ферменты.
— Ты мне биостимуляторов обещала подкинуть, Ника.
— Перебьешься, неофит. Рано тебе. Столько тебе не съесть, ты у нас покедова маленький.
— Издеваешься? Нехорошо смеяться над приготовишкой, бабушка Ника.
— Да? Пошли в спортзал, Филька. Разомнемся чуток. А то что-то я сегодня засиделась в кабинетных работниках. Бой без правил. Только уж ты пожалей старенькую прабабушку, будь добр…
Спортзальчик в цокольном этаже «Трикона» оказался небольшим, но гулким. Хорошую здешнюю акустику Филипп враз оценил. Как только получил от супротивной прабабушки Ники правой ногой по левому уху.
Засандалила бабуля гулко. Он чуть не оглох и на другое ухо, но его удалось сберечь, уклонившись.
Дальше неофит Филипп работал всерьез, ставил жесткие блоки. В противном случае вторую сокрушительную атаку арматора Вероники он бы не выдержал.
В защите держался стойко, как-никак сказывалось его преимущество в росте и силе. Мог прибавить и в скорости, понемногу приноравливаясь к манере ведения боя с противником взвинчивающим темп боя без правил.
«Дает дрозда бабуля-доктор. Зря это я с ходу попробовал представить, как она смотрится без кимоно и намного ли отличается от той, что наверху. Пожалуй, в прошлом веке она выглядела малость сексапильнее и аппетитнее».
Критически оценив соперницу, Филипп перешел к наступательным действиям. Размяться так размяться. Ему сегодня тоже требуется легонько разрядиться.
«Эх-ха! Школы сэнсэя Тендо девочке Нике определенно не хватает. Держись, старушка. Провод-то высоковольтный…»
— Хорош, Филька, будет тебе, — признала поражение его соперница, — в отличку от тебя, я не корячилась полжизни в рукосуйстве и ногами махать не училась, чисто ветряк.
— А кто мне чуть левое ухо не отстрелил?
— Этому девочек-манекенщиц для подиума учат.
— Будто?
— Ей-ей, нет. Потом посмотришь в моем видеоархиве.
— Под зонтиком, с сумочкой или в перчатках?
— Найдем и таковские оцифрованные кадры. Если тебе интересно, сеньор Кобелино.
Пошли под душ, спинку мне потрешь. Заодно и полюбопытствуешь, что почем у девушки под кимоно. Вуайерист и геронтофил в одном флаконе…
…Бесстыжие твои глаза, Филька! Мог бы и не пялиться депилированной девушке прямо в промежность.
— А наверху в лаборатории можно?
— Конечно. Там искусство, а здесь голая эротика…
— Еще вчера, Ника, хотел тебя спросить, — Филипп учтиво отвел восхищенный взгляд от обнаженной натуры. — Кто тебе формы для заливки изваял? Мур? Роден?
— Невежда! Месье Огюста мы почти сто лет назад схоронили. Хотя ты почти угадал, я у старичка немного поучилась рукоблудию с глиной и гипсом.
Но это прошлый век и сплошной отстой. На основе графической модели я сварганила кое-какой софт для роботизированной штамповки и металлорезки. Правда, конечный продукт, то есть отливку, пришлось ручками доводить до ума несколько недель…
— Кстати, что там с моей планшеткой?
— Готова в общих чертах. Вначале перекусим. После ужина кое-что покажу.
— А я уже все видел! И сейчас смотрю…
— Бесстыдник! Чтоб ты знал, похотливый развратник, когда я была совсем маленькой, барышни под платьями носили длинные такие панталоны до лодыжек, с кружевами понизу.
Кавалеры только об этих кружевах думали. О том, что выше, ни-ни, и не мечтали.
— Не верю.
— Ей-ей! Пресвятая Богородица-матушка не даст соврать…
Достаточно с меня, Филька. Сейчас ты подставляй барышне спинищу. И нагнись, кавалер долговязый…
«Обалдеть! Неужели в полночь где-то в XXII веке меня вот так?.. Другая девочка-статуэтка, под душем? Снизу доверху? Не верю!!!»
Наверху в лаборатории Филипп вновь глянул на бело-розовую богиню, на сей раз оценив ее утонченным взглядом истинного знатока. Сейчас он пришел к новому искусствоведческому заключению: оригинальная материя этак, слегка, э, прикинем… превосходит такое виртуальное исполнение.
Однако с виртуальностью все ж таки безопаснее и приятнее иметь дело. Стоит себе, глаз радует. Воистину, ей никак не дано подвергнуть человека всяческим медицинским издевательствам или без предупреждения съездить ему правой пяткой по уху.
Либо покрикивать и понукать:
— Рыцарь-неофит, ну хватит тебе онанизмом маяться, делами займись. Вон бери свою отстойную планшетку и начинай знакомиться с нашим онлайновым хозяйством. Теперь у тебя есть приватный доступ к ресурсам конгрегации. Личный код, идент по сканеру.
Кое-какую железную мелочевку, юзер недоделанный, я в твоей машинке так-сяк поменяла. Усилила аппаратно защиту и проги безопасности. Само собой, веселой софтины, дров подкинула и ольфатический сканер.
Но для того, чтобы собрать кардинально новое тождество твоего трансформера понадобится кое-какое время.
Комплектуху, заточенную под твой форм-фактор, я уж присмотрела у наших оглоедов. Пущай попробуют не прислать мне ее в течение недели! Нормальное охлаждение я заказала в другом месте. Лошиную экранную матрицу тоже, кстати, надо бы заменить.
Извини, чувачок, покамест с двумя операционками на пару недель твой комп станет тугодумом. Ясен перец, я задействовала его незадокументированные возможности и разогнала по плешку твое железо. Но ресурсов ему — ни в хвост, ни в гриву — позарез не достает для нашего спецсофта и подсистемы шифрования…
Слушай сюда, юзер. С утреца, Филька, мне надобно отъехать на пару дней по делам фирмы. Без меня не безобразничать. Вернусь где-то в четверг к вечеру.
Вот еще что, — разбитная компьютерная девица Вероника неуловимо преобразилась, приняв тон и вид великосветской дамы, она же на изумление моложавая бизнес-леди, исполнительный директор «Трикона-В».
«Вот тебе истинный Кресте Господень!»
— В субботу прошу покорно ко мне на дачу отобедать, мой дорогой Фил Олегыч. Безусловно, в компании с нашим многоуважаемым Пал Семенычем. В котором часу уточню во время нашей вечерней, надеюсь, традиционной встречи в пятницу, мой драгоценный Филипп Олегович.
— Всенепременно, прелестнейшая Вероника Афанасьевна…
«Так-так… втроем-то мы развернемся по-компанейски, — с утра пораньше Филипп раздумывал о прошлом и будущем. «Опять же на троих, сообща и ту дверку иезуитскую сделаем».
Едва лишь Павел Семенович снял с него ограничения неофита, Филипп тут же отметил, как включился малоощутимый тонкий механизм взаимодействия дарований в прямом общении. Не то что на первом свидании, когда он был слишком опешен и ошарашен, чтобы понять и осознать ментальный контакт, связывающий его с соратниками и сотоварищами по оружию.
Но вот теперь, по-товарищески общаясь с Вероникой, он многое прояснил для себя, и в его самоосознании много чего встало на свои места. Пошли на пользу и устроенные ему вливания да втыки за безмозглое пренебрежение правилами безопасной дивинации.
«Господи, помилуй! Где ж тут безопасность, если, за что ни возьмись, тебя по кумполу этой самой дивной ретрибутивностью как шарахнет?
Слушайся старших, Фил Ирнеев, и вникай, проникай с Божьей помощью, чего тут зачем и что почем… вдвоем, втроем…»
— …Та проникновенная дверь в стене Дома масонов, рыцарь-неофит, требует обязательного тройственного воздействия. Ты — якорь, поскольку ее видишь, даешь триангуляцию на меня и на прецептора Павла, — рассказала ему вчера арматор Вероника. — Боюсь, дальше потребуется тетраевангелический ритуал образца XVII века, если судить по иконографии и девизу.
Ты — орел-очевидец в основании креста, я — корова безрогая, левая рука тьмы. Весьма нелестно, но ничего не поделаешь. Прецептор Павел — лев, правая рука света.
Остается поискать от первородного греха творения голову ветхого Адама и Евы. Она — окказиональный ключ.
При такой оказии средневековые рыцари Благодати поступали совсем незатейливо. Втроем конъюративно умерщвляли какую-нибудь сильную природную ведьму-знахарку. Из ее черепа делали ритуальную чашу, а в нее насыпали пепел сожженного с соблюдением требований аутодафе Святейшей инквизиции какого-нибудь мага-колдуна. Разбавляли святой водой скверну мужского пепла в порочном женском сосуде и, символически оскверняясь, причащались на троих с молитвою. Со святыми упокой!
Тут им и открывался, на казовый конец рожденный несотворенно транспортал, дающий проникновенный доступ к системе межпространственного перемещения и к дополнительным убежищам-асилумам.
Жаль, прецептор Павел и остальные клероты конгрегации нынь запрещают, — так они считают, — оную богомерзкую скверну и бесчеловечные непотребства. Я была бы не прочь по-иезуитски оскверниться во имя вящей славы Господней, если это нам открывает новые знания и обновленные силы. Благая конкретная цель, в контраст от благих абстрактных намерений, оправдывает любые средства.
— Согласен! Кто не с Господом нашим, тот против Него. Неверующий да не спасется!
— Вот-вот, неофит, ты меня четко понимаешь, дай лапу, друг, и пей свое пиво, — по-немецки стукнув двойным ударом бутылками с «Хайнекеном», вчера за ужином Вероника и Филипп закрепили дружеский союз.
Немного погодя рыцарь Филипп, не без удовольствия закурив легкую сигаретку «Кэмел», поинтересовался:
— Если та иезуитская дверь — портал, то где и как мы, Ника, ключ-то отыщем?
— Прецептор Павел знает лучше, но мне мыслится, ты сам должен отыскать среди твоих знакомых человека-ключ…
Думаю, порочного мужчину-девственника…
— М-да… Девственника, говоришь? Это вряд ли… Да и кто их разберет, из рака ноги, сексологически?
— Я, конечно. Поверь, милок, кое-чему научилась, достаточно долго общаясь с вашим братом. Я ваше темное эпигностическое начало насквозь вижу. Едины во множестве. Без томографа и пальпации предстательной железы…
— Во! А порочная дева сгодится? Окказионально? Есть у меня на примете одна такая…
— Может, пойдет и девственница… Что-то такое упоминалось у одного брата ноогностика в позапрошлом веке. Могу выяснить…
— Надеюсь, башку ее дурную сворачивать не надо? Девочка она симпатичная, хоть и лесбиянка, во всех содомских грехах, спереди и сзади…
— Нет, ее розовая плоть нам практически не понадобиться, только грешный дух. Кстати, сгодится и гомосексуальный мужчина, если он ни разу в жизни не входил в женщину…
— Нет проблем. Чисто голубых у нас нонче много. Все девственники, можно сказать…
И что с ними надо делать? Под пресс, а потом вместо ключа под дверь подсовывать?
— Зачем же? Ставим нашего порочного ключника или твою лесбушку-ключницу перед транспорталом и тремя динамис-лучами с истинным знанием инициируем ключ-объект. Освобождаем и оп-ля! ликвидируем его натуральную магию, принося в жертву не плоть, а дух.
— Без телесного членовредительства? Необратимой импотенции и прогрессирующей фригидности?
— Безусловно. Разве только наш объект слегка удивится, куда же девалась дубовая дверь с черепом, которую он на пару секунд увидит. Решит, померещилось.
— Так-то оно лучше. А то: чаша, черепушка, пепел… Правильно порешили клероты. Старая дикость, она скверна и мерзость суть.
— Зато дикие старинные ритуалы надежны как грабли, неофит. Веками отработаны. А из новомодной техногностической гуманности иной раз черт те знает что выходит.
Опять же ретрибутивность тебе промеж ног мешалкой как п… воздаст…
Арматор Вероника выразилась чуть точнее, без эвфемизмов. Впрочем, рыцарь Филипп привык к ее манере непринужденно общаться в хорошей компании и уже мысленно не вздрагивал, когда молоденькая фея, она же богиня любви, вдруг загибала нечто невообразимое в девичьих устах.
А вот прецептор Павел избегает сквернословия. Да и на просторечие его наставник переходит исключительно в дидактических целях. Для доступности, образности и вящего усвоения учебного материала.
Слушая прецептора, Филипп нередко ловил себя на мысли: хорошо бы и ему самому дать зарок когда-нибудь избавиться от скверных и бранных словечек, чертыханий и молодежного жаргона. Но взять вот такое несказанное обязательство и неописуемое обетование он пока полагал совершенно невозможным.
Быть может, лет через пятьдесят или двести пятьдесят в возрасте Пал Семеныча? До тех пор приобщаться к изысканной культуре речи ему следует постепенно, исподволь, без революционных скачков и социальных переворотов.
«Не то враз можно постареть, лишиться молодости, ежели начать студентом шарить под интеллигента.
Верняк, в сержантской младости наш Булавин сын Семенов заворачивал будь здоров на обе корки. В армии без командного матерного языка нипочем не обойтись. Грех, конечно, но его и замолить недолго. Прости, Господи…»
В очередной раз послав к черту, а также гораздо дальше и глубже подготовку к итоговому семинару по основам культуры речи и художественного воспитания учащихся, Филипп перешел в режим закрытой связи в сети конгрегации.
«Почему бы от глупой теории не перейти к умной практике?»
— Пал Семеныч, прошу простить, если побеспокоил, решил, понимаете, скорость коннекта проверить, а то Ника зудит, мол у меня комп — отстой, слету кодирует-декодирует презадумчиво, — Филипп передразнил скороговорку арматора.
— Рад вас видеть и слышать, мой друг. По-моему, Вероника Афанасьевна немного преувеличивает.
Однако ж, давайте проверим и поболтаем полчасика. Вам ведь надо вскоре отправляться на занятия в институт. Простите, в университет.
— Какая разница, Пал Семеныч? Пед и бред.
— Почему же, мой друг? Вашу недоношенную педологию-педагогику, недоразвитую национал-идеологию по вредоносности не стоит сравнивать с мощным идеологическим оболваниванием студентов в советские времена. Тогда добрая половина академических часов в вузах гуманитарного профиля приходилась на разные лжеименные марксизмы-ленинизмы.
Помню… А Бог с ними!
Как у вас коннект, Фил Олегыч? — озабоченно вопросил прецептор Павел. Вспоминать недавнее темное прошлое, очевидно, ему не очень-то хотелось светлым майским утром.
— Нормальный реал-тайм, Пал Семеныч. Я помню времена, когда я сидел на далапе. Вот где был дозвон, отстой и морока! А тут красота, лепота, машинка летает, спасибо Нике. Малость видео плывет, когда вы по комнате ходите…
— Погодите, мой друг. Есть не только материально-технологические возможности слегка подправить сей нюанс. Как теперь?
— Пал Семеныч! Вот здорово! Картинка, словно на высоком разрешении. Вы что, нуль-связь с оптоволокном совместили?
— О нет, коллега. Тут несколько иные принципы задействованы, не столь научно-фантастические. Чуть-чуть моего ясновидения, гораздо больше вашего воображения, остальное — толика предустановленного ментального контакта.
Как видите, весьма прозаично. Никакой вам поэзии сверхвысоких информационных технологий.
Вы верите, что мы друг друга хорошо видим и прекрасно понимаем. Я в это верю. А наша вера двигает апперцепцией и совсем немного придает ускорение аппаратной и программной частей нашей с вами логистики.
Другой коленкор, если бы мы не доверяли компьютерным технологиям или боялись их. Тогда бы у нас был не коннект, а слезы горькие.
И общались бы мы между собой с таким же трудом, материалистически преодолевая интеллектуальные предубеждения и социальные разграничения, подобно гражданам Великого Рима, не имевшим общей истиной веры накануне прихода Спасителя…
Как сейчас, мой друг? Коннект в норме?
— Еще как!!! Круче, чем виртуальный симулятор!
— По-другому и быть не может, рыцарь Филипп. Мы едины в нашей вере и в ожидании великих и богатых милостей от Вседержителя. Сие не так уж невозможно, я бы сказал, учитывая наши довольно существенные дарования духовные.
Скажите, мой друг, вы ознакомились с Евангелием Бога пресуществленного по Аполлонию Тианскому?
— Более-менее. Но я подумал, Пал Семеныч, лучше мне сначала почитать выдержки из анналов Медиоланской эраны апатиков, поддерживавших и прикрывавших Аполлония.
— Вы правильно решили, Филипп Олегыч. Я полностью разделяю современные выводы, сделанные на основе наблюдений миланских эранистриев-миротворцев и проницательных ноогностиков. Далеко не развращенность нравов погубила Великий Рим, но величайшее безверие, чудовищный природный атеизм всех римских сословий и натуралистические суеверия рабов в сфере тогдашнего общественного производства и обслуживания.
В любом человеческом сообществе материальное зло всегда перевешивает добро, а жизнь уступает смерти, если люди не облегчают себе тяжкую ношу существования верой и надеждой на спасение от тягот земного тварного бытия. Тот, кто не помышляет о вечной жизни будущего века, — независимо от того, как он ее представляет, — не может полноценно жить и в чаяниях века, ему предписанному телесным рождением.
Неверующим несть спасения от коромысла-ярма, взваленного на них дьявольской, бездушной и равнодушной природой. Миллионы и миллиарды лет, от начала существования до его конца она, непрерывно рождая, бесперебойно истребляет носителей жизни и разума в универсальном мироздании.
В данном вселенском контексте нельзя не согласиться с Апокалипсисом Творения от Филона Александрийского, инде людям заповедано: Природа есть Дьявол. Он внутри любого хомо сапиенс, с каждым он сосуществует, вокруг него располагается, побок с ним обитает.
Хочу вам напомнить, рыцарь Филипп, один отрывок из Продиптиха, точнее, заключительные пассажи русского перевода Апокалипсиса Творения. Между прочим, в греческом оригинале оные строфы суть основа целого ряда могучих теургических действ Рыцарей Благодати Господней.
Прецептор Павел поднялся с кресла. Властно выпрямился и воздел руку в повелительном жесте. В краткий миг Филиппу показалось, будто наставник облачен в струящуюся багряную мантию, а лицо его скрывается в глубокой тени капюшона. Яростной двойной молнией сверкнули глаза рыцаря-зелота…
«Тебя же Ника весьма невежливо предупреждала, болван. Держи дар инквизитора под контролем, олух царя небесного. На своих не применять…»
Прецептор Павел сам все понял. На то он и наставник. Он насмешливо подмигнул рыцарю-неофиту, вернулся к креслу перед веб-камерой, откинулся в свободной позе и с чувством начал декламировать:
— Диавол Тьмы и Света имжа Люциферус Темный обрекоши рукотворенных им в сем Аду человеков в краткий живот земной юдоли их, в муках неразумия душевного и горестях плоти их прежде всех век влачить ярмо иже коромысло, в коем правда не равновеся кривды, за добро платя злом, за любовию последуя ненавистя, за жизнью грядя смертию, за плотию истая душою…
Обла, велика милость Истинно Сущего, яко спосылает малым светам от Света истинна Спасителя единородного Бога-сына своего. Спасе в утешении нашем грядущий Сын человеческий. Облегчахом и равновехом тяжкую ношу ярма человеков.
Яко восстанет Единородный и Единосущный поводырем и пастырем добрым нерассудных стад людских в слепоте безумных. Примет Он на плечи Своя беремя Тьмы плоти тварной и Света душевного.
Чаю будущего века да свершится Разделение Коромысла Диавольска видимым же всем и невидимым…
«…С третьим курсом, знать, разделался. Четыре тусклых экзамена по-всякому не в счет, ежели два последних — ублюдочное тестирование…
Эх-ха! В восемь-девять баллов! И там каникулы…Как отделюся и отрешуся от мирского блудословия!
Ох мне во тьме невежества и на свету, где глаз режут контрасты между истинной мудростью и слабоумным суемудрием. Вот бы сим, этим застопорить воздаяние! Так нет, огребаешь дополнительно…
Ага! Попался… От кого я слышу ропот? В коромысло его дьявольское…»
Филипп Ирнеев очень редко впадал в сатанинское искушение, кое-кого регулярно заставляющее возмущаться, роптать на Бога или пенять на судьбу, многими принимаемую неблагодарно и богоборчески. Глупое, поверьте, это занятие. Не им отмщение, да кому-то очень даже может нехорошо воздастся.
Вот почему, как только к нашему герою, мои благочестивые читатели, подступали возмутительные, не сообразные вере мыслишки, он сразу же читал себе мораль, то есть попросту «Отче наш». И, знаете, это ему превосходно доселе помогает избавляться от небезопасного, порой дорого обходящегося пустонародного богохульства.
Дорога есть дорога. По пути на дачу к Веронике Триконич лучше-таки художественным матом обкладывать качество дорожного полотна, о чем и не думает побеспокоиться лукавое социальное государство. Зачем Бога-то гневить попусту?
«Не то как воздаст, и ты вмиг с откоса в кювет колеса сверху, не понять, где голова и руки, из рака ноги… Покойся почем зря с миром, вверх тормашками…»
Впрочем, и в миру, инде правят бал Сатана и золотой телец капитализма, иногда живется не без приятности и ожидаемых удовольствий, — плюрализма ради признавал Филипп. Просторную двухкомнатную квартирку послевоенной постройки в доме рядышком с гаражом босса он присмотрел. Как раз его, Фила Ирнеева, она дожидалась, пустовала, простаивала бездарно.
За три месяца вперед заплатил, с подобающим ремонтом туда-сюда распорядился…
«Хорошо-то как — большие бабки заиметь! И тратить их с толком, дабы не копить бессоли бездуховных сокровищ земных…»
Оно так и ожидалось ясновидчески, чтобы просьбу и благое пожелание деловой супруги босса Рульникова, в соль земли риэлтеры исполнили без промедления. Словно бы их адским огнем припекало. Причитающуюся хорошему клиенту и человеку оговоренную сумму за переуступку права на ценную и ликвидную шестикомнатную недвижимость выплатили сполна без жульнических затяжных торгов и штукарских проволочек.
«Правильно пишут на американских долларах: мы верим в Бога. Потому-то мне в той же штатовской валюте благословенно выдали наликом, а остальное безналом на кредитную карточку, эмитированную не слишком близко и не очень далеко от Республики Белороссь — к Дьяволу ее брось! Тогда и бабки целее…
Слава тут Богу, иностранным банкам и спасибо дядюшке-благодетелю, Генриху нашему Иосифовичу, подсказавшему сей вариант безопасного хранения и распоряжения деньгами».
Дабы не быть неблагодарным за ему преподанные денежные милости, Филипп успел облагодетельствовать друзей-компьютерщиков Андрюшу с Матюшей жирным заказом на сборку и супер-пупер комплектацию для него нового компа в планшетном форм-факторе:
— Чисто в конкретности, старички, с именем-монограммкой по моему поручению, штука баксов авансом. С бабульками и потом не обижу…
Можно было бы поискать чего-нибудь брендового по столичным компьютерным лавкам, фирмам… Но зачем, когда свой дружеский автосорсинг под рукой имеется?
«Со сроками на апостола Андрея и евангелиста Матвея можно не нажимать благосклонно, коль скоро таскать на каждый день субноут средней паршивости куплен по дороге из педа на обед.
Не дай Бог его Ника увидит! Возьмет да и обложит с чувством по матушке и по батюшке за отстойное и тормознутое аналоговое мышление…»
— …Чувствительно рада вас видеть, мой ненаглядный Фил Олегыч. И вас, наш бесценный свет-батюшка Пал Семеныч, милости прошу к нашим незатейливым ларам и пенатам.
Не хотите ли, милостивые господа, освежиться с дороги? Омовение в теплом бассейне к вашим услугам. Сию минуту я к вам присоединюсь. Позвольте мне только в поварню заглянуть и отправить в город лишнюю прислугу.
— О нет, моя драгоценная Вероника Афанасьевна. Я, знаете ли, предпочту не утеснять вас, молодежь, моей старомодностью. Простите уж меня великодушно, сделайте милость…
Я помню, конечно, как в юном возрасте в общей бане с крестьянскими девушками омовения принимал. Во время оно сие не считалось зазорным дворовым бабам и мужикам совместно, с веничком в парной…
Моя матушка-покойница Елизавета, помяни ее, Господи, в царствии Твоем, только с мужиками в первый пар ходила, барыня наша. А барин, батюшка мой Семен свет Захарыч, после уж с девками гигиену тела блюл. В простоте и патриархальности нравов.
Не подумайте, грешных мыслей и в помине не у кого не водилось, коли так с русской старины повелось…
Но, увы, дамы и господа, крайне пуританский XIX век на меня повлиял не лучшим образом. Нагое тело стало своего рода культурологическим табу для вашего покорного слуги в зрелом возрасте. Аз есмь таков, Павел сын Семенов Булавин.
Вот с тех пор я исповедую строгое древнеримское разделение мужчин и женщин в термах и на водах термальных. Сие ведомо не токмо мне, что в добродетельных патрицианских фамилиях ажник перед рабами, особливо противоположного полу, и в заводе не бывало когда-нибудь и как-нибудь обнажаться.
Разные времена, разные нравы, коллеги… Мне в обычай девятнадцатый век достался. Вам, молодые люди, — двадцатый и двадцать первый. Вы уж не обессудьте старика добросердечно за непрошеную лекцию и сенильное брюзжание.
— Как можно, Пал Семеныч!.. Это молодым должно стыдиться за предосудительные плотские привычки и греховную развращенность от мира и века сего, — постарался со всей ему доступной учтивостью возразить наставнику Филипп.
К загородной вилле арматора Вероники рыцарь Филипп и прецептор Павел подъехали едва ли не одновременно. «Рейнджровер» наставника истинно восхитил Филиппа, особенно бортовая высокотехнологичная начинка. «Вот это да, не ожидал!»
Но трехэтажная дача владелицы «Трикона-В» прискорбно обманула его в ожиданиях. Предвкушал увидеть нечто возвышенное, в античном духе с колоннами. А тут, на-кася, типовая краснокирпичная новорусская лжеготика, железные крепостные врата и зеленоватый железобетонный забор-запретка.
Хотя место для парковки гостей предусмотрено во дворе, а не снаружи на обочине. «Премного благодарим-с!»
Внутри, действительно, оказались запретная зона, маскирующая плотной живой изгородью охранный периметр с неприглядным забором, и резные деревянные воротца. У железных ворот две молчаливые немецкие овчарки с настороженными мордами. Останавливаться в запретке и выходить из машины куда как нежелательно.
«Ага! Слева и справа только высоченные кусты с трехдюймовыми колючками. Видно, соседние участки, на флангах и в тылу, тоже в собственности «Трикона». А парк-то у нашей Ник Фанасивны в английском стиле! В нем и дом-донжон угловатый не так уж по-уродски смотрится.
Почему бы ей особняк плющом изысканно не обвить, как вона те подсобные службы в кустах?..»
Бассейн Филипп отыскал не сразу. Двенадцатиметровый водоем тоже прятался в густом колючем кустарнике за высокими деревьями. Там-то Филипп и остолбенел, окаменел, оцепенел, неподвижным истуканом ошарашено застыл в присутствии живого сверкающего тела бронзовой Афродиты.
Со всем тем пресловутая божественная сила искусства не так уж велика и запредельна, чтобы надолго шокировать и сразить наповал рыцаря Филиппа. Оправившись от первого чудодейственного впечатления, он обошел статую со всех сторон, поцокал языком и вслух выразил свои эстетические впечатления:
— Э-э, сказали мы себе, гостям здесь положено пребывать исключительно в самом что ни на есть натуральном, нисколько не срамном виде… «Иначе выходит как-то неучтиво и зазорно, коль радушная хозяйка полностью обнажена.
Ну дает шороху Ника!..»
Если в лаборатории еще надо было углядеть портретное сходство с лицом и фигурой Вероники, то здесь ни у кого не могло возникнуть и тени сомнения. Именно она, богиня, позировала Бенвенуто Челлини, когда он создавал сей шедевр, до мельчайших телесных деталей воспроизводящий ее бесподобный обожаемый образ.
Только ей, языческой богине любви Афродите, принадлежат этот слегка курносый носик, эти так же дерзко вздернутые полные груди, между бедер бронзовый пушок, ничего не скрывающий, чуть изогнутая в колене изящная ножка, кончиками пальчиков в шаге вам навстречу, и руки, чуть-чуть приподнятые, словно готовясь заключить вас в страстные объятия и обещая подарить неземное наслаждение.
Посматривая на шедевр, Филипп лениво плескался на спине, на животе в мелком месте, когда к нему игривой нимфой-наядой плюхнулась Ника… И хвать за шею! Оседлала голышом, как нереида дельфина, и приказала возить ее туда и обратно:
— Шесть раз, неофит, от бортика до бортика… Из конца в конец!..
Ногами шибче работай, разгильдяй. Тебе полезно лишние калории сжечь и ягодичные мышцы не мешало бы в плавании укрепить.
— Удобно ли вам сидеть, мадмуазель Ника?
— Ишь, о чем размечтался, растленный типус! Я — барышня скромная. Из серебряного века, чтоб ты знал. Меня только в дамском седле учили на лошади скакать… Тереться о тебя п… не собираюсь, конь водяной.
— Могла бы и помягче сказать, барышня из серебряного века.
— Перебьешься. Не про твою честь мой клитор и прочая гинекология, Филька. Темп давай, лодырь!
Вконец загоняв своего водяного конька, Вероника привольно раскинулась отдохнуть в шезлонге.
«Божественное зрелище!»
В восхищении, глядя на нее, Филиппа вдруг страстно потянуло прикоснуться, погладить, потрогать… ее бронзовую копию. Но ввиду неприкасаемого оригинала это было бы неприличным жестом. Посему он не нашел ничего лучшего, как спросить:
— Ника, а почему бы тебе не стать скульптором в миру? У тебя ж истинный талант…
— А я им и была одно время. Не по мне это, Филька. К тому же артистическая и богемная жизнь не очень-то способствует аноптическому образу жизни — мелкопакостной природной магии в окружении до черта, вся издергалась в коромысло диавольско. Ушла в тряпочный и модельный бизнес, там спокойнее.
Потом поднялась до уровня орденского арматора, но в деловом мире осталась. В нем я никто и звать меня никак, то бишь Ника Триконич — женщина без возраста, но с умом.
В бизнесе умных баб навалом, встречаются и вроде меня, бывшие модельки типа молодой женушки твоего крутого олигарха синьора-мафиозо Рульникова. Сам знаешь, хоть он ее изваял, поднял, она его круче.
— Эт-то точно. Произведение искусства. Operam superabat materia…
— Ого! Наш неофит за латынь и за ум взялся. Классику Овидия уже перелицовывает. Только поясни: где материя выше исполнения, у меня или у твоего олигарха? Кого из нас ты имеешь в виду, искусствовед?
— Вас, конечно, наша божественная Вероника Афанасьевна, и ваш дивный образ в этой бронзе.
— Вы низкий льстец, сударь. Но ты прав, Филька, яко младенец, истину глаголющий.
Чтоб ты знал! Я, когда ее обрабатывала, шлифовала, полировала тут ей всякую сись-пись, чуть в самое себя не влюбилась. Пускай ни к лесбиянству, ни к нарциссизму с фетишизмом сроду не привержена и не подвержена. Не так меня воспитали, сударь мой.
Не то что ваше испорченное поколение. Моя секулярная горничная-лесбушка и садовник-фетишист на пару этому дивному образу, понимай, мне самой всякий Божий день буфера, п…ду и все остальное до зеркального бронзового блеска пид…т, х…т, извращенцы…
Вероника назвала вещи своими несколько грубоватыми именами, и глагольчики ей на язычок уж очень жаргонно подвернулись. Но Филиппа это ничуть не покоробило. Богине оно простительно и позволительно. Будь она в сверкающей недвижимой бронзе или во плоти с подрагивающими напряженными сосками…
«Ох соблазн… Как это она давеча сказала: видит око… да х… битому неймется…»
— Вон в том шкафчике, Филька, выберешь халат подлиннее. Пошли к обеду переодеваться.
— Когда б я так пробежался?
— Тогда я те погремушки-мудяшки оборву. У меня по парку и в доме голые нудисты не шастают, милок.
— Понял. Верю. Одеваюсь…
За обедом трем очень важным персонам никто не мешал доверительно общаться. К тому времени прислуга из субалтернов, кроме классифицированного охранника-кинолога, укатила на выходные в город.
— …Мой дом — моя крепость. Сейчас лишь на вас доступ настроен, мои почтеннейшие гости. Почти как в убежище…
— А в асилуме можно гостей принимать?
— Никак нет, рыцарь Филипп. Он ваш и только ваш.
Правда, иногда встречаются асилумы на двоих-троих, но это лишь в тех редких случаях, когда рыцари сравнительно продолжительное время работают в одной команде миссионеров. Или же в ритуале приобщены к особому командному тандему.
— Скажите, мой друг, — поддержал разговор за обедом и продолжил наставлять неофита прецептор Павел, — сколько раз на этой седмице вы заходили в убежище, Филипп Олегыч?
— Один раз, Пал Семеныч.
— Настоятельно рекомендую бывать там почаще. Хоть на несколько минут. Ему, должно быть, без вас скучно и грустно…
— Да и ретрибутивность тебе не повредило бы впрок снять. Или боишься опять в нелинейность угодить? — риторически добавила Вероника Афанасьевна.
Напрасно. Такие фокусы с пространством-временем не то что раз на раз не приходятся, они, как правило, довольно редки. У большинства харизматиков один-два случая на тысячу посещений, по анналам гильдии арматоров.
— А как это впрок снять ретрибутивность?
— Это если твое сверхразумное убежище удостоит тебя, дорогой наш Фил Алегыч, полномасштабным видением. А пропо, ничего у тебя такого визионерского, исторического на этой неделе, случаем, не было?
— Было бы, рассказал, как договаривались. Или вы мне не доверяете?
— Прошу покорно простить меня, рыцарь-неофит Филипп. Мой вопрос риторичен, неприличен, а мои арматорские замашки мало отвечают требованиям хороших манер. Извините, пожалуйста.
— Боже мой, Вероника Афанасьевна! Я нисколько на вас не в обиде. Но давайте вернемся к видениям в асилуме.
— Тут все элементарно, а бывает абсолютно непостижимо, рыцарь Филипп. Приходишь, удобно устраиваешься на ложе, для тебя заботливо приготовленном, и через три-четыре секунды ты в ясном уме и трезвой памяти вспоминаешь, чего и как с тобой произошло Бог знает где и когда.
Порой время и место удается определить, но чаще всего нет.
У меня, например, час от часу случаются видения о фантастическом будущем, где я ни бельмеса не понимаю в их технологиях. Очень редко мне удавалось вытащить из видения в асилуме что-либо полезное и применимое в нашем пространстве-времени.
— Согласно одной из гипотез, коллега, предполагается, убежища с нами пытаются общаться с помощью видений, своего рода форма контакта, — дополнил арматора наставник Филиппа.
— А то, что мой асилум предугадывает мои мысли, разве не контакт, Пал Семеныч?
— Увы, мой друг, к вашим действительным мыслям данный феномен не имеет никакого отношения. Это обычнейшая эмпатия, наподобие той, какую мы время от времени наблюдаем у наших домашних питомцев: собак, кошек, волнистых попугайчиков…
Скажем, вам захотелось закурить, и у асилума, оп-па, для вас готов красивейший кисет с крепчайшим табаком, который вы едва ли сможете курить. Да и курительной трубки или кальяна вовсе может не оказаться поблизости.
— То-то я к «Салему» давеча получил препоскуднейшую розовую зажигалку, китайскую или еще хуже…
— Ты, надеюсь, догадался захватить ее с собой?
— Нет. Зачем мне зажигалка типа «сто раз щелкнул — один раз прикурил»?
— Очень зря. Впредь имей в виду — диссонирующий объект может оказаться довольно ценным теургическим артефактом…
— Я тогда промашку дал, спешка-чехарда, будь она неладна, и с диванчиком, кожаный такой был, желтенький, мог во весь рост на нем вытянуться… Чего ж вы мне раньше-то о видениях в асилуме не сказали?
— Вот еще! А кто тебе файл об убежищах, как сейчас помню, во вторник на мобильник скинул? Похерил инструкции арматора, разгильдяй?
— Виноват, Ник Фанасивна, простите засранца.
— Чего уж там… Откушайте лучше, Фил Алегыч, вот этого салатика с мидиями. Рецепт парижский, некогда одна хорошая девчушка из школы ваяния научила. А вы, Пал Семеныч?
— Благодарю вас, позвольте изначально с сим лобстером-лангустом управиться.
Эх, мне бы такой аппетит как у нашего юного друга! Сызнова бы плотскую радость жизни прочувствовал…
Припоминаю, как-то раз, при государе императоре Павле Петровиче сие было, едали мы преогромного осетра, а приготовили нам его с князем Малинским следующим манером…
После кофе, сигар, ликеров и краткой прогулки в парке Вероника Афанасьевна сюрпризом предложила гостям отвести душу в тире. Спустились они туда по неглубокой лестнице через боковую дверь в одной из служб — наверное, гараж — и оказались перед бронированным порталом.
Немедленно сплошной стальной занавес пополз вверх при одном только виде хозяйки сего обзаведения, не столь часто встречающегося на землях белоросских состоятельных людей. Или же, наоборот, подземных стрельбищ в наших местностях довольно, но отнюдь не любому встречному-поперечному мирянину они доступны.
В местном государственном гимне утверждается: они, белороссы — мирные люди. Так им и надо, если они ведать не ведают, чем спусковой крючок отличается от курка или собачки, а огнестрельный ствол путают с печным дулом-поддувалом.
Филипп канал ствола от дульного среза чисто теоретически различал, но общаться и обращаться с «глоком», «багирой» или «гюрзой» практически не умел. Чего уж тут упоминать прочие, намного более экзотические образцы стрелкового вооружения на стеллажах у задней стены полностью автоматизированного тира?
Выбрал он слегка знакомый ему пистолет Макарова и горько пожалел о своем неумении и военном бескультурье. С двумя снаряженными магазинами в мишень на 25 метрах он, конечно, три раза попал — в руку, ногу и в туловище. Но сравниться с прецептором Павлом, раз за разом точнехонько поражавшим в десяточки-девяточки свою мишень из древнего револьвера «смит-и-вессон», Филипп и помыслить себе не мог. «Поразительно!!!»
Совсем уж бедного рыцаря Филиппа опозорила, поразила и добила арматор Вероника с короткоствольным «баярдом». Презрительно ухмыляясь, держала она его так, словно у нее в руках игрушечный пластмассовый пистолетик. Но в сердце ростовой фигуры хрупкая девочка Ника засаживала утяжеленные девятимиллиметровые пули точнее и кучнее, чем прецептор Павел.
— Не огорчайтесь, мой друг, у вас еще будет возможность ликвидировать сей досадный пробел в вашем начальном военном образовании, — мягко утешил Филиппа его наставник после того, как светодиодное табло высветило результаты стрельбы.
— Лейтенант Триконич! Ежели я не ошибаюсь, у вас за плечами участие в трех или четырех военных кампаниях?
— Простите, вы немного ошиблись, полковник Булав, сэр. Две большие войны эпизодически и три локальных конфликта, сэр.
— Ах, да. Филиппины, Вьетнам и Эритрея.
— Да, полковник Булав, сэр. Джапы, вьетконговцы и черномазые мусульманские ублюдки, сэр.
«Мадре миа! Куда я попал? Они оба вояки покруче Гореваныча».
— Не боись, неофит. Вскорости научу я тебя огнестрельные дырья в доспехах сверлить. И кое-чему другому, например, саперному делу. Или как презерватив на сапог натягивать, салага…
— В нашей профессии и не такое подчас бывает необходимо, вольноопределяющийся Ирнеев…
На долю секунды Филипп представил Веронику вовсе не в полупрозрачном сиреневом брючном костюмчике и в босоножках на шпильке, а в лейтенантском мундире, скажем, армии США. «Белый китель, юбка, попка, ножки… Блеск!»
Прецептора Павла с погонами полковника ему не было нужды воображать. Военной прусской выправкой Павлу Семеновичу, ясное дело, блистать ни к чему. Все же волевое командное начало в нем всегда чувствуется. Даже если не прибегать к духовным дарованиям инквизитора.
— В миру я — полковник в отставке внутренних войск, рыцарь Филипп. Вертухай, из матушки России, как на духу, пенсионер союзного значения. Однако ж на войне между американским Югом и Севером такожде в полковничьем чине хаживал…
Пойдемте-ка, друзья, распишем партию в преферансик. Повоюем за ломберным столиком. Как намечено…
В военном деле планы, карты, женщины и бутылка старого портвейна насущно, замечательно необходимы, мой дорогой Филипп Олегыч. Не правда ли, Вероника свет Афанасьевна?
— Истинная правда, Пал Семеныч, когда б воевать в сочинку, по десять евроцентов за вист. Э-э-э… до 30 в пуле. Как оно тебе, Фил Алегыч, не слабо?
— Годиться…
Угождая достопочтенным гостям, Вероника Афанасьевна оставила их на ужин. Спальни на втором гостевом этаже тоже для них приготовлены. Как ни порывался Филипп вернуться в город, гостеприимная хозяйка все же его не отпустила.
На сон грядущий прецептор Павел и рыцарь Филипп вдвоем степенно прохаживались по парку. Оба молча курили после вечернего сражения за бильярдом, где наш герой так же не смог взять реванш за оплошные колкие поражения и мелкие зудящие огорчения субботнего дня.
«О девочке Нике в натуре и думать не моги, стрелять не умею, в преф надрали будто серого козлика. Ни рожек, ни ножек. К утру не отыгрался бы…
В бильярд с Булавиным мне тягаться нечего, когда он уж триста лет играет во все игры вподряд и стреляет из того, что под руку подвернется. Верняк, у него и кочерга стрельнет в цель и веник…
Или же… Мадре миа! Ну, я и олух царя небесного!..»
— Пал Семеныч! Я, неофит недоношенный, правильно понял? Вы с Никой постоянно берете на себя мое искупление за непроизвольное и необоснованное использование харизмы?
— Только часть вашей ретрибутивности, рыцарь Филипп. Лишь частично нам это удается. В частном игровом общении, например…
Полезнее, батенька мой, проигрывать по мелочам, нежели разом крупно пострадать, лишившись за карточным столом всего состояния и имения…
— И в город вы меня специально не пустили, чтобы я с дуру, пылу и жару не полез в асилум? Именно в непредсказуемость и в разброс вероятностей?
— Мне представляется, ваши предзнание и прогностика работают с каждым днем все успешнее. Вы также прибавили в ясновидческом понимании того, что с вами происходит.
Со своей стороны, я думаю, завтра вы посетите свой асилум и, вероятно, сможете обрести видение, компенсирующее ретрибутивность. Тогда ваш самоконтроль поднимется на более высокую ступень.
— От излишней гордыни и бесконтрольного самомнения тоже бы не помешало попросить убежище помочь мне избавиться, не так ли?
— Абсолютно верно, рыцарь Филипп. Но, боюсь, асилум тут вам не поможет.
Личное смирение и незлобивая кротость — наши основные духовные добродетели. Поэтому не стоит чрезмерно уж презирать черносошных мирян, не владеющих благодатными рыцарскими дарованиями. Склонимся же пред нищими и кроткими духом!
Благородное уничижение вяще подлой гордыни, друг мой. На земле и в небесах…
При наших знаниях и силах смирение и кротость суть легко доступный способ и оптимальное средство избежать непредвиденных осложнений. В мире сем и вне его.
Мы — не полубоги, не ангелы и не демоны, рыцарь Филипп. Мы суть соработники Божии и носители Благодати Господней, а потому пребываем в тяжком ответе за ее благодетельное использование и применение.
Благодать — наш крест и ярмо, и она же — наша награда, полученная авансом. И никто, кроме Всевышнего, не вправе нас осудить за то, какие мы есть. Вернее, нас нет для мира сего. Мы в нем и в то же время вне мирского бытия…
Иногда наше служение замаскировано под марку тайного сообщества доминиканских инквизиторов или спецподразделений воинов-монахов различного церковного подчинения. Тень на плетень тако же наводят неформальные любительские общества по борьбе с магией и колдовством.
Им честь и слава мирские достаются…
— А спецслужбы всякие государственные, какие занимаются паранормальными и аномальными явлениями, разве не догадываются о нашем существовании?
— Кто слишком много знает, тот с нами конфиденциально сотрудничает.
— Добровольно-принудительно?
— По-разному. Но в девяноста девяти вариантах из ста мы предпочитаем прибегнуть к аноптическому образу действий. Почитай всегда выходит качественнее и дешевле обустроить втемную те или иные события, нежели опрометчиво полагаться на криводушную и греховную натуру людскую.
— Во имя вящей славы Господней?
— Ах, вы о том достопримечательном казусе, связанном с внезапным обретением ваших дарований? Попробовать открыть новый транспортал, разумеется, можно. Однако и однако вам самому, рыцарь Филипп, должно решать, стоит ли прибегать к тетраевангелическому ритуалу. Воздастся только лишь вам одному. И никому другому.
— Но выиграем-то мы все?
— Пожалуй.
— А объект-ключ?
— Вероятно, ваша, хм, знакомая навсегда лишиться свойственного ей натурального магического потенциала. Станет более заурядной личностью. Без заскоков своих головокружительных…
Не исключаю: ее, так называемая сексуальная ориентация также перевернется на сто восемьдесят градусов в добродетельную сторону, к традиционным ценностям и радостям семейной жизни.
— Даже так? Тогда я эту Маньку Казимирскую завтра же приволоку к той евангельской дверке. Суперклеем к ней присобачу, не шелохнется у меня…
— Не торопитесь, мой друг, не торопитесь. Ритуал требует подготовки и осмысления. Я, пожалуй, проконсультируюсь кое с кем.
Ваш случай уникален. В тетраевангелическом ритуале ранее ни один неофит не становился якорем, только рыцари-зелоты или адепты.
Увы и ах, ни мне, ни арматору Веронике не дано видеть и ощущать сей латентный транспортал. Признаюсь, я пробовал, но моих теургических возможностей не хватило даже на то, чтобы локализовать его в топологической сверхрациональности. Покамест он существует лишь в вашем персональном предвосхищении-пролепсисе, рыцарь Филипп. Появление его в данном пространстве-времени станет вашей заслугой и дарованной вам рыцарской привилегией разрешать в дальнейшем кому-либо к нему доступ или нет.
— Как передача права пользования каким-нибудь артефактом у рыцарей-адептов?
— В точности по той же парадигме. Подобно старинному перстню, доставшемуся вам от вашего досточтимого тезоименитого предка по материнской линии.
— В видении я работал его оружием.
— Вы заблуждаетесь, рыцарь-неофит. Ваш высокочтимый пращур, случайно став владельцем перстня, какого-либо прямого отношения к ордену не имел…
Наши ретрибутивные видения многозначны, мой друг. Но событийный ряд, в них происходящий, не означает ровным счетом ничего.
Сие выше нашего разумения. Толковать себе на пользу видения — занятие предосудительное и небезопасное, мой друг, коль скоро его не потребует от вас откровение Господне. Но тогда и толкование станет излишним. Понеже купно с истинным откровением Господь нам явит и дарует убежденность, уверенную утвержденность в нашей правоте, силе и знании…
Как раз уверенности Филиппу сейчас недостает:
«Вот оно как с Манькой-ключницей нашей!»
Коли на нем вся ответственность за этот самый тетраевангелический ритуал, вправе ли он самонадеянно распорядиться будущим «беспутной подружки, той, что с детства»?
«Какая она ни есть Манька-лесбуха, в церковь-то ходит, в Бога верит, о зложелательной магии понятия не имеет. Хотя данный факт требует проверки и подтверждения…»
— Пал Семеныч! Не взыщите. Вопрос не в тему. Скажем, сколь скоро мы лишаем человека природной магии… Может ли это неблагоприятно отразиться на его личной судьбе?
— Никоим образом, рыцарь-неофит. Магия, как природная аномалия, лишь в массированных эволюционных процессах изредка предстает благоприятным фактором. К примеру, в статистическом развертывании антропологических вероятностей… Однако речь не о том.
Очевидно, мой друг, вы вспомнили об измышлениях отступников-интерзиционистов, использовавших отряды магов и колдунов в своекорыстных политических целях. В «Пролегоменах» об этом упомянуто лишь вскользь, без прямых ссылок. Думаю, вам полезно будет кое-что об этом узнать.
Оные апостаты ничтоже сумняся провозгласили, как бишь избавление какого-либо мирянина от присущей ему природной магии ведет к судьбоносному искажению неких жизненных линий, лишает его животворных сил, здоровья и благополучия. Посему, дескать, бороться с людской магией и колдовством бесчеловечно и безнравственно.
Этого им показалось мало, и зловредительные апостаты евгенически попытались вывести новую породу людей-магов. К счастью для всего человечества, их удалось вовремя остановить.
Нового, условно скажем, хомо магикус тогдашним богомерзким интерзиционистам едва ли бы удалось создать. Но наплодить множество уродцев и монстров, лишенных какой-либо гуманности, им было вполне по силам.
Причем, хочу подчеркнуть, тех евгенических и моральных уродов они цинично именовали сверхновыми людьми и обеспечивали дееспособными, но извращенными эпигностическими ритуалами.
К VI веку от Рождества Христова с апостатами, вызвавшими смертоносную бурю негодования и гнева убежденных интерзиционистов, тем паче правоверных квиетистов, отвергавших вмешательство в секулярные дела, удалось полностью покончить. По крайней мере в обыденной естественной реальности.
Само собою, были приложены колоссальные усилия, дабы элиминировать всех, без сухого остатка и осадка, сотворенных ими прислужников-фамильяров, обладавших усиленными магическими способностями…
От мира сего и от времени своего живут и действуют эргоники-интерзиционисты, рыцарь Филипп. В мирской греховной сиюминутности они начинают и кончают дни свои. Непрошеное вмешательство в мирские дела от них также потребовало, чтобы они почти во всем уподобились своим подопечным мирянам. С тем же людским бесплодным самомнением и профанацией хорошо ведомых им сакральных истин и таинств интерзиционисты бездарно привносили в мир эзотерическую премудрость.
Псевдоапофеоз, святотатственное обожествление многих ничтожных людишек — кесарей и августов Великого Рима, такожде жуткое претворение величайшего кумира из государственного обустройства есть дело рук тех интерзиционистов. В силу того большая часть дворцовых ужасов и вселенских несчастий древнеримского принципата и домината полностью лежат на их совести.
Высокомерно полагая себя безраздельными хозяевами и экуменическими руководителями рода людского, эти лжеименные поводыри-ведущие сами не заметили того, как стали походить на ведомых ими мирян. Подобно тому, как неумелые собаковладельцы неосознанно подчиняются привычкам, инстинктивно-поведенческой жизнедеятельности своих питомцев, интерзиционисты незаметно для самих себя восприняли и усвоили преходящие человеческие мировоззрения от времен своих.
Точно так же исподтишка, украдкой, яко тать в нощи, в среду Архонтов Харизмы, сознательно претворявших богомерзкое вмешательство в секулярное людское жизнетворчество, проникли и в комфорте обвыклись в ней натуралистические человеческие предрассудки, материалистические суеверия, атеизм, безверие, безбожный эвгемеризм…
Всякому ложному натуральному верованию свойственно творить себе богов и кумиров по антропоцентрическому, гуманистическому образу и подобию. Обыкновенно, сотворение человекообразных богов вполне извинительно для отсталых от жизни дикарей-дегенератов в палеолите, мнимо верующим простолюдинам, доселе живущим теми же доисторическими понятиями и представлениями, прошлым и нынешним безграмотным варварам, кому априори недоступны императивы апофатической теологии. Но едва ли абсолютизация антропоморфизма и эвгемерического гуманизма простительны философски и теологически образованным, разумным цивилизованным существам благородного божественного происхождения, какими небезосновательно полагали себя Архонты Харизмы.
В силу постигшей их кары Господней интерзиционисты-харизматики сами стали верить по-человечески невежественно и поскудоумно, будто языческие боги, — в реальности атрибутивные религиозные символы и мифотворческие аллегории, — изъявлялись-де в незапамятной древности не более как материальными формализованными субъектами в тварной биологической плоти великих царей и правителей, героев, непостижимо обожествленных за их несомненные и чисто людские заслуги.
Доктрина эвгемеризма, рыцарь Филипп, есть непосредственное людское секулярное изобретение, как, скажем, квазирелигиозный фундаментализм, где буква писаний умертвляет их дух, или же антропоцентрические лжеучения коммунизма и нацизма XIX–XX веков от Рождества Христова.
Начало достойному осуждения богомерзкому распространению гуманизирующего эвгемеризма в античном мире положил Эвгемер из Мессены в 3 веке до нашей христианской эры. Пресмыкаясь у трона македонских царей, он состряпал так называемую «Священную грамоту».
Вот что он в ней сочинил. Якобы на некоем благодатном острове Пангея некогда царствовала героическая династия Ураноса, Хроноса, Зевеса. Они, мол, наделили подданных всеми достижениями эллинистической цивилизации, до коих сами по себе додумались недюжинным царским умом. После же царь Зевес самолично объехал-де с благими цивилизационными вестями о землепашестве и ремеслах всю Ойкумену. За что ему, человеку-герою, и воздали божественные почести и до сей поры продолжают превозносить под разными политеистическими именами в земных и небесных языцех.
Древлеримский поэт Энний переложил в начале второго века до нашей христианской эры оный опус Эвгемера на классическую латынь, чему безбожники-римляне весьма обрадовались.
Ура, братва! Выходит, не боги горшки обжигают, а цари — от древности по сю пору. За то и царские особы богами-демиургами становятся, не меньшими, нежели Юпитер-Зевсус Капитолийский. Ну а те, которые стоят у царского трона в готовности его перенять, обретают богоравный героический статус. У хитромудрых греков вон так оно было…
Сия греческая басня в атеистическом летописном изложении истории Рима, предпринятом Эннием, пришлась весьма по вкусу циничному и прагматичному императору Октавиану Августу. Он-то и заставил верноподданных царедворцев произвести себя в боги и впервые установил культ божественной личности древнеримского принцепса. Он же — верховный жрец-понтифик самого себя, при жизни обожествленного. Тем самым император Август приравнял официальные языческие верования к политическому обряду, каковой следовало исполнять под страхом смертной казни и бесчеловечных пыток.
Не дай вам боги, мои верноподданные, хоть как-нибудь уронить и умалить величие римского народа и сената, усомнившись в божественном происхождении императорской власти цезаря!
Согласитесь, мой друг, отсюда, то есть от времен двенадцати цезарей берет начало множество политических суеверий рода людского. Не так ли?
— Отчего же мне возражать, Пал Семеныч? Именно по эвгемерическим основаниям политически ангажированные церковники принялись устраивать храмовые помазания на царство и псевдотаинства коронации князей и властей от мира сего.
Бога они забыли, как и то, что им заповедано в новозаветном предании: Богу надлежит отдавать богово, а кесарю — кесарево.
— Тому же мирскому происхождению, рыцарь Филипп, мы обязаны богохульным проникновением в каноническую обрядность католицизма и православия так называемой «молитвы верных» во здравие властей предержащих.
— Тогда как же заповедь апостола Павла?
— Ежели вы имеете в виду его Послание к римлянам, то в оригинале на всеобщем койне она сформулирована довольно недвусмысленно. Позвольте припомнить дословно…
Прецептор Павел вновь раскурил потухшую сигару, пыхнул ароматным дымком и с наслаждением продекламировал сначала по-гречески, а потом и по-русски:
— «Всякая душа, да будет покорна в вышних властям. Ибо властители, повинующиеся в вышних, яко от Бога установлены.
Власть, аще предпослана нам Богом, от Божия попущения проистекает. И прежде веков идет от старшего к младшему».
Согласно другому греческому списку, друг мой, апостол просто указал: «Всякая власть попущением Божиим; несть власти, аще не от Бога».
— А в ангажированных переводах на современные языки мы получили лукавое мудрствование по дьявольскому наущению?
— Не совсем так, мой друг. Скорее, мы здесь видим греховную гордыню человеческую, побудившую недобросовестных переводчиков и переписчиков самовольно и произвольно трактовать апостольские послания. Запамятовали сии интерпретаторы увещание Святого апостола Павла: «Думайте о себе скромно, по мере веры, каковую каждому Бог уделил».
Может, им веры не достало, или же по слабодушию людскому они поддались масс-коммуникативному воздействию и стереотипическому социальному давлению своих времен и пространств.
Не всякому дано, рыцарь Филипп, жить в человеческом обществе отшельником и быть внутренне свободным от ограничений, накладываемых на него общественными стереотипами, дурными обычаями и случайными традициями.
Опричь того, независимость и суверенность духа абсолютно не под силу тем, кто высокомерно и чванливо не опирается на веру в Бога. Либо в гуманизирующей ереси ставит Всевышнего после или рядом с ничтожеством человеческим. Богу — всегда богово, людям же достается зачастую токмо людское…
Очень по-человечески рыцарь Филипп не смог отметить тот момент, когда наведенный прецептором Павлом ментальный контакт и упорядочивание самоконтроля неофита сменились непринужденным повествованием наставника о своих военных приключениях в тайном качестве соглядатая и прознатчика во время итальянской кампании Бонапарта. Причем действовал он в роли двойного агента.
Рассказ прецептора Павла захватил рыцаря Филиппа не меньше, чем в детстве шпионские истории деда Хосе. Тем более у Пал Семеныча не надо ничего выпытывать…
— …Вот так, мой друг, я имел счастье познакомиться с маленьким корсиканским генералом. Выдающегося военного и политического ума был мсье Бонапартий. И более никоими людскими дарованиями не владел. В систематичности умственного и пытливого постижения текущей реальности ему тоже нельзя отказать. Однако прозревать будущее ему, как видите, не было дано…
— Пал Семеныч! А вы ретрибутивности не опасаетесь? Когда вы вот так со мной, обо всем и ни о чем, но с развитием и упорядочиванием моих раздерганных и непричесанных дарований?
— В дидактических целях, друг мой, не в грех и не в обиду пострадать маленько. Но по великой милости Господней, ниспосланной нам прежде всех век, преподанные нам дарования наставников-прецепторов не требуют от нас чрезмерных искупительных жертв.
Ежели наши скромные усилия, конечно, идут не во вред, но во благо ученикам и последователям нашим…
Ранним воскресным утром арматор Вероника последовательно учила рыцаря Филиппа обращаться должным образом с огнестрельным вооружением. Пусть по старой доброй традиции подавляющее большинство рыцарей и кавалерственных дам Благодати Господней пользуются холодной теургической сталью, все же немалый ряд из них исключительно предпочитает ритуальное применение ручного стрелкового оружия.
О некоторых огневых вариантах умиротворения и упразднения вредоносной произвольной волшбы и волховства Филипп не преминул почитать перед сном в предисловии к стрелковому рыцарскому наставлению. Сегодня же Вероника наглядно показала ему, как ставить на объекте четырьмя мгновенными выстрелами крест Святого Андрея.
— …Смотри, неофит! Перекрестно поражаем мягкие ткани левого предплечья и правого бедра. Затем справа налево бедро и предплечье цели.
Ба-ба-ба-бах, и рисуем крест на ее магических манипуляциях, перечеркивая начатый колдовской обряд.
Можно и кости раздробить, но так херить объект негуманно. Лучше обойтись малым воздействием. Как правило, минимализм и экономность теургической коэрцетивности влекут за собой минимальную ретрибутивность.
Я понятно тебе объясняю, Филька?
— Отчего ж нет? В словари и буквари книжным неофитам сам Господь повелел заглядывать почаще, чтобы научиться Царствию Небесному, сокровища новые оттуда выносить.
— Сейчас глянь в симуляции, учись, примечай, как оно бывает в реале. Кто на новенького?
Тут же одна из ничем ранее не примечательных ростовых мишеней озарилась зловещим багровым ореолом, у нее по-волчьи сверкнули глаза, проступили костистые черты лица; тело окуталось в коричневую мантию с каббалистическими знаками.
Лишь секунду Вероника позволила цели совершать колдовские пассы. Четыре перекрестных выстрела слились в один залп. Из простреленных конечностей мгновенно брызнула алая артериальная кровь, и ростовая фигура колдуна повалилась навзничь, конвульсивно суча ногами, руками в предсмертной агонии. Труп никуда не исчез; он остался на бетонном полу, реально заливая его кровью.
— Грязновато получилось с костями. Зато я ему артерии зацепила для наглядности.
— Он что, был живым!!? — глупо спросил Филипп, слегка обалдевший от грохота немецкого «парабеллума» и такой вот наглядной демонстрации.
— Нет, это псевдоплоть, немного эктоплазмы. Но магии в данном объекте нам бы с тобой, Филька, до упора бы хватило, скажу, очень больно по яичкам и яичникам…
На этом первом занятии по стрелковой подготовке Филипп получил в свое распоряжение «глок» и четыре пачки патронов под расписку о соблюдении правил безопасного применения огнестрельного оружия в ситуативных целях.
— Тайничок у тебя в тачке я еще с вечера оборудовала. Но ствол можешь и в наплечном кобуре таскать. Кобур твой все равно никто из мирян не увидит, коль скоро ты сам того не захочешь. Волына сама по себе под визуальным прикрытием.
Настоятельно рекомендую как-нибудь оставить ствол в убежище на какое-то время. Потом возьмешь и почувствуешь разницу.
— А с клинком так же поступить?
— Ты вначале его отыщи, неофит. Или он найдет тебя. Не знаю. Спроси у прецептора Павла.
Может, твой клинок асилум покажет в видении. Такое тоже бывает. Я, например, так мой итальянский стилет углядела. Пришлось музей грабануть первый раз в жизни.
— Лучше банк взять.
— Тоже возможно. Нередко в банковских сейфах хранят прелюбопытные старинные артефакты и амулеты…
Разговорчики, вольноопределяющийся студент Ирнеев! — внезапно прорезался сержантский голос у его строгой наставницы, вполне соответствующий ее камуфляжному обмундированию без знаков различия.
— К бою! Шмалять будешь вон в ту поясную мишень. И помни, салага, чему я тебя учила. Всякое прицельное приспособление есть твой дополнительный орган чувств. Ствол и линия прицеливания — продолжение и окончание рефлекторной дуги. Стрельба — занятие для спинного мозга, не для головы. Головой думать надо, зато действовать в рефлексе…
На спуск нажимай мягко, нежно, на выдохе, словно на клитор любимой девушки…
— Не учи ученого…
— От кого слышу? От мазилы криворукого?..
Терпеливо подождав, покуда ученик худо-бедно отстреляется в простейшем упражнении, арматор Вероника выдала ему еще одну порцию должных сержантских наставлений. Затем Вероника Афанасьевна обязала его два раза в неделю всенепременно бывать у нее на даче, дабы с регулярностью ужинать вдвоем с ней при свечах. Понятное дело, кушать подано лишь по окончании стрелковой тренировки…
После питательного английского завтрака перед тем, как распроститься с рыцарем Филиппом, арматор Вероника пригласила его к себе в кабинет.
— Зацени сверхрациональным оком обстановку, неофит. Разрешаю.
— Роза в вазе богемского стекла?
— Она самая. Ты мне преподнес весьма ценный подарок, Филька. Не часто девушкам дарят цветы из асилума…
— Та была белая как снег, а эта алая с черными крапинками.
— Она каждый день меняет цвета, позавчера она обернулась платиновой с золотыми прожилками. Мирянам ее трансформации не видны… Но суть не в том. Глядя на нее, я знаю, вспоминаешь ли ты меня и как ты ко мне относишься…
— Эмпатический ретранслятор?
— Что-то вроде этого. Так вот, раньше ты поминал меня вполне по-братски, в смысле бестелесных асексуально-романтических чувствований. Вчера же ты воспылал и до сих пор пылаешь ко мне гормональной страстью нежной. Шариками-орешками, мудяшками своими бренчишь, словно колокольчиками бронзовыми, обалдуй.
Кончай онанизмом маяться, Филька!
Доказано: секс среди разнополых товарищей по оружию портит отношения в группе. Мужчины становятся чванливыми, женщины — жеманными.
Знаю, знаю, на тебя моя статуя подействовала. Признаюсь как на духу — я ее моделировала с серьезной дивинацией.
Софт у меня тогда глючил по страшной силе. Я разозлилась и тот недоделанный редактор трехмерной графики таксономично разделала под орех. Затем эффективно портировала на свою арматорскую операционку.
Результат ты видел: est Deus in nobis. В нас есть Бог, и потому мы способны на творчество, доступное лишь очень немногим из мирян…
По-хорошему надо бы удалить все файлы, затереть их с концами, а статуэтку в духе позднего маньеризма мадмуазель Веры Нич пустить на переплавку. Так я, наверное, и сделаю, — последнюю исповедальную фразу Вероника произнесла с особой меланхолией.
— Мать моя!!! Ты обезумела!
— Во-во! Я что говорила? Ну-тка вспомни мое греховное нечестивое творение как инквизитор!
Филипп на секунду нахмурился и звонко щелкнул себе по лбу, будто комара прихлопнул. После почесал в затылке:
— Ох грехи наш тяжкие… Каюсь, вел себя как напыщенный сексуально озабоченный болван с гормональным расстройством.
— Не ты один. Рыцарь Анатоль, покуль не сообразил в чем дело, выглядел примерно так же.
Потом, если мы чупахались в бассейне, он всегда накидывал на бронзовую Нику махровый купальный халат и поясок туго завязывал. Тут же вся скульптурная эротика летела к чертовой бабушке.
Только живой плоти позволительно выглядеть эротично в одежде. Статуи следует раздевать…
— Или ваять их в популярном античном стиле «деревенский бабец и пассатижи в русской бане парятся».
— Невежда! Древние греки так отделяли эрос от агапе. Чисто философски. Например, Пракситель мог ваять эротику, но не хотел.
— Не верю…
Филипп отправился к поздней обедне в монастырскую церковь, тогда как прецептор Павел, верующий не менее истово, чем ученик, по обыкновению в Кафедральный собор.
Там у него собственное местечко на правом клиросе с краю. Чуть что свято место Пал Семеныча свечные старушки с ревностью освобождают от всяко разных невеж, могущих помешать во благолепии отстоять воскресную обедню такому уважаемому прихожему храма сего.
По дороге в город о наставнике Филипп Ирнеев размышлял не очень долго. В церкви иконы «Утоли моя печали» и в Петропавловском монастыре он тоже не задержался. Прямо с обедни рыцарь Филипп укатил в городское убежище на предельной скорости, дозволенной знаками дорожного движения и разметкой.
Не то чтобы он чрезвычайно спешил. Но поспешал медленно, согласно латинской поговорке, какую он со смешанными чувствами припомнил за рулем.
Выделим с абзаца, что дело с изучением латыни и древнегреческого у него продвигалось ни шатко ни валко. Иногда в дороге он с неподдельным чувством мысленно обращался к латинским периодам и древнегреческим гекзаметрам. Это занятие тоже способствовало поддержанию боевой формы, правильному вождению автомобиля и не позволяло нашему рыцарю Филиппу расслабляться в неуместности.
Местность в центре города Дожинска, как водится, изобилует постоянно заменяемыми и хаотично обновляемыми дорожными знаками, а также прочими пертурбациями трафика — вроде стальных пупырчатых надолбов-вздутий на всю проезжую часть, предназначенных для любителей скорой и тряской езды. Но зоркой бдительности Филипп не терял до самого места назначения и припарковался как положено.
Убежище его встретило привычной лаской и негой. Иными словами рыцарь Филипп не мог описать свои чувства, даром что в его асилуме ничто и ничего не пребывает в унылом постоянстве. Сегодня, например, прохода направо не существует. Зато у стойки бара, раздвинувшейся вдоль, прибавились несколько круглых табуретов и узкое кожаное кресло с высокой спинкой. В нем-то Филипп и примостился перед чашечкой дымящегося кофе и рюмкой «хеннеси».
К ним в стиль на стойке лежат раскрытая пачка «Мальборо» с одной выдвинутой сигаретой и футуристическая титановая зажигалка, вероятно, способная давать газовое пламя под водой, наподобие саперного огнепроводного шнура, о котором давеча толковала арматор Вероника за завтраком.
Филипп закурил, а зажигалку прихватил с собой в карман. Пригодиться девушке Нике подарить. А вдруг это тоже артефакт из отдаленного будущего, не имеющий современных аналогов и прототипов?
Взамен зажигалки из серебристого титана Филипп выложил на стойку вороненый «глок». Пушка тоже неплохо смотрится рядом с пачкой «Мальборо» и бутылкой «Хеннеси».
«Тяжеловат, конечно, пистолетик, но со временем к нему привыкну».
Поначалу, ощущая приятную тяжесть оружия, Филипп представил себя законным воителем со всяческой магической скверной и злостным колдовством. Да и осознал, кто он есть, в полной мере и в боевой готовности с ходу поставить на какой-нибудь колдунье-чародейке, на суккубе или на черной вдове шоковый египетский крест тремя точными выстрелами в живот и в пах. Со святыми упокой!
Но вот после обедни он уже не признавал воинственности: «Кротость и смирение они, понятно, нам во благо идут…»
Как-то незаметно и пистолет потяжелел, и сбруя для его скрытного ношения стала казаться ужасно неудобной и неуютной. «Запрягли и захомутали. Но терпи и вези свой воз, если тебя везет машина. Все мы кого-то возим или же на нас ездят… Ох мне, освободиться бы от этого рыцарства и как раньше жить помаленьку-полегоньку, без души-логоса, без сердца-динамиса…»
В комфортабельной, можно сказать, душевной атмосфере асилума Филипп припомнил давешние неправильные дорожные мысли и устыдился недавнего слабодушия.
«Неизвестно еще, каких габаритов и тяжести тебе клинок достанется, рыцарь бедный. Вдруг исторический меч-двуручник? Его-то и в багажник «восьмерки» не запихнуть. В салон разве? Придется как лыжи или лодку на крыше возить.
Осанна Тебе, Господи, мой неслабый «глок» размерами поменьше, чем безоткатное орудие…»
— Так-таки хороша пушка! — гласно вслух восхитился Филипп личным оружием.
Результат столь доброго отношения к орудию ратного труда не замедлил проявиться. Внезапно «глок», лежавший на стойке бара, посветлел, приобрел серебристо-титановый цвет и сверкающие насечки, наподобие зажигалки, ранее располагавшейся на его месте.
— Оба-на! Спасибочки, мой непредсказуемый «Asylum Sapienti»!
Убежище ничего не ответило рыцарю Филиппу. Наверное, вразумительные контакты подобного рода и вида асилумам не свойственны. У них другие коммуникативные выкрутасы.
Филипп глянул на часы и пожал плечами. До воскресного семейного обеда времени оставалось хоть продавай. Но совершенно не ясно, выйдет ли он из убежища раньше, чем в него вошел. Или же, напротив, всюду опоздает ко всем чертям собачьим.
«Невелика потеря — родительская стряпня. Омарами, как Ника, они уж точно меня угощать не станут…
Ага и эге! Петька-то с Мариком сегодня зазывали к вечеру пообедать по англосаксонскому расписанию…
А уж как мелкий Ванька обрадуется, когда б «Стартрек» смотреть без лексических упражнений! Надо бы давить на него поменьше. Как-никак, каникулы у мальца…»
Филипп выложил перед собой компьютер и принялся просматривать список литературы, какую он намерен одолеть к экзамену, имеющему место быть на следующей неделе. Ему-то до каникул «без малого целый месяц в миру корячиться».
В миру мирское, следовательно, преходящее и мимолетное. У рыцаря Филиппа сразу же выветрилось из памяти, к какому такому экзамену он пару минут назад готовился, едва он для разрядки открыл Евангелие от Аполлония Тианского.
В описании дьявольского коромысла во многих бинарных оппозициях-универсалиях от века противоречивых личных качеств человека и людской натуры в совокупности Аполлоний ни в чем не расходился с Филоном Иудеем, порой даже превосходя собрата по двукнижию в драматической патетике. Трактовка единства и противоположности света и тьмы, добра и зла, любви и ненависти, жизни и смерти у него поистине артистичны и легко доступны.
«Оно понятно, ежели Аполлоний Тианский апокалиптически пророчествует о скором приходе Мессии Спасителя, призванного избавить неразумный род людской от первородного греха творения, неблагоразумия…
Так-так, а тут у нас вырисовывается концепция двойного искупления и дважды приходящего Сотера-Параклета».
В Первом пришествии Христа Спасителя в ипостаси и в кенозисе Сына человеческого Филипп не мог усомниться неблагочестиво. Он никогда не ставил под вопрос новозаветные догматы собственной православной веры. Но вот прискорбно распространенные представления о следующем, якобы уже громогласном пришествии Сына Божьего, каковое должно непременно случиться если не на днях, то обязательно на будущий год, в течение пятилетки, десятилетия, спустя сто, тысячу лет и так далее — нашего истово верующего героя крайне настораживали. Слишком уж много, в его понимании, вокруг эсхатологических мировоззрений в продолжение истории христианства роились, клубились, усаживались, будто мухи на дерьме, толпы невежественных еретиков и сектантов из числа непотребных отбросов, отребьев и охвостьев человеческих сообществ.
Пока же, оставив до востребования обсуждение с прецептором Павлом всевозможных гностических, хилиастических и монтанистских ересей, рыцарь Филипп углубился в повествование Аполлония Тианского о предопределенном нравственном спасении греховных душ человеческих и самопожертвовании Мессии во имя униженных и оскорбленных нечестивым творением малых светов от Света Истинно Сущего.
Не в золоте, порфире и виссоне грядет истинный Спаситель душ людских, но осиянный правдой Души Святой и Безгрешной, восседающей ошую Господа Вседержителя, гласит благая весть от Аполлония Тианского.
— …Не в царских алмазных палатах суждено несотворенно содеяться Мессии, единородному Сыну Божьему и Людскому. Не богатым и сильным, в ложном благочестии горделивым, откроется Он, но бедным и слабым, пребывающим в низких грехах и пороках. Ибо сквозь скверну от мира и века сего, от уничижения и падения пролагается путь к духовному спасению и постижению вышнего Царства Божия от пропастей земных, в безднах морских и в сокровенных глубинах звездных небес.
«Ага! Узнаем родной «Эпигнозис» в тайной мудрости небесной…»
Отодвинув планшетку с трехмерными страничками репринта Евангелия от Аполлония, — «благодарствие новой гляделке-читалке от арматора Вероники», — Филипп эпигностически опрокинул вторую рюмочку коньяка и вторично затянулся крепким вирджинским табачком.
Перебрать он не боялся так, чтобы стало невместно за рулем и на колесах, благодаря его нынешней физиологической саморегуляции. «Еще раз спасибо Нике!»
Допустим, кто-то вчера в тире дал маху после обеда и никак не смог перестроить, настроить организм на ускоренную переработку алкоголя, то сегодня он такого безобразия ни за что не позволит. «Хоть всю бутылку «Хеннеси» оприходовать! Ни запаха не будет, ни дурости пьяной. Одна ретрибутивность, будь она неладна!»
Филиппу Ирнееву быстро удалось поладить с собственным организмом, то бишь с порочной плотью, оказавшей весьма слабое сопротивление разумной душе, ультимативно потребовавшей прекратить «злоупотребление табакокурением и алкоголизмом».
— Ага! И этот цветочек-то мы с собой прихватим…
Из «Убежища для разумных» рыцарь Филипп вышел в здравом уме и в трезвой памяти точно в ту минуту, когда туда зашел. Его асилум свободно играет со временем так, как ему вздумается. Когда б, естественно или сверхъестественно, он способен думать в гуманоидном варианте относительного понимания пространства-времени.
Зато Филипп еще в убежище обдумал, чего ему следует сделать. Потому-то собирался по-быстрому заехать на арендованную квартиру: глянуть, как идет ремонт. И насколько успешно ему меняют полуразбитую сантехнику и ржавые трубы в состоянии полураспада.
Одно лишь его немного задержало. На парковке он повстречал маленькую «шкоду» и миниатюрную кудрявую блондинку со стройными ножками, точеной талией и несколько великоватой для ее плечиков грудью.
Недаром он по-учительски не раз говорил ученику Ваньке. Коль тебе уже несколько раз встретилось незнакомое слово, надо обязательно узнать, что же оно значит.
Обучая, учимся. Еще одна поговорка, по-латыни припомненная Филиппом, и он с пол-оборота обзнакомился с блондинкой Настей, обменялся с ней номерами телефонов, с места в карьер пригласил ее сегодня же прогуляться, а потом съездить в гости к его друзьям. Он так вкусно расписал пиршественные застолья у Петра с Мариком, что самому захотелось есть.
Видимо, проголодалась и Настя. На предложение совместно провести воскресный вечер она без промедления согласилась, сдавшись под напором гастрономических аргументов незнакомого молодого человека.
«Почему же незнакомого? Сто пудов мы уж дважды встречались. Теперь же просто-напросто лучше узнали друг друга».
По крайней мере судьба предоставила им такую возможность. И мысленный поиск не понадобился. А быть может, девушке Насте очень-очень захотелось где-нибудь встретить героя еще непрочитанного ею романа? Возможно, также сыграла свою роль необычная, темно-красная, почти черная роза, подаренная Насте ее новым знакомым.
«Скорее домой, в воду цветик поставлю, а себе быстренько бутербродик сделаю. Стопудово…»
Ближе к вечеру Филипп трудился на кухне — втроем с Петром и Софочкой на подхвате. Пуд соли наша гастрономическая компания еще не съела за совместными трапезами, но уже к тому неуклонно приближалась.
Неспроста Джованни, прилепился к библейскому обществу. Сейчас они с Мариком отлучились надолго — сказали, что только съездят за вином.
Филька вдумчиво работал над пиццей с грибами и каперсами. Его маленькая блондиночка Настенька томно листала журналы в гостиной и угощалась холодным ананасовым соком, время от времени посматривая на видеоэротику, крутившуюся на плазменном экране, когда явилась тугосисяя Катька Делендюк, давняя могучая пассия Петра. Под стать ему ростом.
«Конечно, не шесть футов над каблуками, но около того, плюс изобилие кормовых обводов и ростральных ударных сисек».
Распаренная Катька мощной триремой вплыла на кухню, колыхнула грудью, пожаловалась на несносную жару и нестерпимую духоту, громогласно потребовала «кока-колы» из холодильника, ее получила, употребила, еще больше запарилась и отчалила в холодные воды ванной акватории.
Вслед за корабельной Катериной объявилась Мария Казимирская и с ходу предъявила претензии на водные процедуры. Совсем выгнать Катьку из прохладных вод ей не удалось, но доступ в ванну она получила.
Поскольку Филипп настоятельно зазывал подругу Марию на нынешнее мероприятие, он поспешил ее встретить и галантно помог раздеться. Тем паче Манька, едва вошла, сама начала беззастенчиво разоблачаться сверху вниз еще в прихожей.
Между делом рыцарь-инквизитор Филипп, несколько иначе начавший обращаться со старой школьной подружкой из секуляров, очень для нее незаметно обзавелся несколькими образцами ее огненно-рыжей шевелюры. И легко выдернул пару курчавых красных волосков на лобке.
Как и у многих других женщин, у Маньки пониже живота располагается фокус природных магических способностей и натурального колдовства.
С полученными образцами, — «ничего личного, дело есть дело», — рыцарь-неофит Филипп на минуту закрылся в комнате Петра. Так, впервые в жизни он провел инквизиционный ритуал идентификации и поиска магии по кератиновому содержанию волосяного покрова.
Ничего особо зловредительно магического в Марии Казимирской он и прежде не ощущал. Но в целях предосторожности Филипп Ирнеев на ближайшее будущее обеспечил удаленный эйдетический контакт с плотью подозреваемого в колдовских действиях.
«Посмотрим и проконтролируем…»
Отныне любой всплеск магической активности подозреваемой личности он сможет регистрировать и контролировать на удалении дневного пути пилигрима — «20–30 километров, надо думать».
Меж тем его рыцарский сигнум, настроенный на плоть от плоти девицы Марии Казимирской, на близком расстоянии почти всегда позволяет инквизитору видеть ее глазами и слышать ее ушами. «Мечта шпиона — никакое экранирование от такой прослушки не спасет!»
Вернувшись на кухню, Филипп покрепче навел себе чашку растворимого кофе и щедро плеснул в нее молдавского коньяка из расходных кулинарных запасов Петра и Марка. Ему срочно требовалось привести себя в порядок.
Все ж таки ритуал есть ритуал. Пусть говорят, будто он надежен как грабли и веками отработан.
«Как-то боязно вот так запросто… с дивинацией. И руки дрожат…»
Вволю наплескавшись в ванне, Манька с Катькой в халатах и в тюрбанах из полотенец отправились сушить волосы и наводить макияжную красоту в комнату Марика. За ними и Софочка решила отдохнуть от кухонных тягостей, запарки. Она и Настю с собой прихватила, чтобы вместе подкраситься, причесаться к скорой трапезе.
Филипп видел: вольность нравов и непринужденность общения веселой компании Настю впечатлили. В комнате Марика, чудесным видом превращенной в дамскую гардеробную и будуар, она с огромным облегчением избавилась от своего тесного насисьника.
— Во! Правильно, Настена. Давящая повязка на грудь — хуже не бывает в жару, — по-врачебному отозвалась на ее действия Манька Казимирская, искоса, тайком сравнивавшая свои формы с Настиными.
— Можешь и так оставаться. Но лучше тебе в блузке. Филька у нас не очень на сиськи падкий. Ему стопудово то, что снизу, подавай, — протянула Софочка. Она несомненно позавидовала пышным Настиным прелестям и тонкой фигуре.
Точку в обсуждении и рассмотрении новой знакомой Филиппа поставила подруга Катька, окончательно закрепив ее дружественный сестринский статус:
— Трусы и колготки тоже долой, Анастасия. Мужики летом балдеют от влагалищных феромонов…
Екатерина Делендюк по-свойски покопалась в шкафу у Марка Недбайного и выудила оттуда пакетик с чулками.
— Это тебе презент. Маричка у нас голубой-голубой и в дамском бельишке похаживает. Некоторым его приятелям-мальчикам нравится, они ему красивые женские трусики и дорогие чулочки дарят…
Филипп не только по-инквизиторски подслушивал и подсматривал за дамами, он еще одновременно салат с анчоусами делал. Что тут, что там — занятие технологическое и рутинное.
«Делай как положено, и все у тебя получится. В престольном и застольном виде…»
За столом речь между прочим зашла о развращенности нравов нынешних безбожных племен и народов дальних, но прежде всего им ближнего народца белоросского. В его нравственной и кулинарной гибели компания почти убеждена и единодушно возлюбила ближних в единомыслии вкусной еды и хмельного пития.
— Одна вера нас только спасает, уму не постижимая, — огласил апостол Андрей, и общество единомысленно с ним согласилось. Атеистов и материалистов в компанию не принимали.
Нечего безбожникам здесь делать среди апостолов, евангелистов и выдающихся исповедников христианской веры. Когда б таковым считать Фильку Ирнеева, каждое воскресенье с утра пораньше отправляющегося в Петропавловский монастырь к обедне.
«К черту на кулички» никто, ясное дело, не сказал, но согласно подумали в том же ключе. Даже итальянец Джованни, кому объяснили, сколько же километров «Филька пилит в свою церковь».
Возможно, уважая его за религиозное рвение, Филькины сравнительные рассуждения «о нравах и обычаях от Ромула до наших дней» слушали довольно внимательно. Или же его монолог всех так увлек, потому что пользовался он достопамятными цитатами из прецептора Павла, тем не менее, не забывая ссылаться на открытые источники.
— …Глубину падения современной извращенной морали и подавно нельзя сравнивать с добродетельной высокой чистотой римлян и греков. Они только к телесной смерти относились легче и приземленнее, чем мы. Да и то не все и не всегда, если даже за смертоубийство на войне полагалось подвергнуться специальному ритуалу очищения в храме или от рук праведного человека, ведущего чистый образ жизни.
Не спорю, власть в древности была неимоверна развращена. Потому как истинного страха Божьего не ведала. Но за пределами дворцовых чертогов царили совсем иные нравы…
Не моральное падение и не набеги варваров погубили античную цивилизацию и Великий Рим, а величайшее безбожие, языческий материализм и отсутствие истинной веры во Вседержителя и его единосущного Сына Божьего — единственной нравственной опоры, нас спасающей от этического беззакония, аморального хаоса, либертарианской аномии…
Разъяснив любознательной Софочке Жинович кое-какую терминологию, Филипп Ирнеев продолжил спич:
— Если бы праведные люди не верили в Бога, то весь род людской давно бы постигла участь Содома и Гоморры, Хиросимы и Нагасаки. А мир стал бы ледяной радиоактивной пустыней в печальном итоге третьей мировой войны…
Глобальная война всех против всех не станет концом света, но укажет на его приближение…
Патетическую и эсхатологическую концовку речи Филиппа несколько подпортила Софочка, как обычно выдавшая на-гора по-журналистски двусмысленный комплимент:
— Филька! Ты у нас праведник, вечный за нас молитвенник, ты нас всех один спасаешь от ужасов атомной войны.
Дамы и господа! Предлагаю выпить за здоровье рыцаря-миротворца Филиппа Праведного и Благодатного!
Предложение было с энтузиазмом принято. Хотя длинные спичи в компании не приветствуются, но почему бы не выпить кьянти по такому достойному поводу? Многая лета Филиппу Праведному! Негоже придерживаться одних и тех же дурацких правил. Тост есть тост. Можно и нарушить, дабы в неуместный за столом ригоризм не впадать.
Почему бы в таком случае и о политических неурядицах не поговорить?
Коль речь зашла об эсхатологии, глобальной политике и конце света в одной локально взятой Республике Белороссь, нарушать неписаные застольные установления и традиции взялись апостол Андрей вместе с евангелистом Матвеем.
«Еще бы! Они ведь у нас вдвоем записные правозащитники, ох диссиденты, открыто высказывающиеся о своей неприязни к власти предержащей. Валяйте!»
Оба приятеля Филиппа Ирнеева состояли на учете в какой-то весьма правозащитной организации — из тех, что хорошо пользуются общественными благодеяниями зарубежных спонсоров и доноров. Наверное поэтому, апостол Андрей и евангелист Матвей горячо обрушились на богомерзкую белоросскую власть, попирающую права человека, сеющую рознь, раздоры, находящуюся в состоянии холодной войны со всем цивилизованным христианским миром.
Их гуманитарный пафос отчасти приглушил апостол Петр:
— Ну и что, если у нас похолодало в отношениях с Россией? Подумаешь, конец союзу. Туда ему и дорога!
Зимних холодов и того, будто бы Россия отключит газ, я не боюсь. У нас тут с евангелистом Марком автономная сплит-система стоит. Обогреемся. От центрального отопления и режима экономии мы ни хренашеньки не зависим.
В Литве для нас Игналинская АЭС построена. Потом глядишь, и своя атомная станция появится. А Чернобыля пускай недоумки-оппозиционеры пугаются.
У нас все схвачено во как! Бензина нам тоже хватит, если венесуэльский Чавес обещал нашему батьке Лычу нефти на тысячу лет…
Петр Гаротник вовсе не принадлежал к безрассудным и безоглядным поборникам долгоиграющей президентской власти. На выборы или референдумы по месту провинциальной прописки он ни разу в жизни не ходил.
Еще чего не доставало, коль скоро за него это делают другие?
Как и Филипп Ирнеев, он умышленно предпочитает не конфликтовать понапрасну с теми, кто сейчас заведомо сильнее его. Зачем выделяться из быдловатой толпы, обожающей власть?
Придет его время, тогда можно будет пощупать за чувствительные места это государство. И скотину безрогую загнать в новое стойло, заставив обожествлять другое правительство и совсем иные взгляды иных власть имущих.
Ведь не зря он в президентской Академии управления штаны протирает. Ее диплом — сертификат лояльности и признанной благонадежности.
Ничего оригинального, из общепринятого ряда вон выходящего, Петр Гаротник себе не разрешал. Ибо не время и не место побивать камнями батьку Лыча и его клику, говаривал апостол Петр в кругу доверенных лиц с соответствующим правом допуска к его сокровенным взглядам.
До поры до времени быть таким как все — вот девиз боевой нашего апостола Петра, — думал, глядя на приятеля, рыцарь Филипп. Сейчас он отдыхает и ничем — ни внутренне, ни внешне — не отличается от хорошей мирской компании близких друзей.
Зато ближний Петров сожитель, голубой Марик слывет в компании большим оригиналом отнюдь не по причине гомосексуальной ориентации. Но потому что никогда не скрывал, насколько прагматично и своекорыстно он поддерживает и одобряет власть поимевших от мира сего.
— Нравятся они мне! И никакого гонива…
Будучи потомственным бюрократом во втором поколении, евангелист Марк с библейскими и евангельскими цитатами наперевес считал своим долгом опровергать правозащитников, оппозиционеров и диссидентов. Едва лишь кто-нибудь заводил политические речи, вне каких-либо сомнений, притчей во языцех на первом месте у Марика вставала железобетонная сервильная цитата: «Всякая власть от Бога».
Ничуть не по-божески евангелист Марк подлил масла в огонь бурно разгоревшейся политической дискуссии:
— Не говорите мне смешно, будто завтра конец вечному батьке Лычу. Когда придет нужный момент, чтобы успокоить Россию и Запад, он передаст власть сыну Виталию. Сам же будет по-прежнему править из-за его спины, преспокойно сидючи в своей резиденции в Северных Скворцах…
Быть тут-то ссоре или затяжному обмену тяжеловесными и неостроумными репликами, если бы в перепалку, перебранку, полемику между апостолом Андреем и евангелистом Марком не вмешался Филипп. Коль за него дружно выпили и нарекли титулами миротворца и праведника, то извольте выслушать, милостивые государи.
На сей раз Филипп был краток. Он не пытался приводить подлинные слова Святого апостола Павла — не мирское это дело внимать эзотерическому знанию.
Вместо этого он воистину миротворчески указал многоуважаемым спорщикам и диспутантам, что весь вопрос и дилемма участвовать или не участвовать в политике, поддерживать власть или выступать против нее — по сути типичная ситуация нравственного выбора. Если то или иное состояние есть грех, быть по сему. Так ведь грехи и замолить можно. Чему нас и отцы церкви учат.
— Не согрешишь — не покаешься. Не покаешься — не спасешься, — завершил патристикой это миротворческое вмешательство Филипп. — Peccando promerimur или грех предваряет заслугу.
Заслуженно концовка позвучала под аплодисменты собравшихся. Долго и нудно исследовать теологическое понятие греха никто не собирался. Как тут быть? Совершать грех или воздерживаться от него?
За это, кстати, они тоже выпили и закусили. Отнюдь не риторически. Включая евангелиста Марка и апостола Андрея…
В апартаменты босса Филиппа везла Настя на своей «шкоде». Весь вечер она без труда обходилась безалкогольным питьем. Оттого что у ее собачки Мими аллергия на запах спиртного.
Привязанность к питомцам Филипп Ирнеев находил вполне простительной дамской слабостью. То же самое он относил и к пристрастию женщин к красивой дорогой одежде.
Как он отметил, Настя ничуть не смогла расстаться с умопомрачительными французскими чулочками, еще недавно принадлежавшими голубому Марику. А судя по тому, как она нет-нет, а рулила иногда только правой рукой, в то же время левой судорожно натягивая юбочку на бедра, у нее явно не получилось улучить минутку, чтобы надеть трусики. В тесный бюстгальтер она тоже влезать не захотела.
Сидя возле нее на пассажирском месте, он деликатно отводил взгляд от ее чулок и прочего, чего ему там охотно открывалось над ними. Зачем ему бездарно смущать девочку? То, что она самая что ни на есть натуральная блондинка, даже без примеси тонирующего шампуня, он и до того видел глазами Маньки Казимирской.
«Манька в ништяк — лесбуха хитрожопая, она всегда может раскрутить понравившуюся ей девочку показать ей самое красивое, интимное. Потому рыжая и завела будуарный разговор в натуре о цвете волосяного покрова на теле. Себя ниже пояса показала, на подружек с кайфом посмотрела, нимфоманка…»
Местожительство Филиппа натурально впечатлило Настеньку не меньше, чем его отвязанная и умная компания. Первый нежный поцелуй она ему страстно вернула с продолжением. «Ох соблазны!» Однако торопить события и идти дальше на заднем сиденье тесного автомобильчика Филипп не старался.
До завтра простились они в машине. Холодновато все-таки. После грозы на улице гораздо посвежело.
Первая седмица рыцаря-неофита в миру заканчивалась приятно и многообещающе.
Проводив неторопливым взглядом габаритные огни Настиной светленькой «шкоды», Филипп неспешно направился к собственной темной «восьмерке». Еще рядом с Настей он ощутил, как безбожно ему недостает пистолета в наплечной кобуре. Натурально, рационально и сверхрационально.
«В натуре перышка в кармане тебе маловато, фраер… надо волыну с собой таскать», — в уголовных понятиях объяснил свои ощущения Филипп Ирнеев.
Ясное тут дело, мои законопослушные читатели! Ни к криминальной братве, ни к уголовной ментуре наш герой никакого отношения не имеет. Хотя их профессиональным жаргоном он все же пользуется.
По-другому, увы нам, и быть бы не могло, коль скоро в наши с вами развращенные времена блатная феня предстает едва ли не литературной нормой современного русского языка. Как ныне в очень солидных газетах и журналах без всякого намека на стыдливые кавычки можно встретить чисто конкретные блатарские понятия. Например, «забить стрелку», «беспредел», «тусовка». И многая протчая…
В полное отличие от лохов-журналюг, Филипп Ирнеев, будучи достаточно образованным молодым человеком, знал: «беспредел» означает то состояние, когда сами уголовники отказываются подчиняться придуманным ими же самими противоправным самозакониям, самосудам. И ничего более для человека, имеющего кое-какое понятие о культуре речи.
В то же время «тусовка», — ему также сие отлично известно, — заявляется термином-профессионализмом из лексикона воров-карманников. Филипп эту самую тусовку несколько раз видал, когда двое-трое подручных «щипача» ловко создают на улице или в транспорте искусственную толчею, чтобы тот мог выловить из кармана ли сумки своей жертвы кошелек или портмоне…
Сев за руль, Филипп машинально ощупал карман — на месте ли бумажник. И дал себе честное благородное слово в дальнейшем воздерживаться от подлой воровской лексики. «Ибо не к лицу такое добродетельному рыцарю… Пал Семеныч, верняк, ого-го как по фене ботает. Но никогда от него не слыхать уголовно-криминального жаргона. А ведь в нынешней мирской ипостаси он — вертухай, понимай, мент поганый…
М-да, смирение вяще гордыни…»
В том же благочестивом настроении Филипп подъехал к убежищу. Ночью на улицах города просторно и безопасно. Люди и машины под колеса не бросаются. «Некому и не на кого наезжать…»
На стойке его дожидались пачка «Голуаза», рюмка абсента и ресторанные толстенькие спички на картонке-запальнике. Но сначала «глок»…
Филипп взял светло блистающее оружие, и ему показалось, будто ствол на несколько миллиметров удлинился, затворная рама стала выглядеть слегка массивнее. А в увеличенном — «эт-то точно!» — магазине прибавилось патронов.
Сунув пистолет в надлежащее ему место, рыцарь Филипп тотчас оставил все мысли о нем. Видимые и невидимые изменения в личном оружии следует обсудить с арматором Вероникой. Так положено.
Между тем, «никого не касается, из рака ноги, выпить ли мне абсента… И не закурить ли страшно французскую голуазину без фильтра?»
Ни того ни другого Филипп не любил. Но от предложенного ему угощения воздержаться не посмел. «Мало ли что…»
Результат сказался немедля. Убежище в неуловимую микросекунду открыло ему слева проход в настоящий древнеримский триклиний с низким столом, инкрустированным перламутром, и двумя ложами чернейшего эбенового дерева. На столе Филиппа ждала голубоватая стеклянная чаша с красным вином.
Винцо он тут же продегустировал:
«Неразбавленное… Хм… хорошо, тона в меру терпкие, c горчинкой… Наверное, фалернское. Зря абсент пил. Хм, может, и не зря, когда б видение впрок…»
Из видения обратно в убежище рыцаря Филиппа выбросило рывком. Допрежь, помнится, он выходил плавно. Зато теперь-то прокручивать в памяти все там реально увиденное вовсе не обязательно.
«И то хорошо! От третьего лица Нике расскажу».
Тем временем самочувствие у него точь такое же бодрое, как после видений вне убежища. Хотя сейчас на душе благостно и приятно.
Так было, и так будет, если свершается теургическое действо сверхрационального единения носителя харизмы и его асилума…
«Вот это да! Полбутылки «Наполеона» и немалый пакетик собачьего корма… Это чтоб закусить или просто занюхать?»
Точно-неточно из «Asylum Sapienti» рыцарь Филипп вышел под утро. Близился восход, наступал новый день неофита…
Завтракать он, как и обещал, заехал к Насте. «Ага, площадь Богдановича, собачья площадка и во двор направо…»
Собачка Мими встретила его радостным девчоночьим повизгиванием и нетерпеливым вилянием хвостика. Знакомство у нее состоялось чрезвычайно приятное. Ненавистным спиртным от нового вожака стаи ничуть не воняло. Но от его сумки, прекрасно пахнувшей вкусной кожей, до нее доносился еще более восхитительный аромат сырных галет-шариков.
Сыр годовалая болонка Мими обожала до самозабвения. Однако по бесчеловечному совету ветеринара-кинолога сырные палочки и шарики строгая хозяйка давала ей только во время воспитательной дрессировки в качестве лакомства.
Мими с блаженным урчанием лакомилась из миски в прихожей целым огромным пакетом собачьего французского корма. «Знай наших! Своя своих познаша». А Настя многозначительно пригласила Филиппа пройти в гостиную.
— Располагайся, Фил. Чувствуй себя как у Пети с Мариком. Тетка Агнесса, за мной надзирающая, на даче огурцы поливает. Я же к экзаменам, получается, в жесть готовлюсь за одиннадцатый класс…
Ветчину по-английски я тебе сейчас мигом обжарю. Как ты любишь…
В светлой пятикомнатной квартире Филиппу поначалу не очень понравилось. «Окна на восток, солнце прямо в глаз… И планировка какая-то длинно коридорная…» Но в Настиной спальне, к его нескрываемому удовольствию, висели плотные велюровые шторы винного цвета бордо…
От возлюбленной Насти, наконец приступившей к доскональному чтению ее романа, он выбрался лишь к полудню…
Как всегда мирское время рационально прижимало. И создавало, возможно, сверхрациональные препятствия и мелкие неурядицы. Подле машины Филиппа Ирнеева недвусмысленно кучковались пятеро чрезмерно храбрившихся великовозрастных школьников.
«Ага! Два Настенькиных воздыхателя и усиление, тоже из детского сада…»
Филипп обошелся бы словесным увещеваниями, кабы один из трусливых наглецов не оцарапал металлической расческой («у-у… на глазах у хозяина…») многострадальное свежеотполированное правое крыло его любимой и родной «восьмерки». В течение долгих 15 секунд он метелил и раскладывал, — кого на мягкий газон, а кого на жесткий асфальт, — всех пятерых. Как получится. Чего тут напрягаться?
«Можно было б действовать в ката и побыстрее. Но тогда бы они подумали, будто сами упали. Либо кто-то сверху, посторонний им больно настучал по голове и другим частям тела… Жаль, светло и стремно… Хотя кто нынь на молодежные разборки смотрит? Даже старух у ближнего подъезда они не волнуют. Или они что к чему сообразить не успели высохшими мозгами. Эх, старость — не радость… Ни два, ни полтора, к слову…»
Пару академических часов с Ванькой, вернувшимся из пейнтбольного клуба, Филипп отработал как следует:
«Нечего ему лодырничать, разгильдяю. Не то вырастет хулиганом и вандалом, станет гвоздиком или расческой машины во дворе царапать. Апосля обеда ему, что ли, еще ума вложить по-филологически, победителю? Подумаешь, каникуляр-вояка…»
Вскоре за обедом Филиппу откликнулась, аукнулась нехорошая зависть к ученику, блаженствующему на каникулах. Его самого принялся мучить нестерпимый каникулярный соблазн.
Он безусловно и с полуслова отклонил предложение супруги босса, от какого не принято отказываться. «Ахти, искушение!»
На словах он ей положительно пообещал подумать, посмотреть, что можно сделать с сессией… Но твердо знал: ему не суждено завтра отдать паспорт для получения визы, чтоб уже в субботу поехать с ней и Ванькой на десять-двенадцать дней в Париж. «Мадре миа!!!»
Не положено в данное время свежеиспеченному неофиту покидать прецептора и арматора. Не устоялись еще его дарования. «В старину неофитов-харизматиков вообще держали в монастырях и скитах в затворе…»
В другое время или хотя бы двумя неделями прежде Филипп, не задумываясь, с восторгом согласился. Какая тут к чертовой матери учеба и сессия! «Это же неделя с лишним в Париже! Конечно, с парижским-то языком у меня не того, не очень, но с пятого на десятое в ресторанном меню с гарсоном объясниться сумею. Тем более, с девочками-продавщицами в «Тати»…
Для Филиппа не составляло в общем-то каких-либо проблем досрочно сделать пару экзаменов на этой неделе. А остальные досдать по возвращении или перенести на осень. Но имелось еще одно щекотливое и щепетильное обстоятельство. Супруга босса явственно желает, чтобы он ей сопутствовал. «Ага! Если тебе, тетя Рая, в Париж по делу, не путем между ног чешется, то без меня ты там перетопчешься…»
Не очень-то лестно пройдясь в мыслях по долговязым модельным статям в плоскогрудости и по календарному возрасту супруги босса, Филипп не смог не вспомнить о Насте… С наслаждением потянулся… В приятственной такой истоме. Потом встал на руки и, не касаясь зеркальной стены шкафа пальцами ног, пару раз отжался от пола. Тем не менее в Париж ему захотелось еще больше…
«Кончай дурака валять, Ирнеев-Зазеркальный»! — он мысленно, строго и сурово, обратился к перевернутому отображению.
Внушение разительно подействовало. Филипп встал на ноги, взялся за ум и вернулся к изучению «Компендиума рыцаря-неофита Восточно-Европейской конгрегации». «Запад подождет, если на Востоке дела».
Вечером в подземном дачном тире Филипп первым же делом пожаловался Нике на «парижский облом». Он не сомневался: у арматора Вероники найдется, чем успокоить и утешить своего рыцаря-неофита.
— Аз-альфа, когда через три-четыре недели у тебя, Филька, устаканятся твои запредельные дарования инквизитора и экзорциста, я смогу передать тебе часть моего дара распознавания языков. Стопроцентной французской грамотности и беллетристический талант не обещаю. Но отправить хорошенькой парижаночке эсэмэску сможешь без проблем.
Да ты, как я вижу, и здесь не пропадаешь от сексуального одиночества. Во, выглядишь, как котяра на масленицу… Ладно, это твое дело личное… Трали-вали, сверху-снизу не устали…
Буки и бета, месье Филипп! В августе или в сентябре мы чудесно сможем вдвоем прошвырнуться в Париж и в Рим. Давненько я европейским воздухом свободы не дышала. Тебе и мне романские каникулы не повредят, совместим приятное с необходимым…
Веди-глаголь-гамма!!! Позвольте поздравить вас, мой дорогой рыцарь Филипп, с успешным окончанием первой седмицы неофита и обретением личного оружия. Гип-гип, ура, ура!
Добро пожаловать во второй круг посвящения, рыцарь-неофит Благодати Господней, — вдруг посерьезнела Вероника и с хрустом пальцев по-мужски пожала ему руку.
— Прецептор Павел отчаянно, но с надеждой молился за твое форсированное посвящение, брат Филипп. Предвещал наш старичок: оно будет связано с асилумом и оружием.
Между прочим, неофит, светится твое новенькое ружьишко так, что любой сильный маг от тебя должен за сто метров шарахаться… Надо тутось в одну кассу заделать ритуал его сокрытия…
Давай, показывай твою пушку. Только прошу, осмотрительно…
Филипп не совсем понял предостережение Вероники. Он перехватил пистолет за ствол и едва не сунул рукоятку ей прямо в руки. В доли секунды Веронику от него отбросило метра на полтора.
— Ой-ля-ля! Ты это полегче, братец Филька. Ты что, хочешь, чтоб мне пальцы обожгло? Или на х… обе сиськи оборвало?
Слава Тебе, Господи, спасаешь дуру е…анутую от такого же дурака е…нутого. Тебе что, дурень… «Компендиум» не писан?
— Извини, Ника! И писано и читано. Только в голове оно сразу как-то не укладывается. Забыл, понимаешь, о гомеостазисе и передаче права пользования. Оружие знает хозяина своего…
— То-то, разгильдяй!
Рыцарь Филипп подошел к столу для досмотра оружия, вынул магазин и продолжительную минуту сосредоточенно смотрел на серебристо-титановый «глок». Губами он конечно по-дурацки не шевелил. Но ритуал теургической трансвульгации предмета покамест от него востребует огромной концентрации. Сугубо, под испытующим взором арматора Вероники.
— Разряди ствол!
— В патроннике пусто.
— Без разницы, неофит, все равно посмотри. Не для тебя ли инструкции писаны, салага?
— Понял. Не ругайтесь, пожалуйста, тетенька арматор…
Лишь после всех должных манипуляций Вероника с разгоревшимися глазами не без опасений приблизилась к неведомому оружию в толстых эластичных перчатках, похоже, взятых от легкого костюма противорадиационной защиты. Осторожно тронув пистолет за рукоять, она принялась восхищенно его рассматривать, затем рискнула взять и разобрать.
Оружие ей не сопротивлялось. Хотя ему эта процедура не совсем полюбилась, почему-то прочувствовал такой вот оружейный нюансик Филипп.
— Ника! Артефакт — часть моего асилума?
— Еще какая!!!
— Я так понимаю: ни чистки, ни смазки ему не требуется?
— Правильно сечешь фишку, неофит! Давай-ка попробуй на вон той мишени «катящееся солнышко» сделать…
Стой, салага! Обычными практическими выстрелами… Этой страстью из асилума ты нам бетонные перекрытия на голову обрушишь. Таковские заряды только на полигоне можно испытывать.
Не знаю, надо проверить, они фугасные или осколочные по пехоте, может, противотанковые по многослойной броне…
Рыцарю Филиппу не очень-то удалось чудодейственно улучшить прежние показатели в стрельбе из обновленного личного оружия. Тренироваться и упражняться ему до морковкиного заговенья.
Но, слава Богу, не до греческих календ, потому как арматор Вероника скупо его похвалила язвительным сержантским голосом:
— Неплохо, салага. Я думала, будет хуже. В четверг тренировки продолжим.
Теперь-ка давай твой сюрприз. Он тоже фонит сверхрационально, хоть святых вон выноси. Не то еще одна чудотворная иконка организуется.
Вероника перекрестилась на лик Георгия Победоносца, поражающего копьем змия, и благословила Филиппа:
— С Богом, неофит. Доставай второй артефакт. И попрошу, туда, к столу, разряжай его…
С титановой зажигалкой из «Убежища для разумных» Вероника обращалась столь же осмотрительно, как и с пистолетом, вызвавшим у нее восхищение, опаску и даже зависть. Она было хотела попросить Филиппа дать ей пару раз из него выстрелить, но отчего-то передумала.
Наверное, так не принято. Нельзя баловаться с чужим оружием по неписаной рыцарской традиции, — решил Филипп.
Все же зажигалку в подарок из асилума Вероника приняла с благодарностью и едва могла поверить, что это вещь отныне ей принадлежит полноправно и безраздельно.
— Филька! Стало быть, это мне? Ну удивил! В ней ни капли гомеостазиса. Но она непременно должна упорядочивать асимптотические вероятности ближайшего будущего, скажем попросту.
Получается, ты решительно даришь мне частичку твоей удачи. Не передумаешь? Я могу ее вернуть. Мне твое счастье ни к чему хапать. Бери ее назад…
— Ни за что! Пошли ужинать. Аль у тебя по арматорскому плану положено мне сегодня строгий пост учинить?
— Вот еще!..
За ужином рыцарь Филипп с необходимыми деталями официально доложил арматору Веронике о вчерашних событиях и об успешном взятии под контроль ключевого объекта в лице Марии Казимирской. То ли его нарочито серьезный тон, то ли еще что-нибудь, но он ужасно рассмешил Нику уж очень подробным рассказом о виденном и услышанном.
— Ах, где мои глупые 17 лет? Развеселил же ты, брат Филька, старушку. Но сам-то хорош, сеньор Кобелино. Тебе б только за девушками подглядывать, подсматривать…
— Так то ж для пользы дела, Ника, — не понял юмора Филипп, — к тому же я их всех как облупленных знаю, снизу доверху.
На позапрошлой неделе Катька на кухне так своими голыми мясами потрясала, думал, шкафчики со стен посыпятся. Новый насисьник, видите ли, у нее после стирки сел, давит, режет…
— А у Насти бюстик? Ты ее тоже, как облупленную?
— Не без того. Нонче познакомились оченно близко к телу.
— Ой, Филька, сама удивляюсь, почему ты меня до сих пор не соблазнил?
— Зачем же дело стало?
— Но-но, неофит, не зарывайся.
— Так это я, типа пошутил.
— Я тоже…
О подаренной Насте темно-красной розе из асилума, Филипп тоже упомянул. Так же, как и о собачьем крупногранулированном корме.
— Не боись, Фил. Биологические объекты из асилумов практически безвредны, пускай их эмпатические параметры порой поражают воображение. Беленькая собачка тепереча тебя по гроб жизни будет считать своим благодетелем.
— А Настенька?
— Не хлебом единым жив человек, рыцарь Филипп. И не только сексом по утрам и вечерам…
Эта роза — эмпатический медиатор. Она берет и ретранслирует лишь то, что есть между вами. Ей без разницы: любите вы или ненавидите друг друга…
Единственное, чего я тебе настоятельно посоветую, так это аноптически ее мумифицировать. Когда в следующий раз появишься в гостях у Насти, полосни ее лучом «ледяного огня»…
— Кого? Настеньку?!! — Филипп в ужасе воззрился на ухмыляющуюся Веронику.
— Дурак ты, рыцарь! Не девушку, а розу. Она, то есть роза, высохнет, а Настя будет, уверяю тебя, ее бережно и долго-долго хранить. И сохнуть по тебе, ловелас дожинский…
Иначе через три-четыре недельки цветик с неприятным запашком, тю-тю, рассыплется в прах.
Я свою, кстати, уже засушила. Пожелтела местами, а так ничего… беленькая…
— Эмпатия, симпатия… Лучше я тебе о видении расскажу. Так вот, типа очухался я, зырк по сторонам, а он, то есть я там…
— Постой, неофит. Этак жаргоном и просторечием ты мне всю малину обгадишь. Давай-ка, милок, мне в ментальном контакте чистенькую дуплексную эйдетику.
— Как это дуплексную?
— Эйдетическое соприкосновение умов позволяет мне с обратной связью подключиться к тому, что ты видел.
— Это что, телепатия или считывание памяти?
— Никак ты квазинаучной фантастики начитался? Считывать память вряд ли кто умеет, милок. По крайней мере я такого дара не знаю.
Непосредственная приемопередача мыслеречи на расстоянии вне какой-либо модулируемой несущей субстанции дивинативно невозможна. Неоднократно проверено и доказано…
Так вот. Мы всего лишь войдем в ментальный контакт, и ты продемонстрируешь мне твои мыслеобразы, включая запахи и звуки. Все, что сочтешь нужным мне дать в демоверсии.
Представь, ты снял произошедшее на видеокамеру, потом аффективно и эмоционально комментируешь последовательную хронику.
Ясен перец, я не прецептор Павел, сетевой эйдетикой не владею и по телефонным линиям, как он, мне слабо видеоряд из башки доставать. Однакось в телесном контакте могу подключиться к твоим мыслеобразам.
— Телесный контакт?
— Во! Темка в самый раз для тебя, дон Хуан Фелипе Ирнеев-Дожинский. Слушай, неофит.
Итак, апперцепция эйдетики была известна еще ранним Архонтам Харизмы. Они случайно наткнулись на сей феномен во время коитуса, когда мужчина и женщина обмениваются эротическими сопереживаниями в форме мыслеобразов, коль скоро прибегают к магии или теургии.
Нечто подобное в Индии до сих пор практикуют жрецы и жрицы богомерзкого тантризма. Впрочем, это не наша забота.
Так вот, ранние эпигностики эмпирически развили ритуал распознавания чувств, но по собственной дикости и похабству связали его с сексом. Потом стали обходиться его имитацией. Например, мужчины держали друг друга за пенис или мошонку во время передачи мыслеобразов…
— А женщины?
— Вкладывали средний палец во влагалище партнерше…
— А мы?
— Пуговицу поищем.
— Какую пуговицу?
— Большую!!! Тебе к губе пришить, чтоб ты ее не раскатывал, оболтус. Мы с тобой просто сядем рядышком, тесно плечом к плечу как боевые товарищи…
И все потому, что к третьему веку отцы ноогностики, к счастью, додумались, как обходиться без всякой античной похабени… — Вероника отчего-то весьма неприлично выругалась и заново пустилась в объяснения.
— Для наведения эйдетического контакта достаточно иметь общий объект эмоциональной привязки. Возьмем мою статую Афродиты у бассейна. Вспомни и покажи мне, какой ты ее видишь…
Филипп крепко зажмурился и своемысленно представил сверкающую бронзовую богиню.
— Теперь посмотри на нее моими глазами…
В восприятии Ники божественный образ несколько потускнел, покрылся патиной, черты лица приобрели же суровость, даже жестокость, вовсе не свойственную милому оригиналу.
«Ага! Вот она какой себя представляет…»
— Ника! Смогу ли я тебе точно передать видение? Мне, знаешь, там не шибко-то климатило…
— Какая тебе разница, Филька, если я буду смотреть в собственной апперцепции? Пошли на диван… Ложись поудобнее и голову ко мне на колени, брат Филипп. В чувственной позе влюбленного юноши тебе будет проще…
Закрой глаза и расслабляйся, неофит. Даю обратный отсчет…
Несмотря на сверхплотный прандиум, претор Гай Юний Регул Альберин пребывал в превосходном расположении духа и тела. Не беспокоила его и жаркая духота здесь, почти в болоте у Эсквилина.
Не пришлось и желудок облегчать гусиным перышком. И неразбавленного вина за завтраком у гостеприимного Эмилиана Орфита он совсем не пил в противоположность своей дурной кельтиберийской привычке. И с вольноотпущенником философом Филократом не спорил, когда тот принялся утверждать, будто в начале всех начал лежало Добро, и лишь затем неизвестно откуда взялось Зло, коему подвластны люди и боги…
Претор Альберин одним упругим движением оставил седло иссиня-вороной кобылы в беленьких чулочках, со звездочкой во лбу. За что она и получила кличку Стеллана.
Тут же к ним услужливо подскочил какой-то клиент из дома Орфитов-Ибериков. Его кличку, или какое там у него прозвище, претор не давал себе труда запомнить. «В Ахеронт его! Трется у стенок в атриуме, и довольно ему чести подержать поводья».
Прикоснувшись к всадническому перстню, претор небрежно глянул на клиента. Тот странно изогнулся в греческую сигму и по-овечьи проблеял:
— О величайший Гай Альберин! Тебе покровительствуют боги. Дозволь мне, ничтожному, приглядеть за твоей лошадкой, о лучший друг нашего богоравного Эмилиана Орфита.
До ответа низкорожденному плебею Гай Альберин не снизошел. Он потрепал по холке Стеллану, косившуюся бешеным глазом на клиента, и направился сквозь ряды воинов третьей преторианской когорты к месту казни государственных преступников.
«Во имя величия римского народа и сената!»
Ни на угрюмых легионеров-преторианцев в первой линии оцепления, ни на ораву вот этого римского народа, вернее, гнусной черни, во всякое время падкой до кровавых зрелищ, публичных мучений и пыток, претор Альберин смотреть не желал. Это их обязанность и долг — приветствовать его и почтительно расступаться.
На претора в черном толпа взирала с восхищением и со страхом. Но Гаю Альберину было олимпийски безразлично, как и что о нем думают низкорожденные. Пусть их…
Называют ли они его про себя проклятым смертоносным иберийцем? «В Ахеронт их к жабам и лягушкам!» Дивятся ли тому, почему он под кроваво-красным кавалерийским плащом сплошь в черных доспехах, сапогах, поножах, с мечом-гладием опять же в черных ножнах, на страшной полуденной жаре ничуть не вспотел?
Его, Черного Претора или Меланисту-преторианца, глупые мыслишки пролетариев не касаются. «Для них он — воин и страж на службе нашего благословенного императора Юлия Клавдия Нерона. Да хранят боги его божественные дни!»
Надменно улыбаясь, претор Альберин коротким шагом, подпрыгивающей кавалерийской поступью шел к избранной цели.
Лишь слегка его беспокоило некое непонятное чувство. Словно бы некто — то ли снаружи, то ли изнутри — исследует его тело, пробует мускулы, с любопытством изучает, ладно ли на нем сидят доспехи…
Тут же почувствовался вылезший гвоздь в правом сапоге, заныла потертость на левой икре. Не мешало бы также омыться и сменить набедренную повязку под металлической юбкой… Но это после… «В начале же было слово и дело Мессии Неизреченного. Но в эпигнозисе тебе об этом знать не полагается, мой дорогой сущеглупый Филократ-философ…»
Вовсе без нужды претор чуть выдвинул гладий и снова сунул его в ножны. Толпа восточных голодранцев, оставившая для него широкий проход, еще дальше в ужасе шарахнулась по сторонам, опрокинув какого-то мелкого круглоглазого еврейчика-разиню.
— Иудеи в законе Моисеевом… Презренное трусливое племя. Скоро мы очистим Рим от этой накипи и подонков, мои славные воины, — претор Меланиста соизволил обратить внимание на людское сборище и ответить на приветствие преторианцев внутренней линии оцепления вокруг места казни.
На одиннадцати крестах, врытых ровным рядом на небольшой возвышенности, разлагались трупы казненных рабов. Но первый слева покамест и не думал расставаться с жизнью. Подвергаемый рабской казни государственный преступник умирал долго и трудно. Умирал распятый на кресте день и ночь. Теперь еще полдня. Возможно, продержится дольше.
Пока он жив на потеху римской толпе, бьющейся об заклад, доживет ли этот варвар до вечера, либо до завтрашнего утра…
Крепок и тверд оказался преступник-иудей, мигрант без римского гражданства из провинции Сирия, именем Кифа из Ершалаима в Иудее.
Казнили Кифу строго по римскому обычаю за тяжкие преступления против общественного порядка, сената и римского народа за создание тайных обществ, принесение кровавых человеческих жертв. За все провинности — медленная смерть на деревянном кресте в форме латинской «Х».
Ноги крепко-накрепко привязаны к ее верхним концам, руки к нижним. Головой вертикально к утоптанной земле, влажно пропитавшейся его кровью и испражнениями. Детородное мужское естество туго завязано грязной белой тряпкой, тоже сочащейся кровью и мочой.
Желто-коричневые навозные мухи, густо облепившие раны и тело преступника, от приблизившегося страшного Черного Претора испуганно ринулись прочь и заклубились на безопасном удалении. Совсем как недавно отпрянула от него чернь, глазевшая на долгую казнь из-за цепи преторианцев, вооруженных пилумами и большими германскими щитами.
— Люди и мухи, равно слетевшиеся на дерьмо…
Как честно говаривал наш дорогой покойник Луций Анней Сенека, «cacatum est dictum». Коль нагадили, стало быть, высказались, не так ли, варвар Кифа из Ершалаима? — издевательски-вкрадчиво вопросил претор Гай Альберин.
На обращение претора распятый преступник не смог ответить. Иудей Кифа опять впал в тяжкое беспамятство. Наверное, это помогало ему удерживаться на острейшей грани между жизнью и смертью.
Лишившееся чувств тело верно все еще хотело жить и существовать. Легкие жадно с присвистом дышали. Тяжело и крупно вздувшиеся жилы на шее и на обритой голове буйно пульсировали кровью. Ужасные ожоги на руках и ногах от пыток каленым железом явно подсохли на солнце; почти не текли гноем и сукровицей.
Претор с омерзением и брезгливостью глянул на бессознательное тело. К тяжким гниющим колотым и резаным ранам он привык некогда в юности при усмирении Лузитании. На запах тлена и разлагающихся трупов он внимания тоже не обращал. Напротив, претор Альберин гнушался касаться тела варвара, по-звериному заросшего курчавой рыжей шерстью с ног до головы.
— Животное… Надо было попросить нашего общего друга префекта Гая Софония Тигеллина, дабы он опалил тебе щетину, подобно свинье. Тогда б ты, рыжий Кифа Ершалаимский, больше походил на человеческий образ и подобие благородного римлянина. Лучше бы тебе, варвар, по римскому цивильному обычаю удалять волосы с тела, нежели бесстыдно обрезать крайнюю плоть.
Что ты скажешь на это, обрезанный иудей Кифа? — с этими словами претор Меланиста наконец преодолел отвращение и коснулся ножнами меча сперва правой, а затем левой руки человека, вниз головой распятого на кресте.
Казнимый тотчас очнулся, выплюнул сгусток черной крови, заговорил лихорадочным шепотом:
— О Черный Претор, я знаю тебя, ты не тот, за кого себя выдаешь…
— Ты прав лишь отчасти, иудей Кифа…
— Если ты демон, то прошу, прошу не освобождай меня, я должен умереть, ибо мои крестные муки очистят мою плоть.
— Ты дважды ошибаешься, Кифа. Я — не демон. А твое страдание очищает дух, но не плоть. Твоя греховная плоть трижды отреклась от Него. Раньше, нежели прокричал петух. Лишь Он один, твой Учитель, когда-нибудь захочет простить и спасти твое бренное тело, закосневшее в грехах и пороках.
— Авва, Отче! Тебе и это ведомо, Черный Претор!
Прости, ежели так тебя называю, другого твоего имени я не знаю, о пресветлый ангел.
— Ты опять ошибся, твердокаменный Кифа. Я — не ангел, — сказав это, претор Альберин притронулся ножнами ко лбу собеседника. Полумертвое тело содрогнулось, голова качнулась из стороны в сторону.
— Скажи мне, что ты чувствуешь, обрезанный иудей Кифа?
— Просветление и крепость духа, претор Гай Альберин. Прости, если это римское имя тебе не по нраву.
— Отчего же? Зови меня, как тебе угодно, иудей Кифа, пресвитер церковный Кифа. Ибо твой час пробил, жестоковыйный Кифа, бывший ловец человеков из Ершалаима, апостол, убоявшийся от меча погибнуть во имя Его.
— Тебе ведома истинная мудрость, претор Гай Альберин, но почему так, я не знаю.
— Ты тоже мог бы узнать тайную мудрость небес, христианский проповедник Кифа. Однако не пожелал.
— Мне Он не велел.
— Лжешь, Кифа!!! Он тебя сотворил посланником духа, но не плоти. Ты в четвертый раз отрекся от Него, исказив благую весть истины. Твое преступление, страшнее, нежели любостяжание и честолюбие сумасбродного Иуды из Кариота!
Твой Учитель отверг твое тело, погрязшее в содомском грехе. Он простил тебя, спас твою душу. Прости и ты Его перед смертью, распятый в крестных муках Кифа, раб Божий Кифа из Ершалаима…
Претор Альберин сызнова прикоснулся черными ножнами к голове преступника, подвергаемого рабской казни. Тело несколько раз содрогнулось в невыносимой муке. Заодно с тем взгляд Кифы опять обрел осмысленность, а спокойный и ровный голос Гая Альберина вновь загрохотал во гневе.
— Слушай же меня, недостойный и презренный иудей Кифа!!! Ты — камень преткновения и соблазна!
Как же я ненавижу вашу шайку первозванных апостолов! Доколе я буду терпеть вас? О род неверный и развращенный!..
Вы — низменный сброд, бродячие ублюдки и невежественная чернь! Вам были преподаны дарования духовные. Вы же, нечестивцы, бросали святыню духа низкорожденным псам-иудеям, метали жемчуга в свиной навоз…
— Мы созидали Дом Божий…
— Вы учиняли общины нищих тунеядцев и отщепенцев, вы присваивали малую лепту слабых женщин и легковерных мужчин. Но боялись и отвергали людей образованных, сильных духом, богатых своим трудом и наследием благородных предков.
Мне известно, почему вы злобно гнали книжников Савла и Варнаву. Не вы, но они — подлинные созидатели экклезий яко церквей, домов Божиих. Они научены Царству Божию, а не вы, невежды.
Несть в будущей истинной вере обрезанных иудеев из невежественных колен Израилевых. Одни лишь имперские римляне и мудрые эллины установят католический порядок домов Божьих! Только образованным книжникам и писцам суждено передать, донести благую весть о спасении душ человеческих до варварских племен и народов…
— Не боишься, претор, коли тебя во плоти сочтут за христианина?
— Я мог бы им стать, Кифа, — претор Альберин опять обрел невозмутимый тон и перестал громыхать железным голосом. — Вместе с тем я не могу назваться телесно христианином, коль скоро глубоко презираю ваши невежественные ветхие мифы и грязный иудейский образ жизни.
Запах твоих гниющих ран, Кифа, мне более приятен, нежели вонь месяцами немытой подлой еврейской плоти. Твои раны благородны, тогда как ваш иудейский кагал отверг предписание Моисеева закона об омовениях в термах…
— Ежедневное мытье придумали в суемудрии фарисеи и книжники…
— Эх, Кифа, Кифа… Как жаль, что я должен тут с тобой суесловить и краснобайствовать пред городом и миром.
— Бесстрашный Гай Альберин испугался долгого разговора с преступником на глазах у всех?
— Ты глупец, Кифа. Я не с тобой говорю, но с Ним. Кроме Него нас никому не дано слышать и видеть. Ибо невидимое вечно, а видимое преходяще. От мира и века сего Черный Претор подъехал ненадолго, чтобы взглянуть, как идет казнь, и погодя минуту уедет…
— О, пресветлый ангел, тебе подвластно время!
— Ты дважды глупец, Кифа. Ты такой же дурак, как и те придурки, собирающиеся вручить тебе ключи от дверей в рай.
— Значит, он есть, рай Божий и тысяча лет нашего царствия на земле?
— Ты трижды глупец, Кифа. На поприщах земнородных это знание запретно в вышних всем разумным душам.
— Но Он обещал…
— Вы никогда Его не разумели, презренные невежественные иудеи.
Ты забыл, невежда, о Его благовествовании. Смотри, Кифа, как бы Он не сказал тебе и твоим апостольским святотатцам: «Кто вы? Я не знаю вас…»
Мне скучно с тобой, Кифа. Пусть тебя когда-нибудь в миру поименуют святым Петром и первым наместником Бога на земле, ты мне безынтересен, иудей Кифа…
Проси, что хотел… что сделать тебе, несчастный? Я должен исполнить пророчество…
— О, пресветлый ангел Господень, извини меня за мою грубость…
— Не лицемерь и не святотатствуй, Кифа. Я делаю то, что мне должно.
— Ты — архонт-эргоник?
— Если бы это было так, то ты умер бы, Кифа, спустя мгновение, как задал этот нечестивый вопрос. Меж тем пророчество нашло бы иных исполнителей, иное время и место…
Так мне тащить сюда твоего возлюбленного Иоанна? Или, быть может, ты предпочтешь своего переводного Марка?
Решай скорее, содомский апостол Петр. Не то я могу и передумать. Неизреченное пророчество в эпигнозисе не ограничивает моей свободы воли.
Учти, обрезанный иудей Кифа: ни Марк, ни Иоанн не скажут о тебе ни полслова. И завтра же они постараются о тебе навсегда забыть. Даже крест, на котором ты распят, назовут именем апостола Андрея.
— Мне достаточно того, как ты меня нарек римским именем Петр, о пресветлый ангел, меня испытующий…
— Ты опять за свое, недостойный и презренный иудей? Последний раз спрашиваю, кого ты выбрал?
— Апостола Иоанна. С его слов напишут о нашей любви к Спасителю.
— Эх, твердокаменный Кифа, жестокосердный Кифа. И на кресте ты скандально богохульствуешь… Быть по-твоему.
Претор Гай Юний Регул Альберин отвернулся от распятого преступника и наполовину вытащил гладий из ножен. Резко и контрастно сверкнул изумруд, вделанный в рифленую рукоять.
Тотчас от внешнего оцепления отделились два преторианца. Оба белокурые и голубоглазые, наверное, тевтоны. Они мерным шагом ветеранов двинулись к толпе зевак и выдернули из нее недомерка-еврейчика с круглыми глазами, побелевшими от паники. Заломив ему за спину руки, они волоком потащили полубесчувственное тело и молча бросили его к ногам претора.
Гай Альберин дотронулся мизинцем правой руки до золотого всаднического перстня, затем обхватил эфес и бесстрастным голосом обратился к распятому преступнику:
— Передавай недостойному дарования Души Святой и Безгрешной, недостойный Кифа. Едва содомит Иоанн соединится с твоей рукой, я остановлю тебе сердце. Прощай, Кифа…
Не дергайся, твердый Кифа. Это покамест не смерть. Ты умрешь, как только моя Стеллана вступит на Тибуртинскую дорогу…
Претор Альберин презрительно скривился, кончиком ножен подтолкнул от ужаса мало чего соображавшего круглоглазого. И тот на коленях пополз к руке распятого, пока одурело не ткнулся в нее лбом…
Минули несколько минут, и невозмутимый Черный Претор в красном плаще пружинистой походкой подошел к Стеллане. В то же время все те же два могучих тевтона подхватили круглоглазого, похоже, полностью лишившегося чувств, протащили сквозь ко всему равнодушное оцепление преторианцев и с размаху швырнули в толчею ротозеев…
Филипп Ирнеев взглянул на часы в заставке мобильника. Прошло менее пяти минут.
«Если кому подвластно время, так это моему асилуму. И Нике, конечно, умеющий наводить эйдетический контакт. Ну дела, мадре миа!»
— Подъем, неофит, кончай расслабуху! — скомандовала Вероника, успевшая пересесть в кресло напротив, прежде чем Филипп полностью высвободился от ментальной связи и передачи мыслеобразов.
«Господи, ну и ощущеньице! Сдается, такое называют: на чужом пиру похмелье?»
— Если не очухался, глотни помалу армянского бренди…
— Тебе налить?
— Не стоит. Хотя нет, плесни мне ямайского рому на донышке и парочку лаймов прихвати.
Теперь-ка послушай. Толковать наши ретрибутивные видения, как тебе не раз говорили, не нашего ума дело, обезьяний бизнес, безнадежный и бессмысленный…
— Как и сны?
— Не путай одно с другим, неофит. Сон, то есть сновидения человека в альфа-ритме, — явление физиологическое и естественное. Ничего сверхрационального в людских секулярных сновидениях нет и быть не может, брат Филипп. Ни в абстрактности, ни в конкретности.
Конкретные быстрые сны можно наводить сюжетно и гормонально, в какой-то мере произвольно управлять ими, контролировать их, как и любые другие проявления высшей нервной деятельности.
Так называемые визионеры, сомновидеры из секуляров довольно примитивно вводят себя в состояние психофизического транса, эктометрического исихазма, эмпирического самогипноза, всплесков аутогенной гиперрелаксации, всего-то навсего достигая эффекта неполного сознания. Спекуляций на эту, так сказать, потустороннюю тему у них существует множество.
Но никому из мирян не дано испытать глубину видений харизматиков или магов-ясновидцев.
Чтоб ты знал: ясновидение у магов едва ли можно именовать таковым, поскольку его результативность априори сомнительна. Между тем достоверность и релевантность полученной информации от восьмидесяти процентов у очень немногих феноменальных личностей стремится к нулю у большинства волхователей, практикующих чародейное пророческое ясновидение наяву и в неполном сознании.
Совсем другой расклад представляют наши с тобой полноценные сознательные видения, брат Филипп, как результат предопределенной ретрибутивности Даров Святого Духа. Либо им тождественные. В арматорской терминологии — прелиминарная визионика, реализуемая под воздействием наших ментальных симбионтов, то есть асилумов-убежищ.
Я придерживаюсь в широком смысле симбиотической гипотезы в вопросе о генезисе взаимодействия харизматиков с их убежищами. Я тебе потом ее растолкую, покуда речь не об этом.
Итак, о ретрибутивности говорить не будем. Эти видения буквальному толкованию не подлежат. Многократно проверено и доказано опытным путем…
С судьбой в орлянку не играют, рыцарь Филипп. Ей без разницы результат, и потому она всегда в выигрыше. Даже когда играет в поддавки с человеком.
Зато каждое убежище по-любому заинтересовано в благополучии человека-симбионта. Достаточно сказать, ты сейчас можешь завалить к чертовой бабушке нескольких сильных магов без малейшего временного ущерба для дееспособности всех твоих дарований.
Видение, подобное тому, какое ты давеча испытал в асилуме, есть своего рода индульгенция на применение силы, превышающей ситуативную необходимость.
В «Компендиуме» ты об этом не прочитаешь, брат Филипп. Это я тебе говорю, как арматор неофиту второго круга посвящения. Пускай меня за это не похвалит прецептор Павел, но я должна тебе об этом сказать. Тем более после видения явно пророческого характера.
Будущее в прошлом — такое не часто увидишь, рыцарь Филипп…
— Что-то я ничего выдающегося в том видении не нахожу. По-моему асилум как-то интерпретировал мои мысли о первобытном христианстве и о деятельности интерзиционистов, вставлявших в каждую римскую бочку свою затычку.
— Ну ты и болван, братец Филька! Ты ведь был этим самым Архонтом Харизмы, адептом весьма высокого круга посвящения, возможно, крутым ноогностиком-квиетистом. Это твой дар инквизитора там работал, о величайший Регул Альберин. Дошло?
— Неужели тот высокомерный типус в красно-черном это я, из рака ноги?
— А кто же еще? Асилум видит твои дарования твоими же глазами, милок!
Хотя Бог с тобой, братец Филька. Не мне тебя осуждать. В твоем возрасте я была еще той стервозой…
Ладно, замнем… Но меч-то ты видел?
— Хочешь сказать, сестренка, — это мой клинок?.. Ага, сейчас сбегаю на две тыщи лет назад. Набью морду этому Альберину и отберу у него гладий. Нонче же ночью мне он во сне привидится. Так, что ли?
— Дурак ты! Ой, прости, Филька. Откуда тебе знать о завещании рыцаря-адепта Рандольфо Альберини? Он, говорят, бесследно исчез в середине прошлого века в Измирской зоне древнего зла.
Свой клинок Регул, вероятно, фамильный меч, рыцарь Рандольфо, говорят, оставил на хранение в банковском сейфе. Предположительно, в Риме. Возможно, в каком-то отделении «Банко Амброзиано».
Но это частности и слухи. Главное, одно из условий духовного завещания — указание на передачу Регула через видение. Я свидетельствую и прорекаю за тебя, неофит…
Гладий из видения я сразу узнала. Он — тот самый Регул, у него в рукояти животворящий и мертвящий изумруд…
— Так что, берем банк?
— Вначале следует выяснить какой. Может, и без взлома обойдемся…
Филипп глубоко задумался, ожесточенно поскреб в затылке и уныло, вовсе не в тему, спросил:
— Пал Семенычу тоже нужно, вот так эйдетически, показывать?
— Необязательно. Он преспокойно сможет и у меня твои мыслеобразы взять. Вряд ли его что-нибудь заинтересует, кроме клинка рыцаря Рандольфо.
Сам знаешь, древнюю историю он прорицает ого-го как! Нам и в кошмарном сне никогда не приснится… Чуть вспомню эту жуть — мурашки по коже. Кровища, вонища, мухи навозные гнойного цвета…
— Кончай, Ника, мерзость эту древнеримскую поминать. Скажи лучше, сестрица моя арматор, когда ты о мече из видения поспешишь докладывать прецептору Павлу?
— А что тебе твои прогностика и предзнание сказывают? Валяй, неофит, арматор разрешает. Ну?
— Через полчаса. Пал Семеныч уже сюда едет.
Ника задумчиво прикурила, посмотрела вверх, что-то прикидывая, повертела в руках титановую зажигалку и озорно блеснула глазами:
— Вот что, неофит. У меня для тебя имеется ответный подарок. Пойдем-ка, кое-что тебе покажу.
— Далеко? А то у меня, Ника, сегодня денек выдался суматошный, нервный, устал малость, сплошь сумбур, кутерьма, чехарда…
— Гаражи у меня близко.
— Гаражи? Гаражи… Пошли… — тут же и немедля приободрился и заулыбался Филипп.
В одноэтажном кирпичном строеньице, ближе к бетонному забору, он увидел рядом с зеленоватой «маздой» сверкающий никелем желто-белый «лендровер». Не так, чтобы очень нулевый, но не больше трех лет, — на глаз автолюбителя прикинул Филипп.
— Ясен перец, не по чину тебе, чайнику, арматорская тачка. Но бери и пользуйся невозбранно. Вещь знает хозяина своего…
— Какая?
— Зеленая машинка у меня для спецопераций… «Лендровер», милок.
— Не верю!!!
— Поверишь, когда я завтра все бумаги на него переоформлю. Или этот скромный внедорожник тебе не приглянулся? «Хаммер» хочешь, оболтус? Или «кадиллак-эскалибур»?
Аль ты на мой «порше-магнум» губу раскатал? Хотя ты его вряд ли видел. Он у меня нынче в городе, на парадный выезд…
— Побойся Бога, сестренка, — пришел в себя Филипп. — Он мой насовсем? В обмен на зажигалку? Ну ты даешь! Махнула не глядя…
— Все я разглядела, милок. Ты излишне хорошо обо мне думаешь, Филька. Зажигалочка стоит десятка таких машинок.
Файлик с инструкциями и техописанием я те после скину. Пока же скажу: на тачке стоит разработанная лично мною противоугонная и охранная система. Не гомеостазис, ясен перец, но постороннего мирянина она за руль не пустит. Близко к ней, как к норовистой лошади, может подойти только посвященная обслуга.
На дороге кто угодно и куда угодно может впилиться, но только не в нее. Можешь весело рассекать и всем создавать естественную уйму дорожно-транспортных проблем. Никто в тебе не заподозрит источник повышенной опасности.
— Зачем мне лишнее воздаяние? Я и без того езжу аккуратно. Два года за рулем и только на прошлой неделе меня помяло.
Да еще сегодня крыло поцарапали. Во, гады! Я им, видать, мало ввалил…
— Ну-ка, ну-ка, расскажи…
Филипп коротко поведал о небольшом утреннем инциденте с Настиными обалдуями-ухажерами.
— …Как Бог свят, Ника! Никаких дарований я не использовал.
— Хотя мог. Рациональная ситуация оправдывает сверхрациональные средства.
Однажды на мой «порш» пытался самосвал наехать. Попытка, ясен перец, не удалась. Но пьяного водилу я проклятием воздержания на всю его поганую жизнь благословила. Ни водки ему, скотине, ни женщин, ни наркоты…
Лишь табак гаденышу разрешила жевать или нюхать. Но он о такой порочности, наверное, не догадывается.
— Злая ты, как я погляжу.
— Добро и зло, неофит, в нашей с тобой профессии под ручку ходят. Пошли, Пал Семеныча у ворот встретим. Старичку приятно будет, и нам не накладно, если мы тут рядышком…
Как обещала арматор Вероника, прецептор Павел ознакомился с видением Филиппа вкратце, но комментировал подробно.
— …Не расстраивайтесь, мой друг, ежели видение, благословенно ниспосланное вам асилумом, задело вашу приверженность церковному преданию и эктометрической обрядности. Добрые православные традиции тоже милы моему сердцу, но, увы, мои чувства не избавляют меня от трезвого взгляда на примитивное недохристианство.
Его внешняя сторона не только была весьма далека от нашей с вами конфессиональности. Нынче самые безбожные власть имущие от мира сего никогда бы не разрешили свободно и легально действовать христианским сектантам, какими изъявлялись на заре нашей эры многие иудейские общины, признавшие Христа-Мессию. Иначе нежели членами тоталитарных изуверских сект ни один из современных чиновников не стал бы квалифицировать очень многих первых недохристиан начального века от Рождества Христова. Для них они не без оснований, как и для имперских римских властей, представлялись бы угрозой обществу и государству.
Меж тем в средние века иудеев-израилитов и греко-иудеев, эклектично и богохульно совмещавших ветхий иеговизм и новозаветное христианство, сочли бы безвозвратными и закоренелыми еретиками. Далеко не случайно, Святейшая инквизиция благочестиво исправляла тех, кто лжеименно проповедовал возврат к извращенным раннехристианским обычаям.
Примитивные христиане-назореи, рыцарь Филипп, были не более, чем мирскими людьми со всеми пороками, заблуждениями того века и мира. Во многом христианство распространялось не благодаря, а вопреки одиннадцати первозванно одухотворенным апостолам, обосновавшимся в Иерусалиме. Зело многие, уверовавшие во Христа Сотера, иерусалимскую экклезию рассматривали в тождестве гнезда порока и разврата.
Достаточно сказать, что самих ершалаимских апостолов и апостольских делегатов полтора века не пускали в Александрию Египетскую, те, кто считали себя чистыми христианами. Они и были в Александрии таковыми: праведниками, аскетами и подвижниками, последователями Продиптиха Филона и Аполлония. Добавив сюда тамошние общины терапевтов и ессеев, мы могли получить мощное средоточие благовестничества, когда б ни грубое вмешательство римских эргоников. Наличествовали и другие политические причины, по каким иерусалимская церковь создала свои первые филиалы в развратной восточной Антиохии и в подверженном всем порокам плебейско-пролетарском Риме.
К счастью и благодаря Божественному Провидению, в результате закономерного прозелитизма новых исповедников и заслуженной военной кары, постигшей иудейский Иерусалим, в христианстве возобладали экуменические тенденции, потребовавшие чистоты нравов и самоотверженного миссионерства.
Об этом, рыцарь Филипп, мы поговорим чуть позднее, когда приступим к изучению начал квиетического смиренномудрия Архонтов Харизмы, принявших благую весть Христа Спасителя. До тех пор, рыцарь Филипп, убедительно прошу вас, максимум внимания уделить практическим занятиям с арматором Вероникой.
Отныне, во втором круге посвящения, я за вас не столь волнуюсь, нежели ранее.
Что же касается знаменитого клинка рыцаря Рандольфо, извольте, я буду доказательно ходатайствовать за своего выдающегося неофита перед клеротами Западно-Европейской конгрегации…
Не стоит столь смиренно смущаться, друг мой. Я сказал лишь то, что имел в виду. Вы делаете поразительные успехи в овладении преподанными вам дарованиями.
Кстати, ваш удивительный дар в общих чертах показал нам весьма и весьма достопамятный эпизод последнего дня брата ноогностика Гая Регула Альберина. Он исполнил харизматическое пророчество и погиб той же ночью в схватке с интерзиционистами.
Скажу больше, благородный иберийский архонт Альберин одним из первых озаботился малоприятными моральными проблемами служителей раннего христианства, ратуя за безусловную церковную благопристойность и телесное целомудрие. Политкорректность, друзья мои, придумали вовсе не в нынешние беспредельно ханжеские и лицемерные времена…
Ах да, простите меня, коллеги, за стариковскую забывчивость. Отвечаю на ваш невысказанный вопрос, моя дорогая Вероника Афанасьевна. Ваше намерение в августе совершить вояж во Францию и Италию я полностью одобряю. Может статься, и я к вам, Бог даст, присоединюсь…
За чопорным обедом в узком семейном кругу чад и домочадцев своего босса Филипп, неизбежно покривив душой и сожалеюще разводя руками, уклонился от заграничной поездки.
«М-да… В Париж все-таки хочется, даже не по делу, из рака ноги».
Говорить заведомую неправду ему нисколько не хотелось. Но тут, жаль, не отмолчишься, коль скоро аноптический образ жизни харизматика обязывает политкорректно лгать во спасение и охранение эзотерического от мирского. Причем взаимообразно, конкретно по-людски и по-семейному.
«Само собой, если иметь в виду взаимную двусторонность в обратной связи всего внешнего и внутреннего. Души прекрасные порывы, лучше в зародыше».
Тут-то многие душевные нюансы следует учесть, если босс с плохо скрытым удовлетворением воспринял непреклонный отказ домашнего учителя сопровождать его супругу в Париж. И мадам хозяйка, раздраженно поджав губы, вынуждена молча согласиться с неопровержимыми доводами воспитателя ее сына.
«Погоди, мальчик Филька, я тебе это припомню».
Во всеуслышание она, тем не менее, не возражала. Ведь ему никак нельзя на целых две недели уехать, бросив сдачу экзаменов, если его педуниверситет подвергается дотошной президентской проверке. Ни Боже мой! Ежели все и всяк друг друга страшатся, трепещут и опасаются инспектирующих ревизоров, выискивающих финансовые нарушения, административные огрехи и недостатки в учебно-воспитательной работе профессорско-преподавательского состава.
Вот такая официальная причина невозможности парижских каникул для студента Ирнеева почти всеми заинтересованными в своих противоположностях сторонами признавалась весомой, уважительной и политической. За исключением Вани Рульникова, огорченного непонятным отказом Фил Олегыча от парижских каникул и посещения Диснейленда.
«Сам же говорил, экзамены для него не экзамены, а плевое дело, отдых от педагогической дурости».
По малолетству и недостатку информации Ванька не понимал, что тут почем и почему фунт лиха таки тяжелее, нежели полкило изюму. В то время как всем остальным известно: политика есть политика. Неважно, какая она там есть — семейственная или государственная.
Самому Филиппу о ежегодных летних вузовских передрягах и лиходейных президентских ревизиях с проверками пару лет назад рассказал Ирнеев-старший. Довольно убедительно. Вестимо, в государственном и политическом контексте.
По отцовской диссидентской версии, в давние советские времена молодого Гришу Лыченко крупно пробросили на вступительных экзаменах в Белгосуниверситет, влепив ему без малейшего лихоимства законные два балла за сочинение. Вполне заслуженно, если будущий глава белоросского государства наделал пропасть орфографических ошибок и сочинил не Бог весть что в экзаменационной работе по русскому языку и литературе.
С тех пор батька Лыч по-государственному смертельно ненавидит великоросскую словесность и правописание. Посему накануне приемной кампании (вовсе не в популистских целях, как думают многие, для абитуриентов, а также их родителей) он традиционно устраивает трам-тарарам в поднадзорных ему белоросских вузах, ни в чем не повинных и менее всего в его колхозной безграмотности.
К удивлению Филиппа, деревенская тема нашла за обедом свое продолжение большим сюрпризом. К величайшей радости и веселию Ваньки, отец предложил домашнему учителю и его воспитаннику в июле отправиться на месяц в сельскую местность куда-то под Хьюстон, что в североамериканском Техасе. Займутся они там не столько верховой ездой, сколько практикой английского языка на ранчо в семье некоего хьюстонского миллионера, женатого на дальней родственнице петербургских Рульниковых.
От щедрых идиллических предложений босса, оплачивающего заокеанскую поездку в деревню, никому не дано отказываться безнаказанно. Наипаче, когда они непосредственно связаны с исполнением должностных и функциональных обязанностей его подчиненными.
«Платят тебе, учителишка, чтоб учил Ваньку, так езжай в деревню, учительствуй и не выкобенивайся…»
После обеда рыцарь Филипп так и так должен был по команде связаться с прецептором Павлом. Весьма полезно и приятно, коль есть на кого переложить ответственность за принятие решения и выбор между мирским и духовным.
— …Думаю, вам стоит согласиться, мой друг. Американская практика в языковом погружении вам не повредит. Заодно вы вступите на новую ступень в овладении даром распознавания языков. Ибо я тако же намерен частично поделиться с вами моими скромными лингвистическими дарованиями.
Хм, не исключаю того, как если бы у меня получилось составить вам компанию. Давненько, батюшка мой, я не был в Североамериканских штатах.
Льщу себя надеждой, рыцарь Филипп, у вас нет возражений против моего скучного стариковского общества?
— Как вы могли такое подумать, Пал Семеныч? Вы одарили меня огромной честью учиться у вас, прецептор Павел!
— Вы лишь в начале долгого, тернистого пути, рыцарь. Пребудет он во гневе и в ярости, далеко-далече не в радости, скорее, в глубокой печали, умножающей наши скорбные познания о нечаянно преподанных нам дарах духовных и мирских…
Прецептор Павел запнулся, словно бы в нерешительности, затем твердо произнес:
— Дабы не отставать от арматора Вероники, у меня для вас тако же имеется нарочитый подарок. Прошу к восьми пополудни посетить то пивное заведение на верхней набережной. Надеюсь, помните, Филипп Олегович, где оно располагается?
— Обижаете, Пал Семеныч! Пиво там отменное. Хотя раньше, когда я там бывал, оно не было столь великолепным.
— Вот как? Ну, я им хвоста и накручу, неумехам! Позвольте осведомиться, когда же сей неловкий пассаж имел место?
— В позапрошлом году, весной, да-да, в апреле…
— М-м… Тогда все в порядке, мой друг. Я токмо летось начал протежировать тамошних пивоваров. Итак, к восьми я жду вас там, рыцарь Филипп.
— К вашим услугам, прецептор Павел.
Филипп был бы рад услужить наставнику не только пунктуальностью. Он дал себе торжественное обещание, коль скоро такое случится и в его асилуме появится какой-нибудь артефакт навроде титановой зажигалки, то непременно его вручит глубокоуважаемому Павлу Семеновичу.
И в мыслях рыцарь Филипп теперь не имел обращаться к учителю как-то иначе, чем по имени-отчеству. Никого ранее он так не уважал.
«Павел сын Семенов не хухры-мухры, а столбовой дворянин. Ума палата. Надо расстараться с подарком для него.
Повезло же мне с прецептором и арматором. Я им ничего, а они мне все».
То, что его подарок Нике нельзя сравнить с ее ответным дарением, Филипп понял, едва загрузив техническое описание своего нового автомобиля, индивидуально доведенного до ума как эктометрически, но больше в эзотерическом плане.
«Джеймсу Бонду такая тачка и не снилась. Куда там «астон мартину» босса до моего «лендровера»!
Откуда у студента Ирнеева появился джип, он по совету Вероники и по большому секрету сказал боссу, когда они вдвоем выкурили по сигаре после обеда. Так, мол, и так, подарок любимой женщины, той самой мадам Ники Триконич из «Трикона-В»…
Конфиденциальная информация только для мужчин была с благодарностью принята к сведению. Одновременно положение Филиппа в семье Рульниковых значительно упрочилось.
«Патологической ревностью наш упертый босс вроде бы не страдает. Мне его боевая подруга сто лет как с дерева упала. Но даром ли чего?..
Молодчина, девочка Ника! Без деталей и бинокля на расстоянии фишку просекла. Аль она за мной в миру прочно присматривает? Ладненько. Надо так надо. Я ж не против. Легенда есть легенда, что у харизматиков, что у шпионов…»
Кроме всего прочего, вчера Ника ему со смешком сказала, с каким нетерпением она ждет злопыхательской вести и досужих кривотолков о том, как нагло ее молоденький альфонсик ей изменяет с малолетней блондиночкой.
Кстати, не одной мирской легенды ради Филипп заехал к пяти часам за Настей. Понятно, ему сначала хотелось похвастаться новым джипом, приобретенным сегодня утром за свои кровные в счет испанского наследства. «Женщину благородный обман несказанно возвышает».
Хотя имелась и другая причина его визита к любимой девушке. Каким макаром и манером на его автомобиль реагируют ее ухажеры, живущие по соседству в одном с ней дворе, он понял, понаблюдав минут десять-пятнадцать.
Давешняя битая компашка собралась будто по тревоге. «Видать, мало я им накостылял, расстрепаям».
Но желто-белый кроссовер их и впрямь отпугивал, будто репеллент-фумигатор зловредных комаров. Мало того, очевидно, арматорской машине не пришлось по нутру присутствие неподалеку потенциального хулиганья. Потоптавшись у мусорных баков и выкурив по сигаретке, несостоявшиеся хулиганы мирно пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны, наверняка вспомнив, что каждого ждут неотложные дела. Например, подготовка к гостестированию и сдаче экзаменов за курс средней школы. Или же еще что-нибудь такое же срочное.
Как видно, арматорское техописание соответствует действительности. Рационально и сверхрационально.
«Мадре миа! Ай да тачка! Она сама по себе могучий артефакт. Ведь Настины придурки заметить никак не могли, что я рядом с ними стою…»
Тетя Агнесса, по всей видимости, разделяла арматорское охранительное отношение к дворовым поклонникам племянницы. Галантного Филиппа с букетиком гвоздик и коробкой конфет она приняла как посланца небес. За чаем она неспроста заговорила об ужасных нравах нынешней молодежи, сетуя почему же, почему ужасно редко среди молодых людей встречаются очень душевные исключения из безнравственных правил.
Когда же Филипп ей невзначай, но со значением поведал, чей сын ходит у него в воспитанниках, она прониклась к новому знакомому настолько огромным доверием, что аж до десяти часов вечера милостиво отпустила Настю с ним погулять. Столько времени Филиппу, кошмарно занятому подготовкой к экзамену, вовсе не требовалось, чем он ее поразил до глубины души.
Думается, Филипп смог бы выправить у нее разрешение, чтобы и до утра задушевно выгуливать Мими и Настю на свежем воздухе. «Ага! Собачка подышит на балконе у Петьки с Мариком, покуда мы с Настей дили-дили, трали-вали, сверху-снизу не устали…»
Взяв с очень приличного юноши обещание бывать у них почаще, несмотря на работу и сессию, тетка Агнесса сумела лишь в прихожей закруглиться c комплиментами, наконец-то сказав нетерпеливой парочке долгожданное «до скорой встречи».
Как школьники, всласть нацеловавшись в лифте, — три раза вниз, два раза вверх, — они поехали на новом джипе смотреть квартиру, которую снял Филипп. Широкий жест героя своего нового романа Настя оценила правильно и тут же предложила собственную любительскую и профессиональную теткину помощь в обзаведении домашним хозяйством.
Квартирка ей понравилась, чего нельзя сказать о ремонтниках, трудившихся над благоустройством жилья для ее возлюбленного Филиппа. Он только диву давался, насколько жестко она их построила и каким непререкаемым тоном отдавала распоряжения и указания.
«Видимо-невидимо в некоторых женщинах генетически заложен инстинкт домохозяйственности. Да-а… курица — не человек, но женщина — птица. Чуть что сразу гнездо вьет… Психологи говорят: инстинктов у людей не бывает. Им бы на мою Настеньку глянуть. Практически и в естественном эксперименте…»
Филипп не понимал женской психологии; на круг то же самое, естественно, касается и любого другого мужчины. Ведь Настя сверхъестественно пребывала в самых возвышенных чувствах, если не на седьмом небе, то уж точно она парила над землей, в заляпанной краской, штукатуркой, шпатлевкой двухкомнатной квартире на третьем этаже. Поскольку полностью ощущала себя героиней дамского романа, занятой обустройством места будущих встреч с возлюбленным.
Да-да, мои вдумчивые читатели-мужчины. Как немного нужно нашим женщинам для полного счастья! И как же мало мы его им даем! Разве что получают они эту радость бытия лишь на страницах романтических повествований. Но отнюдь не там, где мужчины собираются выпить пива и поговорить.
Филипп Ирнеев прибыл в оговоренное место ровно за пять минут до намеченного времени. Пиву с креветками и с Пал Семенычем не пришлось его долго ждать за столиком спецобслуживания в тихом защищенном уголке шумного питейного заведения.
— Рад вас лицезреть, коллега. Видит Бог, много времени я у вас не отниму.
— Добрый вечер, Пал Семеныч. Я весь в вашем распоряжении. Хоть до утра, ежели мы попросим Веронику Афанасьевну отменить мои вечерние занятия.
— О нет! Ни в коем случае, Филипп Олегович. Коль скоро она любезно взялась обучить вас технике эйдетической трансляции, то пусть побыстрее доводит до собственного уровня.
— А вы, прецептор Павел?
— Я отшлифую ваши навыки и, быть может, помогу вам двинуться дальше, коли у вас на то хватит уровня владения дарованием апостолического инквизитора. Вы, надеюсь, меня понимаете, коллега, оно весьма специфично и несколько отличается от теургического ясновидения, предзнания или прорицания истории.
— Я читал об этом в «Теории ритуальной теургии», прецептор Павел.
— Мои поздравления, рыцарь Филипп. Мне казалось, вы не скоро доберетесь до оного фундаментального труда.
Тогда давайте попробуем немного практики. Припомните-ка эпигностический символ двойственности Неизреченного… Теперь же посмотрите, в каком анимированном виде я лично себе представляю конъюгацию тех воображаемых хрустальных сфер…
Несколько секунд Филипп приходил в себя после красочного зрелища, развернувшегося в его мысленном восприятии.
— Кто-нибудь, кроме вас, Пал Семеныч, такое может увидеть? — глуповато спросил ученик прецептора и нарвался на насмешливый ответ.
— Почему бы и нет? Вы, например, друг мой. Или вы думаете, оные образы вам померещились?
— Ой, извините за дурацкий вопрос, Пал Семеныч. Отчего-то само собой вырвалось.
— Не стоит извинений, коллега. Давайте-ка пойдем дальше, если привязка получена. Сей же час я вам покажу объемное тело куба в четырех измерениях. В эвклидовом пространстве сия математическая абстракция невозможна, но эйдетика позволяет ее увидеть, как на самом деле выглядит этот тессеракт…
Сейчас еще одно квадриметрическое тело. Это координатная темпоральная сфера…
И, как она вам, коллега Филипп?
— Чудесно! А цветные звуки у нее откуда берутся?
— Это вопрос вашего восприятия чего-либо трансцендентного. Мы, с вашего позволения, займемся им чуть позднее, скажем, в июле месяце, за океаном.
— Как скажете, Пал Семеныч. Буду ждать с нетерпением.
— Ах простите, друг мой. Что-то я заболтался. Вам пора в «Трикон».
— Не беспокойтесь, прецептор. Здесь не больше десяти минут езды. Успеется.
— Нет, коллега. Лучше прибыть к концу времен, чем опоздать к их началу, — голос прецептора Павла стал торжественным, глубоким, даже гулким, как будто многопудовый колокол.
— Прошу принять сие старопечатное издание и в качестве подарка, и в образе награды, и в знак надежды, рыцарь-неофит Благодати Господней.
Как будто бы он ее достал из воздуха, внезапно у прецептора Павел оказался на ладони золотой том карманного формата с алмазной аббревиатурой «P.D.T.» Подержав бесценную инкунабулу несколько секунд, словно бы взвешивая, стоит ли, не стоит ее отдавать, наставник вручил многозначительную награду рыцарю Филиппу.
Слава Богу, награжденный этим увесистым и ценным подарком неофит его не уронил на стол, еле-еле удержав двумя руками. Книг этакой немыслимой тяжести Филиппу раньше никогда не приходилось принимать, поднимать или брать из рук в руки.
Тем не менее важностью момента он проникся и потому нашел в себе силы ответить:
— Благодарю за доверие, прецептор Павел. Постараюсь его оправдать.
— Не будьте столь серьезны, коллега Филипп, — иронически усмехнулся прецептор Павел. — Теургическая ценность отныне вашего экземпляра Продиптиха в наши времена не так уж велика, как в средневековье. Однако, будучи исторической реликвией, сие двукнижие являет собой несомненную ценность.
Ах да, мой друг, я совсем обеспамятел. Извините старика за рассеянность. Вещь знает хозяина своего…
Едва бывший владелец помимо словесной формулы теургически реализовал свое желание передать инкунабулу в другие руки, она неимоверно полегчала. И стала весить, невзирая на золотой оклад, не больше, чем бумажная книга такого же формата.
«За здорово живешь эдакую ювелирную книженцию не взять двумя пальчиками. Материального весу в ней пудика полтора не меньше. И де, скажите, пожалуйста, герой должен хранить отыскавшую его награду?»
— Павел Семенович, эта инкунабула обладает гомеостазисом неотчуждаемости?
— О да! Иммунитет частной эзотерической собственности античные харизматики блюли свято. Но, пожалуй, я бы посоветовал ее возить в перчаточном ящичке вашего нового авто. Под арматорской охраной, знаете ли, во избежание…
Древнегреческим и латинским языками Филипп Ирнеев вовсе не бросил заниматься, несмотря на двойное обещание наделить его филологическим дарованием понимать и употреблять иноязычные речи. Дарования дарованиями, но грамотность и цивилизованное разумение далеко не родного вам языка Всевышний отнюдь не отменил.
Тому тьма примеров поучительных и языковых. Этак раз поведешься с кем из иностранцев, от него и наберешься подчас весьма низкопробных грамматики и лексики.
«Столь же влиятельна и зарубежная литература для изучающих иностранные языки. Будь они живые современные или древние, почти умершие».
Филипп не сомневался: его дареный и наградной Продиптих в латинском издании наставительно предстает языковой классикой и грамматическим образцом, коль над ним ревностно потрудились харизматические ноогностики в начале нашей христианской эры. Свое редакторское дело они знали досконально и видели несомненный толк в грамотном изложении евангелического материала на уровне высоких образовательных стандартов.
Тем паче тысячи и сотни лет тому назад разнообразная латынь пребывала средством интернационального общения образованной публики, подобно тому как нынче эта интеллектуальная роль принадлежит английскому языку.
С английским у Филиппа больших проблем не было, как-никак его он изучает с раннего детства. Увы, по-латински его коммуникативные возможности читать и понимать оставляли желать много лучшего. Поэтому битый час промучившись с переводом и истолкованием латинского Евангелия от Аполлония Тианского, рыцарь Филипп с сожалением закрыл на замочки-защелки наградную инкунабулу. Отложив в сторону древнее аналоговое издание, он загрузил в цифровом виде виртуальные комментарии прецептора Павла к «Пролегоменам Архонтов Харизмы».
Бог с ней, с латынью, сколь скоро теологическая проблема двойного искупления, спасения душ и тел человеческих нашего героя обостренно интересовала и вызывала на серьезные раздумья. Не он первый, не он последний из истово верующих задумывался над телесным воскресением и спасением в материализованной плоти праведников, святых и просто благочестивых христиан.
— Обращаю ваше внимание, рыцарь Филипп, на то место, где Аполлоний настаивает на предопределенном телесном воскресении праведников, ведущих чистый образ жизни. Концепции святости у него нет, но в его откровении благочестие должно быть вознаграждено Спасителем-Сотером во время Второго пришествия.
Аполлоний четко подразделяет первое воплощенное и духовное явление Мессии, в самопожертвовании спасающего грешные души, загрязненные актом нечестивого творения, и второе земное нисхождение Бога-сына, когда триединый Вседержитель дарует благочестивым жизнь вечную и телесную.
В катафатическом христианстве и в церковном предании миряне старательно избегают данной сотериологической дихотомии. Однако у многих католических и православных теологов, придерживающихся доктрины апофатического богословия, она имплицитно присутствует. Паче иного чаяния наличествует она у секулярных богословов раннехристианского периода.
Первый учитель христианской церкви Святой Ириней Лионский истово уповал на телесное воскресение. Знаменитый ересиарх и апологет Квинт Тертуллиан всю жизнь боролся с чужим и собственным скепсисом в этом вопросе.
Тем или иным образом древние и современные теологи подспудно имеют в виду или с оговорками признают концепцию двойного и раздельного искупления. Полностью осознать и вразумительно ее сформулировать им не позволяет умозрительная догма Платона об изначальном Добре. Вопреки эпигностическим пониманию, исходя из платонизма, проникшего в ветхозаветные писания иудеев, катафатическое христианство неразумно и богохульно отрицает первородный грех нечестивого творения и проклятия Господня. Признавать смертную материю проклятой Богом они не желают, поклоняясь твари, и забывая о Творце. Или воспринимая Господа нашего в уничижительном образе стихийной и неразумной природной силы.
Вне понятий об одушевленном демиургическом грехе, о разделении плоти и духа, отрицая двойное искупление, миряне тычутся в ложные аналогии бытия, ровно бы слепые щенки. Признавая плоть и в целом стихийно сотворенную материю безусловным добром, обожествляя все природно материальное, они впадают в различного рода ереси, яко свиньи подрывают корни и основы трансцендентного апофатического тройственного символа христианской веры.
Обратите внимание, рыцарь Филипп, как на этом основании веками и тысячелетиями разнообразно спекулируют монтанистские и хилиастические еретики и ересиархи, святотатственно утверждающие, будто им известно, когда и в какой материалистической форме состоится Второе пришествие Иисуса Мессии. Сюда же примыкает супротивная в самобытной богомерзости псевдоапокалиптическая гипотеза о предварительном господстве царства Антихриста…
В супротивность богомерзким еретикам, православный Филипп Ирнеев ни себе, ни другим благоразумно не задавал религиозных вопросов, на которые может ответить лишь Бог, либо истинные пророки, в ниспосланном им свыше сверхразумном харизматическом откровении толкующие волю Божью.
Разумеется, прецептора Павла рыцарь Филипп не канонизировал в роли божественного пророка, но его компетентному мнению он доверял, хотя и не во всем с ним соглашался. «Бог даст, в Техасе мы без мирской противной суеты обсудим и осудим всяческие ереси, наш дорогой Пал Семеныч».
Оставив на потом всякие суммы и разности вопросов духовной теологии, Филипп занялся мирской заботой — насущным и текущим вопросом ремонта жилья. Как бы он ни протекал, вселиться в новую квартиру ему до невозможности хотелось до отъезда в Америку.
Вчерашнее Настино внушение надолго не возымело воздействия. Сегодня Филипп опять застал ремонтников за бесконечным перекуром. «Господи, как можно столько курить?!!»
Поначалу он хотел на них наложить аскетическое проклятие беспорочного воздержания, какому его научила Вероника. Но передумал и с помощью рыцарского сигнума с наслаждением благословил работяг-хануриков на неудержимое трудовое подвижничество, слегка видоизменив старинный монашеский ритуал.
«Недаром же практически штудируем «Основы ритуальной теургии», судари мои? Ora et labora, молись и трудись…»
Сотворил ли он из рабочих-строителей пожизненных и неизлечимых трудоголиков или вечных монастырских трудников, прагматичного рыцаря Филиппа в тот момент не волновало. Ему всего лишь по-хозяйски требовалось, чтобы квартирный ремонт бесконечно не затянулся в его частном летнем времени и жилищном пространстве.
Насколько успешно он разрешил социально-ремонтный вопрос, Филипп не знал. Это покажет будущее время, а также настоящее количество неизбежных строительных недоделок и нестыковок.
Потому-то для вящего душевного спокойствия, что все сделано правильно и он нисколько не пересолил, не переперчил с дивинациями рыцарь Филипп поехал к себе в асилум.
Собственное убежище его встретило дивной ласковой прохладой, умиротворяющим покоем и рюмкой зелено-изумрудного шартреза. Ни справа, ни слева проходов не наблюдалось.
«Ага, разбежался, из рака ноги! Тебе, что ли, всякий раз пророческие видения подавай? Хочется — перехочется…»
На дверь, ведущую куда-то в подсобки «Убежища для разумных», Филипп не очень-то смотрел. Хотя она изрядно и постоянно, «из рака ноги», притягивала его взгляд.
«Не время, так не время. Когда надо прецептор Павел и арматор Вероника дадут добро. А пока ни-ни…»
Филипп выложил на стойку преизящную хромированную зажигалку «Ронсон» и для надежности вслух подумал нарочито для убежища:
— Вдруг да получится артефакт в презент Пал Семенычу? Пьем ваше здоровье, полковник, сэр! Прозит!
На опустевшую рюмку шартреза убежище в мгновение ока отреагировало испанской сигарой, двумя персиками и стопочкой гренадина. Ликер Филипп залихватски потребил на месте, а сигарку в алюминиевом футляре и фрукты в красивых бумажках запасливо захватил с собой. «Мир дому сему!»
Из асилума Филипп-миротворец, как известно, без какой-либо войны получивший испанское наследство, поехал в мастерскую к апостолу Андрею и евангелисту Матвею. Его Настя там уже вовсю кокетничала с друзьями-компьютерщиками.
Получив алую розу из цветочной лавки и персик, — «оранжерейный, мой дядюшка из Москвы приволок», она устыдилась неуместной ветрености и скромненько примолкла.
«Эт-то правильно. Молчи, женщина, когда мужчины о деле гуторят».
Хотя, возможно, молчаливая Настя ничегошеньки не понимала в компьютерной тарабарщине, на которой изъяснялись Филипп и его друзья, увлеченно обсуждавшие изменения в комплектации, разводку портов и насущные проблемы энергопотребления многоядерных процессоров в мобильном исполнении. «Это у нас Ника нашла бы, чего по сути сказать. Никому мало не показалось бы».
До запланированного визита в «Трикон» у Филиппа в сущности оставалось время, намеченное для прогулки с Настей по парку и посещения уютного кафе-мороженого. Мягкие шарики Филипп полюбил еще совсем маленьким. А Настя познала всю прелесть мягкого разноцветного мороженого чуть постарше, когда ей вырезали гланды.
О детстве и родителях они прежде не заговаривали. Как-то к слову не приходилось. Теперь вот обменялись малосущественными автобиографическими данными.
Филиппа не ахти как интересовало, отчего его Настенька не так уж грустит-печалится без матери и отца, трудящихся на дипломатическом поприще в далекой азиатской, пускай и эсэнговской столице. Зато он принял к сведению информацию об их возможном переводе в штаб-квартиру ООН в Нью-Йорке. Ведь в таком случае их любимая дочь собирается поступить учиться в какой-нибудь американский колледж.
Оказалось: не только по актуальным вопросам высшего белоросского образования у них совпадают мнения и вкусы. Так же, как и Филипп, Настя уделяла местной и международной политике, если уж не ноль внимания, то по меньшей мере полновесный фунт презрения.
Последний раз новости по телевизору она смотрела в прошлом году, когда готовилась к докладу для внеклассной политинформации. Тогда как разных политических разговорцев она с детских лет с лихвой наслушалась от родителей.
— …Слава Богу, моей старой деве тетке стопудово плевать на политику. У нее главное — уберечь мою девственность от подросткового секса и преждевременной беременности, а дачный участок от насекомых-вредителей.
— Меня, надеюсь, в сельхозвредители она не записала?
— Что ты говоришь, Фил! Ты для нее сам ангел во плоти. Можно подумать, она в тебя влюбилась, дурница старая…
Вероника встретила Филиппа ехидным этаким смешком насчет юного жиголо, рассекающего по Дожинску на джипе от щедрот неприлично молодящейся бизнес-леди.
— Послушала я там-сям в конфиденциальности. Смотрите-де, она на молоденьких мальчиков уж бросается. Впрямь стареет, но выглядит еще неплохо, мымра…
— Хотелось бы верить, вот этот фрукт из асилума утешит нисколько не стареющую богиню Афродиту. Я, конечно, не Парис, а это не яблоко…
— Ой, Филька, порадовал гостинчиком прабабушку-старушку. Чтоб ты знал: в одной из мифологических версий, у Павсания вроде бы, фигурирует не яблоко, а персик.
Притом в нескольких иудейских апокрифах Ева в раю соблазнилась не холодным, как лягушка, яблоком, но пушистым и теплым персиком.
— Да? На мою Настеньку такой райский персик как-нибудь не подействует? — немедля обеспокоился Филипп.
— Никак! — отрезала Вероника. — Я тебе это уже сто раз говорила, бестолочь. Дивинацию от асилумов дано ощущать лишь харизматикам.
Все, хорош, неофит, дурью маяться. За работу! Посему ближе к телу и делу. Снимем сейчас твои энзимно усиленные физические показатели. Шагом марш за ширму раздеваться.
Да тряпочку, пожалуйста, там не позабудь на чресла. Я не твоя Настена, мне на твой мужской размерчик любоваться нечего…
После снятия параметров минуты две Вероника хмуро смотрела в монитор, время от времени столь же недружелюбно поглядывая на потный и голый организм. Вернее, на его мужские гениталии под набедренной повязкой.
Филипп похолодел:
«Мадре миа! Щас как опять со своим противным катетером в мочевой пузырь полезет или пальцем в задницу, простату мять, больно…»
Против его страшных болевых опасений, строгая доктор Вероника вдруг помолодела, повеселела и заулыбалась:
— В душ, братец Филька. И одеваться. Потом я тебе парочку укольчиков всажу, и будешь ты у меня будто огурчик… малахольный.
Не боись и не тряси твоими мудяшками, углубленный медосмотр мне сегодня не понадобится.
Филипп тут же метнулся в душевую. Как бы не передумала! С нее станется…
Тем часом Ника воистину подобрела, кофеварку взбодрила, пирожные заварные из медицинских холодильных закромов раздобыла, присовокупив дагестанского коньячку фляжечку маленькую из запертого хромированного шкафчика с ядами.
— Расслабляйся, неофит. И слушай. Клинок Рандольфо считай твой, если мы сумеем определить его местонахождение. Кровь из носу, промеж ног, но тебе нужно второе вещее видение.
Мои римские контакты стараются, хотя толку от них маловато. Где Регул, западноевропейские клероты тоже ни коромысла диавольска не знают.
— Мне, что ли, в асилуме напиться и упасть на пол, сон золотой смотреть?
— По пьяни видений не бывает. Да и не сможешь ты в асилуме нарезаться, не даст он тебе. Проверено.
Мне мой один раз вино в дистиллированную воду с краской превратил. Хлобыстнула залпом, а там вода без соли, ну, все и назад… Тотчас облегчилась скульпторша Вера Нич по девичьей дурости…
— Ника, а кроме Афродиты у тебя другие работы есть?
— Сию минуту эйдетикой займемся, я тебе их и покажу. Орфея моего посмотришь. Так просто его нонче не увидеть, он в одной весьма закрытой частной коллекции…
Между делом рыцарь Филипп мельком упомянул о подарке прецептора и удивился тому, как Вероника всплеснула руками:
— Филька! Не пойму, чем же ты нашему Булавину так угодил? Он же тебя как бы авансом в рыцари-адепты произвел. Не по-настоящему, конечно, это лишь синедрион клеротов конгрегации может. И то после жуткого ритуала.
Хотя гордись, оболтус!
— Я и горжусь. Книжицу в твоем джипе вожу.
— Это Булавин тебе посоветовал?
— Ну да, он так сказал, для надежности.
— Чтоб ты знал: теперь у тебя сверхнадежная крепость на колесах! Два таковских артефакта сопрягаются и взаимодополняют друг друга. Скину-ка я тебе один файлик, почитай на досуге…
Угу, я взаправду старею. Старушечий склероз обозначился. Комп твой готов, Филька, собран и служебным софтом под завязку обеспечен…
Филипп взял в руки точное арматорское подобие своего трансформера и чуть не выронил его. Копия оказалась раза в три легче, чем планшетка, к какой он привык за два года.
— Шутить изволите с дивинацией и гравитацией, мадмуазель арматор?
— Зачем? Если ты о массе машинки, то она в самом деле маненько полегчала. Комплектующие другие, то-се по мелочам.
Коль тебе интересно, лезь в кодированный мануал для служебного пользования, там все прочитаешь. Если, ясен перец, в нем разберешься, чайник неотесанный…
С утра Филипп успешно и успевающе разобрался с первым устным экзаменом. Говорят: смелость города берет и покоряет сердца женщин-экзаменаторов. Пошел он отвечать первым в группе, предварительно минут десять поскучав для видимости — мол, готовлюсь.
Получив за храбрость и мужество истинного мачо дополнительный балл, студент Ирнеев подкрепил репутацию отличника и романтического героя, сумевшего «выцарапать неслабую оценку у этой Крокодилицы».
Примерно такими мыслями его проводили тоскующие и нервничающие у дверей аудитории однокашники, когда он раскланялся, пожелал всем охотничьей удачи и направился вовсе не к черту, но к любимой девушке Настеньке.
Тетю Агнессу они любезно доставили к пригородной электричке «На дачу ее, на дачу!» Однако же сами отправились погулять с Мими.
Предположительно, тетка дышала свежим дачным воздухом, собачка выгуливалась на балконе на квартире у Пети с Мариком. Тем временем Филипп и Настя до обеда положительно и романтично развлекались, услаждая друг друга на широкой софе в большой гостиной до самого прихода хозяев жилища сего.
Петр по случаю радостной сдачи экзамена в тот день к обеду не появился — отмечал успех со своей группой. Вместо него с Мариком прибыл Джованни. Не меньше, чем общество нового друга, итальянцу пришлись по душе кулинарные таланты прекрасной компании гастрономических единомышленников.
В христианском благочестии, в отличном знании католического катехизиса никто из его новых друзей решительно усомниться не мог. Потому, в противоположность другим знакомым евангелиста Марка, флорентийского Иоанна Богослова приняли в компании гурманов как родного.
Решающим оказалось веское мнение апостола Петра, посчитавшего общество набожного итальянца приличным и подобающим. Тем более воскресную мессу в красном костеле Святого Роха они теперь посещают втроем с девой Марией Казимирской.
— Их содомские грехи — им же и отвечать за них. Я прав, скажи, апостол Филипп?
— А как же? Ты — Петр, камень веры. За пазухой его не держишь…
— Это с какой стороны посмотреть. Я не Манька, я только среди своих верующий, Филька.
— Все мы в миру миряне, Петь…
Мирских забот и хлопот в тот четверг Филиппу как обычно хватало. Чем за обедом потчевать Настю, Джованни, Марка и Мими, он с утра озаботился. Подкормил их и себя, отвез Настю и Мими домой. Затем поспешил заняться английским с Ванькой. «Куда же без пищи дидактической и воспитательной?»
— …Париж само собой, французы и англофобы сами по себе, брат ты мой. Но безусловное знание языка международного общения суть долг и обязанность каждого культурного и цивилизованного человека. Не меньше, чем умение читать и говорить по-древнегречески во времена Рождества Христова.
— Фил Олегыч! Что нам эта скучная история? Будущее куда интереснее.
— Ой не скажи, Иван! Без прошлого нам никак… Не потому, что оно нам, мой Онест Джон, так уж чертовски необходимо в настоящем продолженном и в будущих модальностях, — непринужденно перейдя на английский, возразил учитель ученику и продолжил по-русски.
— Прошлое, друг мой, изо всех сил цепляется за настоящее. Ты его в дверь, а оно все равно, хоть тебе в форточку, хоть в окно пролезет.
Возьмем, к примеру, твою фантастику, где вроде бы пишут о будущем…
Кстати, я тут приготовил тебе пару-другую мериканьских книжиц. Тоже своего рода сайнс фикшн весьма образованного писателя Алекса Игзолтера…
Пора тебе, вьюнош, на синтетическое чтение в оригинале переключаться. Это твое будет общеобразовательное задание на каникулы в Париже…
— А книжки-то интересные?
— Будь спок. Супер-пупер, настоящая научная фантастика. С наукой и приключениями звездных рейнджеров… Вот, опять ты меня с мысли сбил, разгильдяй.
— Нет-нет, Фил Олегыч, вы сами начали о прошлом в будущем говорить и отвлеклись. Так нечестно на маленьких свою вину перекладывать.
— Извини, Иван. Денек у меня сегодня веселенький выдался, экзамен спихнул, устал и всякое такое…
Так вот, берем твою любимую фантастику… И что же мы там видим? А находим мы там, Иван, сплошное историческое старье в виде анахронизмов. То есть предметы и объекты, не то чтобы не адекватные наукам и технологиям будущего, нам заведомо неизвестного. Но вещи бездумно и бездарно взятые из повседневного синхрокреативного настоящего, без какой-либо аналоговой или цифровой интерполяции в вероятное будущее, без оптимальной эвристики или же диахронических трендов…
Вкратце объяснив Ване вышеупомянутые кибернетические и математические понятия из прикладной футурологии, Филипп вернулся к научно-художественной теме. И для доходчивости начал приводить примеры.
— Возьмем хороший фильмец «Чужие» Джеймса Кэмерона. Ты помнишь, там была автоматическая пушка в туннеле, чтоб валить гадов-инсектоидов. Я сомневаюсь, что в будущем космические десантники будут воевать с отстойным огнестрельным оружием наперевес. Но Бог с ними, анахроничными огнестрелами, потому как за билет в кино платят не только меньшинство умников, но чертова уйма дебильных лохов, которые лазера от мазера не отличат. Да им это по фигу. Лишь бы громко стреляло с огнем и дымом.
Но вот то, что у стационарной огневой точки за десять минут кончается боекомплект, нисколько не соответствует даже нынешним боевым технологиям. Когда эти бравые ребята воюют за килопарсеки от Земли, спят в гибернаторах, имеют андроидов с могучим искусственным интеллектом, то не могу поверить, как если бы будущие инженеры не смогли обеспечить звездных вояк бесконечным боезапасом.
Скажем, им по уму и по технологиям поставить по отдельной термоядерной энергостанции на каждую огневую установку, шмаляющую не свинцово-медными пульками, а красивыми сгустками плазмы или еще чем-нибудь таким же смертоносным. Если теперь автономные стационарные огневые точки на особо охраняемых военных периметрах имеют в боекомплекте по 20–30 тысяч выстрелов, то в будущем, где оперируют космические десантники, им бы хватило одного нормального пулемета на несколько суток прикрыть огнем туннель, если чужие прут массой на рожон и столь же глупы, как и зрители, хавающие эти натяжки…
— Фил Олегыч, в кино же все не взаправду.
— Любой научно-фантастический вымысел, Иван, должен соответствовать тем умным вещам, какие могут быть, а не глупостям и несовершенствам, признанным таковыми нашими современными инженерами и учеными. Это и называется анахронизм, то есть идиотское прошлое, делающее вымышленное будущее дебильным и невозможным.
«Чужие» — неплохой боевик, и сценаристы там сравнительно грамотные. У дурных же писак-фантастов герой, умеющий летать со сверхсветовой скоростью, три раза пукнет из ручного лазера и в ауте. У него заряд кончается быстрее, чем у дешевого мобильника в режиме разговора.
Я бы таковских слабоумных писарчуков за бездарность расстреливал, чтоб другим графоманить неповадно было. А лохов редакторов, кто их печатает, на площади бы кнутом порол за публичную профнепригодность…
— А читателей?
— Вы тут ни при чем, вы не виноваты. Они вас нарочно приучают дерьмо жрать и анахронизмами антинаучными закусывать.
Сам вспомни, сколько раз ты читал у всяких придурков о том, что в далеком будущем не перестанут употреблять гибкие дискеты в качестве сменного носителя информации. Ты когда последний раз такую дискетку видел?
— В прошлом году, когда отец мусор из стола выгребал и показал мне, каким отстоем раньше вместо флэшек и карточек памяти пользовались.
— Так-то вот. Правильно говоришь. Твоя фантастическая литература — сплошь и рядом отстой. Он даже у хороших и умных писателей встречается. Просто ты на него внимания не обращаешь или считаешь какой-то сверхфантастикой.
Вон у Станислава Лема в отличной и очень умной повести «Непобедимый» персонажи энергией обеспечены под завязку, антиматерией пуляют по планетным окрестностям в созвездии Лиры… Читал о «Непобедимом» или нет?
— Читал, но давно.
— Так перечитай и найди то место, где суперинженеры будущего на древних логарифмических линейках считают. Знаешь, что это такое?
— Нет. А как на них считают, Фил Олегыч?
— Логарифмическая линейка — это, брат ты мой, такая деревянная штука с ползунком и бегунком. Навроде счетов. Ее в середине прошлого века для инженерных вычислений использовали вместо карманных калькуляторов. На этой линейке ползунок двигают туда-сюда и результат считывают по соответствующей шкале. Я тебе книженцию старую принесу, там с картинками увидишь.
Так вот, Лем — нормальный писатель-фантаст с идеями и мыслями. Будь он хоть с линейкой логарифмической или когда узкопленочные кинокамеры в будущее запускает. У него эти штуки, Иван, по недосмотру и недомыслию проскакивали. Обычно он писал на уровне современной ему науки и в будущее умел заглядывать из прошлого. Его и сейчас можно читать, скажем, как Жюля Верна.
Но вот ненормальные тормознутые писаки тащат в будущее свое слабоумное настоящее. Такие же тормоза их читают и забывают, когда они сами становятся прошлым, и от них даже окаменевшего дерьма не остается. Потому что одни пишут, другие читают ни для головы, ни для задницы…
Ты у нас, Иван, вовсе не тормоз, не обижайся, я не тебя имею в виду. Поэтому тебе умственное литературное задание на летние каникулы и, вообще, на будущее. Коль скоро ты три раза найдешь в книжке какой-нибудь невозможный анахронизм, вставленный сюжета ради, типа примуса, керогаза или газовой плиты в космическом корабле, чтоб кофе сварганить, значит, это сочинил никуда не годный писака.
Один или два анахронизма писателю можно простить. Это означает, что редактор — лох и дурак, потому как их не видит. Или скорее всего на редакторском месте сидит безграмотная дура, ни тпру, ни ну, ни кукареку не смыслящая в науках и в технологиях…
Пора тебе, брат ты мой, читать со смыслом, учиться отличать умные грамотные книги от бездарной графомании для недоразвитых. Ты, как я в малолетстве, перелопачиваешь без разбора разную придурковатую макулатуру. А если подумать, то вспомнить нечего, кроме однотипных сюжетов, из рака ноги…
В грамотности и в мозгах своего воспитанника Филипп был уверен на все американские умственные единицы, какими они оба располагали, если не в достатке, то в изрядном количестве.
Несомненно, литературно-дидактические рассуждения наставника не пропали втуне, так как от воспитуемого последовал вопрос в тему:
— Филипп Олегыч, а что такое примус?
— Это, друг мой, штука хитрая. Почитай «Мастера и Маргариту» Булгакова. Там есть техническое описание примуса и его боевое применение…
«Во! Извилины Ванькины сориентировал в нужном направлении. Чтоб время понапрасну не тратил. Вырастет — поймет: его, времени, больше всего не хватает умным людям. Это дуракам и жлобам его девать некуда…»
Тема умственной недостаточности окружающих нередко фигурировала в попутных размышлениях Филиппа Ирнеева, когда он находился за рулем. Пусть его «лендровер» умеет чудодейственно расталкивать встречный и поперечный транспорт, привычной бдительности в дороге рыцарь Филипп не терял и теургией, разными дивинациями, энкантациями или конъюрациями злоупотреблять не собирался. Миру — мирское, обыденное.
«Насте надо мой свежекупленный субноут с ее инициалами подарить. На долгую память, и для того, чтоб компьютерную безграмотность понемногу начать из нее выдавливать.
Девонька она достаточно умненькая, поймет, что к чему. Станет у меня как миленькая профессиональным пользователем. Стыд сказать: трансформер с сенсорным экраном впервые в жизни у меня в руках увидела. Книжки только бумажные читает. От какого-то недоумка услыхала, будто с дисплея читать вредно для глаз.
Нет, милостивые государи и государыни, эту-то дурь надо вышибать. И так в стране дураков живем, где вместо поля чудес свалка старья и отходов интеллектуального производства информационно-технологического мирового сообщества…»
То ли от дидактических мыслей о компьютерном воспитании Насти, то ли от того, что он в конце концов добрался до поместья Вероники, обычное дорожное настроение Филиппа, поди, не улучшилось, но улетучилось, испарилось… Ведь ему стало не до мирской бестолковщины, если следовало предельно сконцентрироваться перед стрелковой тренировкой.
«Ника, она такая. Спуску не даст. У нее со спусковым крючком не забалуешься. Враз какая-нибудь магическая мерзопакость на практике как вдарит чувствительно промежду рог или промежду ног…»
Отстрелялся практически Филипп чуть похуже, чем утром, когда с блеском сдал экзамен насчет чего-то весьма теоретического и педагогического. «Чего тут вспоминать пед и бред?»
Хотя Ника его академическими успехами почему-то поинтересовалась.
«Переживает, значит, за меня. Настя тоже, говорит, кулаки держала, чтоб у меня все чин-чинарем прошло. От жлобских суеверий, между прочим, ее тоже надо мало-помалу отучать…»
— Какой-то ты сегодня, братец Филька, вялый и задумчивый. Пойдем-ка разомнемся и взбодримся с ножичками.
— В ножички поиграть? Давай…
В уединенном спортзале, исполненном в японском стиле с татами и раздвижными перегородками, Ника вручила Филиппу длинный и тонкий итальянский стилет, слегка удивив его необычной вводной:
— Вещь знает хозяина своего… Работаем с боевой дивинацией, неофит. Твое предзнание против моего. До трех туше…
Сама она вооружилась точно таким же стилетом с защитным колпачком на острие. Тем не менее бритвенной остроты режущие кромки ничем не прикрыты.
— Не боись, неофит. Твоя докторша Ника маленькие порезики быстренько вылечит. К утру ни одного шрама не останется, — приободрила его соперница, переодеваясь в гимнастический купальник, а ему бросила японскую набедренную повязку.
— Для дополнительной защиты могу мой старушечий насисьник предложить. Жаль, он для тебя будет малость великоват. Но если сзади веревочкой завязать…
— Нехорошо издеваться над молоденькими, бабуля.
Вероника слегка раззадорила Филиппа и боевой эйфории для него не пожалела.
«Ага! Батальная теургия у нас».
Опять знакомое чувство того, будто это уже было. И Ника в алом облачении, подчеркивающем прелестные достоинства ее фигуры, и эти окна, двери с бамбуковыми занавесами, бумажные перегородки, фонарики…
Первый выпад соперницы Филипп едва не пропустил. Потом пошло легче. Даже с предзнанием сказалась суровая школа сэнсэя Кана Тендо, проповедующего уклонение и опережение в бою… Поэтому проиграл бой Филипп совсем не позорно, но со счетом 2:3, учитывая, что он нанес первое туше.
— Молодца, Филька! С чужим-то ножиком меня едва не уделал. У меня-то мой собственный клинок Матарон.
И всего-то по одной царапинке на двоих. Пошли лечиться. Сперва я тебя, после ты этот ритуал на мне опробуешь. В этой жизни всякое может пригодиться.
— Ты знаешь, не люблю я, Ника, этой медицины…
— Не робей, салага! Научим тебя и сиськи твоим девочкам отращивать, коль их женский размерчик тебя не устраивает…
Так вот: видела я вас сегодня в городе с твоей Настеной. Как тебе ее пышные прелести? Годятся?
— Еще бы! Но твои лучше…
— У меня они — произведение искусства, неофит. Не всякой дано… Долго учиться надобно ваянию, пластике, хирургии…
Эзотерическое и эпигностическое обучение рыцаря-неофита Филиппа Ирнеева протекало и вытекало из многих специальных дисциплин, направлений и параметров. Помимо практических занятий прецептор Павел и арматор Вероника солидно нагрузили его развернутым учебным планом с технологическими картами самоконтроля знаний, умений и навыков.
Самоподготовка неофита включала огромные гигабайты текстовых и наглядных дидактических материалов. Домашних заданий никто по-школьному с него не спрашивал. Здесь главенствовал академический принцип: не умеешь — научим, не хочешь — сам себя заставишь.
«Деваться некуда. Смотри, читай и учись. Иначе завалит тебя какой-нибудь завалящий колдунишка в первой же миссии.
Или неминуемой ретрибутивностью так звезданет, костей не соберешь, если в ситуативной дивинации переборщишь. Лет сто тогда придется от людей и от позора в асилуме прятаться…»
Вряд ли можно заявить, чтобы наш Филипп уж очень затосковал от апостолических учебных перегрузок, духовных, душевных и телесных. В основном помогал ему с ними справиться дивный утренний ритуал сокровенной молитвенной настройки. Непогрешимо работала и метаболическая поддержка его организма, доктором Вероникой прописанная и расписанная по часам.
Однако принципиальным фундаментом его начального обучения эзотерическим рыцарским искусствам оставалась присущая его врожденным способностям и талантам познавательная активность и по-хорошему детская восприимчивость к новому и необычному знанию.
Трудно еще сказать, хорошо это или плохо. Но также не стоит сбрасывать со счетов его раздутое интеллектуальное тщеславие школяра, полагающего, будто ему по плечу любые знания, считающего океаны информации мелкими лужицами, если не по колено, а так, словно их можно перейти аки посуху, ног не замочив.
«Прорвемся! Три года в пед и бред таскался. Хренову кучу экзаменов и зачетов насдавал. Зато теперь вместо мирского разумное, доброе, вечное…
Почему бы не поучиться в эпигнозисе, когда интересно и не в напряг читать, изучать вещи, мало кому доступные в миру?»
«Пролегомены» Филипп в основном осилил и сей же час без страха и упрека по плану взялся за каноническое «Обращение Архонтов Харизмы».
«Первое пришествие Христа Спасителя не абы что. Разобраться надо с доскональностью, по гиперссылкам полазать, Пал Семеныча поспрошать…»
Обилие дополнительной литературы рыцаря Филиппа не смутило, как и то, что основной текст «Обращения» довольно краток — всего 280 страничек книжки обычного формата и гарнитуры. «Чего тут разводить турусы на колесах?»
Он сам пришел к истинной вере похожим путем озарения и прозрения. И не меньше, чем античные харизматики страдал от самобытной интеллектуальной гордыни и рационалистического самомнения.
Но одно дело — понимать это умом. И отнюдь другое — принять близко к сердцу то, перед чем надлежит смириться. И, как советовал римлянам Святой апостол Павел, думать о себе «скромно, по мере веры, какую каждому Бог уделил».
«И что же нам по данному поводу ответствует прецептор Павел?» — подумал рыцарь Филипп и подключился к виртуальной симуляции комментариев наставника к «Обращению Архонтов Харизмы».
— …Гордыни у примитивных новообращенных христиан было в избытке. У интеллектуальной черни, знаете ли, рыцарь Филипп, в дурном обычае гордиться своечастным невежеством, отвергая достижения цивилизации, и чванно надуваться псевдорелигиозной спесью. Будто бы лишь последним из последних невежд, нищим умом, духом и телом открывается Божья истина и якобы народная мудрость.
В то время как апостол Павел являлся высокообразованным не только по иудейским стандартам мыслителем и толкователем Моисеевого закона. Свою гордыню, ежели можно так выразиться, благородного фарисея из колена Вениаминова он смирил, чего и другим собратьям по вере кротко советовал.
Тем вяще оные рабы, лица без римского гражданства, грязная чернь ему, Савлу Тарсянину, в подметки не годились ни по происхождению, ни по интеллекту, ни по образованию, полученному им в Tapce и в иерусалимской школе равви Гамалиила…
Тут Филипп несколько забежал вперед, потому что сейчас он ему следует изучить эктометрические события и эзотерическую фактографию первой четверти I века от Рождества Христова. Он ненадолго вернулся к тем отдаленным временам, но скоро оставил это занятие. Поскольку наступило позднее мирское утро, ему требовалось уделить беспримерное внимание рациональной жизнедеятельности, весьма далекой от аноптического образа действий и скрытых размышлений об сверхрациональном.
Открытая мирская жизнь рыцаря Филиппа порой тоже изобиловала потусторонними элементами и явлениями положительно непостижными его уму. Примера ради он не мог взять в толк, почему в Дожинске так недоразвиты или, вернее, немыслимо убоги и скудны онлайновые торговля и сфера услуг.
Бездна предложений комплектующих для десктопов, купля-продажа мобильных телефонов, интернет-секса, включая вызов на дом срочной сексологической помощи и экспресс-доставку резиновых кукол «с ротиком» для оральных удовольствий.
Меж тем продовольствия раз-два и обчелся, доставка спиртного только в темное время суток. И всяких разносторонних так ему сейчас нужных домохозяйственных товаров ни днем, ни ночью в столичной онлайновой торговле не сыщешь.
«Можно подумать, тутошние интернет-пользователи пьют только по ночам, закусывают исключительно хот-догами и пиццей, а днем заняты лишь покупкой мобильников, флэш-плейеров и заказом сексуальных услуг на дом в натуральном или аудиовизуальном виде.
Коромысло диавольско их разберет, ежели неестественный спрос рождает несусветное предложение. Здесь вам ни там, ни сям».
Не добившись толку от виртуальной торговли в этом самом байнете, он ушел в тот рунет, где онлайновым образом заказал в начале недели кухонную мебель со встроенной техникой из Москвы, включая солидный комплект кухмистерской утвари и столовой посуды. Вот сегодня местные субподрядчики и должны все в естестве привезти и рационально смонтировать.
Филипп тут страстно надеялся, что ему удалось сверхрационально подготовить для них фронт работ в классическом единстве места и действия.
И он не ошибся в своих вполне основательных упованиях. Без ясновидения и прогностики. Когда они с Настей подъехали к нему на квартиру, кухня сияла белоснежной чистотой и лако-красочной свежестью.
«Диос Омнипотенте!»
Тем часом хмурые, угрюмые и трезвые работяги, вчера содружно бросившие пить-курить, уныло дожидались тороватого хозяина и премиальной оплаты за сверхурочную ударную работу. Сполна получив ожидаемое чистоганом, трудоголики нисколько не повеселели, но грустно и печально, сверхъестественно двинулись крепить звукоизолирующие панели и подвесные потолки, клеить обои и ламинировать полы.
«М-да… веселие Белой Руси есть пити и курити в рабочее время… Молись и трудись, рабочий класс депрессивный!»
Сделав соответствующий мысленный комментарий, рыцарь Филипп, естественно, списал этакое невероятное трудовое подвижничество и невозможную пролетарскую трезвость на разнос, позавчера устроенный «этим ханурикам и ханыгам», его нежно любимой девушкой. Настя комплименты приняла как должное, ничему не удивилась и на глазах поскучнела, едва грузчики стали носить по графику прибывшие ящики-коробки с кухонной мебелью и утварью.
«Грустят наши женщины на кухарне, в поварне».
Вероятно, подобно большинству женщин, Настя полагает свою воображаемую практическую сметку заурядным привычным чудом. В то же время прилежащие, достойные удивления и восхищения поварские и домохозяйственные труды почитает, если не религиозным подвигом, то уж точно ежедневной жертвой, приносимой ею на семейный алтарь во имя мужа и детей.
Заметим, мои благочестные читатели. При всем при том вовсе не имеет значения, располагает ли в данный момент женщина надлежащими кумирами, ларами, идолами и пенатами. Потому как почти каждая рассчитывает ими, болванами, когда-нибудь обзавестись, дабы было от кого требовать конкретной компенсации за оказанное языческое поклонение.
«Ох мне! Творят женщины из нас, мужчин, идолов-болванов. А чуть что не так, хрясь кумиру по морде чайником. Почему, подлец, хлеб мой насущный не дал мне днесь?»
В природном женском язычестве и в суеверной матриархальной практичности, далеко отстающей от подлинного апофатического понимания религиозности, Филипп Ирнеев не видел чего-либо чрезмерно богопротивного:
«Истинная вера, она для мужей. К ним да прилепятся жены маловерующие и духом слабые!»
К дамской мирской приземленной и обрядовой религиозности рыцарь Филипп относился снисходительно. Он вовсе не считал женщину бездуховным сосудом зла и не обвинял ее по-иеговистски в первородном грехе:
«Зачем возлагать на женщин в миру библейски-мифическую и аллегорическую вину, если они реально грешат материалистическими предрассудками, натуральными суевериями? На том стоят и не могут иначе…»
Подобным мыслям наш герой не мог не предаваться, потому что в пятницу около полудня совершал с Настей и навязавшейся на его голову тетей Агнессой крестный ход по универсальным магазинам и специализированным хозяйственным лавкам.
«А как сие хождение от витрины к прилавку назвать по-другому? Слабо вам или не слабо. Крестный путь, окрестный ход, крестовый поход…»
Для женщин это есть их поистине обрядовое действо жертвоприношения домашним ларам и пенатам в эклектичной смеси с евхаристией. Они таким манером материалистично причащаются, поклоняются и жертвуют золотому тельцу индустриального общества массового потребления.
Наипаче, когда прекрасная половина человечества массировано потребляет и гекатомбами тратит деньги, в поте лица своего зарабатываемые сильным полом, начиная со времен ветхого Адама и дряхлой старухи праматери Евы, — довольно сумрачно и пасмурно размышлял Филипп, с некоторой существенной горечью расстававшийся с немалыми суммами.
«Ешьте меня, пейте меня. Сие есть кровь и плоть моя. Прости, Господи…»
Пресуществленной истины ради отметим: Филипп бесперечь не давал разгуляться своим женщинам пространно да невозбранно в данном им магазинном времени и в денежном пространстве наличного кошелька с кредитными карточками. Он действовал по заранее намеченному плану, систематично и таксономично по составленному списку в табличном редакторе. Причем в пределах загодя ограниченного баланса в дебете и кредите.
«Отпусти нам долги наши, яко мы отпускаем должникам нашим. В активе и пассиве. Господи, помилуй…»
Женщины охотно ему подчинялись. Наверняка думали, ровно бы поступают по собственному почину в неограниченной свободе воли, активно делая одолжение чрезвычайно симпатичному им обаятельному молодому человеку.
Филипп и до того знал за собой эту пассивную эмпатическую особенность. Для очень и очень многих он быстро и незаметно превращался в старого доброго знакомого, друга семьи, дома или становился чуть ли не близким родственником. В последнее время его непроизвольные эмпатические качества даже усилились.
Пусть рыцарь Филипп старательно и усиленно не прибегал к аноптическим дарованиям, общаясь в миру с Настей и ее теткой, по всей видимости, на него опосредовано оказывает сверхрациональное воздействие асилум. Так объяснила ему на днях арматор Вероника.
Видимо поэтому, Настя предложила, словно само собой разумеющееся, Филипповы покупки, заполнившие немалый багажник «лендровера», отвезти к ней домой. Естественно, от тети Агнессы тоже никаких возражений не последовало.
«Как же по-другому, если так оно будет разумно и резонно? Какой же он приятный молодой человек! Прямо-таки душка…»
Единственное, что в нем не слишком пришлось по душе Настиной тете, так это его новый автомобиль. Покуда они таскали покупки в лифт, Настя, хихикнув, ему поведала:
— Старая дурница считает твой джип бандитским и мафиозным. А я его люблю, Фил, и тебя тоже…
Взаимные чувства они скрепили в лифте долгим поцелуем. Потом еще раз повторили, пока спускались-поднимались вниз-вверх.
Тем временем тетка заваривала чай и с вожделением поглядывала на большую коробку зефира в шоколаде. Чем таким вкусненьким потрафить ее «старой деве-сластене», Настя ему заблаговременно сообщила.
От ненаглядного любимого Филиппа, его нового «лендровера» и бортовой долби-сэраунд мультимедийности, на нем установленной, Настя пребывала в полнейшем восторге. Она сама предложила покататься до обеда с ветерком и с музычкой.
«Хм, в форматах музыкальных файлов маленько сечет девочка. Не так уж она безнадежна. Слово чести, мы еще научим тебя, Настена, компы собирать и разбирать на комплектующие…»
Совесть в комплекте Филипп не совсем потерял и не стал на всю катушку превращать Настину квартиру в склад для своих домохозяйственных покупок. Кое-что они отвезли в апартаменты босса.
К тому же Насте невтерпеж как страстно захотелось взглянуть на его комнату, где он живет, на чем спит…
Супруга босса устраивала в это время бизнес-ланч с донецкими партнерами и увидеть Настю никак не могла. Хотя Филипп был бы не прочь представить ей свою подружку.
«Знай, старая вешалка, свое место».
Он, ясное дело, был уверен, что охрана во дворе и в подъезде мадам хозяйке четко доложит о блондинке, прибывшей в такое-то время с Филиппом Ирнеевым. Тогда-то вышли через полтора часа и уехали на белом «лендровере», номерной знак такой-то…
«В Париж лучше с Никой по делу съездить. Или часом с Настенькой…»
— …Фил, вставай и одевайся! И застегни, пожалуйста, мне лифчик. Поехали побыстрей. Тетка ужасно обижается, если к ее обеденному часу опаздывают…
Вопреки опасениям Филиппа, кулинарные изыски от рук тети Агнессы он признал неплохими и вполне съедобными. Учитывая то, как готовились они, если не впопыхах, но довольно быстро, почти что с мужской гастрономической технологичностью.
Отныне Настина близкая родственница значительно поднялась в его глазах:
«Мастер мастера недаром уважает…»
Пухленькая тетушка Агнесса любила порадовать себя вкусной едой и приятно накормить симпатичных ей людей. Как тут не расстараться для такого близкого и дорогого ей человека — жениха Настеньки? Ей казалось: знает она его лет сто, может, двести.
«Компьютер красивенький моей Насте подарил… Приданое почти все у меня для нее готово… Честным пирком, да за свадебку в счастливом супружестве… Ах вы, мои голубки!..»
Семейную делегацию во главе с супругой босса, отъезжающую заграницу с неофициальным визитом, Филиппу не было нужды провожать в дальний загородный аэропорт «Дожинск-2». Ваньке он дал напутствие еще с утра.
— …Ах, Ваня, мы с тобой в Париже… как-нибудь погуляем, брат ты мой. И в Диснейленд на цельный день закатимся. Но уже во Флориде…
— Обещаете, Фил Олегыч?
— Как Бог свят!
— Смотрите, я буду помнить.
— Прощай, брат ты мой. Вернешься — начнем к Америке готовиться. Вот тебе еще несколько файликов, почитаешь на досуге…
Распростившись с учеником, Филипп вовсе не почувствовал себя какой-нибудь праздной вольной пташкой, в полете крылышками машущей. Он приступил к занятиям гораздо более трудным делом, потому что учился работать с удаленным восприятием, воспаряя над землей. Отнюдь не единым духом, но в физиологических ощущениях ему данных зрительным и слуховым восприятием с помощью теургического ритуала.
Получалось покамест плохо, совсем неважно, подчеркнем. В отработанной синтагматике он всякое-разное делал как положено, силы в себе ощущал немеряно, воспарял… Тем не менее картинка получалась какой-то смазанной, тусклой. И со слухом что-то непонятное творилось.
«Вороны каркают, петухи кукарекают, собаки тявкают. Как будто тебе какое-то утро в колхозе…»
Пришлось связаться в неурочный час с арматором Вероникой, пожаловаться на непонятность и проблемы со здоровьем.
— Это у тебя, милок, простатит на слух действует. Вот-вот прогрессивная импотенция наступит.
— Что?!!
— Шучу это я, неофит, шучу. Хотя ты бы сам конъюративно пораскинул мозгами по окрестностям. Колхозник ты, а не инквизитор.
— Я только учусь им быть, то есть стать инквизитором, тьфу, дар использовать… Господи Боже мой!!! с минимальной теургической коэрцетивностью, как ты говоришь. В достаточной конъюрации…
— Дурак ты, рыцарь! Ты что, о ситуативной достаточности не слыхал, не читал? Давай-ка покруче на апперцепцию придави и глянь по-инквизиторски, что в округе у тя творится, бестолочь…
— Оба-на! Ну, я и олух царя небесного, Ника! Тут же кругом колдовской фон. Аж в ушах свербит.
— То-то! Помехи в линейном ритуале естественны, неофит, коль скоро вокруг масса народу со склонностью к бытовому волхованию, ворожбе, ведьмовству…
Сегодня же суббота! Наш мирской народец к ней исторически и генетически привязан. Саббат, черный шабаш, значит. Так оно часто бывает, будь этот субботник у мирян в полном сознании с обрядовым колдовством. Или бессознательно, типа сейчас, когда их от собственного колдовского естества ни служба, ни работа не отвлекают.
Логии Христовы и разные притчи евангельские о субботе, они тебе для духовно верующих. Но материалистический субботний день, он для безбожных ведьм, натуральных магов и колдунов от нечестивой природы.
Они ведь живут, неофит, не духом, они плотью к седмице биоритмами привязаны, социализированностью обусловленными. Уикенд у них…
— Понял, понял я все. Хорош грузить…
— Если въехал, то кончай онанировать и пошуршал ко мне на дачу. Павел Семенович, кстати, уже здесь, приехавши. Но покуда не отдыхавши…
— Не извольте сомневаться, Вероника свет Афанасьевна. Да, леди лейтенант Нич, мэм! Яволь! В айн момент приеду к вам, гнедиге фройлян Ника.
— Эй-е-ей! Ты это со своей тачкой полегче, неофит. Не шибко-то в дороге бузи. Не то аккурат промеж ног, промеж рог ретрибутивностью тя, милок, больно, горько и невкусно…
— Не учи ученого…
Спустя четверть часа рыцарь Филипп аккуратно, без лихачества выехал к арматору Веронике. Охрана проводила его внимательными взглядами и обменялась мнениями:
— Поднялся чувачок… На тачку хорошую пересел.
— Он у босса в доверии состоит и у Гореваныча в дружбанах ходит…
«Лендровер» рыцаря Филиппа, оставленный им ночевать во дворе, по-дружески душевно доверял охранникам. Однако арматорской машине не очень пришлись по нутру тамошние дворничихи, коты и неистребимые маразматики-пенсюки у ближних подъездов.
«Душевное оно дело — партсобрание старперов разогнать. Политклуб, из рака ноги. Как им только не надоест америкосов проклинать!
Также понятненько, почему мой джип старых пердуний скамеечных скопом по квартирам расточил. С утреца их… За ведьмовство и сглаз зложелательный. Вреда в минимуме, хотя злобы бесовской у иной подъездной бабы-яги побольше, чем у трамвайных кондукторов…
Дворничихи такие же злобные и тупорылые мегеры. Вспомнить хотя бы ту дуру, которой охрана в чан настучала зимой. Додумалась, падла простодырая, газон посыпать песком с солью. Это, чтоб наискосок было удобнее кривой дорожкой к ней в дворницкую напрямки чапать. А там хоть трава не расти…»
Отчего его «лендровер» невзлюбил дворовых котов, помойных и квартирных, Филипп также сообразил, не прибегая к дару инквизитора. Еще полгода тому назад немного понаблюдав за парковочной обстановкой во дворе, он пришел к зоологическим и этологическим выводам. И сей же час их с определенностью подтвердил.
Определенно, его новой машине не пришлось по вкусу то, как чрезмерно плодовитое и общительное кошачье племя повадилось обнюхивать и вонючим экскрементом метить номера, колпаки, обвесы, подножки припаркованных автомобилей.
«А кому, скажите на милость, понравилось бы, если этакая мелкая бестия всякий раз на стоянке норовит тебя фекально обделать, уделать, завонять?..»
В дорожное настроение Филипп вошел с ходу и завелся с пол-оборота, выезжая со двора. Затем он укрепил боевую готовность, на глаз и с помощью минимального использования прогностики и предзнания определяя возраст встречных и попутных автомобилей. Обгонять его «лендровер» никто не рисковал и не пытался.
«Приплыли! Явление дерьма народу… Кругом бесовское старье всплошную. Одна нулёвая машина с конвейера в Дожинске приходится на сорок тачек, годных только для автомобильных свалок Европы и Америки. Пенсионный фонд, отстой и помойка…»
Политической экономией Филипп Ирнеев не увлекался и воспринимал как должное, что родился в отсталой стране, где сгнивший на корню коммунизм явился то ли удобрением, то ли гербицидом для чахлых побегов капиталистической демократии и авторитарной рыночной экономики. Но в путевых впечатлениях он по обыкновению пребывал, особо не раздражаясь и глубоко не вникая в подоплеку происходящего. «Sine ira et studio», если правильно истолковать древнеримское крылатое словцо Тацита. И подобно его автору глубинные причины настоящего положения дел наш герой отбрасывал и кадрировал.
«…Ездят белороссы на чем попало из мелких доходов. Господи спаси и сохрани люди твоя… Если у них не тачки, а свальный грех на лысой резине и черт знает как разрегулированном зажигании…»
Не менее греховным, чем езда на неисправном автомобиле, Филипп считал пристрастие соотечественников-белороссов и земляков-дожинцев к азартным играм с малым денежным интересом. Давно ведь известно: по маленькой можно играть лишь с живыми партнерами, скажем, в преферанс или в покер, но отнюдь не в лотерею с безликим государством. Или же стремясь что-то поиметь от бездушного игрового автомата, настроенного на безусловный выигрыш того, кто им распоряжается.
«Безусловно, не стоит садиться играть в блэкджек, в рулетку и с хозяевами игорных заведений. Они-то уж на сто процентов в проигрыше не остаются, как и государство, обдирающее их бизнес налогами…»
Тому подобные дорожные размышления не могли не прийти на ум нашему герою, коль скоро он в тот момент проезжал мимо шикарного пригородного казино «Элизиум», принадлежащего пану Вацлаву Казимирскому.
«Хорошо устроились кадровые ребята-бюрократы, если обкладывать податями и данями пороки человеческие…»
Филипп Ирнеев ничего не имел против названого папаши подружки Маньки Казимирской. Он его в глаза никогда не видел и ни одно роскошное казино ни разу в жизни не посетил, не говоря уже о непритязательных залах игровых автоматов для бедных. Тем не менее таковой способ узаконенного и автоматического отъема денег у слабоумных и скудных разумом сограждан он полагал предосудительным.
«Не имеет значения, кто тянется за твоими деньгами: государство, игорный бизнес или вор-карманник. Ага, как же, как же! Держи карман шире на ихней тусовке. Щас, четко они тебя, душевнобольной, облапошат и обремизят…»
С располагающими дорожной обстановке мыслями Филипп миновал поворот к республиканской психиатрической лечебнице, знакомой народу под именем собственным Старинки, и далее проследовал по Северному транзитному шоссе. Оно, знамо дело, ведет, когда б не из варяг в греки, то уж точно транзитом из межеумочной независимой Белороссии в Литву, поступившуюся экономическим суверенитетом ради членства в Евросоюзе.
«Во, Белороссь! С белым светом живет врозь, как говорят Андрюша с Матюшей. Не шибко благая весть, зато у тутошних чиновников суверенности полные карманы да сорок бочек арестованных российских и украинских грузов, дескать, за контрабандный транзит…»
Чересчур долго об отечественной государственной политэкономии рыцарь Филипп не размышлял, так как без промедления пересек охранный периметр и оказался в гостях у арматора Вероники. Не успел он с должным уважением поприветствовать, церемонно поздороваться с прецептором Павлом, как появилась Вероника и без каких-либо церемоний скомандовала:
— Двигай ко мне в гардеробную, неофит! Четвертая дверь слева от кабинета. Там для тебя маскировочный костюмчик висит. Поди-ка его примерь, милок.
Филипп предполагал увидеть нечто камуфляжное, но действительность превзошла его ожидания. На манекене примерно его роста хорошо сидел синий вечерний костюм с одной лишь странностью — ширина плеч у фигуры едва ли не превышала длину ее туловища.
«Надо же! Пифагоровы штаны во все стороны равны. Квадратным челом я еще не был».
Разоблаченный манекен значительно похудел, отощал, а Филипп приобрел почти кубическую форму и ощутил себя броненосцем в пластиковых латах на силиконовой подкладке.
Шлема, то есть гангстерской шляпы, видимо, ему не полагалось, и он прошелся по комнате, приноравливаясь к облачению гориллообразного бодигарда. Ему даже показалось, будто у него кулаки висят ниже колен.
По прошествии нескольких минут он полностью сроднился с маскировочным одеянием. Но головного убора для ансамбля вот-таки не хватало и, порывшись в одном из шкафов, он обнаружил нечто подходящее в виде тирольской шляпы с пером на затылке.
Нечто, изображенное в зеркале, у него не вызвало восторга, потому что вместо привычного Ирнеева-Зазеркального на него равнодушно и тупо взирал отвратительный тумбовидный субъект с непомерно развитой нижней челюстью, перебитым носом, бесцветными рыбьими глазами. Причем этакий весь из себя нордический блондин с прокуренными до рыжины усами щеточкой, выбритый до посинения в других местах, но с короткой стрижкой бобриком на прямоугольной голове.
Столь же неузнаваемой предстала Вероника. Она превратилась в располневшую полнокровную брюнетку в климактерическом возрасте с угрожающе нависающим бюстом, похожим на готовый обрушиться балкон.
К архитектурным излишествам в ее облике Филипп также отнес горбатый нос и вызывающий чрезмерный макияж, феноменально изменивший черты лица девочки Ники. Меньше 55 лет он бы ей сейчас не дал.
В то время как Павел Семенович выглядит по меньшей мере в полтора раза ее моложе, представ перед Филиппом вертлявым семито-хамитским типом, щуплым и худосочным.
Предположительно, ему предстоит играть малопочтенную роль перестарка-жиголо при монументальной бабище, крупно увешанной дутым золотом и мелкими бриллиантами. У него даже походка стала какой-то суматошной и заискивающей.
— Смирение и кротость суть наши добродетели, мой друг. К тому же они весьма способствуют аноптическому образу действий, — иронически заметил прецептор Павел, поцеловал запястье у Вероники и скромно притулился на краешке кресла, примеряясь к новому облику.
— Рекомендую, моя дражайшая супруга и наша многоуважаемая матрона Вероника Афанасьевна.
Над предполагаемым мужем арматор Вероника грозно нависла бюстом, еще больше раздалась вширь и ввысь, критически осмотрела кубического телохранителя, призванного оберегать супружескую чету от телесных неприятностей, и громоподобно выдала ему порцию инструкций:
— Едем развлекаться в казино «Элизиум», мой мальчик Филипп. Оружие поставить на боевой взвод и на предохранитель. Стрелять только по моей команде…
От неожиданности рыцарь Филипп едва не поперхнулся жевательной резинкой, какую он сунул в рот для придания челюсти большей квадратности. Арматор Вероника в образе и подобии брутальной брюнетки заговорила чуть ли не оперным нутряным контральто. Голос ее прокатился по гостиной с гулом и громыханием, словно в мощный бюст у нее вделаны фазоинвертор, резонатор или раструб громкоговорителя.
— По нашим данным, пан Казимирский нынь неразборчив в выборе персонала и клиентов. Требуется его немного фазировано предупредить и предостеречь от неподобающих честному бизнесмену действий…
Угловатую «вольво» с густо тонированными стеклами к боковому крыльцу дома подогнал невозмутимый шофер Вероники. Странное обличье хозяйки и ее гостей никакой видимой реакции у него не вызвало. Он довез пассажиров до выезда на магистраль и, не прощаясь, покинул машину.
Дальше за рулем расположился мелкий горбоносый тип, сверкая огромным фальшивым гробовидным рубином на золотом перстне, размером и видом напоминающим немалую деталь турбины гидроэлектростанции.
Супруга его сияла жирными плечами, бахчевым декольте и вонзенным в него позолоченным массивным крестом, смахивающим на рукоять стилета. Она сидела сзади, в одиночку занимая едва ли не всю трехместную площадь.
Каким образом их телохранитель поместился на сиденье справа, он и сам не понимал. Но все-таки ехал на первое в своей жизни боевое задание и повторял про себя жесткие инструкции арматора.
Ему не очень импонировало, как если бы потребовалось в дым и щебень разгромить казино «Элизиум». Что может сотворить с материальными объектами батальная теургия, рыцарь Филипп мог вообразить теоретически.
«Слава Тебе, Господи, не нужно лишать подругу Маньку одного из отеческих источников ее доходов. Обойдемся в данной ситуации минимальными мерами воздействия.
Ох грехи наши тяжкие в ретрибутивности неладной…»
Несмотря на дневное послеполуденное время, пану Казимирскому грех было жаловаться на недостаток субботних клиентов, желающих расстаться с деньгами, играя с дешевыми фишками в общем рулеточном зале. Наружу, напоказ игровая обстановка выглядела чинно и благопристойно в этой обители опустошения карманов, неслучайного азарта и жажды быстрого обогащения.
Зато рыцарю Филиппу с первого инквизиторского взгляда объявились замызганные столы, усыпанные подсолнечной шелухой. А в ушах раздался противный скрежет железа по стеклу.
«Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!»
Не меньше, чем Филипп Ирнеев, внешне сдерживали собственные эмоции игроки и крупье, невзирая на владевшие ими ведьмовские страсти. Лишь одна молоденькая ведьма-крупье не смогла совладать со своим сильным магическим естеством. В приступе ясновидения она в испуге оглянулась на инквизитора.
Полугангстерский образ телохранителя в нелепой тирольской шляпе с петушиным пером напугал ее еще больше. Ей же первой и достался изгоняющий бесов любостяжания конъюративный удар рыцаря-неофита.
Сработал Филипп мощно, притом аккуратно, не забыв заглушить камеры слежения и отвести глаза игроков. Никто из них не смог заметить, как на обезьяньей физиономии крупье дыбом встала мелированная челка, и ее безжалостно выщипанная левая бровь в ужасе заехала на висок.
Сдавленно объявив, что стол закрывается, не глядя на возмущенных клиентов, ведьмочка, получившая тяжелый удар по колдовским задаткам, на негнущихся ногах мелкими шажками двинулась куда-то вон в кулуарные подсобки. Глаза ее остекленели, на шее появилась красная аллергическая полоса, ровно от удавки.
— Перестарался ты, неофит. Девка в трусы себе дрыстанула со страху. Эх полным-полно в подгузничке! Но так даже убедительнее, ежели ее внезапно понос прохватил, — утробным шепотом одобрила действия рыцаря Филиппа арматор Вероника.
Она обвела кичливым взором общий зал, надменно колыхнула бюстом и величаво двинулась туда, где ставки покрупнее, и рыбешка не столь мелка для теургического воздействия.
Следом за ней в игровое прибежище для особо важных персон угодливо засеменил ее плюгавенький спутник, услужливо держа в руках горсть фишек крупного достоинства, дамскую сумочку и шаль.
Их кубический телохранитель, видимо, не сразу сообразил, чего там ему сказала хозяйка, и десяток секунд тупорыло разглядывал центральный зал казино. Он тугодумно перекатывал во рту жвачку.
Стараясь излишне не переигрывать, инквизитор Филипп убедился: за всеми столами, словно заплеванными шелухой и крошками чипсов, идет обычная азартная игра с незначительными дозами бытовой магии и колдовства. С переменным успехом игроки и крупье заклинают прыгающие по цветам и цифрам костяные шарики, безуспешно борясь с теорией вероятности и взаимно нейтрализуя многовекторное воздействие на вращение колеса рулетки.
Самоочевидно, в накладе остаются неудачники-клиенты, но почти всегда удачливое казино в конечном итоге имеет твердый доход от каждого игрового стола. Чуть что на подхвате у пана Казимирского трудится парочка ведьмаков из администраторов. Не слишком сильны в ясновидении, они еще не отметили присутствие инквизитора в игорном доме.
Более того, обладай кто-либо и большими магическими способностями, он не смог бы разглядеть в тупом телохранителе неумолимого инквизитора и экзорциста. По-другому и быть не может, если в ритуале сокрытия неофита теургически маскируют зелоты Благодати Господней. Всяк имеет свою роль и собственное задание.
Вероника в ВИП-зале по плану тут же принялась перекраивать колдовской расклад игры и расстановку естественных сил. Довольно скоро у нее под руками возникает солидная горка фишек. Но она по-прежнему продолжает весьма часто ставить на «зеро» и «З6». В цвете ей тоже порядочно везет.
В намеченном порядке трех крупье и двух магов-администраторов рыцарь Филипп сделал сразу же на входе в зал, едва последние поспешили на сигнал тревоги. Далее они остаются всего лишь безучастными статистами, с полнейшим равнодушием наблюдая, как молодящаяся старуха южного облика раздевает очень важных клиентов и сверхъестественно лишает казино «Элизиум» плановой дневной выручки. Тем временем ее предусмотрительный спутник жадно сгребает в черный пластиковый пакет гору разноцветных фишек.
Затем брюнетке, излишне увешанной золотыми побрякушками, захотелось сыграть в блэкджек. И там она тоже наносит трудно восполнимый ущерб субботним прибылям игорного дома пана Казимирского.
«Планы внутри планов! Переводная классика, судари мои».
В довершение финансовых издержек и моральных потерь противоестественно везучая жирная бабища каким-то немыслимым образом проникла в помещение только для избранных членов клуба, где бесцеремонно уселась играть в покер с личными гостями Вацлава Казимирского. Обчистив их догола за два с половиной часа игрового времени, она, злорадно ухмыляясь, засела в баре, отмечая шампанским карточный успех.
Сама картежная толстуха пила мало, квадратному телохранителю дала чуть-чуть. Зато ее мозглявый любовник, муж или — кто он там ей? — вылакал аж три бутылки.
К кассе его поволок телохранитель. На удивление при виде денег хилый пьяница будто по волшебству протрезвел и принялся деловито запихивать в безразмерный дамский ридикюль кучу пачек в банковской упаковке.
Его спутница к наличности не притрагивалась. Но видно было, как зорко она бдит, кабы ее мелкокалиберный благоверный чего-нибудь там не прикарманил, какую-нибудь тут пачечку деньжат…
— …Думаю, неофит, мы все сделали правильно, чтобы по-крупному подставиться. Не правда ли, Пал Семеныч?
— Совершенно с вами согласен, Ника Фанасивна. Давайте команду, прошу вас. Ваше замечательное авто должно прибыть на запланированное место в урочный час.
В прогностике и предзнании у меня ныне нет сомнений. Тако же маячок на этом расходном «вольво» вполне исправно сигналит нашим эвентуальным недоброжелателям, куда мы едем.
В сей же час, с вашего позволения Ника свет Афанасивна, я кое-что поведаю рыцарю Фил Алегычу об источниках финансового обеспечения нашей конгрегации. Дабы у него не сложилось превратного впечатления о способах, какими мы обычно обеспечиваем хлеб наш насущный и покрываем ситуативные организационные расходы…
Получасом позднее, когда они свернули на ответвление, ведущее к одному из дачных поселков средней руки, прецептор Павел сухо распорядился:
— Ваш выход, Фил Алегыч! Действуйте неукоснительно в соответствии с тактическим планом. Будьте любезны…
Едва прецептор Павел начал тормозить ввиду длинноразмерной фуры, забаррикадировавшей дорогу, рыцарь Филипп через опущенное боковое стекло расстрелял плотно пристроившийся к ним сзади зубастый джип «чероки».
Было похоже точно бы в салон вражеского бронированного внедорожника угодила вовсе не девятимиллиметровая пуля из «глока», но солидная противотанковая граната или же тактический заряд взрывчатого вещества объемного действия. По крыше и по багажнику «вольво» застучал град осколков, в заднее стекло смачно влепилась чья-то оторванная пятерня.
Второй и третий противотанковые выстрелы Филипп тотчас всадил в бандитскую баррикаду, точнее, в большегрузный «МАЗ» с фурой-прицепом. Кабину разнесло в металлолом, тогда как трейлер разломило на три неравных куска. Мало что там уцелело и от его груза, изготовившегося для стрельбы лежа через прорези-бойницы в металлическом борту.
— Ну и артефакт! Называется испытали практически, — по-разбойничьи присвистнула Вероника. Она оглянулась назад, плотоядно ухмыльнулась и спросила у обомлевшего стрелка:
— Чего тебе хотелось, Филька, когда ты свою пушку в асилуме решил оставить?
— Я просто подумал: как здорово, что мой «глок» не безоткатное орудие и не гранатомет, не то б замучился тяжесть с собой таскать.
— Шуточки же у твоего убежища! На полигоне твои патрончики показали себя осколочно-фугасными, но тут-то, оказывается, боеприпас подкалиберный, мать его, танковый и внутри нечто до х… бинарное. Таким невъе…нным вакуумным подарочком только доты в укрепрайоне подрывать или бронетанковые колонны в узком дефиле стопорить…
— Дорогой Филипп Олегович, — прервал восторженную постстрессовую ругань арматора невозмутимый прецептор Павел, — ежели вас не затруднит, возьмите, пожалуйста, какое-нибудь из наиболее сохранившихся тел из грузовика или фрагмент покрупнее, дабы поместить его за руль нашего авто.
«Изыде дух и возвратися в землю своя. Господи, спаси души благочестивыя…»
Пока рыцарь Филипп с молитвой запихивал в пластиковый мешок более-менее целое туловище с одной рукой и половиной ноги, тащил его к «вольво», арматор Вероника и прецептор Павел успели переодеться в пятнистое камуфляжное обмундирование.
Для полноты картины состоявшегося в лесной глуши столкновения двух бандитских группировок, на прощание Филипп оставил в салоне «вольво» незамысловатую противотанковую гранату, снабженную Вероникой стандартным детонирующим шнуром.
«Кто-то кому-то тут забил неслабую стрелку. Из рака ноги…»
— Пошли, Филька, прогуляемся по лесу километра три-четыре. Ты говорил: боровики, подберезовики любишь собирать. Исполать тебе, милок.
— Признаться, друзья мои, мне тоже по душе тихая охота. Я вот и лукошко предусмотрительно с собой прихватил и ножичек грибной. Филипп Олегович, вы мне составите компанию, не так ли?..
Через пару часов, когда в отдалении раздался вой полицейских сирен, трое грибников в заурядном армейском камуфляже, нисколько не похожие на рейнджеров или диверсантов, подошли к редчайшему в этих краях джипу — блистательному «порше-магнум», красиво стоящему на перекрестке лесных дорог. Молчаливый коротко стриженый шофер с невыразительной белесой внешностью распахнул перед хозяйкой дверцу.
Кто сказал, что очень богатые люди у нас не ездят в лес по грибы, ягоды? Если с приятным аппетитом, ничто человеческое им не чуждо, — по-латыни подытожил дневную акцию Филипп, избавился от тончайших перчаток, имитирующих папиллярные линии, и покойно расслабился на мягком сиденье.
Дело сделано. Причем хорошо весьма.
«Мадре миа! Ну и дела, «порше» с исполинскими колесами. У него не подвеска, а перина пуховая…
Ага, хорошие здесь места, грибные. Колосовикам, правда, еще рановато. Знатно дождевиков и сыроежек мы с Пал Семенычем таки нарезали в лукошко. Сей же час порадую я глубокоуважаемых гурманов салатиком со свежими грибочками.
А вот земляничку дачники-поганцы подчистую обобрали. Черники тут тоже много, хотя зачем нам она?»
— С обедом, братец Филька, я тебе сегодня подмогну, — сказала Вероника, в соблазнительной позе раскинувшаяся в лонгшезе под тентом у бассейна.
— Загодя благодарен вам, барышня Ника. Арматора в кухонных подсобниках у меня еще не бывало.
— Все когда-то случается в первый раз, неофит…
Вот еще что, Филька… 28 тысяч евро в моей торбе — твои премиальные.
Сам-то в эти игорные дела не лезь. Если невмоготу как хочется с прогностикой поиграть, втихую делай небольшие ставки в какой-нибудь иностранной букмекерской конторе.
— К азартным играм я не очень-то склонен, Ника. Да и Пал Семеныч меня предупредил строго-настрого.
— И я тебя предупреждаю строжайше. Не то по яичкам в мешочек получишь ретрибутивно. Не за что-нибудь, но за корыстолюбие.
— Сам знаю. Не для корысти ради и не в службу Мамоне пашем.
— И-и! Пахарь ты наш. Умаялся бедный… Вона, как разомлел на солнышке, теленок позолоченный.
Ну-тка, неофит, от бортика до бортика шесть раз, с моим грузом на спине… Чтоб те служба медом не казалась. Поехали!
«Мадре миа! За 28-то тысяч я тебя, Ника, причем в толстой силиконовой маскировке могу с утра до вечера на закорках возить. По воде аки посуху. От бортика, от забора, после обеда и до ужина…»
За обеденным столом прецептор Павел вернулся к мирским финансовым и политэкономическим проблемам — видимым и невидимым.
— …Как видите, рыцарь Филипп, принцип квиетического невмешательства отнюдь не всегда благоприятствует устойчивому финансовому состоянию нашей конгрегации. Тако сиречь инако мы по мере возможности восполняем иждивения и протори, неизбежные в мировой экономике, имеющей ярко выраженный либеральный характер.
Однако и однако догмат о разумной экономической достаточности генерально ограничивает наше влияние на рыночные отношения в тех странах, где либерально оперируют конгрегации рыцарей Благодати. В той же градации, в какой мы не вмешиваемся во внутреннюю и международную политику, наши конгрегации воздерживаются и от финансово-экономических действий, могущих иметь трудно или эвентуально непредсказуемые глобальные последствия.
Наиболее безопасными и прибыльными в данном отношении являются краткосрочные фьючерсные биржевые операции, составляющие львиную долю бюджета конгрегаций, действующих в развитых странах. Гораздо менее эффективной предъявляется наша долгосрочная инвестиционная деятельность и развитие перспективных технологий.
Мы здесь опять же сталкиваемся с проблемой релевантного прорицания будущего, когда любое достоверное предсказание становится дополнительным фактором неопределенности. Преодолевать имманентные стохастические ограничения можно лишь в лимитированных объемах и масштабах, друзья мои…
В силу этого прискорбного обстоятельства орденские конгрегации в значительной степени контролировали в XIX и в начале XX века игорный бизнес. Но издержки на ретрибутивность за неблаговидную эксплуатацию порочных секулярных наклонностей оказались столь велики, что к 30-м годам XX века оный скверный источник неправедных доходов Великий Синедрион клеротов постановил отвергнуть, как каузальную предпосылку нестабильности и хаоса.
Нельзя, коллеги, безнаказанно эксплуатировать долгое время статистическую вероятность. В планетарных масштабах хаотической мировой экономики преднамеренное нарушение и умышленная дестабилизация сбалансированности между орлом и решкой, четом и нечетом провоцируют генеральную непредсказуемость, соотнесенную с вероятным будущим. Предвечное стихийное проклятие материалистического Коромысла Дьявола не дано преодолеть ни мирским людям, злоупотребляющим магическими способностями, ни духовным харизматикам, опрометчиво уповающим на мнимое всемогущество и всеведение их теургии.
В неизреченной вероятности всемогущ и всеведущ лишь наш Господь Вседержитель. А мы не чрезвычайные посланники и не полномочные эмиссары Его, но всего лишь люди, наделенные Дарованиями Святого Духа во имя поддержания и продолжения рода человеческого вплоть до Второго пришествия Спасителя, гласит, надеюсь, вы помните, рыцарь-неофит Филипп, нынешняя каноническая редакция эзотерического Символа единой веры Рыцарей Благодати Господней…
Филипп никак не мог не отметить и не прокомментировать один любопытный факт. Оказывается, исполнительный директор корпорации «Трикон-В» госпожа Триконич, имеющая Бог знает какие мирские доходы, внимательно слушает политэкономические сентенции отставного господина полковника Булавина не менее почтительно, чем студент Ирнеев, без году неделя ставший обладателем не таких уж гигантских капиталов. Едва ли их можно сравнивать хотя бы со стоимостью ее великолепного темно-серого «порше-магнум».
«Верняк, Пал Семеныч когда-то был крутым челом олигархом в миру. То, что он нонче военный отставник, это так… оно внешнее, чешуя и шелуха эктометрические… Ан небывалые, не от мира сего подарки и богатым людям приятны».
Трансмутированную зажигалку «Ронсон», побывавшую в асилуме, Филипп не пытался вручить наставнику во время обеда или после него, когда они с приятностью выкурили по сигаре, а Вероника услаждалась кальяном. Со всеми ритуальными предосторожностями рыцарь Филипп извлек серебристо-титановый презент из красивой коробочки с ленточками только в тире на специально отведенном месте.
«Бог его ведает, как проявит себя этот артефакт, если обычные патроны для «глока» мое «Убежище для разумных» шутя превращает в противотанковые реактивные снаряды».
С артефактами из асилумов по-приятельски шутить не принято. Поэтому сначала зажигалка оказалась в распоряжении арматора Вероники. Повертев ее в руках так и эдак, несколько раз щелкнув и полюбовавшись на язычок пламени фисташкового, желто-зеленого цвета, она вынесла компетентное, но сугубо предварительное заключение:
— Тип — трансмутированный теургический апотропей. Гомеостазисом не обладает. Однозначно распознает яды и отравляющие вещества, нейтрализуя их.
Также артефакт каким-то образом дивинативно воздействует на психофизическое состояние носителя, упорядочивая парасимпатическую иннервацию. Вероятны оздоровительные эффекты различной положительной этиологии. Какие и почему это происходит конкретно, могу сказать только после лабораторных исследований.
То, что эта зажигалка действует успокаивающе, а иногда бодрит, Филипп и раньше был осведомлен. К тому же ее вполне настоящее пламя, — он сам от нее пару раз прикуривал, — не способно обжечь живую плоть.
«Иже дивный пасхальный огонь благодатный в иерусалимском храме Гроба Господня…»
Несколько иначе оздоровительный презент повел себя в руках Павла Семеновича. Вместо симпатичного желто-зеленого огонька из зажигалки со свистом рванула невидимая струя сжатого газа и совсем уж не благодатно превратила раскуренную сигару прецептора в абсолютно негорючий материал.
От собственной зажигалки озадаченному Павлу Семеновичу также прикурить не удалось. Сигарный табак, словно асбест, наотрез отказывался возгораться.
Филипп огорченно крякнул:
«Подарил фуфло, называется! Тушите свет огнетушителем…»
Зато Вероника от души расхохоталась, потешаясь над несколько приунывшими коллегами:
— Тутока он, прям скажем, и затух… Я ж вам сказала, мои достохвальные господа: сей артефакт бдительно следит за здоровьем носителя.
Филька! Ты ведь наверняка пожелал долгих лет Пал Семенычу, оставляя эту зажигалочку в своем убежище?
— Кажется, пожелал. Ну да, точняк. Я еще тогда махнул рюмашку шартреза во здравие Пал Семенычу.
— Вот видите! Я же говорила: артефакт заботится о санитарно-физическом благополучии носителя и нейтрализует яды.
Господа почтенные! Когда б зажженную гавану Павла Семеновича прокачать через насос древнего прибора войсковой химической разведки, то индикация непременно укажет на смертельную дозу синильной кислоты. Что нам показал и доказал сей артефакт, зловредительные яды умиротворяющий, — Вероника явно, этак каустически по-арматорски издевалась над туго соображающими коллегами.
Тут-то Филипп и обиделся. И за себя, и за свой подарок, и за наставника, кого он поставил в неловкое положение.
— Как же, как же! Слыхали: капля никотина убивает лошадь…
— Дурак ты, рыцарь. Человеческий организм способен раскассировать малые дозы растительных ядов в довольно широком кислотно-щелочном диапазоне. Например…
Приводить научные доказательства арматор Вероника и не пыталась, потому как растроганный прецептор Павел прочувственно пожал руку и приобнял смутившегося Филиппа.
— Я не в силах выразить вам мою благодарность, друг мой. С прошлого века я паки и паки пытаюсь бросить курить. Или же хотя бы перестать дымить, будто рельсовый пароход на затяжном подъеме.
— Может, паровоз, Пал Семеныч?
— На заре эры железнодорожного транспорта, друг мой, по рельсам ходили токмо пароходы. Тогда как по морям, по волнам плыли пироскафы, ежели вспомнить русский лексикон тех лет.
Что там ни говори, дорогие коллеги, отныне и присно я ограничиваю себя в неумеренном табакокурении. После, глядишь, и совсем его, в коромысло диавольско брошу, коль мне рыцарь Филипп учтиво подарил такую замечательную зажигалку-огнетушитель.
Как вы думаете, Вероника Афанасьевна, она способна прекратить горение напалма?
— Можно проверить, Павел Семенович. Хотя напалм разводить муторно, и загуститель надобно еще поискать в закромах…
Знаете, у меня тут под рукой имитационные термические шашки. Температура горения 2500 градусов, полковник Булав, сэр.
— Действуйте, лейтенант Нич, мэм. Прошу вас…
Остаться у нее на поздний ужин Вероника никого не упрашивала. Все трое понимали и чувствовали: каждому сегодня хотя бы на несколько минут необходимо заехать в свое убежище. Уж очень насыщенным теургией выдался нынешний субботний денек.
К тому же у Филиппа Ирнеева имелась дополнительная причина ночевать в городе. С утра ему предстоял завтрак у Насти Заварзиной, чтобы потом вместе отправиться на воскресную обедню в монастырскую церковь Утоли моя печали. Как-никак завтра Троица-Пятидесятница.
Отказать в такой религиозной просьбе любимой девушке Филипп как-то не решился. Пусть он привык ездить в Петропавловский монастырь один, да и в Настином православии не очень-то убежден, если она в последний раз литургически присутствовала в доме Божьем в беспамятном младенческом возрасте, когда ее неизвестно где крестили украинские Заварзины.
«Говорит: то ли в Кривом Роге, то ли в Кременчуге. И откуда ей это знать при родителях-безбожниках?»
Но ведь рано или поздно у многих православных, сподобившихся таинства крещения, возникает желание стать воцерквленными.
«Бысть по сему. Чего хочет женщина, то и Богу угодно».
С ранним воскресным завтраком Настя заодно с тетей Агнессой весьма и весьма угодили возлюбленному Филиппу. Он даже подправил себе пищеварение прежде, чем сесть за руль и пристегнуть болонке Мими шлейки безопасности.
К присутствию собачки на переднем сиденье «лендровер» отнесся холодно и безразлично.
«Ага, собаки для него — не коты. Надо полагать, на стоянке у монастыря они подобающе поладят между собой и дружно примутся охранять друг друга».
К обедне подруга Настя оделась как подобает: скромная юбка-миди с желтым пояском, опять же черного цвета свитер и желтенький платочек в черный горошек на груди, чтобы голову повязать, прежде чем заходить в храм Божий.
«Годится… Пускай можно было и по-праздничному принарядиться, но ее гардеробом в экстерьере мы займемся немного погодя. Перво-наперво домашний интерьер…»
По дороге Филипп экстрактивно посвятил Настю в обрядовые правила поведения для прилежных прихожан во время богослужения:
— Значится так. Там монастырь и порядки в нем уставные. Стоять тебе, Настенька, только слева, там, где хоругвь Богоматери в золотом окладе. Мое законное место справа, у Вседержителя. В церкви будешь делать как я…
Филипп Ирнеев строго придерживался уставного русского православия. Он неприязненно отвергал местные подражательные обычаи, свойственные там и сям дурному посткоммунистическому простонародью, не наученному как след крестным знамением себя осенить, главу сколько нужно преклоненной держать или благостно земной поклон святым дарам отдать.
«То же мне верующие! Кланяются одной рукой… Автокефалия простодырая, из рака ноги… Помилуй их, Господи!»
В качестве литургического языка истово православный Филипп признавал исключительно церковнославянский. Шпыней-обновленцев, насаждавших чудовищно ернические богослужебные словеса на тутошнем разговорном диалекте, он от себя отлучал. И в митрополичьем соборе, где театрально скоморошествовали перед телекамерами церковно безграмотные националисты, ноги его ни разу не было.
«Вона где анафема собралась! Рождество Христово именем языческого божка обзывают. Каляда, из рака ноги…»
Никакой такой благости в адаптированных под современную национально-политическую обстановку филологически невежественных молениях самопального почти автокефального обновленчества он не испытывал.
«У козлища обновленческие! Шпыни ненадобные, ерники-скоморохи. Сволочь предержащая… Вместо агнца Божия у них какие-то баранки анафемские…»
Излишне крепко за баранку руля Филипп Ирнеев не держался. Вел джип раскованно и непринужденно, чувствуя свое единение с мощным двигателем и кузовом, усиленным арматорской защитой. Тогда как рефлексивным дорожным мыслям по поводу малоприятностей отечественной политики и ненавистного родного государства он неизменно оставался верен.
«Членовозы поганские! Опять, козлы, проспект перекрыли…
Будьте бдительны за рулем, многоуважаемые сограждане! Правила цивилизованного дорожного движения ни для президента, ни для его окружения не писаны. Ездят они грубо и бесстыдно со своими предупредительными мигалками, как хотят, всю дорогу на права человека наступают…», — своемысленно ворчал Филипп. И Настя с ним молчаливо по-человечески соглашалась.
Иное дело в церкви и после нее.
Право слово, во время церковной службы скромница Настя поступала так, словно с первого причастия ни разу в жизни не пропустила ни одной воскресной обедни. «Тем паче необходимо отмечала богомольным присутствием паки и паки всякий двунадесятый праздник».
Чего уж тут рассуждать о праздничном благочинии во время нынешней поздней Троицы, если Настя краем глаза следит за Филиппом и предугадывает любое его движение, повторяет каждый жест. Даже, когда у него сердечно зачесалась левая бровь. «На иконостас бы лучше смотрела…»
Не совсем благочестивые мысли рыцарь Филипп решительно отмел. Потом он за дамой своего сердца Настей не наблюдал и полностью отдался торжественному богослужению.
Горе имамы сердца, братия!
«Со святыми упокой! Помилуй мя, Господи, и отпусти нам грехи необходимого смертоубийства. Тебе, Пресвятая Троица, в единородствии отмщение и воздаяние…»
По окончании обедни Филипп, в соответствии с обетованием, кое он дал тете Агнессе, благочестно повез Настю и Мими на природу. Миру — мирское. И его молитвенное возвышенное настроение очень быстро съехало на нет в никуда.
Ехать-рулить, знаете ли, затруднительно, коль скоро тебя нежно обнимают за шею и куда как всячески отвлекают от дорожной обстановки. Со всем тем воздадим должное греховной природе человеческой, если она есть более сильнодействующее средство поддержания боеготовности по сравнению с рефлексиями о ближнем государстве и дальней политике. Чем дальше в лес, тем больше Настя мало-помалу пренебрегала девичьей скромностью и постепенно превращала рыцаря Филиппа в обыкновенного грешного человека от мира сего.
«Ох мне, искушение!»
По обыкновению женская политика имеет много испытанных искусительных и обольстительных трюков, множество раз описанных в любовной беллетристике. Кое-какие из литературных соблазнов Настя опробовала на герое своего романа. А он понял, почему это она предпочла ехать на заднем сиденье.
«Ага, понятненько. Раздеваться ей там, грешнице, гораздо просторнее, нежели спереди. Спинки тоже легко откидываются».
Стекла сзади и с боку в арматорском джипе также изменяют прозрачность по воле сидящего за рулем, категорически не желающего, чтобы кто-либо посторонний, встречный или идущий на обгон увидел бы: у пассажирки на заднем сиденье желтый бюстгальтер, осиная талия и черные трусики в желтую полосочку под длинной черной юбкой. А также то, что она несомненно обладает и прочими девичьими прелестями. От нижнего белья, между прочим, наша прелестница Настя избавилась многозначительно быстрее, чем от юбки и свитера, снова принявшись отвлекать водителя во время движения.
«Ох соблазн!»
Волей-неволей Филиппу срочно пришлось сделать аварийную остановку, вырулив на ближайшую тенистую полянку. Ему же пришлось благопристойности ради вывести Мими и пристегнуть ее поводок к кенгурятнику…
Делать тут нечего. К обеду Филипп повез Настю знакомить с родителями. Потому что ей того очень вдруг захотелось. Кроме того, в лесу они изрядно проголодались.
По дороге на обед Филипп инструктировал разнежившуюся на переднем сиденье подружку гораздо строже, нежели по правилам благочиния в церкви. Как повести себя в семейной обстановке Ирнеевых, чего им стоит сообщать, и какие частности о новой машине и квартире его родственникам совсем не нужно знать, он ей поведал без утайки, обиняков и околичностей.
Настя осталась польщена его доверием и тоже поделилась своими соображениями по поводу близкородственных связей и фамильных взаимоотношений:
— Эт-то точняк, Фил. Чем дальше мы от любимых предков и ближних родственников, тем крепче мы их обнимаем и целуем. В жесть издали. По и-мэйлу, в эсэмэсках и по телефону.
Бесаме мучо, дон Фелипе мио.
— Погоди ты вон до того перекрестка. На желтый я не поеду…
Во второй половине дня Филипп с Настей совершили результативный рейд по столичным мебельным магазинам. Но вначале они вживе сравнивали еще ничем и никем не занятую жилую площадь с виртуальной наглядностью. Там на дисплее в графическом редакторе он ей демонстрировал, чего бы из мебели ему хотелось видеть у себя в квартире, ударно, досрочно и качественно отремонтированной бригадой строителей.
Несмотря на унылый и пасмурный вид, видимо, с молитвой, потрудились они превосходно, в рекордно короткий срок совершив отменный евроремонт. С этого дня у него дома и духу их не было, включая специфические строительные запахи, с какими, впрочем, рыцарь Филипп творчески справился и без мирского участия. Ситуативно-теургически убирать с места событий любые следы присутствия чего-либо или кого-либо наш рыцарь-неофит уже научился.
Настю эзотерическая сторона данного жилищного вопроса не касалась. Дивную стерильность пустой квартиры она восприняла весьма естественно:
— В жесть, Фил! Старые дома сами изгоняют запахи краски и клея после ремонта. Притом ты у нас стопудово аккуратист, перфекционист, любитель чистоты и порядка. Все здесь вымел, вымыл, вычистил… Чисто конкретно…
В такой же конкретности Настя, лежа на ковре в гулкой гостиной, принялась увлеченно играть с квартирным дизайном в редакторе трехмерной графики, специально дополненном и подаренном к новоселью рыцарю Филиппу арматором Вероникой.
— Валяй, бэйби! Вне абстрактных бюджетных ограничений на домашний уют. Жить, моя Настенька, надо не с мебелью, но с шиком и комфортом.
Изучением мебельных каталогов Филипп начал увлекаться Бог знает когда. Причем он обстоятельно меблировал будущее вероятное жилище вовсе не в порядке несбыточных, нереальных мечтаний, оставляющих неприятный вкус у того, кому случается заснуть с карамелькой или недожеванным бутербродом во рту. Отныне же он просто-напросто в изменившихся благоприятных обстоятельствах закономерно реализовал то, чего ранее ему не было доступно.
«Всякому даруется во благовремении и доступности. Кому на землех, кому на небесех… Спустить до восьми тыщ евро на меблировку оно вам не из рака ноги…»
«Воздадутся нам долги наша, яко мы воздаем должникам нашим», — мимоходом отыронизировал рыцарь Филипп в четверг на часок заехав в свой вуз-институт, кабы отдать неизбежную дань мирским социализированным обязанностям.
«Помилуй и спаси нас, Боже, от бесплодных надежд и беспросветных невежд! Господи, зачем им социально ликвидировать разницу между начальным и высшим образованием?»
Какой такой экзамен и кому он там его сдавал, образцовый студент-отличник Ирнеев немедленно и надежно выкинул из головы. Потому что сегодня они с Настей готовились принимать поздравления и гостей на новоселье.
«Мадре миа! В холодильнике пусто и морозно как в тундре. В шкафчиках и в банках Торричеллиева пустота. И де сырье мое?»
— Действуем планомерно, Настена! Вот твоя половина списка и наличка. Пунктуально через полтора часа встречаемся у той медной бабы с семечками у входа на Таракановку. Проверим, чего нам не хватает, и в минимаксе катим в тот супермаркет.
Разбегаемся, моя маленькая. Мальчикам направо, девочкам налево…
За три дня Филипп расстарался по максимуму и по плану. В разные стороны и азимуты. По местам расставил, собрал с магазинной и дружеской помощью мебель. Все, что требуется, прибил, приколотил, развесил…
«Понятненько, покамест в альфа-версии. Две-три недели, как минимум, придется доводить до ума и до бета-варианта сие рыцарское жилище. А то и несколько месяцев. Тогда оно станет функциональным и удобным не хуже, чем салон эксклюзивного автомобиля.
Только в аналоге хорошего бытия и жить нужно… Правильно кто-то из умных, сдается, в XX веке от Рождества Христова сказал типа того, мол, дом есть машина для жилья».
Аналогичным образом рыцарь Филипп также убедился в правильности типологического предположения арматора Вероники, что выбор им именно этого домашнего адреса далеко не случаен. Напротив, он эвентуально предопределен предшествующими обстоятельствами.
Едва заглянув по нужному местожительству, где, как всем известно у нее на фирме, «стервоза Триконич пристроила любовничка из студентов», она четко предрекла:
— Квартирка в самый раз по тебе, братец Филька. Можешь мне не верить, тем не менее, что-то мне вещует: кое-какая связь с твоим асилумом у нее имеется.
Отныне мы с прецептором Павлом дозволяем тебе войти во внутренние помещения твоего укрытия от жизненных невзгод. Будь я не я, ежели ты там у себя не найдешь прямой транспортальный полнодуплексный переход туда и обратно.
Можешь дерзать…
В тот же день, невзирая, закончился или нет нелюбимый понедельник, Филипп дерзнул и дербалызнул пятьдесят граммов армянского «Двина». Само собой, выпил не для храбрости, но чтобы уважить дорогой асилум, приглашающе распахнувший перед ним узкую дверцу за стойкой.
За внутренней дверью коньячно-кофейной прихожей оказалась небольшая гостиная, отделанная панелями мореного дуба, и два располагающих к отдыху мягких кожаных кресла у журнального столика с матово-черной хрустальной столешницей. На столике лежит одинокая картонная пачка патронов. Наверное, для модернизированного и трансмутированного «глока».
Здесь тоже царит приятное для глаз боковое многоракурсное освещение, подобное на встречу заката с восходом. Его можно сравнить с белыми ночами в северных странах, если бы оно, не оставляя темных уголков в помещении, вместе с тем не давало теней.
В углу справа за темно-зелеными портьерами скрывается проход в так же ненавязчиво освещенный длинный и узкий коридор.
Первые три двери усилиям Филиппа не поддались. Тогда как из четвертой двери он шагнул прямо в собственную спальню.
Поначалу он даже не сообразил, откуда он вышел: не то из шкафа, не то прямо из стены. Однако, придирчиво присмотревшись в инквизиторском стиле, рыцарь Филипп определил полуметровый матово-серебристо мерцающий квадрат транзитной зоны. Тут же попробовал вернуться в коридор с дверьми и без малейшего труда или каких-либо сверхъестественных ощущений он вновь очутился в убежище. Филиппа нисколько не удивило, что асилум на этот раз переместил его в гостиную с двумя креслами.
«Подумаешь, бином Ньютона. Тому, кто играет со временем, можно и с пространством позабавиться».
Когда Филипп во второй раз появился в транспортном коридоре, там все так же сиял мягкий свет, но имелась всего-то одна дверь, облицованная ясеневым шпоном.
«Ясное дело, это ко мне домой».
В спальне Филипп сразу же отметил: воздух в помещении посвежел и пахнул солью, йодом, магнолиями, кипарисами… Будто бы окно всю ночь оставалось распахнуто куда-нибудь с видом на Адриатическое море, но ни в коем случае не глядело на тесный городской дворик, уставленный машинами, мусорными баками и бытовками строителей, капитально ремонтирующих дом напротив.
«Плохо, когда в асилуме нет окон. Было бы любопытно взглянуть, куда он сам-то смотрит».
Убежище не пожелало вникнуть или не так поняло пожелание Филиппа. Возвратившись в гостиную, он обнаружил на столе солнечные очки с поляризационными линзами рядом с пачкой патронов. Никакими сверхрациональными свойствами очки вроде бы не отличались.
«Линзы как линзы, хотя оправа симпатичная. Пускай Ника глянет, может, чего из них путное углядит».
Но вот к патронам для пистолета Филипп не остался равнодушен. Этаких он нигде и никогда прежде не видел. Гильзы и пули из черного, похоже, вороненого металла. На закруглении каждой пули — смертоносный крестообразный надрез, зеркально поблескивающий.
«Верняк, патрончики — моща несусветная…»
В ту ночь с понедельника на вторник Филипп на несколько минут прикорнул в удобном, облегающем тело словно спортивный костюм, кресле в гостиной «Убежища для разумных». Всколыхнулся, проснулся… и ничегошеньки визионерского не вспомнил.
То ли асилум не сподобился угостить своего рыцаря видением. То ли по неизвестной причине начисто стер его из памяти ментального симбионта вкупе с 6 часами линейного пространства-времени заурядной действительности, существующий где-то за этими стенами, ларами и пенатами…
Филипп вышел из-под арки с колоннами и не торопясь побрел по утренним улицам домой, в квартирную обыденность. Он мог бы воспользоваться переходом, однако же почему-то был уверен: сегодня асилум вполне способен вернуть его во вчерашний или даже позавчерашний день.
«С него станется… От балды или от приподнятого настроения!»
Какого-либо настойчивого позыва дважды пересекать поток времени рыцарь-неофит не ощущал. Ему захотелось обратного, увы, ныне невозможного — пару дней побыть обычным человеком, отделив себя от сверхрациональности.
Тем не менее, он уже реально существовал вне мира сего. То, что никогда не бывает, рационально не случается с другими, для него превратилось в насущную реальность. Положим, мирских озабоченностей ему хватало свыше крыши, жил-то он уже не снаружи в людской суетности, но внутри аноптического сокровенного состояния души и тела.
Сверху он мог быть облачен в любую маскировку. В то время как его истинный облик положительно доступен лишь немногим и только тем, кто понимает, кем он был и кем сверхрационально пребудет на самом деле.
«Ну и дела! Ладненько, друзья мои, пережили духовный голод, да суждено нам выдержать благодатное изобилие.
Пора тебе домой, Фил Ирнеев. Делов-то невпроворот. Скоро мои шикарные мебеля как начнут возить и собирать…»
— …Апостол Петр! Доброго тебе утречка. Хотелось бы верить: ты не отрекся от желания мне помогать. Петухи-то трижды прокукарекали?
— Скажешь тоже! Хэллоу, Фил. Мы к тебе даже с неглаженными шнурками выдвигаемся всем достоименным библейским обществом. Полагаю, нас ждет вкусный и питательный завтрак на четверых, я не ошибаюсь?
— Спрашивает он, понимаешь. Сначала работников надо кормить и только потом работу требовать…
С первоначальным обустройством квартиры Филипп с друзьями разделались на ура. В двух комнатах уже не шаром покати, но стало комфортно и вкусно жить. То, что и требуется.
— Возрадуйся и живи, апостол Фил. Ты у нас знаешь, как так всего достичь своим умом, дарованиями, с подходящей помощью и открытыми тебе благоприятными возможностями в сокровенном Промысле Божьем. Многая лета нашему Филиппу Благочестному!
Тост апостола Андрея ни у кого возражений не вызвал. Никто также ничего не имел против того, что традиционная тайная дружеская вечеря в ближайший четверг перемещается по другому адресу.
— С новой хатой тебя, Филька, поздравим по полной программе. Не извольте сомневаться, сударь, ваш трансформер с монограммой вручим в готовом к употреблению виде…
На новоселье друзья покумекали, поднатужившись, скинулись и преподнесли Филиппу настенный телевизор для кухни. В кухонный интерьер 19-дюймовая жидкокристаллическая панель вписалась что надо. Ибо авторитетно сказал апостол Петр: «Подарок должен быть обязательно геморройным для того, кого им одарили».
Не сарказма ради, но от души, по нужному поводу и естественному случаю с должной велеречивостью Петр произнес спич:
— Брехливое телевидение для лохов Филька у нас сверхъестественно ненавидит, от жлобских политических новостей бежит, подобно черту от ладана. Поэтому однажды на кухне от нечего делать нарвавшись на что-нибудь информационно-охмурительное, наш Ирнеев охренеет, обязательно переключится на какой-нибудь дебильный рекламный ролик и непременно хорошим добрым словом помянет тех, кто ему этакое бесчинство подсуропил…
Надо сказать, органическое отвращение Филипп испытывал не только к мирской политике, но и к рекламе кетчупов да майонезов. По его компетентному мнению кулинара и гастронома, она наносит гораздо больший вред общественному здоровью, нежели рекламирование спиртных напитков и сигарет. Хотя бы потому, что последнее повсеместно запрещено, в то же время отравиться широко распространенными политическими взглядами и поддельными майонезами проще пресловутой пареной репы, нынче едва ли кем употребляемой в пищу. Разве что она идет на корм скоту?
Ни репой, тем паче политикой или отвратительным белоросским майонезом сопливой консистенции Филипп Ирнеев гостей не потчует. Соусы он и ранее старался делать сам, памятуя: своя рука — владыка. Тем более на сегодня, когда он исключительно и безраздельно владеет кухней, инструментом и сырьем по собственному выбору, велению, желанию и хотению, наш гостеприимец кулинарными изысками постарался ублаготворить всех приглашенных на новоселье.
«Эх, накормлю!»
В технологическом и эргономичном благорасположении его ревностные гастрономические труды увенчались полнейшим успехом и восхищенными комплиментами. Его исключительные салаты, расстегаи, изысканные котлеты по-киевски никого не оставили гастрономически равнодушным и произвели изрядно незабываемые вкусовые впечатления. Чего уж тут поминать о трехъярусном бисквитном торте, заблаговременно приготовленном и пропитанном коньяком?
Это лишь чье-нибудь безмозглое брюхо вчерашнего добра не помнит. Тогда как о прекрасной трапезе истые разумные ценители-гурманы вовсе не способны как-нибудь запамятовать за давностью лет.
«Вон Пал Семеныч бережно хранит в памяти не политические анекдоты, а застолья дней минувших. Кто там чего сказал, какую ни на есть дурацкую историческую дату он может сразу и не вспомнит. Зато сколько и чего он едал, как трапезничал, чем его угощали в XVIII, там в XIX веке всякий раз за обедом с кайфом припоминает.
Выдающееся достопамятное застолье приличным уважающим друг друга людям позабыть не дано».
— …Ну спасибо, уважил ты, Фил, библейское общество. Сильно вышло. Не во вред, но во здравие и благоволение пищеварительное, — после разнообразного десерта высказал гостеприимному амфитриону общее мнение Петр Гаротник, пока Настя разносила кому чай, кому кофе.
Меж тем ямайский ром, арманьяк и фруктовые ликеры каждый гость вольно добавлял по вкусу. Закуривали и наслаждались послевкусием неторопливо. Этакую довольно изобильную, приятно обременительную трапезу требовалось усвоить вдумчиво, душевно и телесно, рассудительно…
Первой рассуждать взялась Софочка Жинович. От всякой вкуснятины она пробовала понемногу, больше налегала на сухое вино. Потому как фигуру берегла, за талией следила, в тренажерном зале себя изнуряла. Хотя плотно покушать обожала.
Она-то и воодушевила компанию, хитренько заявив:
— Фил! Ты у нас кудесник и волшебник. Признайся, без магии и колдовства у тебя никогда бы не получилось аппетитно готовить.
У тебя ведь для каждого блюда, я знаю, имеется четкий ритуал, строгий обряд. Ты не кулинар, ты алхимик, когда б из несъедобного сырья у тебя раз-два и готово так, что пальчики оближешь, язык проглотишь…
Возьми меня, мастер Фил, к себе на выучку. Я тоже хочу уметь колдовать с продовольствием.
Софочкина просьба в первую голову вызвала возражения у Насти:
— Я тебе так скажу, Сонечка: вся магия есть жульничество и обман. Попробуйте только, всемилостивые дамы и господа, сжульничать с продуктами, и у вас сразу получится ровно в заводской столовке. Все пойдет на кормежку скотине, а не людям…
Аналогично отрицала кудесничество и колдовство в кулинарии Андрюшина подружка Галочка:
— Дорогая Софочка, волшебство бывает только в сказках, где имеются скатерть-самобранка и курочка Ряба, что снесла деду яичко. Начисто…
Мужчины благодушествовали и в дискуссию женщин: есть ли в быту и в сексе магия — не вступались.
Чего там дробить, если никакой такой кухонной волшбы в природе не существует? А в гастрономии должно следовать технологии и экономическому потенциалу хозяина, вкусно кормящего дорогих гостей, не так ли, господа сотрапезники?
Тем временем Софочка никак не желала угомониться, побежденной в споре себя не признавала и опять обратилась к Филиппу:
— Скажи, Фил! Если ты тоже не веришь в кухонную магию, тогда наверняка пользуешься специфическими кулинарными молитвами. Может, обращаешься за помощью к какому-нибудь православному святому, чисто конкретно ответственному за кулинарию?
Вот тут-то трапезничающие народы отчасти оживились и по очереди принялись опровергать еретическое заявление премудрой Софии.
— Фил у нас, как положено истинно верующему, простонародный натуралистический культ святых не признает, — веско заявил апостол Андрей.
На большее его тематически не хватило. Потому что невмочь усваивать хорошо выпитое, вкусно съеденное и одновременно дискутировать на заданную тему.
Столь же благодушно и пищеварительно, но далеко не красноречиво был настроен и евангелист Матвей — извечный Софочкин оппонент. Он всего лишь слабо упомянул о тяжком грехе чревоугодия и о пользе легкого аскетизма.
Петр с Катериной, наверное, солидарны с предыдущими ораторами, молча переваривая услышанное. Недаром они в самый разгар кулинарного диспута тихо и незаметно ускользнули в ванную.
«Ванна у меня глубокая, оба поместятся».
Понятно, они там смогут отлично сжечь лишние килокалории, — решил Филипп. И принялся объяснять оставшейся на месте аудитории глубочайшие технологические секреты нынешних блюд, рационально приготовленных без мошеннической магии, греховного умаления имени Божия и языческого поклонения святым угодникам, едва ли обращающим внимание на мольбы чревоугодничающих суеверов и пустосвятов, путающих манну небесную с манной крупой.
— …Вся питательная кулинария есть всего лишь взаимосвязанный комплекс физико-химических процессов рационального приготовления пищи. Только дебильные дилетанты и кулинарные профаны могут идиотически утверждать, будто соль, уксус, сахар добавляются по вкусу.
Нет и стократно нет, милостивые государи и государыни. Даже пряности оказывают каталитическое воздействие на ионный обмен, будучи алкалоидами или щелочами.
Кроме природной физики и естественно-научной химии в гастрономии нет ничего больше. Ничего сверхрационального или потустороннего.
Какая такая, позвольте спросить, магия в том, чтобы не подвергать термической обработке смесь хлорида натрия и жирных кислот? Когда фабричным образом варят, парят соль с жиром, то производят мыло. Поэтому добавляйте в ионный обмен поваренную соль по окончании интенсивной варки или жарки. И дайте блюду полчаса доспеть до готовности.
Иначе выйдет вместо бульона мыльный раствор, а на месте пельменей у вас, друзья мои, окажется горка обмылков в тарелке. Так сказать, в вульгарной аналогии скотского материально-производственного бытия.
Подобным материалистическим образом натрий-хлор, то бишь поваренная соль, воздействует на мелкорубленые овощи. Следовательно, наши салатики, обработанные солями, щелочами-пряностями и заправками-кислотами, должны выстояться на холоде не меньше двух часов. Только в этом разе у нас получится настоящий салат по гамбургскому счету. Но не грубый силосный корм в виде несоленой любительской овощной мешанины, кое-как нарезанной и накромсанной.
Насчет хлеба насущного я вам скажу: днесь в лепоте с молитвой обратиться к Отче нашему с утра. Потом же весь день заниматься личными мирскими делами. Тем паче молиться перед приемом пищи нынче не принято.
Так отдадим Богу богово, а брюху нашему достанется то, чего ему полагается по мере веры в торжество гастрономических технологий и благоприобретенного умения искусно питать самого себя и ближнего своего.
Прошу глубокоуважаемых гостей ни в идеале, ни в материале ни в коем разе не смешивать блага мирские и духовные. Они питают нас раздельно и гипостазировано, друзья мои…
Отныне рыцаря-неофита Филиппа Ирнеева ни малейшим образом не беспокоит и не угнетает двойственность собственного существования. Эктометрическая мирская жизнь, ее естественная противоположность его эзотерической духовной ипостаси пребывают в нем наособицу.
Однако органично и гармонично. Без антагонизма.
Напротив, он обнаружил в себе обретение цельного эпигностического равновесия между душой и телом в умиротворенном и сверхрациональном разделении внутреннего и внешнего.
«Да пребудет харизматическая гордость во глубине души! Ан вовне, в противоположной плотской жизнедеятельности, пусть владычествует рациональное смирение в уподоблении, угождении мирским заурядам, кому не ведомы сокровенные истины силы и знания. Ибо резонно неведение тех, кому не дано постичь молитвенное теургическое настроение в звездах утренних рассветных и закатных вечерних…»
Всякое утро на заре после проведения рыцарского ритуала с должными молитвами, настраивающими на новый день, Филипп получает в нераздельное распоряжение невероятные силы, какие немедля предстоит смирить перед лицом недостаточности эзотерических знаний и умений.
Вестимо: безосновательно умствующая гордыня есть не только тяжкий смертный грех. Она также влечет за собой повышенную смертность среди неофитов-харизматиков, опрометчиво и безрассудно полагающихся на недостаточное, частичное и ничтожное владение начальной теургией.
Нелишним здесь будет ввести с красной строки, как нашему рыцарю Филиппу помогали мирская жизнедеятельность и возможность прибегнуть к смиренной катафатической ортодоксии.
Очевидно потому он, истовый Филипп Ирнеев, зачастил на всенощные в церковь Кающейся Марии Магдалины. И не только по той житейской причине, что бывать там пришлось весьма по душе Насте Заварзиной, теперь ему неизменно сопутствующей в православных молениях.
Как казалось Филиппу, или, быть может, так оно было на самом деле, эзотерическое сокровенное знание теологических истин о первоначальных истоках секулярного христианства лишь добавляло ему преклоненной и откровенной душевной смиренности в этом храме, каковым он ранее кичливо пренебрегал.
Сей же час он нисколько не впадает в самообман, канонически полагая:
«Уничижение паче гордыни, братия!»
В большом откровении кроется великое прозрение. Возможно поэтому, рыцарю Филиппу удавалось невозмутимо воспринимать путаное катафатическое церковное предание, сложившееся исторически — стихийно или, согласно Промыслу Господню, в расчете на верующих малого ведения. И органически сочетать его с дальнейшим изучением «Обращения Архонотов Харизмы» в совокупности с гиперссылками на апокалиптичные текстовые первоисточники и докторальные комментарии виртуального ментора в лице прецептора Павла.
— Хотелось бы акцентировать, многоуважаемый Филипп Олегович, ваш многая умудренный наставник пользуется теми же самыми, хм, сакральными текстами, а также материалами, открытыми и доступными тем, кто изучает начала начал нашей христианской веры, — в цифровой ипостаси Павел Семенович Булавин подчас был слегка ироничен, в научном вольнодумстве избегая излишней патетики, обыкновенно затемняющей существо вопроса.
— Подобно прочим ноогностикам, рыцарь Филипп, мне недоступно прорицать прошлые времена, состоявшиеся под знаком истинных мессианских пророков в годы их мирской жизни. Эпигностически, Иисус Галилеянин, гипостазированный во Христе Спасителе, таковым и явился в экуменической истории. Поелику лишь точная дата телесной смерти Мессии Сына Божьего достоверно поддается прорицанию минувшего почти два тысячелетия тому назад. Прочее суть гипотезы и сверхрациональная математика.
В остальном мне приходится пребывать в достопочтенной компании мирских богословов-рационалистов. И так же логически сопоставлять факты, разумно верифицировать интеллектуальные и социально-психологические основания. Точно так же скрупулезно вопрошать древних авторов, пристрастно подвергая их тексты системному историко-лингвистическому анализу и усиленным штудиям.
Вы, наверное, успели заметить, что объективных эзотерических данных в орденской богословской аналитике не так уж много касательно тех времен. Ибо интерзиционисты, осознав опасность христианства, угрожавшего подорвать официозные основы обожествления принципов власти Великого Рима, постарались, к нашему общему прискорбию, уничтожить соответствующие первоисточники и анналы азиатских эранистриев-ноогностиков.
Хочу подчеркнуть: второй половиной I века нашей христианской эры датируется одно из наиболее ожесточенных обострений аноптического противостояния интерзиционистов и квиетистов. Отчасти это объясняет, почему никаких документальных ноогностических сведений о начале эры Христовой мы не имеем.
Кем были и какую эрану представляли трое ноогностиков, прозорливо приветствовавших рождение младенца Иисуса из Вифлеема, по сю пору остается неизвестным и непознанным. Там и тогда, согласно нашему орденскому преданию, они благословенно приобщились святых таинств от единорожденного и воплощенного Богочеловека, поделившись с новорожденным Сыном человеческим своими благодатными дарованиями.
Тако сиречь инако оно свершилось, но теургическому прорицанию сей эпизод канонической истории ордена не подвержен.
Таков Промысл Божий, с коим согласились три первых Архонта Харизмы, аноптически и квиетически обратившихся в веру Христову. Кротко и смиренно. Вне суетной, публичной, сатанинской славы мирской и неверной людской памяти.
От них осталось всего лишь искаженное свидетельство о трех волхвах сиречь мудрецах, царях-магах в новоязычных переводах и версиях древлегреческого Евангелия от Псевдо-Матфея. Независимо от данного сказания, трое мудрых мужей вполне закономерно трансформировались в аноптический текстуальный образ неких пастухов в соответствующем хронологическом эпизоде стопроцентно эктометрического Евангелия от Псевдо-Луки…
«Как по писаному чудны людские дела, Господи! За что, спрашивается, квиетисты-апатики боролись с магией, колдовством, с врагами-эргониками? Уж не за тем ли, чтобы войти в христианскую общечеловеческую историю вульгарными царями-волхователями и скотскими пастухами-пастырями?..»
Истовое православие и ранее ничуть не мешало нашему герою довольно скептически относиться к букве четырех эктометрических евангелий христианства. Он совмещал осознанную внутреннюю веру и необходимое истинное знание вне псевдоканонического фундаментального пиетета, текстологически творящего из тетрады Святого писания полноразмерного кумира от альфы до омеги, в коем как будто бы ничего человеческого нельзя ни прибавить, ни убавить.
Начетчиком-талмудистом, буквоедом-фундаменталистом, поклоняющимся тексту, Филипп ни в коем разе не был. Он не желал буквально и бездумно профанировать многозначное христианское благовествование наподобие того, как невежественный магометанин азимутально превозносит Коран, а необразованный иудей — Тору.
Православный Филипп был полностью согласен со Святым апостолом Павлом: изначально «буква мертва, но дух животворит» многое, в том числе и благую мессианскую весть. Прочее же, в его харизматической герменевтике и экзегезе, априорно идущее излишне близко к тексту, позволяет мирским еретикам и начетчикам коверкать евангельское предание, облыжно приписывая богодухновенность секулярным людским измышлениям.
Иными словами, текстологические фундаменталисты без разбора творят идолов из феноменально человеческого гуманоидного рукописания, где истинного слова Божия и руководимого свыше начертания нет и быть не может.
«Какая, прости им, Господи, может быть богодухновенность у полуграмотных переписчиков, едва владевших письмом на койне? Или же у недоучившихся толковников-переводчиков, не ведавших об условных знаках препинания в классической латыни?»
Так Филипп Ирнеев рассуждал еще до того, как удостоился посвящения в рыцари ордена Благодати. И даже тогда он смиренно признавал желательность и необходимость истинно верующим обрести Слово Божье в благовествовании, в каком бы то ни было виде, дошедшем до наших дней спустя века и тысячелетия.
Теперь же рыцарь Филипп имеет сверхрациональную возможность взглянуть на евангельские тексты проницательным оком инквизитора и экзорциста, изгнав из переводов на новые языки гуманистическую составляющую благой силой истинной веры, помноженной на харизматическое знание.
«Грех не воспользоваться, когда б с Божьей помощью, ревностно помолясь в утреннем ритуале…»
Невзирая на расхожий ветхозаветный трюизм, будто во многая мудрости кроется многая печали, Филипп нисколько не разочаровался в собственной вере. Как ее ни описывай, благая весть о приходе Спасителя останется таковой для тех, кому довольно беспечальной кротости и радостного смирения с истинной мудростью воспринять ее, презрев ложную интеллектуальную гордыню.
— Смиренномудрие, именно этим словом, рыцарь Филипп, мне бы хотелось охарактеризовать отношение наших предшественников квиетистов к телесному явлению Иисуса Мессии в отсталом языческом племени варваров-иудеев. Предположительно, как могли, они его скрывали в течение тридцати лет от злокозненных поползновений интерзиционистов.
Либо возможна версия неизреченного пророчества, о чем нам повествует «Обращение Архонтов Харизмы». Того самого пророчества, дезориентировавшего интерзиционистов в Риме, однозначно парализовавшего их активность в провинции Сирия в целом и в ее административных регионах Галилея, Самария, Иудея…
Тем более вероятным мне представляется вариант метропольного интеллектуального пренебрежения, с каким отнеслись высокомерные интерзиционисты к появлению еще одного кандидата в универсальные пророки у невежественных, далеких от римской цивилизации провинциальных колен Израилевых, и без того ранее практически помешанных на регулярно появляющихся в их среде горлопанах и бунтарях, лжеименно объявлявших себя помазанниками Божьими.
Не стоит также сбрасывать со счетов и злополучное рационалистическое безбожие интерзиционистов, коим они заразились от своих секулярных подопечных, совместными усилиями пытавшихся превратить положительное религиозное знание в атеистический инструмент мирской сатанинской политики.
В их гуманистическом понимании одним варварским пророком больше, одним меньше не имело существенного значения. Наипаче же всего, когда проповедь Иисуса Назореянина была поначалу обращена исключительно к деклассированным элементам, стоявшим вне добропорядочного израильского общества.
Малозначащим для экуменического политического порядка с точки зрения надменных интерзиционистов представлялся и тот факт, что истинный великий пророк объявился на Востоке, в низших слоях иудеев, презираемых во всей империи за чванливое невежество и нарочитое отрицание достижений и ценностей западной античной цивилизации.
Опричь того, при изучении «Обращения Архонтов Харизмы» прошу вас, друг мой, обратить ваше внимание на то, как древние интерзиционисты презрели Евангелие от Аполлония Тианского, в безумном атеистическом ослеплении совершенно отрицая исключительный социальный потенциал монотеизма.
В противоположность оппонентам, предпочитавшим уповать на властное государственное регулирование, раннехристианские квиетисты сумели разглядеть потенциальные возможности смягчения нечестивой природы человеческой, таящиеся в разделении общества, основанного на идеальных внутренних религиозных началах, и государства, использующего аналоговое внешнее материалистическое администрирование…
«Ага! Богу — божественное, кесарю — кесарийское. В результате безбожные кесари лишаются предвечного права безраздельно властвовать как над обществом, так и в своем царстве-государстве достаточно долгое время».
— …Допустимо представить: тогдашними интерзиционистами антигосударственные и антиримские тенденции в иерусалимских проповедях Иисуса из Назарета не остались незамеченными. Тем не менее по косвенным признакам мы не обнаруживаем их пагубного воздействия на окружение Мессии.
Тогда как мифологическая концепция незримых ангелов-хранителей, изначально присутствовавшая в примитивном христианстве, заставляет предположить о вероятном участии кого-либо из квиетистов, оказывавших аноптическую поддержку прозелитам нового учения. В тождестве также заслуживает нашего внимания эпизод Благовещения деве Марии и его достославная интерпретация в харизматических и секулярных источниках.
С достаточной степенью достоверности невозможно объяснить, почему интерзиционисты не смогли обнаружить интерес противника к иудео-галилейской секте, группировавшейся вокруг провинциального пророка из захолустного Назарета. Искать единственное объяснение в неизреченном пророчестве или в специфической ретрибутивности, каковые версии нам полтора тысячелетия предлагает «Обращение», я бы тоже не рискнул.
На мой взгляд современного ноогностика, интерзиционисты начала христианской эры примерно до 60-х годов попросту прохлопали деструктивный потенциал христианства, сочтя его безвредной плебейской разновидностью иеговизма. Либо они в извечном пренебрежении аристократов понадеялись на самопроизвольное масс-коммуникативное затухание христианской проповеди, объективно и рационально не способной развиться в космополитическое вероучение среди безграмотной националистической черни.
В данном случае они также исходили из вульгарной аналогии бытия, взяв в качестве доказательства рациональные примеры того, как простонародье и посредственности искажали и коверкали на свой недоразвитый лад греческий орфический культ или же персидский зороастризм, стараниями профанов выродившийся в почитание мифического Митры.
Не стоит также забывать, как в ту эпоху резко упало влияние эвгемерического буддизма, каковой был во многом сродни христианству по своим нравственным установкам и катафатической мифологии.
Едва ли мимо интерзиционистов прошел тот факт, что Иисус Галилеянин является великим боговдохновенным пророком. Однако, поскольку его проповедь большей частью ограничивалась моноэтнической средой, глубоко обособленной от религиозной жизни Великого Рима, постольку они не сочли нужным физически истребить немногочисленную группировку последователей Иисуса Мессии, что они неоднократно проделывали с миссионерами зороастризма и буддизма, претендовавшими на экуменический и наднациональный характер проповедуемых ими религиозных доктрин.
В том, почему большинство непримиримых харизматиков, занятых аноптической междоусобицей, не сумело понять изначальные основы христианства, уяснить, насколько оно востребовано обществом, я усматриваю перст Божий наряду с эпигностическими пророчествами, откровениями и свидетельствами. По всем объективным социометрическим параметрам и социальным критериям христианство, зародившись в среде изгоев иудео-галилейского общества, абсолютно не приспособленной для рационального его развития в массовую религиозную доктрину, должно было в течение нескольких десятилетий угаснуть, сойти на нет после самопожертвования Христа Спасителя…
«Знаем-знаем, людям свойственно условно предполагать. Зато в неизъяснимом Промысле Господнем возможны любые модальные благорасположения».
— Полагаю, рыцарь Филипп, наши интерзиционисты-харизматики вполне объективно рассчитывали на то, как если бы Даров Святого Духа неадекватным этой чести апостолам безусловно недостаточно для того, чтобы оные отверженные римским имперским народонаселением сверху донизу жалкие и презренные субъекты из самых низов провинциального иудейства были в состоянии создать дееспособную религиозную организацию в модусе кафолической экклезии.
Случилось же, как мы знаем, совершенно невозможное в рамочных рациональных умопостроениях и тщетно естественном понимании харизматиков-интерзиционистов, оказавшихся постыдно бессильными в противодействии глобальной сверхрациональности, диктуемой Всевышним…
«Понятненько… Сработал постулат орденской вероятностной онтологии примерно гласящий: если что-либо выглядит несообразно натуре и нелепо для приземленного рассудка, то вполне вероятно оно сверхъестественно сообразуется с разумными силами высшего порядка, не постижимыми убогому человеческому уму в его усредненных показателях нормальности и заурядности…»
— Смиренными и воистину мудрыми оказались те немногие харизматики, сопоставившие евангельские предсказания Филона Иудея и Аполлония Тианского с личностью плебейского пророка из Галилеи. Мы можем лишь догадываться, какую роль они сыграли на первоначальном этапе становления христианства в годы плотского существования Единородного. Или же насколько они верили в провиденческую миссию Христа Спасителя в образе и подобии Сына Божьего и Человеческого.
За редким исключением нам неведомы их благородные имена, ибо они оказались предельно верны квиетическим принципам аноптического образа действий. Это даже не бесподобная скромность безвестных героев, рыцарь Филипп. Скорее, мы видим их смирившуюся гордыню и сознательное стремление примирить непримиримое, апокалиптично признав равную подсудность перед Богом харизматиков и заурядных мирских людей во имя спасения каждой разумной души человеческой…
Признавая Мессию избранником Божиим, они взяли на себя тяжкую ношу ответственности, граничащей с вмешательством в ход светской всечеловеческой истории. Тем самым они в ответе за становление истинного вероучения в модальном толковании воли Божественного Провидения, инде последние предопределенно занимают места первых среди равных и тем и другим по абсолютной величине эпигнозиса, идеально благорасположенного к планетарному спасению рода людского, духовному избавлению его от первородного греха и душевных мук нечестивого материального творения.
Насколько у наших предшественников получилось адекватное тринитарное толкование воли Божьей, во благо ли во зло, судить предстоит не нам, мой друг, а нашим потомкам. Ибо мы видим, что два тысячелетия есть далеко не достаточный срок для глобальной евангелизации человечества.
Пусть человеческая цивилизация христианского золотого миллиарда в квинтэссенции основывается на религиозных началах, все же весьма и весьма многое еще предстоит совершить и воплотить для вселенского благовествования истинной мудрости.
Находит ли эпигнозис имплицитное эзотерическое воплощение в мировых конгрегациях рыцарей Благодати Господней или же открыто выражен катафатически в христианских конфессиях мирян, все верующие, обладающие разумной душой, в покорном смирении равны пред неизреченным Логосом Божиим в надежде на телесное спасение и грядущее воскресение…
Покорнейше прошу меня простить, мой друг, ежели я вас утомил сим великоречивым пафосом. Ан, согласитесь, в цинической простоте, увы, присущей нынешним секулярным временам, оголтело упорствующим в дьявольском материализме, рассуждать об «Обращении Архонтов Харизмы» вряд ли уместно…
В квартире и на кухне Филиппа Ирнеева на первый взгляд эргономично уместилось то самое необходимое для того, чтобы смягчить, облегчить тяготы и лишения мирского обыденного существования. Как и водится, чаще всего они обусловлены всевозможными нехватками и каждодневным дефицитом.
«Знамо дело! Недостает в моей машине для жилья многих вещей, нужных и неотложных…»
Тут можно возражать, можно соглашаться. Будь то недостаток денег, ума или желания жить в комфорте и уюте, чистоплотности и опрятности, заведомо и зазнамо всяк найдет в избытке разные причины, отговорки, предлоги, поводы, мотивы для хаоса и нестроений.
Их-то и нужно, мои аккуратные и опрятные читатели, с порога отвергнуть, отринуть, убедительно опровергнуть, добиваясь уютного, комфортабельного равновесия между возможной действительностью и желанной реальностью. Чем наш герой и занимался в нынешней катафатической обиходной жизнедеятельности. Притом, обустраивая личный быт, действовал он решительно, без пустопорожних разговоров и бесполезных ссылок на привходящие неблагоприятные обстоятельства.
Лишний раз убедиться в достоимущей состоятельности — благолепию способствовать, — велеречиво рассуждал Филипп, вторую неделю обстоятельно обживаясь в новом жилище, более-менее обособленном от ближних и дальних. При всем при том он и мыслить не думал о том, кабы возгордиться собой, наличными жилищными достижениями и приобретениями.
«Путем умеренности и аккуратности следует избегать неоправданных соблазнов и прельщений. На прогностике бабки по-легкому можно срубить. Апофатически! Хоть в лотерее, хоть у букмекеров. С легкостью могу нынче снять квартирку не хуже, чем у Петьки с Мариком…
Как бы не так! Могущество, судари мои, вовсе не равнозначно разумному хотению. Не надо нам такого заносчивого счастья, коль за него невесть что и Бог его знает откуда воздастся по кумполу за излишнюю теургию».
Вот почему, дабы не заноситься, не зарываться или как-нибудь по-другому ретрибутивно испытывать случайные превратности того дьявольского коромысла, стохастически и спорадически наделяющего добром и злом всех злых и всех добрых людей, счастливых и несчастных, рыцарь Филипп не собирался злоупотреблять дарованиями да эзотерическими возможностями.
Ан нет! Положа руку на сердце, ему у себя дома ой много чего хотелось дополнительно всего и поскорее.
Положительно, ему удавалось сдерживать небезопасную харизматическую гордыню вполне мирским смирением и покорностью секулярным условиям существования. Так, он не стал накладывать теургические узы молчания на обмурзанных известкой работяг, в оснащении низкопробной матерщины трудившихся над капитальным ремонтом соседней панельной пятиэтажки. Вместо этого он кротко и благонамеренно ограничился наложением локальной аудиозащиты на смотревший во двор двустворчатый балконный проем спальни.
Благо серьезное визуальное прикрытие узкому старинному балкону не очень требуется. Его почти полностью закрывает от солнечной стороны и докучливых дворовых взглядов густая цветущая крона старой, не меньше чем пятидесятилетней липы, без малого достигающей высоты двускатной шиферной крыши четырехэтажного дома добротной послевоенной немецкой постройки.
В то же время от бездельных взглядов строителей-ремонтников, то и дело пребывающих в состоянии перманентного перекура, и пытливых взоров вездесущих подъездных старух, Филиппа последовательно оградил «лендровер». Чем и как по-арматорски оборудованный автомобиль воздействует на скамеечную усидчивую сволочь, нашего с вами героя нисколько не занимало.
«Нет глазастых поскудниц у подъезда, и слава Богу!»
Поставив абзац, признаем: постоянно тунеядствующие дворовые сидельцы у дверей Ирнеева Филиппа кошмарно раздражали. Издавна.
Ему еще никогда и нигде не удавалось неприметно уходить из дому, чтобы не натолкнуться на их зложелательные гляделки-посиделки, скопом осуждающие входящих, выходящих, проходящих…
Если быстро и незаметно проскочить в свой подъезд у него нет-нет, а получалось, то вовне ускользать невидимо от скамеечных аргусов никак не выходило. Повсюду и везде в наших городах, в любую погоду, в любое время года они всегда на страже, начеку, на стреме.
«Око темной бури», каким он владел от рождения, на пенсионерах у подъезда Филипп счастливо, возможно, интуитивно ни разу не испытывал. Но в новом статусе он прекрасно уразумел, насколько стохастическая природная магия есть вещь не только зловредительная, лицам, владеющим харизмой, противопоказанная, но и большей частью непредсказуемая.
Вне нарочитого магического обряда никто не в силах предугадать во что может вылиться сорвавшийся с цепи наведенный полтергейст. То ли крупным ледяным градом средь ясного неба побьет дворовых сидельцев и сиделок, то ли тяжелые листы шифера с крыши на них ни с того ни с сего водопадом посыпятся. Или же их обвалившимся козырьком подъезда в мокрое место прихлопнет. Причем ухлопает их бетонной плитой по немыслимой траектории.
«Куда там, дорогие мои секуляры! Чаю, невместно и немыслимо этакое безобразие рыцарю-неофиту второго круга посвящения, находящемуся в трезвом уме и твердой памяти.
Помню-помню, по молодости лет, по несознательности я эдак нечаянно круто ошпарил куриным бульончиком любимого зятька и сестрицу. Так же неосознанно их и подлечил тогда холодной водичкой. Ежели с кем оно ни бывает, то со мной такого быть нынь не должно…»
Предохраняться от непроизвольного использования натуральной магии, искажающей результаты духовных дивинаций и конъюраций, наш неофит уже умел. Сам ли он по глупости порой забывал о самобытном магическом естестве либо кто-то безумно прибегал к дурной природной волшбе в окрестностях, в любом случае рыцарь Филипп мог специально отстраиваться от колдовских помех. Или вообще подчистую подавить всякое житейское волхование и чародейство в радиусе 50 метров вокруг себя.
Но это в теории и в принципе. На практике же Филипп старался везде обходиться минимальным теургическим воздействием. Притом лишь тогда, когда оно принципиально необходимо и орденски регламентировано.
Так или иначе надо ставить полную защиту от любого магического проникновения по всем азимутам в спальне, где у него расположен транспортал, ведущий в убежище. В дополнение пришлось прикрыться от соседей сверху, «чтоб не топали слонами по голове».
«Господи, помилуй! Выходит: ни старые надежные перекрытия, ни трехметровая высота комнат, ни новомодные натяжные потолки от слоновьего стада, проживающего на четвертом этаже, не спасают».
Хуже того, домохозяйственная и семейственная мамаша — «у-у-у, вашу мать, из рака ноги!» — питала к мужу, к двум детям-подросткам столь темпераментные и пламенные чувства, что неизменно и чародейно травила опостылевшим ближним кормежку, пережаривая ее, переваривая, пересаливая…
С проклятиями в адрес домочадцев совершенно невообразимую ворожбу она творила под аэродромный рев стиральной машины и турбореактивный вой пылесоса, подчас напрочь вырубая временную аудиозащиту, поставленную Филиппом.
«Ага! Не тут-то было!»
По совету арматора Вероники рыцарь Филипп в образе и подобии учебно-тренировочного задания применил к верхней соседке сильнодействующее средство.
Однажды он ее, ту «толстопятую с четвертого этажа», подкараулил на лестнице. И, «оба-на, дважды зашарашил» спереди и сзади той бесовской слонихе по всей «ейной неудовлетворенной климактерической сексуальности лучом ледяного огня». Правда, на самой малой мощности рыцарского сигнума.
До полной фригидности, наверное, дело не дошло, как считает Ника. Однакось осталось неизвестным, насколько эта бытовая ведьма-фефела остыла в постели и доволен ли отец семейства. Хотя при любом исходе недостаток темперамента у супруги ему должен быть компенсирован мало-мальски качественной пищей.
Остальные соседи Филиппа по дому зловредительной ворожбой умышленно и или неумышленно не промышляли. Или, быть может, кто-то окрест затаился, опасаясь близкого соседства апостолического инквизитора и экзорциста. Не всякому ведь дано распознать, как умело новый опасный сосед владеет исходными дарованиями. Неофит неопытный ли он, матерый рыцарь-зелот или всесокрушающий адепт — отнюдь не каждый сильный маг обладает способностью это различить по эпизодическим всплескам теургической энергии.
Тем более, повторим, в бытовых целях рыцарь Филипп теургией ни в какую не злоупотреблял. Пусть временами ему эргонически хотелось на раз-два и готово избавиться от пыли, отмыть до блеска полы, посуду, отдраить кастрюли, сковородки, он благорассудительно сдерживал опрометчивые порывы в рамках квиетической умеренности и аккуратности.
— Слушай сюда, неофит. Да будет тебе благовестно! Регулярная уборка квартиры и вообще бытовое техническое самообслуживание являются легко доступным уроком кроткого смирения, учат адекватно покоряться условиям аноптического образа бытия, тренируют волю на дальнейшее преодоление жизненных трудностей, — на прошлой неделе дидактически заявила ему Ника, в целом одобрив чистоплотность и упорядоченность жилища своего подопечного.
— Не учи ученого…
Учить домоводству Филиппа и впрямь нет нужды. Домашним хозяйством с большего он занимался сызмала, потому как родители педагогически к труду ребенка приучали. А в ярого поборника чистоты и стерильности он превратился, когда дядя Гена ему объяснил ужасающую несовместимость низменной домовой пыли, грязи с высокими информационными технологиями.
Самый что ни на есть персональный компьютер Филька ужасно берег. Изо всех сил за жилищную опрятность следовало неустанно и регулярно бороться. Поэтому ему приходилось тщательно пылесосить и ползать с мокрой тряпкой по всей квартире. Но и тогда в системном блоке скапливалась зловредительная пылища, угрожавшая замкнуть, перегреть или еще как-нибудь испортить дорогие компьютерные внутренности.
В те юные годы гимназист Филька никоим видом не думал, что привычный образ действий вычищать и убирать квартиру дан ему свыше.
«Пушкин, что ли, за тебя полы будет мыть?» — нередко звучало в родительской внутренней риторике.
Тогда как сейчас Филипп Ирнеев исходит из иных посылок, соглашаясь с классиком российской словесности:
«Правду рек Алексан Сергеич. Иже от отца с матерью исходяще свысока привыкание к уборке. Самоумаление вяще высоколобой гордыни. Полезно снизу вверх ручками поработать, чтоб всякую срань и срачь извести.
Из рака ноги, Господи, помилуй, в смиренномудрии санитарно-гигиенический порядок соблюдается. Шаг-о-м, арш унитаз драить и стерилизовать, чистоплюй Ирнеев…»
Как ранее в семье Ирнеевых, так и теперь в самостоятельном благочестном житии, он следует привычной технологии в том же рациональном распорядке и примерно в таком же хронометраже.
«Ага! приблизительно один час, честное слово, надо затратить ежедневно на текущую уборку нового жилища, сударь. А также пять-шесть часов вынь да положь, ваше благочестие, на еженедельное доведение жилого квадратного метража до благолепной опрятности и окоемно радующей упорядоченности».
Очевидно, его жилплощадь, — еще до ремонта проницательно подметил Филипп, — некогда делилась на три комнаты. В этом он окончательно убедился, сходив в гости к соседям снизу. Насколько поведал ему завязавший алкоголик сосед Витюня, стародавний жилец нынешней Филипповой квартиры, будучи сыскарем из районной уголовки, предпочитал простор, но не выносил проходных комнат и дворов.
В результате и в эффекте криминально-полицейских предпочтений у Филиппа образовалась большая комната, ставшая гостиной в шестьдесят с лишним квадратных метров с двумя окнами, смотрящими на тихую улицу с кленами и каштанами. Немногим меньше была и его спальня.
Как ни посмотри, наводить здесь чистоту, убирать приходится порядочно. Ведь кроме комнат имеются еще широкая прихожая и чуть ли не двенадцать квадратов кухонного пространства, не занятого оборудованием и мебелью. И на все должно хватать покорной кротости и некоторой гордости за личную хозяйственность, домовитость и рачительность.
На кухне Филипп без долгих раздумий всякую параферналию домовито и деловито расставил, развесил, разложил по своим единственно положенным местам. И после совсем не путался в том, где, что и как у него лежит из утвари, инструментария, поваренного и бакалейного сырья.
«Хозяин — не ленивый барин, но работник. Для дела ведь стараешься, магистр гастрономии Ирнеев! Рационально и сверхрационально».
Как ни скажи, ежедневно кухмистерские занятия также помогали Филиппу пребывать в мирском смирении. Ни дать ни взять — ручная работа в эксклюзивном исполнении.
Куда уж тут не возгордиться, не упиваться персональным мастерством, талантом да искусностью?
К тому же не велик грех, прямо скажем, в небольшой гастрономической гордыне. Наипаче, если тебя упоительно превозносят, с огромным аппетитом осыпают похвалами, комплиментами за восхитительные вкусности и мастерское умение потешить уважительное чревоугодие гостей.
Смиренные столовые труды мастера Филиппа, наконец ставшего полноправным кухарем-хозяином на собственном рабочем месте, не пропали даром, втуне или вотще. «По плодам узнаете их!»
В первую очередь его кулинарный корм пошел в любимую подружку Настю. Вышло плодотворно, весьма питательно, основательно. Ввиду чего она начала всерьез опасаться за свою талию и того, что старая дева тетя Агнесса вдруг заподозрит ее в подростковой беременности.
— …Прошлой зимой меня чуток разнесло, когда я с обормотом Стасиком дружила. Села на диету, типа капуста, там, огурцы, помидоры соленые. Как не фиг делать тетка тесту на беременность не поверила, к гинекологу живьем потащила.
Дядька — знакомый, он ей лапшу на уши всю дорогу вешает, вещает о моей девственности… Стопудово…
Ой, Фил, ты так вкусненько семгу маринуешь. Что-то меня опять на солененькое разволокло…
В то же время сестрице Нике, нередко столовавшейся на обедах у людского смиренника братца Фильки, нет нужды и печали беспокоиться о фигуре. Как-никак арматорский метаболизм и две степени доктора медицины позволяют ей профессионально, вкусно и здорово переваривать то, чем ее кормил рыцарь-неофит, без магии и теургии устраивающий гастрономические чудеса в решете, в сите, в сотейниках, в кастрюльках, в сковородках и с помощью прочей кухонной утвари.
Вот здесь-то Филипп опять мог побороться с неизбежной гордыней. Едва только он вспоминал, чего такого из кухмистерских инструментов и оборудования ему недостает, тут же исчезало какое-либо самодовольство. Наоборот, даже возникал повод пожаловаться тому, кто его лучше всех понимает.
— …Понимай, Настена, поварня моя любимая покамест таковой предъявляется лишь в первом приближении. Чего ни возьми, того-сего не хватает. К примеру, хороших фигурных ножей или шприца для крема… Электропечь хочу правильную, с программным управлением и турбонаддувом, мультиварку…
Специи и пряности тоже нужны. Сама знаешь, в этом городе и стране отнюдь не все запросто укупишь. Никакого тебе благородного спроса и экзотического предложения, из рака ноги. Массу нужных вещей сюда не привозят, их не продают…
И-и, милая, надоть самому заграницу выбираться. Что ни говори, нам бы в Париж по делу…»
Из заграничной поездки Гореваныча с Ванькой ждал Филипп привоза шафрана и ванили, отдельно оговоренных. Приобретение прочих, дефицитных в здешних краях поваренных ингредиентов, он оставил на усмотрение ясновельможного Игоря Ивановича Смолича, тоже знавшего что почем в качественном и благородно честном питании.
По возвращении семейной делегации из Парижа он с удовольствием собирался попотчевать изысканным обедом Игоря Ивановича в качестве заслуженного и почетного гурмана:
«Всенепременно будет нашему Гореванычу шляхетский гусь с яблоками и ореховое суфле. Честь честью…»
Не преминем честно заметить, Филипп дожидался шляхтича Гореваныча не столько ради одной похвалы собственным кулинарным талантам. Имелись у Ванькиного учителя и кое-какие своекорыстные цели.
Собственно, ему хотелось целенаправленно познакомить автомобильного умельца с норовистым белым джипом. Во вторую же очередь, им предстояло избавиться от вишневой «восьмерки», понапрасну занимавшей место в гараже босса Рульникова. Гореваныч помог ее приобрести Филиппу. Доводил это «зубило» до ума. И ему же принадлежит решающее слово, куда и как его продавать, сдавать, менять…
Возможно, Игорь Иванович согласится с тем, кабы Филипп по-приятельски обменял старосоветское в дизайне «зубило» у друга Матвея на компьютер, решительно и с запасом заточенный под современные игры.
«Пришла пора большим настольным железом обзаводиться. В десктоп его актуально… Матюша давненько глаз положил на наше старенькое авто… То на то примерно одних денег стоит. И в том и в другом случае техника приобрела, если не форму, то продвинутое содержание путем индивидуального исполнения», — по временам размышлял Филипп, глядя на громоздкий монитор в гостиной — подарок Ники ему на новоселье.
Монитор, побывав в умных руках у арматора, приобрел фантастическое разрешение и просто-таки требовал ему адекватной хайтековской мультимедийной аппаратуры. Но подключать к нему Филиппу покуда по максимуму нечего. Посему модерновый ящик тускло и тоскливо маячит у стены. Тогда как его осчастливленный новой заботой владелец не роптал, прайс-листы, рекламные проспекты, спецжурналы лихорадочно не перелистывал, не очень-то мучаясь по поводу временного отсутствия у него навороченного игрового компьютера или новомодной приставки.
«Неча тут с людскими играми лихорадиться жидкокристаллически. Без того мирских дел невпроворот, едва успевай поворачиваться. А время-то свободное откуда взять? Из асилума, что ли? Так он тебе такого наворотит, начудит…»
Филипп тут же вспомнил об очках из убежища. Что-то там Ника с ними темнит, загадочно обещает припрячь их к дареному чудесному монитору. О некоем саккадическом интерфейсе упоминала.
«В солнечных окулярах на панорамном ЖКИ-дисплее пансенсорное видео лицезреть? Движением глаз и лицевыми мышцами софтом управлять? Фантастика какая-то… Не верю…»
Точно так же рыцаря Филипп слегка разочаровали чудные патроны из «Убежища для разумных», те, что с крестообразными надрезами на пулях. По компетентному мнению арматора Вероники, в них нет ничего теургически выдающегося.
Так себе, к слову сказать, боеприпас бризантно-осколочного свойства. Бронежилет милицейского образца прошибает не дальше, чем с 20 метров. Центр тяжести малость вариабелен и смещается непредсказуемым образом. Да и разрываются пульки в теле противника всего-то на четыре части.
«Будто в старом кино, дум-дум, из рака ноги…»
Опять Филипп вернулся в мыслях к бездарно простаивающему монитору. И снова отложил покупку игровой приставки до Америки:
«И-и, судари мои! За океаном-то железо в продаже круче. И не в пример недоразвитым странам дешевле, крути, не крути. За морем телушка — полушка, и перевоз не рубль, а доллар… Вон мы тамотка с Ванькой и Пал Семенычем массировано затаримся разными геймерскими прибамбасами…»
Наставника Филипп ждал с нетерпением. Тот куда-то срочно отбыл по своим орденским делам высокопоставленного клерота. Потому ученик не успел угостить его ни мало-мальски домашним обедом, ни званым ужином.
При этом избранных вопросов у рыцаря Филипп к прецептору Павлу накопилась превеликое множество. В основном неофит недоумевал, почему он не нашел в «Обращении Архонтов Харизмы» сносок и ссылок на дополнительные материалы о неожиданном появлении во втором десятилетии от Рождества Христова самых первых изначальных асилумов.
Между тем арматор Вероника об истории возникновения асилумов ничего ему объяснять не стала. Мол, не в ее это компетенции — что да почему было в начале нашей христианской эры. И отослала его далеко-далеко, то есть к прецептору.
Когда же рыцарь Филипп пристал опять к ней, хитро подкатываясь с вопросами о первоначальных убежищах и симбиотической теории их сожительства с харизматиками, довольно грубо сказала, словно семь раз отрезала:
— Мои арматорские сведения о первичных асилумах не предназначены для твоего круга посвящения, неофит задрипанный, второклассник…
Филипп на резкость не обиделся. Арматорам положено быть с закидонами. Им и некоторое хамство простительно. Вот появится Павел Семенович и все про все учтиво растолкует.
Ко всему прочему в «Обращении» нашлись для ученика кое-какие непонятности в отношениях между харизматиками-квиетистами и мирскими первобытными христианами. По всей видимости, последние, будучи способными исцелять, изгонять именем Христовым различных бесов, были весьма странно наделены Дарами Святого Духа. Сопутствующие виртуальные комментарии прецептора Павла уходили вширь и вглубь, также не очень-то разъясняя рыцарю-неофиту суть и сущность тех стародавних дел.
Сегодня после всенощного закатного ритуала в поисках истины и эпигнозиса Филипп по какому-то наитию обратился к азам и букварям, развернув страницы «Компендиума рыцаря-неофита Восточно-Европейской конгрегации». Подобно «Пролегоменам», в нем попутно тоже немало говорится о религиозной мотивации харизматической теургии.
Рассеянно листая «Компендиум», рыцарь Филипп неожиданно обнаружил несколько личных гиперссылок прецептора Павла Булавина:
«Ага! Раньше их там точно не водилось…»
Сообразив, что наставник не имеет персонального обыкновения комментировать букварь неофита, где значится обо всем понемногу в техническом и арматорском духе, Филипп взялся за изучение нового учебного материала.
Одна из первых булавинских гиперссылок из раздела об асилумах потребовала дактилоскопического пароля и вывела на дисплей весьма торжественное изображение прецептора Павла в парадном конгрегационном облачении. Виртуальный Павел Семенович предстал не в синем свитере и джинсах по своему домашнему обыкновению, но в струящейся багряной мантии, придававшей фигуре учителя некий монументально величественный образ.
Паче того, незамедлительно включилась эйдетическая сетевая трехмерка, прецептор исполненным величия жестом откинул широкий капюшон, коснулся бриллиантовой звезды на груди, и Филипп перешел на прямое общение с наставником.
— Добрый вечер, Филипп Олегович. Не взыщите за мой официальный вид. Ваш вызов, мягко говоря, ввел меня в конфузию. Здесь на востоке уже глубокая ночь, почти утро…
Бог с ними, с нашими ожиданиями… Они не суть важны, коль скоро я честь имею поздравить вас, друг мой, с переходом на третий круг посвящения. Благословение Божие легло на вас, рыцарь Филипп!
Во имя торжественности нечаянного-негаданного момента Филипп быстро подскочил с дивана и на ходу виртуально облачился в жемчужно-серую мантию рыцаря-неофита ордена Благодати Господней. Положение, то есть благородство обязывает.
— Благодарю вас, Павел Семенович!
— О нет, рыцарь! Благодарить вы должны себя самого, а также великую милость Господню, позволившую вам успешно и ускоренно преодолеть начальный этап овладения вашими дарованиями.
— Но этим я обязан как раз вам, прецептор Павел.
— В какой-то мере, мой друг, в какой-то мере… В силу малой толики моих мизерабельных дидактических талантов.
Если хотите, можете опробовать ваши новые опциональные возможности. Предлагаю вместе прогуляться под высокими небесами рассветного Семиречья. Мне понадобится полчаса, чтобы настроить на вашу преображенную личность мой верненский транспортал и встретить вас на предгорных холмах Заилийского Алатау. Итак, Фил Олегыч?
— Почту за честь, Пал Семеныч!
— Тогда вперед, коллега, дерзайте. Вы можете воспользоваться точкой доступа в кольцевом переходе под Круглой площадью. Или, как вам будет угодно, неподалеку от вашего дома в старом прибрежном Губернаторском саду в его юго-восточной части у аттракционов вы сможете обнаружить еще один групповой транспортал…
Внимательно выслушав инструкции, Филипп радостно отрапортовал:
— Так точно, Пал Семеныч! Хоть через четверть часа я у вас, если напрямую рвануть через Александровское военное кладбище. Только роуминг мобильника перенастрою на оплату входящих. Мне тут одна знакомая должна позвонить.
— Похвально, мой друг, похвально… Аноптические предосторожности никогда излишними не бывают…
О системе орденских транспорталов рыцарь Филипп был осведомлен, предложение прецептора его ни на йоту не изумило, не обескуражило. Хотя он не предполагал, что ближайшая точка межпространственного перехода преспокойненько находится себе на полянке у двух берез. Притом на самом видном месте, мимо которого он не раз проходил, пробегал без каких-либо сверхъестественных ощущений.
На сей раз он загодя прочувствовал сверхрациональность и лишь потом увидел матовую сферу транспортала, заведомо его приветствовавшего знакомым приятным ощущением однажды уже виденного и пережитого.
«Ага! Дежавю как признак действительной теургии. Ладненько и понятненько…»
Оценив сверхрациональную обстановку глазом инквизитора и не отметив чего-либо подозрительного, рыцарь Филипп неслышно и незримо растушевался и заштриховался в живописной компании шумных подростков. По-видимому, они крепленым пивом обмывают в нынешнем детском парке имени пролетарского писателя неполное окончание средней школы.
«Брандахлыст местный хлещут, живопись сортирная. Непорядок мочегонный, ети его по кумполу», — благословил Филипп подрастающее поколение и превратил бутылочную бурду белоросского разлива в легитимный европейский «Туборг».
Веселящиеся школьники разницы не заметили, но Филипп в сердцах отругал себя за мальчишество и теургическое озорство:
«Тоже мне, теург нашелся! Помои со спиртом в пиво превращать надумал. Оба-на, будто молодой обрадовался. Дежавю, из рака ноги! Хоть бы Пал Семеныч безобразия не почувствовал, или там Ника Афанасивна, если вдруг энцефалограмму снимет и расшифрует».
В том, как он в эйфории глупо созорничал, Филипп не замедлил чистосердечно покаяться Павлу Семеновичу по выходе из транспортала. Тем не менее наставник его не порицал, но даже одобрил:
— Шалость ваша извинительна, мой друг. Кабы мне хватало теургии и компенсации ретрибутивности, я бы весь недобродивший брандахлыст, какой в Белороссии незаслуженно называют пивом, враз бы в настоящий напиток переделал или сполна обратил в дистиллированную воду по методу средневековых алхимиков.
Есть многое на свете, мой друг, нечеловечески нам чуждое, духовно и материально, не так ли?..
Конечно, Филипп бесспорно и бесперечь соглашался с наставником. Как же иначе, когда материя мелка, низменна, ограничена и конечна? Зато дух непреложно высок, всеобъемлющ и безграничен.
Возвышенные красоты семиреченского Алатау, противоселевые линии обороны, серую бетонную чашу высокогорного ледяного катка Медео рыцарь Филипп оглядел с полным безразличием. Мелкотравчатые нечестивые материальные творения природы и человека по-другому нельзя воспринимать после рыцарского ритуала теургической настройки и космогонической встречи восходящей ближней звезды, в людском просторечии именуемой солнцем со строчной буквы.
Рыцарь-неофит третьего круга посвящения и его прецептор вдвоем встретили зарю высоко в горах у ледников. Ни тепла, ни холода они не ощущали, потому как беседовали о началах духовных, разумных, вечных, неизмеримо возвышающихся над тем, что в состоянии произвести, воспроизвести невменяемые стихийные силы природы и люди, скудоумно ее копирующие или бездумно поклоняющиеся низменной эфемерной материи.
Стоит ли сравнивать с бессмертием разумной души человеческой как искры Божьей краткий геологический срок существования какого-нибудь горного хребта? Или же прикладывать его трех-, четырех — или даже восьмикилометровые высоты над уровнем моря к шкале в мегапарсеках, к далям и глубинам расширяющейся Вселенной, одухотворенной и спасаемой Божественным Промыслом и сверхрациональным Разумом?
— …Хм-хм… Наши спасительные убежища, говорите? Пожалуй, мой долг — постараться рассеять в данном непростом вопросе ваше вполне объяснимое недоумение, коллега.
Мы намедни толковали о конфессиональных предрассудках и суевериях, сходных с психическими травмами, неврозами, коими одержимы секуляры от начала времен. Как бы оно ни было невротически, не поминать всуе об изначальных асилумах также составляет нелепое древнее предубеждение, широко распространенное среди современных харизматиков. По традиции многие из нас суеверно опасаются неучтиво говорить, пуще того, непочтительно думать о наших сверхразумных убежищах.
Скажем, мирских покойников, особливо тех, кто когда-то был наделен светской властью, частенько поминают весьма нехорошими словами. Но наши влиятельные коллеги в темном ренессансном средневековье просто-запросто запретили себе и другим вспоминать, как их предшественники приняли первичные убежища за изощренные хитроумные ловушки, капканы, придуманные-де, согласно ошибочному мнению древних, то ли квиетистами, то ли интерзиционистами. Мнилась им, мой друг, несусветная сущеглупость…
— Qui pro quo, скажем?
— Вы правы, коллега. По-русски говоря, одно вместо другого они последовательно валили с больной головы на здоровую.
Следствие далеко не всегда имеет очевидную причину, ежели не одна дюжина харизматиков противоборствующих сторон навсегда исчезла в благорасположенных, им внезапно открывшихся асилумах.
Опричь того, асилумы непостижимо уничтожали, на близких дистанциях расточая в пространстве-времени, враждебных своим симбиотическим партнерам всяческих носителей харизмы.
Вдобавок ко всему, с появлением в нашем четырехмерном универсуме убежищ-асилумов в первом десятилетии нашей христианской эры тогдашние отцы и братья ноогностики связали впервые заявившее о себе явление ретрибутивности или воздаяния за опрометчивое использование дарованной им теургии.
То, что асилумы составляют собой своего рода вариации артифицированного нус-интеллекта, теургическое воплощение того самого эпигностического Техне, и помыслить не могли занятые междоусобной войной рядовые квиетисты купажно с дюжинными интерзиционистами тех времен. До подобной гипотезы античным и средневековым харизматикам еще нужно было дорасти. Либо же прозорливо, истинно апокалиптически, мой рыцарь Филипп, усмотреть в феноменальном нахождении, ноогностическом открытии асилумов-симбионтов необычайный Промысл Господень…
Чего-либо необычного, ускоренно вступив в третий круг рыцарского посвящения, Филипп Ирнеев в самом себе не находил:
«Сильнее, физически крепче вроде бы не стал, умнее тоже».
Не прибавилось у него и харизматической гордыни. Допустим, ему отныне доступны кое-какие синтагматические и парадигматические приемы изгнания магии и волшбы из секуляров, он вовсе не поспешил с бухты-барахты опробовать их аноптически на какой-нибудь случайной малорентабельной цели.
Он с утра приехал на Таракановский рынок за продовольствием и прочим. Мельком посмотрел на цыганок, оболванивающих простаков. Мимоходом обнаружил у одной из представительниц фараонова племени значительные способности к сексуальной ворожбе, эротическому чародейству. Затем равнодушно и безучастно двинулся дальше по своим делам.
«Понятненько, полноценный квиетический контроль в образе эпигностического действия. Как и было обещано Никой и Пал Семенычем. Однозначно. Без навязчивой, тебе, подсолнечной шелухи на постном масле. Или окурков, размокших в бокале с мутным пивом…»
Вышеозначенный неприглядный образ сверхрационально ассоциировался у него с природной сексуальной озабоченностью легиона носителей естественной людской магии. Испокон веков они непроизвольно и вожделенно высматривают потенциальных любовников и любовниц той или иной половой ориентации.
«Смотрины, из рака ноги! глядят, зрят, прелюбодействуют в сердце своем… Куда им помнить о логиях из Нагорной проповеди?»
На пару секунд апостольски оценив взглядом инквизитора рыночную толпу, Филипп зашел в компьютерную лавку. Сегодня ему следует забрать акустическую систему. По заказу привередливого клиента прибывшую из дальних высокотехнологичных краев аппаратуру торговцы уже растаможили и подвергли придирчивой предпродажной подготовке.
Их услужливые старания не ушли впустую. Выгодный клиент того стоил.
«Всякий труд благослови деньгами».
Поначалу намеревавшийся попутно приобрести у них какой-нибудь многофункциональный проигрыватель компакт-дисков наш солидный покупатель высмотрел в лавке дорогой мультимедийный центр. На нем и проверяли заказные элитные деревянные колонки с внешней аудиокартой от именитого производителя. И его же он, словно ухарь-купец, — кутить так кутить, с музыкой, фильмами, играми, — с барского плеча предложил упаковать в нагрузку к эксклюзивной акустике.
Молодого да раннего покупателя, прибывшего по договоренности к открытию компьютерного салона, в компании с менеджером и грузчиками до парковки с почетом провожал младший совладелец фирмы. Негоциант, торгующий дорогостоящими технологическими игрушками, не переставал улещать тороватого клиента затариться, пусть и в кредит, сверхновым и сверхдорогим широкоформатным телевизором-монитором.
Филипп мультимедийного коммерсанта ничем сверхплановым не уважил и не обнадежил. Хотя вид имел многообещающий и задумчивый.
«Капусты ему, козлу, небось стало жалко. А чего жалеть, позвольте спросить, когда бабки у него наверняка сумасшедшие?.. Говорят, он из рульниковской нефтяной мафии, и миллионерша Триконич его в хахалях содержит. Везет же некоторым!..»
Вопреки ожиданиям торговцев компьютерно-музыкальными культтоварами, очень важная персона богатого покупателя почему-то не ликовала, не веселилась, глядючи на благоприобретенную технику, прельстительно рассчитанную на взыскательных меломанов и ценителей чистого, ничем не замутненного звука.
«Культурка, из рака ноги!»
Ибо задумался рыцарь Филипп совсем не над политэкономическим феноменом денег, скоро и споро перетекающих из одних рук в другие. О мирских сокровищах он не сожалел. Тем временем размышлял наш персонаж над неизменной и вековечной дилеммой гордыни и смирения.
«В дьявольское коромысло ее! Не пойми почем, где и как они уравновешиваются и компенсируются. Куда дифферент у нашего кораблика? Грехов-то на рубль, а с грошовой свечечкой к ним подкатываюсь…»
Раскошелился Филипп и с шикарной техникой смиренно расстарался далеко не для себя, но для ближних. Сам-то он ко всякой музыке, почитай, безразличен, индифферентен и равнодушен.
В отличие от друзей, родственников, однокашников, собственно музыкальных вкусов и пристрастий Фил Ирнеев практически не имел. Он даже мог кротко и покорно сидеть рядом с Настей и тетей Агнессой на спектакле в театре музкомедии. Не слишком выводила его из себя и безголосая эстрадная попса, спазматически пришепетывающая на вдохе в микрофон на халтурных концертных фонограммах и в записях, какие вряд ли стоит называть профессиональными, студийными или компьютерными.
Когда друзья-компьютерщики Матвей и Андрей с полным знанием дела гневно-пристрастно осуждали, обличали эсэнговскую попсу за непрофессионализм, Филипп, огульно пренебрегавший радио- и телевещанием, снисходительно судил о современной или старинной музыке со слов друзей и знакомых.
В то время как ему тоже знакомо, каким образом на хорошем компьютере в приличном музыкальном редакторе не составляет неимоверных трудов оцифровать чей-нибудь популярный козлетон до уровня Энрико Карузо или Федора Шаляпина. Ни того ни другого певца Фил Ирнеев не слыхал, не видал, но друзьям и подругам охотно верил.
— Фил! Фил! Послушай, какая мелодия! — восторгались вокруг.
Филипп же с кротким видом кивал, деликатно улыбался и тактично соглашался с народной банальностью: охота пуще неволи. Музыка его не увлекала, будь то до самозабвения или до фанатизма. «Вольно и бесперечь фанатам поминутно в экстаз впадать. Как-никак, а катарсис. С давних пор древним грекам оно было ведомо».
За время знакомства Настя его уже трижды вытаскивала на концерты российских гастролеров. И каждый раз восхищалась тем, как же легко он одобряет тяжелый металл или же монстров русского рока из прошлого века со стихотворным смыслом. С милостивого соизволения Филиппа, в силу эстетической его терпимости она и в салоне «лендровера» музыкальное оформление устраивала.
«Как ныне вольно нашей рок-девице со своими антикварными альбомами ко мне в гости домой ходить… Надобно ей красивый флэш-брелок на дюжину гигабайт подарить».
Эксцентричные, не от века сего музыкальные вкусы восемнадцатилетней Насти отчасти его удивляли:
«Откуда что берется?»
Этого он никак не мог сказать о Нике:
«Как ни возьми, девушка она то ли из серебряного, то ли из железного века. Чтоб тебе электрогитары с грохотом и бустером обе любят…»
На прошлой неделе выпал случай, и он даже хотел было их познакомить на концерте заезжего имярек рок-героя минувших дней, тем не менее передумал. «Пускай о нашем, из рака ноги, любовном треугольнике Насте расскажет подруга Софочка в порядке журналистской гласности и гнусности».
На том концерте Филипп приметил злоречивую Софочку, как и достойный его удивления факт, что множество фанатов неугасимой рок-звезды вряд ли достигло совершеннолетия. «Ему все возрасты покорны, но только не его собственный», — сочувственно подумал Филипп, морально изготовившись смиренно высидеть до конца шоу.
Вернувшись с утра из Алма-Аты в Дожинск, уже вечером он в очередной раз угодил в концертный зал по Настиному приглашению, хотя нынче устроенному сюрпризом. Она-то думала, будто серьезный и погруженный в себя Филипп получит неизъяснимое блаженство от прослушивания старинных духовных песнопений в светском исполнении и в филармонической аранжировке исковерканной невеждами латыни.
«Как же, как же! Блаженны смиренные! Господи, помилуй мя, грешного…»
Тем самым грубо изъясняться на многих языках деликатный Филипп не пожелал. По крайности вслух он обошелся без проклятий по-испански с упоминанием неких «путас и кабронес де мусика». О ненормативной лексике на английском он тоже вспомнил в большом зале столичной филармонии.
На следующий день ранним утром, встретив рассвет, он в специфических чувствах занимался латинским языком и читал отрывки из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха. Знакомиться с ними по-гречески ему еще рановато.
За утреннее усердие рыцарь Филипп был сторицей вознагражден к вечеру. После углубленного малоприятного медосмотра арматор Вероника испытующе глянула на подопечного неофита и формально официальным тоном предложила отпраздновать важное событие:
— Добро пожаловать в третий круг посвящения, рыцарь-неофит Филипп Ирнеев! Булавин мне сообщил, но я почему-то ему не поверила… Акселерат ты наш! Чудо-ребенок! Быть тебе через сорок лет рыцарем-адептом. Если уцелеешь…
По такому случаю, братец Филька, у меня предложение выпить и закусить. Возражения есть?
— Спрашиваешь! Только давай, Ника, гулять без музыки.
— А мы по чуть-чуть. Тихо, мирно… Зачем мне лишние разговоры среди персонала? Дескать, старуха Триконич снова напилась на рабочем месте до потери пульса…
Импровизированное на скорую руку застолье продолжалось недолго. Два-три раза, словно хирург во время операции, быстро затянувшись, Ника раздавила в пепельнице вторую сигарету и деловито распорядилась:
— Чуток расслабились по медицинским показателям, теперь-ка за дело, неофит. Сейчас я хочу передать тебе часть моего дара распознавания языков. Нужный ритуал я сегодня на рассвете зарядила.
Слушай и запоминай! После того, как ты остановишь мне сердце лучом-динамисом, ровно на 5 секунд прикоснешься кончиками указательных пальцев к этим двум точкам у меня на висках.
Затем активируешь портативный дефибриллятор, закрепленный у меня под левой грудью. Если не очухаюсь после второго разряда, свистнешь моих доверенных реаниматоров. Кнопки «1» и «Вызов» на этом вот мобильнике.
Они, балбесы, у меня в соседнем боксе в очко режутся. Очень и очень надеюсь: от игры сумеют оторваться по быструхе…
Заставив Филиппа по пунктам повторить инструкции, Вероника откинулась на диване, закрыла глаза и дала команду:
— Ну, с нами Бог и крестная сила, неофит! Давай!!!
Никто, кроме рыцаря Филиппа, не увидел сапфировый луч, ударивший из его сигнума…
Штатную реанимацию из «Трикона» звать не пришлось. Филипп сделал все должным образом. Держа руку на пульсе, он даже халат на Веронике запахнул, прежде чем у нее затрепетали ресницы, и она сослепу, неловко потянулась за инъектором со стимулятором.
— Давай помогу.
— В вену-то попадешь?
— Не учи ученого.
Спустя какую-то минуту Вероника полностью оправилась и, затаив дыхание, цепко впилась взглядом в монитор, сверху донизу густо испещренный японскими иероглифами.
«Мадре миа! Она, оказывается, в хирагане рубит».
Меньше тридцати секунд ей понадобилось, чтобы по диагонали просканировать 22 дюйма экранного пространства. Затем она облегченно вздохнула, по-девчоночьи хихикнула и гордо заявила:
— Ей-ей! Хвали душе моя Господа! Можем и могём, когда захотим. Успех следует отметить…
Разливая армянский «Двин» по серебряным стопкам, Вероника чувствительно пихнула Филиппа в бок:
— Приободрись, дрысь-дрысь, поторопись, пись-пись…
Фи! гляньте-ка, дарование получил в презент и даже спасибо не сказал, невежа и грубиян!
— Я за тебя боялся… до сих пор поджилки трясутся.
— Не боись! Это мне надо было опасаться, чтоб ты меня досуха не употребил. Как-то не хочется в моем возрасте заново учить иностранные языки.
— Ника, а мне?
— А у тебя нос в говне. Учиться тебе и учиться, мил человек.
— Как же твое дарение языки распознавать? Вон вижу иероглифы, наверное, литературная хирагана, но ни хренашеньки не врубаюсь в этот японский…
— Ой, держите меня, в кому падаю. Ты чего-нибудь о лингвистических дарах читал не в твоем дебильном «Компендиуме», а, например, в «Основах ритуальной теургии»?
— Как-то не пришлось.
— Оно и видно. Чтоб ты знал: дарованное тебе развивать надобно, оболтус. Долго и нудно. Буквы, символы, иероглифы в начале начал выучить, в порядок слов въехать…
Ну-тка переключись в режим инквизитора и смотри сюда!
Вероника вывела на экран текст на французском и дала Филиппу несколько секунд на ознакомление с ним.
Филипп моментально узнал этимологически знакомые латинские корни и с пятого на десятое понял о чем идет речь — что-то о психотропных препаратах. Многие слова казались смутно знакомыми, и требовалось мысленное усилие, чтобы их вспомнить.
— Таперича усек, неофит?
— Ага, вот оно что! Вся иноязычная лексика, выходит, у меня в пассиве сидит. Грамматика-то в европейских языках в общем-то одна и та же…
— То-то и оно. Учи, кстати, азиатские иероглифы, коль хочешь по-японски и по-китайски читать.
Не то получится как с одиннадцатью первозванными апостолами-остолопами. Преподано им было от Духа Святого дарование огулом языки распознавать. Предполагалось, не знаю, или Господь так расположил, дабы они самостоятельно чтение и письмо освоили.
Но те невежественные обалдуи так и не удосужились греческому алфавиту и латинице толком обучиться. Говорить-то они по-латыни говорили и понимали. По-гречески болтали много. Между тем ни читать творчески, ни писать, сочинять даже на родном арамейском не умели. В простоте быдлячей и лошиной решили, будто бы раввинская грамотность и соферимская книжность им без надобности, коль скоро они со дня на день до конца жизни пролетарского хилиазма дожидались, охломоны изустно благовествующие…
По-людски настоятельно рекомендую на всеобщем греческом койне «Деяния апостолов» Марка Эпигона и пять истинных апостольских посланий Павла Тарсянина перечитать. Засим глянуть на все по-инквизиторски, отделяя божескую пшеницу от человечьих плевелов…
Сечешь евангельскую фишку, братец Филька?
— Типа того…
— За это и выпьем. Разливай!..
Не жди, будто кто-то за тебя по-евангелически думать и учиться станет, милок. Наши дарования в вышних ой как далеки от абсолютного познания Господня. В ученье — свет и тьма тьмущая вакантно непознанного.
Абсолютные разливанные чудеса доступны лишь триединому Богу, брат-рыцарь. И то не разбери-поймешь, по какой апофатической сверхразумной системе Он, Она, Оно действуют с большой буквы…
Ну, мыслится, нам пора по третьей. Во имя Отца, Сына и Святой Души Безгрешной эх вздрогнули!..
В замыслах, в ожидании обретения обещанных даров, — вот-вот можно будет с налету и разлету распознавать мыслимые и немыслимые человеческие языки, — Филипп Ирнеев многое чего этакое предвкушал. Без всякого предзнания, рассудочно, логично, резонно, предположительно…
«Ага, разлетелся! В сверхрациональной житухе рационального захотел, олух царя небесного…»
Вот оно и вышло довольно банально с надеждой на Бога, то бишь на авось не без оплошки.
Вероника застала его врасплох с передачей дара. Он-то рассчитывал за два-три дня наперед морально и умственно приготовиться. Почитать чего следует из учебных материалов. Хотел отчетливо отследить момент транспозиции харизмы, говоря языком «Основ ритуальной теургии»…
Кабы вторично не получилось: не понять, как оно произошло, когда он непроизвольно, нежданно обрел дарования инквизитора и экзорциста от рыцаря-зелота Анатоля, неизвестно зачем в ретрибутивности закрутившего самоубийственный ритуал.
С Никой было похоже, но не совсем. Немного теургической эйфории в дежавю от передачи филологического дара рыцарь-неофит Филипп от арматора Вероники ухватил. Хотя себя напрочь не помнил. Он до дрожи в коленках испугался за нее, на пять секунд ушедшую в клиническую смерть.
Будь то в миру или же в харизматической ипостаси, какую-либо разницу в экстремальных ощущениях Филипп не воспринимал. «Ничуть не бывало!» Коль скоро надо спасать кого-нибудь или самому спасаться, здесь уж не до посторонних мыслей и наблюдений, пока ты в боевом режиме экстренных действий.
Можно, конечно, восстановить в памяти эйдетический видеоряд всего действительно произошедшего вчера в арматорской лаборатории. Все же Филиппу этого не очень хотелось. Из боевого режима не так-то просто с кондачка выходить. Потому он оплошал с распознаванием французского текста и совсем постыдно опростоволосился с японской хираганой. «Простофилька недоношенный!» Ведь добрая половина тех иероглифов, как помнится, ему отчетливо знакома.
Опять избитые поговорки и банальные цитаты в голову лезут насчет профессионализма и компетентности:
«Типа: получилось как всегда, без сапог, подумал индюк».
Думал все-то он знает, всякое-разное постиг «в изучении и разумении иноземных языцев — чай, с младенчества дрессировали».
Ан тебе нет! И Филипп в самонадеянности был убежден, как если бы, получив чудный лингвистический дар от Вероники, он без малейших проблем сможет понимать-аудировать, говорить-импровизировать, читать и клацать-кликать по клавиатуре компа на любом людском языке, какой ему заблагорассудиться «слегонца припомнить:
Э-э, как там, государики мои, у нас будет, скажем, на ретороманском?»
На следующее утро, когда до одури серфинговал в многоязычной всемирной широкой паутине, он сравнил тексты на ретороманском и тому близкородственном каталанском:
«Федот да не тот. Поди пойми. Или я идиот, или те, кто эдакую околесицу и ахинею в онлайне выкладывает».
Ознакомившись с фольклорными романскими языками в дарованном ему понимании, Филипп сделал самокритичный вывод. Для того, чтобы научиться грамотно читать, получать неописуемое и несказанное удовольствие от прочитанного, от познания нового, одного умения складывать известные вам буквы в слоги и слова, а лексические единицы в предложения, право же, маловато.
«Хорошо бы мозги к этому добавить и не мнить о себе черт знает что».
В какой-то мере Филипп себя реабилитировал и сызнова обрел кое-какое самоуважение, посетив сайты эсперантистов и скачав оттуда десяток с лишним переводов мировой классики. В числе прочего у него появились на эсперанто оцифрованные «Бесы» и «Братья Карамазовы».
Оба эти романа Филипп Ирнеев до сих пор не открывал. В том ему горя мало было, поскольку он эпатажно и даже нигилистически еще в гимназии посчитал белоросского шляхтича Достоевского писателем, еще более далеким от истинного русского языка, чем малоросс Гоголь.
Между прочим, «Идиота» Филипп до конца дочитал лишь по-английски на втором курсе и счел перевод куда более удобоваримым, нежели оригинальный текст, казалось, заброшенный в печать без мало-мальски профессиональной редактуры. Мол, и так сойдет, коли публика — дура.
«Ударим-де по классике. Так оно и пошло с этим самым пресловутым Достоевским, со временем превратившись в сакральные скрижали российской неряшливой безалаберности и дутого пиетета, опосредованного литературной партийностью и масс-коммуникативными тенденциозными стереотипами.
Культурка, из рака ноги!»
Меж тем грамотные, отлично подготовленные тексты на эсперанто, изобретенном культурнейшим доктором Заменгофом, с упрощенной грамматикой и родными европейскими словами Филиппу пришлись по душевной глубине. Он с огромным удовлетворением от начала до конца наскоро прочел «Братьев Карамазовых» до того, как второпях отправиться в тот еще «пед и бред», и там поскорее досдать последний тест экзаменационной сессии.
«Чего тут дробить, если, милости просим, письменно отвечать на вопросы, выбирать варианты? Пускай бишь оный тест на тутошнем белоросском наречии, столь же искусственно придуманном, как и эсперанто. Ништяк, пошустрим в разбросе вероятностей и прорвемся не меньше, чем на девять баллов… убедительно и победительно!»
«Групповухе привет, на каникулярную пьянку не ждите, срочно занят», — Филипп Ирнеев послал ответную эсэмэску Сарре Безделкиной, назойливо потребовавшей совместно в группе отпраздновать окончание летней сессии.
После экзамена ему требовалось поспешить в аэропорт «Дожинск-2». Дорога туда — не ближний свет, а мадам Рульникову с чадами и домочадцами следует обязательно встретить.
«Хочешь — не хочешь, но обязан, так сказать, днем с огнем, с дальним светом… Коль демонстративно не провожал, то с прибытием вскоре поздравлять придется. Ручку поцеловать, цветочки вручить…»
Иначе супруга босса обидится за неучтивость. Ссориться с ней, портить отношения домашний учитель Вани Рульникова предусмотрительно не собирался.
«Да и Настеньку со знаменитым вундеркиндом Ванькой, о котором ей столько рассказывал, не мешало бы познакомить. Нашему малому тоже будет полезно по-свойски с ней пообщаться. А то бирюк бирюком, девчонок дичится накануне ускоренного полового созревания», — решительно педагогически рассудил Филипп Ирнеев в мирской ипостаси профессионального гувернера-воспитателя.
Мысленно решено — мобильно исполнено:
— Настена! Руки в ноги, макияж на морду лица. Едем в новый аэропорт моих Рульниковых встречать. С ветерком, с музычкой, с другими официальными лицами…
— Ой, Фил! Спасибочки. Хоть мозги проветрю. Заколебало меня эту физику долбить. За руль меня пустишь?
— На моем кроссовере гордо рассекать? Ну-ну…
Эффектная блондинка Настя на семейство Рульниковых и сопровождающих произвела своеобычное впечатление. Всяк разглядел в ней свое. В соответствии с личным пониманием причин и следствий.
Босс галантно и лицеприятно пригласил ее к обеду. Соответственно, бонна Снежана ревниво насупилась. Мадам фотогенично улыбалась и небрежно профессионально искусно демонстрировала парижский брючный туалет от кутюр.
В свой порядок общительный дядька Игорь Смолич по дороге в город, оправив сбрую под пиджаком, комплиментарно одобрил Настину манеру вождения, пообещал научить полицейскому развороту и пейнтбольной стрельбе.
Соответствующе, молчаливый среди старших Ваня Рульников на заднем сиденье шепотом признался учителю:
— Классная у вас девчонка, Филипп Олегович. На Мэрилин Монро похожа. Тоже любит погорячее.
— Молодец, Иван! Разбираешь фишку. Она такая…
Насте такое положение дел безумно нравилось. Пусть она до конца еще не разобралась в собственных романтических чувствах к Филиппу и к его ближнему кругу общения. То ли ее взаправду занесло в кинематографическую ленту из жизни богатых и знаменитых гангстеров — «ах, Кэботы беседуют с богами». Или же она очутилась на страницах дамского романа, не чуждого определенной интеллектуальности и образованности, свойственных благородному сословию во многих поколениях, «куда-то унесенных с ветром вдаль…»
Не хватало ей лишь приключений и каких-нибудь романических безумных авантюр в дальнейшем близком знакомстве с Филиппом и его окружением. Хотя Гореваныч, при всем честном народе в аэропорту невозмутимо приняв от одного из рядовых телохранителей большой черный пистолет и рефлекторным движением, не глядя, сунув его под мышку, ее неизгладимо впечатлил.
Не оставила ее равнодушной и кавалькада дорогих авто, где их «лендровер» шел третьим вслед за «астон-мартином» четы Рульниковых и «БМВ» с охраной в голове колонны. Под наблюдением Гореваныча на переднем сиденье она строго держала скорость и дистанцию.
Похоже, Филиппов джип ее охотно слушался, благодушно не пугал обгоняемые машины или тех, кто двигался по встречной полосе загородного Восточного шоссе. Они и без того шарахались от внушающей уважение колонны.
Благорасположившись на заднем сиденье, Филипп безмятежно дал задание ученику Ване рассказать, чего и как тот наблюдал в Париже.
— Разрешаю вставлять французские слова, каникуляр. А так, чтоб все у меня по-английски.
Поди, не забыл — нам скоро в Америку? Сочинением-эссе на заданную тему, брат ты мой, я тебя озадачу завтра. Итак, я тебя слушаю…
«Эх, кому праздники, вакации, а мне сплошная учеба», — Ваня вздохнул, протестующе отвернулся к окну и принялся монотонно бубнить, вспоминать, как это он провел парижские каникулы.
«Чего тут сочинять? Что видел, про то и напишу, расскажу…»
Видение настигло Ваниного слушателя внезапно. Филипп только и успел, прежде чем оно его полностью захватило, мимолетно, в угасающем сознании подумать:
«Видимо, напрасно расслабился, пассажир, из рака ноги. Хоть бы недолго крутило в этой ретрибутивности. Эхма, воздаяша…»
Возможно, как позднее решил Филипп, благодаря арматорскому джипу и теургической инкунабуле Продиптиха, неспроста покоившейся в перчаточном ящичке, кошмарное видение в основном ограничилось видом от третьего лица. В какой-то мере оно походило на односторонний эйдетический видеоряд, под контролем ментального контакта.
«Будто бы кто-то тебе его показывает, рассказывает…»
Чем-то похожий на самого Филиппа Ирнеева неопределенных лет доминиканский монах, откинув капюшон, твердо стоял посреди рыночной площади небольшого средневекового селения. Облачен он был в черно-белую сутану, вооружен увесистым деревянным распятием на груди, кипарисовыми четками и большим широким кинжалом в черных, опять же деревянных ножнах на веревочном поясе.
Чуть поодаль от главного, очевидно, пока еще бездействующего лица, громоздились массивные стены романской базилики. Домики под ярко-красными черепичными крышами вокруг казались игрушечными жилищами гномов, притулившимися к серой громадине собора.
Полуденное солнце немилосердно припекало сухощавого доминиканца прямой наводкой в выбритую тонзуру. Но он недвижимо немигающим взором уставился прямо перед собой, углубившись в личные или безличные раздумья, никого не видя и не слыша.
Тем временем за его спиной служители инквизиции суетливо воздвигали и спешно укрепляли на высокой поленнице-помосте тяжелый Т-образный крест. Неподалеку от монаха налицо застряла распряженная телега, — не понять с пивными или винными бочками. Рядом с ней переминались с ноги на ногу оцепившие место аутодафе ландскнехты, упакованные в гнутые железные кирасы, шлемы-морионы и капалины. За частоколом копей и алебард толпились, топтались, кучковались шумные нетерпеливые зеваки.
Доминиканец сурово оглядел разношерстную толпу ротозейничающих крестьян, торговцев, солдат; сумрачно посмотрел на двух собратьев-монахов, нервно теребивших пергаментные свитки за столом на ступенях собора; возвел глаза к безоблачному небу и стал про себя молиться, перебирая четки.
Всё и вся немедля застыли в почтительном молчании. Словно по команде прекратили галдеть подростки, обсевшие заборы и ветви деревьев. Притихли маленькие дети на руках у матерей. Даже множество мух, хлопотливо перемещавшихся между навозными кучами и провизией, выставленной на продажу, перестали жужжать.
Многие вздрогнули, когда на булыжной дороге неожиданно загремели обитые железом ободья, и раздалось лязганье лошадиных подков. Группа всадников, сопровождавших повозку, укрытую красной парусиной с белыми шестиконечными звездами, на всем скаку ворвалась на сельскую площадь. Дико завопившая орава простолюдинов мигом раздалась в стороны. Двух замешкавших ротозеев походя затоптали рыцари в красных плащах с черно-синими лотарингскими крестами.
Ландскнехты оказались расторопнее и успели освободить путь неумолимым крестоносцам. Повозка и рыцари, не спускавшие с нее глаз, остановились у самых ступеней базилики. Никто из них не спешился, не опускал обнаженного оружия, все молчали.
Сухопарый доминиканец еще минуту продолжал беззвучно молиться, потом повернулся к рыцарям и обменялся пристальным молчаливым взглядом с всадником в доспехах, выделявшихся алыми насечками. И тот, ни слова не говоря, не спешиваясь, отрывисто сдернул парусину с повозки.
Толпа жутко охнула, взвыла…
Под красным покровом скрывалась низкая клетка, сделанная из толстых медных прутьев, а в ней — скорченная фигура в остроконечном шлеме с опущенным решетчатым забралом и в полной броне. С ног до головы вороненые доспехи узника скованы, чуть ли не сплошь обмотаны тонкими до блеска отполированными стальными цепями.
Алый рыцарь коротко глянул на монаха, получил его неизреченное приказание. Резко отворил дверцу клетки, выволок наружу стальной кокон и со звоном, с лязгом, бряцанием и грохотом обрушил его наземь.
В панике толпа подалась назад и нечленораздельно, глухо зароптала, потому что узник легко поднялся на ноги, и звенящие цепи подобно пустой шелухе разом осыпались на каменные ступени. А солдатня из оцепления, испуганная не меньше обывателей, вразнобой заорала:
— Колдун!!! Чародей!!! Чернокнижник!!! Бей тамплиера!..
Рыцарей, немедля изготовившихся рубить и глушить бронированного колдуна, доминиканец заставил расступиться безмолвным повелевающим жестом. Он не спеша приблизился к фигуре в масляно блестевших черных доспехах и впервые высказался вслух, тихо и раздельно отдав приказ:
— Вытяни вперед руки, еретик.
— Конъюрационные цепи утратили силу, инквизитор. Я свободен, — лязгающим голосом отозвался из-под забрала еретик-тамплиер и презрительно скрестил на латной груди железные перчатки.
В то же мгновенье монах сорвал с пояса кипарисовые четки и одним молниеносным движением накрепко обвязал руки еретика.
— Ты заблуждаешься, тамплиер. Не в твоей власти освободить себя от бремени неведомого тебе добра и непознанного зла, — вымолвил инквизитор и медленно-медленно воздел над головой резное распятие яблоневого дерева.
— Зри и внемли истинной мудрости, нечестивое творение, — со старофранцузского языка доминиканец перешел на древнегреческий.
Мгновенно кругляшки и крестики кипарисовых четок ярко зазеленели. Тотчас пустили игольчатые побеги и снежно-белые острые корешки. Пестрой живой сетью они опутали пектораль, оплечи, наручи, латные перчатки тамплиера.
— Это все, что ты можешь, пес доминиканский? Твоему древу долго не удержать сталь моих крещеных извечным огнем доспехов! — ответствовал по-латыни инквизитору еретик-тамплиер.
Вдобавок он то ли голосом, то ли бронированными плечами лязгнул, скрежетнул отрывистым железным смехом:
— Хе-ха!!!
Тут же его зеленые путы начали понемногу дымиться, покуда монах-доминиканец не коснулся деревянных ножен на поясе.
— Тебе и твоей демонской стали не под силу противостоять тайной мудрости небес, еретик… Небесный холод обжигает, жар звезд леденит, — дал достойный ответ чародею невозмутимый инквизитор.
И по слову его кипарисовые ростки обрели новую мощь, потемнели. Толстым узловатым вервием они плотно обхватили запястья и латный ворот еретика. Пожелтевшие корни тоже сплелись воедино и бугристым канатом сдавили, намертво опоясали черные доспехи…
Негромкий голос монаха, набрав звучную органную глубину, стал слышен каждому на площади. Повсюду остолбеневшая, оцепеневшая, обомлевшая толпа обывателей, солдат, рыцарей-крестоносцев в немом параличе наблюдала за поединком двух могущественных мистагогов.
Воля и теургическое могущество инквизитора одолели чары еретика. И тот, повинуясь жесту победителя, пошатываясь, словно под ярмом невыносимой тяжести, проследовал за ним в боковой притвор базилики.
Кто-то в толпе радостно и облегченно завопил, заулюлюкал. Монах с неудовольствием оглянулся, и крикуны сию же секунду смущенно приумолкли…
Тут-то Филипп Ирнеев наконец осмотрелся, сообразил, что у него роль независимого и постороннего зрителя. И наблюдать вчуже за событиями — «как в демоверсии игры» — ему легче, привычнее, нежели полностью бездумно растворяться зрением и слухом в захватывающем зрелище.
Красочное видение отчасти отпустило его из тесных аудиовизуальных объятий. Причем добавило ему немало реалистичной детализации и ощущений, лишенных какой-либо приятственной зрелищности.
Не сходя с места, Филипп неприятно ощутил полуденный зной на непокрытой макушке. «Ети его по кумполу!» Ничуть не обрадовало его и нестерпимое площадное зловоние трех сотен немытых тел, «из рака ноги». Также нисколько не ароматизировал, не благорастворял средневековый воздух запашок гниющих кож, мокнущих в больших чанах по соседству. Да и сортирно-помойный навозный ручеек, огибавший сельскую площадь, вовсе не благоухал человеческим и скотским естеством.
«Хорошо в деревне летом, пристает дерьмо к штиблетам», — естественно и саркастически припомнил Фил Ирнеев.
«Скоропостижно и горелым мясцом потянет. Неужто инквизитор тамплиера прямо в доспехах, как консервную банку в собственном соку, запечет, поджарит?» — наш любознательный зритель успел-таки оглядеть высившуюся в центре площади поленницу дров и Т-образный крест на ней. И тотчас видение перенесло его в новый эпизод под своды романской базилики.
В центральном нефе собора немалое число монахов-доминиканцев служило заупокойную мессу. За отсутствием мирской паствы, скорбящих родственников, какого-либо новопреставленного бренного тела грозный «День гнева» мощными волнами раскатывался под высокими сводами. Казалось, он бурлит, клокочет, подобно морскому прибою ударяясь о стены храма.
Величественный реквием, в ту пору сокровенный для мирян, в своей катахрезе не призывал к покою. Звучал он как открытое немногим тайное предостережение, напоминание посвященным о грядущей неминуемой расплате, угрожающей всем нечестивым грешникам.
— Nil inultam remanebit. — Ничто не избегнет возмездия…Confutatis maledictis, flammis acribus addictis. — Проклятых сокрушив, обреченных пламени пронзающему…
Инквизитор с тамплиером на таинственной мессе не присутствовали. Видимо, по сюжету им не до богослужения и покаяния. Отчего пронзительное видение повлекло Филиппа дальше, в боковой притвор, тускло освещенный узкими прорезями высоких и глубоких оконных ниш с затемненными витражами.
В соборной полутьме доспехи тамплиера приобрели иссиня-чернильный цвет и начали испускать искрящееся сияние. А на белом одеянии доминиканца зловеще проступили темно-коричневые пятна черепов.
— …Даром стараешься, сьер апостолический инквизитор. Мне не в чем каяться. Мирская смерть меня не страшит. Ибо служил я и буду служить не твоему жалкому Назорею, но величайшему Ариману.
Моему бессмертному духу не пристало бояться ни светлого, ни темного пламени. В любую огненную стихию я свободно войду и выйду…
Неподвижно застывший, говорящий из-под забрала тамплиер напоминал чревовещающую металлическую статую или какого-то бездушного фантастического механического голема. Неуязвимого и несокрушимого. Напротив, хрупкий облик его противника едва ли оставлял сомнения в том, что инквизитор состоит из подверженных любому воздействию людской плоти и крови.
— Ты не понял, куда тебя завлекло твое нечестивое служение, манихеец, — печально подытожил беседу монах и в неуловимое мгновенье переменил внешний вид.
Внезапно доминиканец предстал старше на много-много лет; его коротко стриженные черные волосы превратились в пышные пепельно-седые локоны; пергаментную иссохшую кожу на лбу и на щеках избороздили глубокие морщины. Он раздался в плечах и значительно прибавил в росте.
Сейчас с его плеч ниспадает пурпурно-черная мантия с золотой перевязью, какая поддерживает небольшую книгу. На инкунабуле значится алмазная аббревиатура «P.D.T.» Лишь широкий кинжал на поясе по-прежнему остался в простых ножнах из черного дерева. Разве что на его массивной гарде заиграл зелеными огоньками большой изумруд.
— О кого я вижу! Какая встреча! — неподдельно изумился тамплиер-манихеец. — Сам доктор Рой-Бланш и его достославный гладий Регул оказывают мне честь. Примите мое восхищение вашим аноптическим обликом, сьер евангелический доктор…
— Не надо имен и велеречивости, тамплиер.
— Как вам будет угодно, высокочтимый сьер архонт. Даром что…
— Ты все еще не понимаешь, куда ты попал, нечестивец? — прервал его собеседник. Оглянись же, в конце концов, вокруг…
Бронированная фигура тамплиера как вдруг утратила неподвижность статуи. Она конвульсивно вздрогнула, страшно заскрежетав всеми металлическими сочленениями. Клацнуло решетчатое забрало, островерхий шлем покачнулся, свалился с головы еретика, дребезжа покатился по мраморному полу…
— Древнее зло? Твой асилум?
— Он самый. Весь этот храм Божий… Вижу: теперь ты уразумел, понял, нечестивый манихей.
— Отнюдь, архонт. Почему я до сих пор жив? Не исчез где-то в небытии, в междусмертии или посмертии? Отвечай же, проклятый сьер Альберин! — скрипнул зубами тамплиер, представший без шлема тоже глубоким морщинистым стариком с провалившимися глазами и острыми скулами.
— Для моего асилума ты уж лишен харизмы, бастард-архонтик. Не различает он в тебе и разумной души, апостат. Ты для него суть говорящее животное или бездушный скот. Иначе говоря, греховный секуляр, допрежь умерший первой смертью.
Был у тебя одно время бессмертный дух да весь вышел, нежить. Дондеже из пепла твоих пут укоренится древо, дух твой уйдет в унавоженную почву, дабы расточиться бесследно в нечестивой природе земнородной.
Для того ты сюда и призван мною, архонтик. Без асилума, без его ближней поддержки с этим ритуалом мне было не совладать. В неизреченном Промысле Господнем ты, твой князь света и тьмы Люцифер-Ариман осуждены и позорно бессильны, манихеец неразумный!
Так войди же спокойно в мирскую погибель, еретик!
Не ведомо мне, недостойному: быть может, Господь наш Пресвятой и Триединый смилуется над тобой и все же оставит тебе бессмертие души.
Прошу тебя, архонтик-апостат, прими не противясь судьбу свою…
Остолбеневший тамплиер несколько минут хранил молчание. Затем, несомненно понимая, что сопротивление бессмысленно, наклонился, поднял шлем с обломанным плюмажем, нахлобучил его на голову и безропотно позволил себя отвести к месту аутодафе.
Он самостоятельно взошел на поленницу, прислонился к столбу с перекладиной. Тотчас кипарисовые путы нерушимо соединили его с крестом.
При виде чернокнижника, послушного воле инквизитора, толпа ликующе завыла и стихла, как только толстый доминиканский монах развернул пергаментный свиток, принявшись оглашать вердикт инквизиции вместе с толкованием происходящего к всеобщему сведению.
— Да будет известно благочестивому христианскому миру! Сему нечестивому еретику и грешнику, чье имя запрещено упоминать под страхом отлучения от церкви, Святейший трибунал вновь оказывает милосердие, призванное спасти его бессмертную душу, отделив ее от грешной плоти путем очистительного огня…
На сей раз демонские доспехи оказались не в силах споспешествовать ему, дабы избегнуть приговора королевского суда и подвергнуться акту христианской веры по величайшей милости Господней…
Во имя Отца, Сына и Духа Святого! Лета Господня 1314-го…
В конце чтения скороговорка толстяка монаха до предела ускорилась. Он и без того пропускал значительные куски из длинного свитка, краем глаза следя за малейшим шевелением сутаны главного инквизитора, на людях вернувшего себе непроницаемый эктометрический облик. Чутко уловив последнее движение молчаливого орденского иерарха, монах скомкал чтение и распорядился начать аутодафе.
С самого начала пламя быстро разгоревшегося костра объяло всю неподвижную фигуру еретика. Стойко не двигался тамплиер, и когда огонь охватил крест, на который он опирался. Лишь один раз он чуть шелохнулся, едва занялись огнем чудодейственные кипарисовые путы. Вот костер начал понемногу прогорать, пламя опало, и фигура в доспехах постепенно погрузилась до колен в горящие угли.
Вначале стальная броня тамплиера раскалилась до малинового свечения. Потом ее цвет приобрел розовые и побежалые оттенки. Через полминуты или минутой позже весь видимый спектр ушел в ярко-белое излучение, казалось, или же, так оно было в действительности, затмевающее солнечный свет.
Раскаленная добела статуя, излучала столь ярко, что многие в толпе прикрылись руками, а рыцари опустили забрала шлемов. Поэтому первая вспышка пульсирующего света сразу не выжгла им глаза.
— Люцифер!!! — возопили они, когда белая статуя громыхающей поступью двинулась прочь от костра, с каждой пульсацией в окрестную обжигая и обугливая до черноты незащищенную человеческую плоть. Хотя горящая одежда тоже не спасала от страшных ожогов.
Худшая участь, страх и ужас пришлись на долю служителей инквизиции, оказавшихся на пути раскалившегося светового чудовища. Они заживо сгорали в адском огне.
Главный инквизитор по сю пору не вмешивался, безучастным очевидцем наблюдая за происходящим аутодафе. Видимым образом укрылся он вполне надежно и уверенно за крестьянской телегой с винным бочками.
Наверное, ландскнехты, кому приказали убрать повозку, понадеялись на даровщинку разжиться винищем. Смочить пересохшую глотку им отсель едва ли удастся. Они живьем изжарились в кирасах, когда доведенная до белого каления фигура расшвыряла в стороны оцепление и стала надвигаться на крестоносцев в красных плащах.
Отважно и доблестно выставленным вперед рыцарским мечам вряд ли суждено остановить распаленное сверхъестественное явление. Но рыцари не отступали, напряженно застыв в боеготовности к безнадежной схватке.
Понадобилось кардинальное и капитальное вмешательство. Возможно, допустимо, естественное. Оптически и физически впоследствии явно объяснимое рациональными резонами.
Не театральный бог из машины, а сам главный инквизитор, невообразимо напрягаясь, воздел над головой не чудотворный крест с молитвой, но немалую бочку с вином. И, крякнув, рявкнув, пустил ее точно в спину раскаленного чудовища. Резкого охлаждения перегретая стальная броня не выдержала. Она взорвалась, незримой бурей разлетевшись на тысячи крупных и мелких осколков.
Почему-то большая их часть чудом пошла мимо рыцарей и ударила в монахов-доминиканцев, ослепленных ожогами на ступенях базилики. Шквал смертоносной белой стали настиг также многих прочих: обожженных, воющих, катающихся от боли по булыжной мостовой зевак, однажды в полдень собравшихся поглазеть, как Святейшая инквизиция будет сжигать еретика-тамплиера.
Главный инквизитор, держась обеими руками за яблоневое распятие на груди, еще до момента взрыва отпрянул назад в укрытие, за телегу с винными бочками. Чудодейственно стальные осколки его не задели, но бочек они не миновали…
Ручейки вина и крови текли навстречу друг другу, омывая навозные булыжники рыночной площади небольшого средневекового селения…
Должно быть, дело где-то в Лотарингии, — по акценту звукового ряда определил Филипп Ирнеев…
— …Филипп Олегович! — обернулся к учителю Ваня. — Нехорошо, Фил Олегыч, вы меня не слушаете.
— Извини, Иван. Закемарил я чуток, на пассажирском месте сидючи…
— А-а, понимаю… Вы, наверное, всю ночь к экзамену готовились. Вот и у вас наступили каникулы!
Версию ученика учитель определенно не опроверг. Он промолчал, помассировал веки, зевнул и перекрестился тыльной стороной ладони, словно отмахиваясь от минувшего, привидевшегося во сне.
«Понимает он, видите ли… Я-то ни мелкого беса не въехал в такую вот прошедшую визионику…»
Ближе к вечеру арматор Вероника укрупнила и масштабировала понимание видения, случившегося с рыцарем Филиппом по дороге из аэропорта в город:
— Чтоб ты знал! Какой-либо ретрибутивности я здесь не вижу, неофит.
Не боись. Продолжения его не будет. Сюжет завершен. Типичная картина прелиминарной визионики, осеняющей нас в убежищах…
Прежде чем прийти к такому неожиданному и вместе с тем обнадеживающему выводу, Вероника сняла уйму медицинских параметров с организма Филиппа, разделив с подопечным полуденное видение.
— Давай-ка, братец Филька, попробуем полноразмерную эйдетику в просветленной хиротонии. Третий круг твоего посвящения этакую благость нам позволяет. Да и наблюдал ты то видение, как бы из театральной ложи.
Сейчас я возложу тебе руки на голову, и ты постарайся припомнить однажды увиденное и услышанное. Могу присягнуть: повторный просмотр не оставит у тебя неприятных ощущений типа похмельного синдрома…
Во второй раз для Филиппа видение длилось намного дольше. Не 10–15 секунд, промелькнувших на заднем сиденье «лендровера». Прошло не менее 8 минут в лаборатории арматора, прежде чем Филипп открыл глаза, а Вероника ловко прицелилась револьвером-инъектором ему в вену на левой руке.
— Сей момент стимульнемся… Опаньки! Через минуту-другую будешь в норме, неофит. Я тоже… Спаси, Господи, души твоя…
Почтив минутным молчанием непреложные требования арматорской медицины, Вероника прикурила от серебристо-титановой зажигалки, еще раз задумчиво глянула на фисташковый язычок газового пламени и спросила:
— Филька! Может, ты какой-нибудь артефакт из убежища с собой в кармане носишь? Или в машине чего-нибудь сегодня вез?
— Вроде ничего… Хотя нет, постой-ка, патроны из асилума у меня в бардачке валяются.
— Так вот! На практические стрельбы ты их не растрачивай попусту.
— И мысли такой не было.
— Правильно мыслишь, неофит. Либо тебе это твой асилум внушил. Те немудрящие патрончики, выходит, наверняка обеспечивают сверхрациональную связь между тобой и твоим уникальным «Убежищем для разумных». Такие сюжетные видения лишь в асилумах случаются…
Буквально толковать их в пророческом духе бессмысленно. Дело оно гиблое. Однако асилумы любят играть с артефактами. Проверено и доказано.
Наш духовный прецептор Павел Булавин скажет тебе больше. Но я могу однозначно утверждать: знаменитый римский меч Регул твой асилум настойчиво предназначает тебе, милок.
К тому же романская базилика из видения тоже что-то значит. Припоминаю, где-то, когда-то я ее уже смутно видела. Наверняка во время войны.
— Какой войны?
— Конечно же, Первой мировой! У меня от нее бездна провалов в памяти. Я тогда в девушках юных бегала. Глупенькая… Всего на свете боялась… Ранения, боли, воздаяния, видений красочных в полном сознании и наяву.
— И мальчики кровавые в глазах…
— Эт-то ты верняк подметил, салага. С кишками на колючей проволоке… оторванными конечностями и расколотыми черепами в сражении на Марне…
В Лотарингию, в Нанси меня также заносило. Некстати, в тяжелой ретрибутивности… Ох грехи наши тяжкие…
— Ника! Скажи, пожалуйста. Допустим, я за рулем… меня какое-нибудь нехорошее ретрибутивное видение может прихватить?
— Маловероятно. У тебя за баранкой, насколько я помню, всегда состояние повышенной алертности, словно ты гонщик на «Формуле-1». Тут не до видений.
На всякий случай, не раскачивая коромысла диавольска, садись за руль только персонального авто. Чуть что твой джип сам себя к обочине вырулит. Проверено и доказано.
Не боись, неофит! В такой машинке тебе, твоим пассажирам грозит мало чего неприятно рационального и катастрофически естественного.
— А если оно сверхрациональное?
— Так кто ж от него застрахован, милок?
Немного погодя Вероника исподлобья испытующе взглянула на Филиппа, решительно взмахнула ресницами и заявила:
— Вот что, братец Филька, надобно тебе стресс с большего сбросить, облегчить тяжесть бытия. Вижу: ты не очень в своей тарелке, мал-мала не в форме. Поехали ко мне на дачу, постреляем. Стрельба, она, мил человек, помогает пережить многие психологические неувязки, нестыковки…
— Тут, Ника, такие дела… Я Насте в театр обещал…
— За чем же дело стало? Любовнице эсэмэску — поехал-де к друзьям. Срочно и необходимо. Друзьям честно скажешь: от любовницы спасаешься. Мол, достала, дура, утомила, спасу нет, что в лобок, что по лбу. А сам ко мне в тир и погнал по мишеням…
Ладно, Филька, кроме шуток и бородатых совковых анекдотов. Булавин просил меня, коль скоро что-либо экстраординарное, без проволочек с ним связаться. Кровь из носу и промеж ног…
На даче у нас широкий и глубокий терабайтный канал. Предлагаю опробовать непревзойденную сетевую эйдетику а ля Булавин. Наш старичок у тебя видеоряд в реал-тайме снимет. Опомниться не успеешь, как он лишнюю детализацию отсечет.
— Так бы сразу и говорила! А то стресс, тир, постреляем…
— Но-но, неофит! Не забывайтесь, сударь. Я вот-таки ваш достопочтенный арматор.
Вероника быстро позвонила прецептору Павлу. Может, даже разбудила его в том часовом поясе, где он имел место пребывать, и при Филиппе договорилась о времени онлайновой конференции.
По пути за город она не удержалась и взялась комментировать видение неофита. Или же ей по-своему захотелось отвлечь подопечного от мрачных раздумий и опасений, как бы не последовало худшее продолжение увиденного в XIV веке от Рождества Христова:
— Не дрейфь, Филька. Я от твоей визионики сама полный кайф получила. По самые придатки, чуть вспомню, когда белая смерть-броня световыми вспышками пульсировала. Со стороны посмотреть, так похоже на мультиазимутальный импульсный лазер с конвейерной ядерной накачкой. Так называемая лазерная бомба.
На нынешний день глянуть, кое-кто, кое-где в миру подобные штукенции усиленно разрабатывает, орбитальные испытания проводит… Как говорится, оборона миру мир, борьба за мир, сидит заяц на заборе в алюминиевых штанах…
— Какой заяц?
— Ломом подпоясанный, если заяц — космонавт.
— А-а… Понятненько. Присказка советская… Я тоже одну знаю. Танки в небе, гыр-гыр-гыр. Все мы боремся за мир…
Ника, а ты в СССР жила?
— А як же! Едва из Аргентины, так скажем, репатриировалась, служила доктором-акушером в родильном отделении поселковой больницы на Полесье.
— Не верю!..
Филипп живо представил, почти в эйдетике, как изысканная Вероника Триконич, нынче сидящая визави в лимузине цвета «белой ночи» где-то, когда-то в навозных сапожищах шибко месит грязь по дороге на службу в деревенскую больничку. И неудержимо расхохотался.
— Ой, держите меня, в кому падаю!
— Перестань ржать, дурень. Чего ни сделаешь для-ради аноптического образа жизни? Ей-ей, к тому же обретаясь в кротости и смирении, благоугодным высшим силам, управляющим ретрибутивностью…
А пропо, мсье неофит Ирнеефф. Предзнание мне кое-что подсказало. Я недаром на ужин здоровущего лобстера заказала. Годится?
— А як же! — снова рассмеялся Филипп. — В неимоверных контрастах обретаемся, милостивая государыня Ника Триконич.
Перед ужином Вероника милосердно не повела Филиппа для снятия стресса в тир упражняться внепланово. Хотя всю дорогу грозилась. Хватило аперитива и четверти часа в теплом бассейне.
Едва они слегка отужинали, подоспело и время сеанса связи онлайн с прецептором Павлом, не пожелавшем уточнить, в каком часовом поясе он находится.
«Что ж, у клеротов конгрегации свои большие и малые секреты, там, планы… Недоношенным неофитам недоступные, из рака ноги».
Все же на долю секунды предзнание инквизитора кольнуло рыцаря-неофита. Возникла непрошеная мысль:
«Пал Семеныч где-то в Сибири решает важный вопрос».
Арматорская дальняя связь не подкачала. Притом, к немалому удивлению рыцаря Филиппа, еще один просмотр изрядно поднадоевшего исторического костюмированного шоу не понадобился.
Прецептору Павлу потребовались всего 10 секунд, чтобы полностью перекачать на себя видение неофита. Причем сам Филипп видел лишь красивую анимированную заставку в виде четырехмерной алмазной сферы. В нее он полностью погрузил мысленный взгляд, пытаясь хотя бы очень приблизительно прикинуть количество бриллиантовых граней. Потому и не заметил, что Павел Семенович взял полминуты на раздумья.
— В хорошей сетевой эйдетике, мой друг, любой внутренний таймер блаженно бездействует, — прецептор Павел ненавязчиво вызволил собеседника из мира красочных эйдетических грез и вернул в почти обыденную реальность. Естественно, когда б не считать обыденностью впечатляющие терабайты перекачиваемой онлайн аудиовизуальной информации.
— Ваше видение меня впечатлило, Филипп Олегович. Оно действительно ниспослано вам асилумом, не могу не согласиться с нашей проницательной Вероникой Афанасьевной.
Не знаю, говорила она вам или нет, но видение носит в какой-то мере характер прелиминарной визионики. Если вы покамест не в курсе, прошу заглянуть по одной из моих всплывающих гиперссылок в «Компендиуме».
Кстати, мой друг, вы совершенно напрасно опасаетесь задерживаться на относительно долгое время в вашем асилуме. Воленс-ноленс вам следует свыкнуться с его вольным обращением с пространством-временем от мира и века сего.
Рекомендую относиться к нему словно бы к вашему домашнему питомцу и терпеливо сносить то, что он может отнять у вас несколько часов за уход за собой. Он подпитывается вашими чувствами, рыцарь Филипп. Возможно, и смотрит на нашу метрику пространства-времени вашими же глазами. Эмпирически, сенсуально и протчая.
Между нами говоря, мой друг, в XVI веке многие отцы ноогностики убежденно полагали: наши асилумы суть разумные животные, наделенные Пресвятой Троицей бессмертной коллективной душой.
Касательно же конкретики вашего видения, я, разумеется, не берусь ее толковать в качестве пророческого озарения. Одно несомненно: вам стоит обрести гладий Регул и доставить его в асилум.
В этом меня также убеждает относительная достоверность видения, опосредованного вашим даром, артефактом из убежища и вашим именным экземпляром Продиптиха.
По правде сказать, не совсем совпадают по понятным причинам некоторые исторические детали, пейзаж и антураж.
Как бы вам там ни привиделось, в начале XIV века реально существовал адепт-отступник, пытавшийся в манихействе отыскать пути реализации теургии без ретрибутивности. Он на самом деле подвизался в кругах тамплиеров и пропал без вести на территории герцогства Лотарингия.
По поводу же его оппонента, поименованного Альберином сиречь доктором Рой-Бланшем, могу сказать, что согласно не совсем достоверным данным, то есть по слухам и разговорам среди клеротов, будто бы после гибели архонта Гая Юния Альберина его асилум каким-то модусом дублировал своего симбионта. Говорят, время от времени он выпускает теургически дееспособное и сполна разумное альтер эго достопочтенного архонта в наш богохранимый мир.
Рыцарь-адепт Рандольфо как прямой потомок достославного архонта исследовал данный вопрос. Однако ни подтвердить, ни опровергнуть оный слух он категорически не возжелал.
Прорицать прошлое здесь бесполезно. И не мне это делать, коль скоро носители харизмы столь высокого уровня посвящения из знаменитой фамилии италийских Альберинов постарались сохранить эту историю под покровом эзотерической тайны.
В вашем видении, мой рыцарь Филипп, имеется еще один знаменательный и познавательный аспект. Я удивляюсь тому, как ваш арматор Вероника не сумела узнать ту романскую базилику.
Знамо дело, собор Бог весть когда перестроили на готический лад, и ныне он имеет место быть не только историческим памятником и туристическим объектом, но и крупным транспортным узлом Западно-Европейской конгрегации нашего ордена. Вероника Афанасьевна, пусть и транзитом, не могла его миновать, бывши хотя бы неофитом.
— Она сказала, как если бы ей не очень приятны девичьи воспоминания о войне, — Филипп выдал с потрохами Веронику.
— Возможно, между прочим, возможно… Впрочем, я не ошибусь, ежели стану утверждать, что одна из дверей вашего асилума ведет напрямую в эту достопримечательную локальность. Разрешаю проверить, Фил Олегыч.
— Непременно, Пал Семеныч, непременно…
После весьма содержательной и продолжительной беседы с наставником, определенно скучавшим вдалеке от ученика, Филипп отправился домой. Он таки опасался, как бы гостеприимной хозяюшке, настойчиво упрашивавшей его остаться у нее переночевать, опять не взбрела в ее хорошенькую головку идея-фикс развеяться в тире.
«Грохота стрельбы и пороховой вони мне нонче только не хватало… Надо же, лазерная бомба! Чего только ни придумают на наши задницы борцы за мир, и без того вооруженные до зубов, клыков, когтей, ногтей, маникюра…»
В ночном пути обратно в город какие-либо видения рыцаря Филиппа не посещали. Ему попросту снились Настины пальчики, она сама, многое другое, пока он сладко, мирно дремал на заднем сиденье разъездного лимузина арматора Вероники.
Мирное и благодушное настроение Филиппа, владевшее им рассветным утром, мигом улетучилось, коль скоро он вспомнил о стиральной машине, какую ему должны доставить и подключить ближе к полудню.
«О, Господи Иисусе, когда же мы перейдем на одноразовое белье навроде памперсов или дамских пипи-прокладок? Износили, измяли, изгадили и выбросили…»
Заметим с абзаца. Из всех домашних забот самым нудным, канительным, тоскливым, хлопотливым, утомительным занятием Филипп находит процессы стирки и глажки. Если с наведением стрелок на брюках кое-как можно смириться, постирать, выгладить самому рубашку тоже не очень проблематично, то мыть, полоскать, гладить постельное белье составляло для него целый комплекс взаимосвязанных трудноразрешимых проблем.
«Из рака ноги!!!»
Вот почему, рационально развивая мирское смирение, рыцарь Филипп принял доблестное решение обзавестись стиральной машиной и в этой самой, ненавистной прачечной сфере заняться бытовым самообслуживанием:
«Хватит напрягать семейство Ирнеевых и прислугу Рульниковых.
Как же я ненавижу эти фабричные прачечные! С противным жестяным крахмалом, из рака ноги…»
Напротив, его любимая девушка Настя, приехав чуть ли не одновременно с экспедитором из магазина в компании с грузчиком и сантехником, новехонькой стиральной машинке парадоксально обрадовалась. Незамедлительно принялась домохозяйственно распоряжаться и опробовать автоматический агрегат на ходу в разных технологических режимах. Для чего пошли в дело свитер, футболка, три рубашки Филиппа, «ну, совсем чистый пододеяльник» и две простыни. Они же сию минуту, «истинно в реал-тайме!» были чудодейственно отжаты и, не сходя с места, дивинативно выглажены на кухне.
«Вот и пойми этих женщин! Какая там у них природная магия или извращенная технологическая дисциплина? Насадки кухонного комбайна, шнековая мясорубка на нее, видите ли, тоску наводят. А центрифуга стиральной машины отнюдь, приводит в экстаз и восторг».
Филипп мог бы посмотреть на Настю проницательным взором инквизитора и сразу выяснить все ее мыслимые мотивы. Отчего это она восторгается свежестиранным тряпьем? Но делать этого не стал, поскольку твердо усвоил урок, помнится, преподанный ему весьма грубо по-арматорски Вероникой.
«Смотри, опять не перепутай! Тебе — Божий дар, бабе — твои яйца, тьфу! стиральная машина… На близких харизматические дарования не применять! Хватит всяких дальних тебе на шею, сударь мой. Знаем-знаем, догадываемся…»
Таким образом в тот день многозначительное предвосхищение вторично посетило рыцаря Филиппа. Потому он ничуть не удивился, когда после обеда в семействе у босса во время занятий с Ванькой с ним по мобильнику приоритетно связалась Вероника. По срочному орденскому коду она безапелляционно объявила:
— Хорош дурью маяться, неофит третьего круга. Есть одно дельце! Получены веселенькие указания из Сибири.
Так вот! Жди меня к ужину, к девяти пополудни. Приготовь чего-нибудь полегче. На желудок не дави. Чтоб не жратву, а информацию к действиям проглотить, переварить без проблем.
«Господи милосердный! Только собрался сегодня вечером тихо, мирно на тренировку к сэнсэю, мышцы застоялись, тут на тебе… — с долей мысленного неудовольствия прокомментировал Филипп срочный вызов и усиленно взялся за урочные речевые упражнения с Ванькой.
Причем оба дуэтом про себя горестно вздыхали в паузах: «У нас же каникулы, вакации, называется…»
Не дожидаясь затяжного летнего заката, Филипп на всякий случай поупражнялся с гимнастикой и теургией.
«Не ровен час, и сегодняшним вечером Ника отправит на дело. С места в карьер! С нее станется: весело ошарашить и в черный омут с головой. Хорошо, ежели не с жерновом на шее…»
Сумрачные опасения рыцаря Филиппа оправдались не полностью. Арматор Вероника прибыла в сухом и деловитом настроении. Таким же был и ее тон:
— Не беспокойтесь, сударь. Это покамест не полноценная миссия, а так-сяк, немудрящая акция в порядке учебно-тренировочного процесса. Совместно с вашим арматором.
Нынь в ночь работаем в паре, неофит…
Прошу ознакомиться с нашим нынешним объектом, — Вероника вывела на большой монитор в углу гостиной дюжины полторы изображений, удобно устроившись в кресле с дистанционным манипулятором мультимедийного центра.
Между прочим, технику она лестно для Филиппа похвалила:
— Бабки не на фуфло потратил. Твое железо того стоит, Фил. Любо и дорого.
Полюбуйся на наш объект в разных ракурсах. На сей момент по документам Таисия Сергеевна Распопова, русская, православная, 1984 года рождения. Она же урожденная иудейка Рахиль Моисеевна Брудевич.
Истинный календарный возраст составляет полных 74 года. Физиологический — от 16 до 22. Познакомлюсь с этим организмом поближе, скажу точнее.
По внешним данным психологический возраст объекта — 25–30 лет. Частично владеет наведенной апперцепцией. Излюбленный возраст по документам различной степени фальсификации — 27 лет.
Магическая специальность Таисии-Рахиль — черная вдова. Послужной список — 29 документально отфиксированных жертв. По крайней мере со всеми ними она состояла от года до трех лет в законном браке, юридически наследуя от почивших в бозе супругов личную страховку, а также ту или иную движимую и недвижимую собственность на себя либо подставных лиц.
Методы ее воздействия на жертвы варьируются в широком диапазоне от введения в маниакально-депрессивный психоз с неминуемым самоубийством до катастрофического ослабления иммунной системы.
Кстати, двух сравнительно недавно пострадавших от нее мирян безрезультатно лечили от вируса иммунодефицита. Хотя чаще всего она доводит жертвы до летального психофизического истощения.
В советское время промышляла, так скажем, по денежной мелочи в Еврейской автономной области, откуда она родом, в Приморье, в Якутии, в основном охотясь на теневых золотопромышленников и алмазодобытчиков. В 1972 году эмигрировала в Израиль. Оттуда перекочевала в ФРГ. Ко времени объединения Германии ее состояние легально достигло около 15 миллионов дойчмарок. В 1993 году вернулась в Российскую Федерацию, где стала специализироваться на нефтегазовых магнатах.
Успешные занятия бизнесом и богатая жатва среди секуляров, обладающих средним уровнем магических способностей, ее не удовлетворили. Пять лет назад она соблазнила неофита ноогностика Сибирской конгрегации и злодейски умертвила его. С тех пор орден ведет на нее безуспешную охоту…
— Да ну! — Филипп не выдержал и вслух изумился. — Не верю!!!
До сих пор он молча изучал реестр людских жертв и рассматривал картинки, отобрав у Вероники дистанционку. На нескольких изображениях изобильное тело объекта представало в роскошной наготе. С увеличением и оцифрованными анатомическими подробностями.
— В 1973–1975 годах в Западном Берлине она подвизалась стриптизершей, порнозвездой подпольного кинематографа и девочкой по вызову для очень важных персон, — Вероника мимоходом отметила, куда и на что внимательно смотрит ее подопечный, казалось, отчуждённым полузакрытым взглядом профи-инквизитора.
«Молодец Филька, в работу включился правильно, не дожидаясь подсказки. Наверняка, третий круг по полной сказывается».
— Что же касается ее неуловимости, неуязвимости, ей-ей, тому имеется множество объяснений и привходящих обстоятельств, — вернулась к основной теме брифинга Вероника. — Она богата, умна, изворотлива, знакома благодаря глупому неофиту, надеявшегося ее приручить, изучить, с аноптическим образом действий.
Хуже того, объект выкачал из неосторожного неофита имярек дарования самоисцеления и ускоренной регенерации тканей организма.
Есть также предположение, что у нее на стенке мочевого пузыря растет кровяная жемчужина так называемого извращенного отката. Она ей позволяет беспроблемно отражать динамис-лучи орденских артефактов-апотропеев. Дважды ее безо всякого видимого эффекта обрабатывали лучом «ледяного огня».
— А если конъюрацией, ментальным ударом экзорциста?
— Не проходит. Вероятно, воздействие теургического экзорцизма она демпфирует с минимальными повреждениями. Не исключено, как если бы она способна в критической гормональной ситуации или в оргазме обращаться в суккуба.
— Вот оно как! Откуда ж такое чудище взялось?
— Предположительно, наша черная вдова является прямым потомком сексуальных игрушек архонтов-апостатов IV–V веков. Они также использовали их, чтобы держать под контролем свое магическое воинство из мужчин-секуляров.
Время от времени стародавняя евгеника дает о себе знать рецессивными генами. Судя по историческим данным, наш объект может обладать прямой и обратной влагалищной перистальтикой, мышцами, управляющими половыми губами, паховыми, подмышечными и глютальными железами внешней секреции, производящими различные феромоны и аттрактанты…
Просекаешь фишку, неофит?
— Коли непонятно, могу в медицинской энциклопедии глянуть. Между нами, девочками, говоря, мне с ней не любовь крутить, а работать.
Предлагаю в рабочем порядке египетский крест. Огнестрельно. Три добавочные дырки я в ней быстро просверлю, и бабушка здорова. Поц, тоц, перевертоц, как говорят в Одессе.
— Не выйдет, неофит. Булавин запретил. Объект должен убраться из нашей зоны ответственности живым…
Однако ж обезвреженным. О полной телесной невредимости речь не идет, эдак обиняками дал мне понять Булавин.
Завтра поутряни за ней ближе к телу должны прискакать двое молодых разгильдяев-зелотов из Новосибирска. Нам же официально поручено плотно удержать объект под колпаком. Во чтобы то ни стало… На время…
— Как на нее вышли?
— Засветилась в Вильне. Неосторожно положила привораживающий сглаз на хозяина дорогого бутика, которого Центрально-Европейская конгрегация давно пасет из-за сильных магических способностей. Он хорошо их преуменьшает, на этом она прокололась. Ее соблазны он в ужасе отбил диким всплеском защитной волшбы.
Вот лабусы и всполошились. Хотя едва не упустили заразу.
Сюда ее вел крутой адепт из Ковно. Старикан — наш тяжелый резерв и чуть что подстрахует, если мы с тобой позорно облажаемся, братец Филька.
— А если мы ее втроем четко уконтрапупим и скрутим ментально?
— Не получится. Литвин по специальности — орденский чистильщик. И работает исключительно соло.
Мне он обещался не мешать. Как-никак знакомы не первый год, еще по Эритрее…
Прочие досужие вопросы, неофит?
— Твой адепт сейчас тоже в одиночку присматривает за объектом?
— Не совсем. Опасную вдовушку обложили по периметру наша служба наружного наблюдения и парни из моего отделения физической поддержки, бывшие спецназовцы, чистые секуляры.
Мы им достаточно хорошо платим за боевую готовность и за эпизодические миссии, чтобы они не задавались дурацкими вопросами, на какую влиятельную спецслужбу работают. Тем более, им не с руки отвечать на докучливые вопросы посторонних, досадно любопытствующих лиц.
В данный момент им поручено по моей команде подготовиться к нейтрализации охраны объекта. И преподнести объект нам готовым к употреблению.
На наше счастье, среди бодигардов Таисии Распоповой нет ни одного мага-ясновидца…
— Эта она по новому мужу так зовется?
— Нет, по предыдущему. С будущим супругом — довольно известным нефтяным магнатом из Тюмени — у нее на завтра запланирована запись очередного акта гражданского состояния. Потому все наспех шебуршатся, мол, лишь бы в миру не вышло немыслимых политэкономических осложнений.
Мыслю: об исчезнувших в небытие охранниках оный вельможа не станет чрезмерно горевать. Тогда как о шикарном теле несостоявшейся супруги будет, пристойно говоря, сожалеть…
Арматор Вероника нехорошо выругалась и продолжила вводить рыцаря Филипп в курс дела:
— По сведениям от лабусов, своего нефтяного набоба черная вдова крепко подцепила на крючок. Хотя ребята из Новосибирска им после персонально займутся, утихомирят и секулярно купируют ситуацию.
— Чего ее в сюда, в отдаленные и не слишком близкие от Сибири места занесло?
— Наша безутешная вдова всегда выбирает географию бракосочетания и вываживания жертвы где-нибудь подальше от местности, где она намылилась что-либо приобрести в наследство.
— Как она сделала сибирского неофита?
— Мне не докладывали. Но из досье знаю, что согласно заключению орденской судмедэкспертизы, он отнюдь не волею Божию помре от ураганной инфекции нетипичного клещевого энцефалита. Короче, мозги она ему расплавила…
— Кошмар! И эту лярву ползучую пальцем не моги тронуть!
— Отчего же ее не взять за толстое вымя и за другую гинекологию? Я тут кое-что смогла прикинуть. Рационально и сверхрационально. Думаю, в минимальной коэрцетивности…
Эт-то ты хорошо сказал: бабушка здорова. Так мы и назовем нашу незатейливую операцию. Слушай сюда, неофит…
Рыцарь-неофит Филипп, полузакрыв глаза, вникал в подробности плана теургической атаки, предлагаемой арматором Вероникой. В данное ему время он целиком перешел в ипостась апостолического инквизитора. Разве лишь аноптически или мысленно не облачился в багряную мантию зелота, расшитую серебряными черепами.
«Это вам не мелочевка и не дешевка, а черная вдова… Весьма любопытно, весьма… Могу сработать на уровне зелота, если мое предзнание не подкачало…»
Арматор Вероника увлеклась мелкими техническими деталями. Тем не менее, не только в силу данного обстоятельств она не смогла разобраться, как тонко рыцарь-инквизитор Филипп заодно верифицирует реальность и выполнимость ее авантюрного замысла.
«Заманчиво… Пускай сложностей многовато… вагон и маленькая тележка с оборудованием, аппаратурой… Отчасти радует, коль наш арматор беспредельно уверена в себе самой и в компетентности ее спецслужбистов…
Что ж, и на мудрую старуху найдется в мозгах проруха. Но какой послужной список, Господи Иисусе! Не каждый серийный убийца может этаким похвастаться. Сплошь не самые слабые маги и колдуны.
В тезисе, эта сексапильная вдовушка своечастно занималась нашим орденским делом. Понятненько, почему ее не взяли в оборот, в строгий ошейник несколько раньше… Орденские интриги, хитросплетения в социуме… Словом, миру мир, все мы по-человечески люди…»
Рыцарь Филипп снова принялся пристально рассматривать изображения объекта, стремясь проникнуть во все тайны порочной души черной вдовы. В компетентном духовном образе и лике инквизитора он абсолютно неуязвим от ее чар.
Да и по-мирски, тезисно она его нисколько не привлекает:
«Избыток грешной и каверзной плоти… Зачем ей столько телесной помпезности, всего и сразу? Скромнее надо быть, нечестивое творение, скромнее…»
— Прошу меня великодушно простить, кавалерственная дама Вероника, — внезапно, но учтиво прервал инквизитор Филипп арматора. — Мне представляется, вы невзначай упускаете один важный момент. Скажите на милость, коль скоро во время ваших, мягко говоря, хирургических манипуляций сия грешница нежданно перевоплотится в суккуба?
— Вряд ли она на это отважится. Должна ведь понимать, тогда вы, рыцарь Филипп, по максимуму сработаете как экзорцист. Прецептор Булавин сие эвентуально разрешает.
— Хм-м, упразднить и распылить демона?.. — отрешенно задумался Филипп и в ипостаси действующего инквизитора согласился с предложениями арматора. — Думается, Вероника Афанасьевна, «катящееся солнце» на восемь выстрелов явится приемлемым завершением демонской карьеры сего исчадия магии и волшбы.
С нами Бог и крестная сила!
Филипп оставил ипостась инквизитора, усиленную мощью Божьего витязя. Тем самым он выпустил Веронику из жесткого, но неощутимого ментального захвата вопрошателя-теурга.
Ни той, ни другой перемены мест слагаемых суммы взаимодействия она не заметила, весело рассмеявшись:
— Итого, всенощная операция «Бабушка здорова» принимается к исполнению, мой дорогой Филипп Олегович. Вижу: мои арматорские планы вам пришлись по душе. За ночь управимся…
В первом часу пополуночи из полуподвального гаража соседнего с «Триконом-В» административного здания, принадлежавшего президентскому управлению делами, выехал серый джип-«ниссан». Милиционер в будке на выезде аноптически отсутствует. Шлагбаум поднят…
Куда и зачем неспешно держат путь трое седоков далеко не нового неброского болотно-серенького автомобиля никого не интересует. Да и видно со стороны одного лишь водителя, из всех возможных примет обладающего короткой стрижкой. Даже волосы у него какого-то камуфлированного неопределенно-беловатого окраса.
Расположившийся рядом с Вероникой на заднем сиденье «ниссана» Филипп осторожно приподнял край камуфляжного облачения «сумеречный ангел» и посмотрел на часы в заставке мобильника. Все предопределенно идет по графику, в том числе — время на дорогу, экипировку и настройку амуниции.
Без соответственного ритуала в маскировочную плащ-накидку «сумеречный ангел» марки СУА-10 лучше не облачаться. Толку все едино аноптически мало.
В обычном виде выглядит она не более, чем широкий балахон, похожий на белую мантию какого-нибудь завалящего мага, с головой, то есть с капюшоном, окунувшегося в торфяное болото. Тогда как в настроенном на своего носителя варианте «сумеречный ангел» с трудом различим даже тщательным оком инквизитора.
Незачем рассуждать о прочих ненужных наблюдателях, если СУА-10 не обнаружить на экране радиолокатора и в оптике приборов ночного видения. Разве что не спасает она от детектора массы, но и то на расстоянии менее пяти метров, удобных для нанесения заурядного физического удара в прыжке, — не без удовлетворения подумал рыцарь Филипп.
Сам-то он порядком потренировался с чудесной плащ-накидкой на стрелковых занятиях. Когда упражнение для стрельбы стоя или лежа требует работать по эманациям психофизических составляющих цели, не видя ни собственной руки, ни прицельного приспособления, лучше «сумеречного ангела» трудно придумать.
На открытой местности днем ли, ночью со стороны в него вглядываться самым внимательным невооруженным глазом опытного разведчика-диверсанта означает получить неприятное ощущение соринки под веком или под контактной линзой.
С теургическим усилием тоже мало чего видно, кроме размытых клочьев серого тумана, какой разносит легкий ветер на закате или под утро, когда планируется завершить операцию, ернически закодированную арматором Вероникой словосочетанием «Бабушка здорова».
«Что ж, она старше всякого неофита, судари мои. Нашей кавалерственной даме-зелоту, небось, виднее с высоты прожитых ею лет… до 1913 года. Девчонкой была, девчонкой осталась».
Молодой рыцарь Филипп полностью вошел в образ мудрого апостолического инквизитора. «Инда некое старческое брюзжание в себе обнаружил, олух царя небесного».
Небольшие издержки и передержки профессиональной психологии вполне терпимы. Потому как им предстоит скрытно проникнуть в надежно охраняемый гостевой особняк, где остановилась с намеченным супругом однозначно квалифицированная черная вдова Таисия Распопова. Помимо того местонахождение объекта, расположенного в ближнем от президентской резиденции Северные Скворцы по здешним меркам элитном дачном поселке, создает дополнительные трудности для аноптического образа действий.
Контрольно-пропускной пункт на въезде джип миновал, чуть притормозив, без остановки. Очевидно, его водитель и сама машина как-то знакомы двум охранникам в полувоенном камуфляже. Далее Веронике и Филиппу надлежит действовать самостоятельно по обстановке.
Незримо и неощутимо Вероника с Филиппом выскользнули из-за гаража-бытовки во дворе недостроенного трехэтажного здания. По маршруту следования им предстоит напрямую пересечь три садово-парковых участка, огороженных высокими заборами.
На первом же участке их невидимое передвижение обеспокоило дремавшую кавказскую овчарку. Филипп ощутил, как напрягся пес, почувствовав нечто непонятное и движущееся. Но сторожевой кобель тут же, пожалуй, огорченно, шумно выдохнул, не взяв чутким верхним чутьем каких-нибудь чужих запахов.
Филипп тоже чуть-чуть расслабился и перевел дух. Навсегда выводить из строя такого отменного сторожа ему было жалко. А также не совсем с руки, потому что Вероника изрядно его нагрузила арматорским спецоборудованием и медицинской аппаратурой.
На третьем участке внимание Филиппа привлек человек, темной ночью умудрившийся учуять не хуже пса скрытное появление чужаков. «Ну мрак! Простой чел, из рака ноги, «сумеречных ангелов» засекает…»
Впрочем, Вероника его быстро успокоила, взяв за руку и показав в ментально-тактильном контакте эйдетику с точками расположения прекрасно замаскировавшихся своих спецназовцев, обложивших периметр цели.
Встретивший их чуткий спец, также облаченный в СУА-10, был неслышно предупрежден Вероникой ультразвуковым свистком «нетопырь» и тем же кодом ввел ее в курс последних изменений обстановки.
Все шло по плану и даже сверх плана. Пять тюменских бодигардов и две местные горничные проданы, скуплены оптом и в розницу, нейтрализованы и в целом выбыли из числа действующих лиц. Тела жениха и невесты в плановом порядке надежно усыплены, наготове. И ожидают дальнейших естественных и сверхъестественных распоряжений своей судьбой в спальне на втором этаже.
Можно было бы слегка расслабиться и вальяжно-вразвалочку, с чувством безусловного превосходства над беспомощным противником приступить к основному этапу операции, кабы не тяжелая артиллерия резерва главного командования в лице литовского рыцаря-адепта, находящегося где-то рядом. Он очень мощной дивинацией прикрыл от чужеродного магического обнаружения себя и партнеров.
Потому-то Филиппа постоянно преследовало неприятное ощущение, смутный образ, будто над ним нависли весьма неустойчивые многометровые каменные своды или исполинский Дамоклов меч, готовый вот-вот обрушиться на повинную или безвинную голову.
«Ему ведь по барабану, как разрулить ситуацию. Отсечет всех, и чертова бабушка здорова. Порядка ради. Господи, помилуй мя, грешного!»
Упорядочив восприятие инквизитора, Филипп физически ощутил всем телом, всем существом глубочайшее презрительное отчуждение старого адепта от всевозможной мирской и пусть вам харизматической кутерьме, суете, суматохе…
Весь мир — вовсе не театр, а гнусный бардак, тщетное столпотворение и лживое столоверчение, мои любезные дамы и господа.
«Любопытно: знает ли старый господин из Литвы, что прикрывает не самого захудалого инквизитора? Уж больно кичлив, с гонором старичок, коль скоро без малого четвертое столетие в профессиональных палачах обретается… И тут тебе политика, будь она не ладна!»
— Не суетясь, будешь работать строго и согласно моему плану, неофит! — в который уж раз повторила основное приказание Вероника. Она на ходу сбросила камуфляж, освободилась от груза аппаратуры и решительно двинулась по лестнице на второй этаж, попутно отдав распоряжение:
— Барахлишко мое подбери. Оно наверху нам тоже пригодиться.
В поместительной спальне, где в центре высилась антикварная кровать под белым муаровым балдахином, Вероника первым делом от двери звучно саданула в женские ягодицы парализующим коктейлем из блестящего никелированного револьвера-инъектора. Грубо рванула спящую за распущенные черные волосы, поднесла лазерный фонарик к глазнице.
— Полный порядок. Бабушка здорова.
С мужским телом арматор Вероника обошлась помягче. Спящему мужчине она дала пару раз вдохнуть из респиратора с баллончиком. Перевернула тело на правый бок, прикрыла его снежно-белой шелковой простыней, мимоходом бросив Филиппу:
— Чтоб не храпел, не сопел и не мешал нам работать. Давай готовить место действия, братец Фил. И пошевеливайся!
Последняя команда тоже была явно излишней. Но Филипп опять не стал огрызаться арматору под руку.
«Все ж таки Ника нервничает. Как ни крути, ловко обротать потенциального суккуба — не хухры-мухры».
Пока Вероника распоряжалась, по ее выражению, первичной иммобилизацией тел, Филипп успел поставить аудиовизуальную защиту на окна и двери; не преминул проверить, есть ли за ними какая-никакая живая ли, мертвая плоть.
«Чисто уместно сработали наши спецы челы и сквайры. Никого и ничего».
Очищать от мебели оперативное пространство в практически пустой комнате Филиппу не пришлось. Прямо сквозь короткошерстный восточный палас в паркетный пол у дверей в ванную он принялся ручной дрелью четко вворачивать длинные шурупы, намертво фиксируя круглые медные пластины на точно отмеренном расстоянии. Достал из большого армейского рюкзака-контейнера четыре стальных стержня с толстыми резиновыми браслетами и до упора ввинтил их в пластины.
«Это у нас будет тетрагональная классика для размещения объекта экзорцизма. Нике тоже сгодится».
Особо любоваться операционным полем рыцарь Филипп и думать не думал. Он поспешил разместить, укрепить по углам спальни и на потолке, направленные на оранжево-красный палас вертикальные бестеневые лампы ртутного света. По возможности закрепил, убрал долой провода, чтобы не путались под ногами в критические моменты. Если таковые наступят, включая бой врукопашную с изгоняемыми материализованными бесами.
Тем временем, — инквизитор Филипп не забывал страховать напарницу, — арматор Вероника озаботилась медицинским оборудованием и подготовкой тела черной вдовы к теургической операции. Избавив ее от полупрозрачного розового пеньюара и дымчато-газовых трусиков «сиреневый туман», она налепила на тело спящей пациентки полтора десятка беспроводных кожно-гуморальных датчиков, а в локтевые вены вонзила и хорошо зафиксировала две небольшие портативные капельницы.
После вставила ей в рот сложной конструкции пластиковую капу-загубник и заклеила, обездвижила челюстные мышцы дырчатой повязкой, приговаривая:
— Дышать, моя миленькая сможешь, а вот вопить, визжать не моги. Зубки мы тебе тоже сбережем, не сломаешь.
Вероника поправила серо-зеленый берет на голове, подернула мешковатый, той же маскировочной расцветки хирургический комбинезон и уселась за туалетный столик с двумя компьютерами. Один ноутбук у нее был планшетником с сенсорным экраном, другой побольше, с 19-дюймовым дисплеем.
Компы Вероника тащила сама, самостоятельно их устанавливала и подключала периферийные анализаторы, небрежно смахнув на пол косметику и парфюмерию.
«Аккуратнее не могла, дурища, намусорила тут».
Критическое и придирчивое восприятие инквизитора не препятствовало Филиппу с готовностью подчиняться Веронике. Он вовсе не протестовал еще в «Триконе», когда она заставила его одеться в серо-зеленый хирургический комбез с дурацким беретом-ермолкой. А также обязательно натянуть две пары перчаток: защитные латексные поверх папиллярных.
— Так надо, милок. Смиренно учись, глупый неофит, авось, умным адептом станешь. Если выживешь…
Для своего серебристого «глока» рыцарь Филипп сам подобрал кобуру и сейчас держал ее открытой на кожаной портупее. А вот арматор Вероника просто заткнула стилет Матарон и, похоже, ее личный револьверный инъектор за пояс.
В то время как Вероника снимала с тела черной вдовы медицинские параметры, внимательно изучала их, Филипп на минутку вышел из роли и функциональных обязанностей инквизитора. Он таки решился глянуть на объект невооруженным теургией человеческим взором. «Эдак по-мужски, мужественно и генитально. Не прельстит же она меня, покуда дрыхнет в нарколепсии?»
На его взгляд мужчины, шикарное тело черной вдовы одновременно ему показалось гнусно привлекательным и отвратно обаятельным. Тем более, в разительный контраст с изображениями на мониторе, ее промежность ему предстала гладко депилированной во всем блеске интимной колдовской женственности. Да и грудь идеальных форм в четвертом размере могла кого угодно воодушевить на любовные подвиги. «Вот это да!!!»
— Да будет тебе известно, она, как правило, изматывала своих несчастных партнеров 9-11 половыми эксцессами за ночь, — Вероника вернула соратника к суровой действительности, в какой не во сне, а наяву не найти ни одного счастливого местечка для мужских фантазий, ищущих женский идеал.
— Смотри-ка ты сюда, неофит, на монитор. Видишь, у нее преддверие и передняя часть влагалища располагаются почти горизонтально, затем вагина круто загибается вверх. Мышцы половых губ тератологически иннервированы, обладают хватательным рефлексом. Так, в позе миссионера она наваливается на своих жертв, не дожидаясь полной эрекции. Весьма удобно для неуверенных в себе мужчин, страдающих психологическим половым бессилием.
Обрати внимание и на анатомию молочных желез. Смотри, какие лигатуры-сухожилия их поддерживают, не говоря уж о гипертрофированных ключичных мышцах.
В арматорских анналах отмечается, что час к часу встречаются различные произвольные мутации с эрекцией бюста. У таковых образчиков молочные железы снабжены пещеристыми телами, подобно мужскому половому члену. Наверняка с мужчинками творится нечто непристойное, когда у бабы обе вислые дойки привстают торчком…
Хорош! нагляделся и будя, милок. Все, пора ее перетаскивать на место основных событий. Ты за ноги, я за руки… Ну, взяли…
Аккуратнее с датчиками! У-у-у, тяжелая, зараза… Ишь, какие телеса нагуляла за 60 лет чародейства и колдовства!
Нашелся же какой-то гадский маг, в 14 лет ее инициировал, растлил и обучил основам черного вдовства. Вот бы кого я безо всяких-яких прихлопнула, без раздумий и без какого-либо нудного экзорцизма.
Бесчувственное тело черной вдовы они максимально растянули по четырем ритуальным тетрагоналям, прочно прихватив резиновыми браслетами запястья и лодыжки. В силу этого объект стал в минимальных степенях свободы прикреплен к операционному полю.
«Ничего сексуального. Дело есть дело».
— Одной такой сисястой, п…стой чувырле, тоже промышлявшей ведьмовским сексуальным разбоем, я как-то раз кровельными гвоздями приколотила буфера к дубовой столешнице, — деловито поделилась воспоминаниями Вероника, пока Филипп закреплял ремнем поясницу, прилаживал черной вдове под голову и бедра резиновые литые подушки-упоры.
— Жаль, эту нашу сволочь туда же нельзя раком поставить. Жестко! И лучом ей «ледяного огня» по самые придатки, да всю магию приморозить и приморить!.. Верняк, моя миленькая, для тебя у меня найдутся кавалерственный гитик, арматорские винтик, шпунтик и гаджет…
«Наверное, зря это она так суету накручивает. Хотя понятно: волнуется девочка, под болтовню из организма стрессовые гормоны прочь гонит…»
Сейчас Филипп в активированном даровании инквизитора обостренно ощущает себя неизмеримо старше Вероники. Сам-то он полностью готов к боевым действиям на самом острие ритуальной рыцарской атаки. «В случае острой оперативной необходимости».
Постоянное тяжелое теургическое присутствие рыцаря-адепта во втором эшелоне также не очень-то позволяло ему невместно релаксировать. Кроме того, «импровизация, из рака ноги», арматор Вероника внепланово, без особой нужды скомандовала:
— Давай-ка, неофит! Разбуди эту лошкомойку рыцарским сигнумом в комбинации с конъюративным ударом экзорцизма. Посмотришь, как оно на деле с такими вот объектами бывает.
Не рассуждать! Гони из нее бесов любострастия. Ну, с Богом начали!
Рыцарь Филипп послушно подчинился:
«Со старшими по званию и должности в деле, в бою не спорят».
Под ударом боеготовой ритуальной теургии рыцаря тело черной вдовы неописуемо содрогнулось, веки обнажили налитые кровью белесые белки глаз с закатившимися зрачками…
И мгновенно последовал могучий откат монстра, спинным мозгом отреагировавшего на нападение. Еще без участия сознания и рассудка.
Филипп тотчас ощутил на собственных плечах неимоверный груз, словно бы тяжелейшее ярмо-коромысло страшно давит, пригибает его к земле. Он пошатнулся, едва с тела черной вдовы брызнули во все стороны датчики, сорвалась одна капельница…
Но сию же секунду к нему приходит несказанное облегчение, когда компьютер Вероники, несомненно превосходящий колдовство и магию по быстродействию, железно, запрограммировано опять погрузил ведьму в ступор и фармакологическую нарколепсию.
— Ну нет, моя миленькая! Побудь-ка ты у нас покамест под общим наркозом.
Рыцарь Филипп немедля опомнился, вновь изготовился с «глоком» наперевес, рефлекторно влетевшим ему в руку. Но еще быстрее кавалерственная дама Вероника вернулась к намеченному оперативному плану. С тонким катетером в руке она бесстрашно приблизилась к телу колдуньи, по которому еще пробегали волны мелкой дрожи, и принялась искать, извлекать из ее мочевого пузыря дьявольскую жемчужину извращенного отката, так тяжело подействовавшую на Филиппа.
«Мадре миа! С нашей вдовушкой шутить не приходится. Знать, сильна поскудь!»
Обнаружив искомое на мониторе наручного браслета, Вероника щелкнула пальцами в латексе и оперативно, бескровно телепортировала себе на ладонь сморщенный, как иссохшая изюмина, с виду невзрачный красноватый камешек с зеленоватыми прожилками.
— Опаньки! Благослове душе моя Господа…
Чудовищный магический камень, имеющий неправильную форму 10–12 миллиметров в диаметре, Вероника сначала осторожно опустила в пробирку с физиологическим раствором, затем в серебряный пенал и вставила его в сосуд Дьюара, плотно завинтив крышку толстостенного термоса.
«Да-а… видимо, недаром и не дуром я на закорках тащил сюда, будто ишак, Никины прибамбасы, блоки аварийного питания, инструменты, периферию…»
Вероника вернулась за большой ноутбук и подала с клавиатуры быструю команду. На сей раз пробуждение черной вдовы длилось сравнительно долго. Не в один момент, не сразу она приоткрыла глаза.
— Не стоит притворяться, моя миленькая! Ты уж в полном сознании, открывай-ка глазыньки и пряменько гляди на свет Божий.
Филипп и без компьютера, бесстрастно следящего за физиологическим состоянием объекта, отлично отметил, как ведьма лихорадочно исследует окружающую обстановку всеми ей доступными магическими методами. «Во где монстрятина!»
Не дожидаясь, когда на нем остановится колдовской блуждающий взгляд, согласно разработанным арматорским планам, он взялся изгонять из нее бесов последовательными концентрическими ударами довольно мощной теургии. Однако всякий раз, казалось, когда он совсем окружил, загнал в угол ее ведьмовскую сущность, словно бы тугой, склизкий мылкий узел, комок с гибкими бескостными щупальцами-дендритами уходит, ускользает из-под его жесткого ментального захвата.
— С конъюрацией дохлый номер, Ника. Как ты и предполагала, — признался в неудаче Филипп. — Давай я ее, ведьму косоглазую, лучиком «ледяного огня» малость приласкаю.
— Не надо. Хотя бы она без жемчужины, принудительная фригидность ничегошеньки не изменит… Не в камешке ее суть. Ведьмой была, ведьмой и без оргазмов останется, коль скоро кормится за счет сексуальной магии своих жертв.
Она — мул, тупиковая мутация, рыцарь Филипп. Подчистую наголо стерильна. У нее в яичниках ни одной яйцеклетки и хренова туча гормонов. От фаллопиевых труб одно название. Матка недоразвита. Анатомически и гинекологически она не женщина, Фил, а блуд ходячий…
Нутром ощутив своим извращенным некоторую слабость близ стоящего мужчины, черная вдова взялась всем телесным сексуальным колдовством за Филиппа.
Но тут же в его восприятии возник отвратительнейший образ почему-то полулитровой стеклянной банки с отвратным мутным пивом, где плавают гнусные размокшие окурки старорежимных папирос «Беломорканал». Как-нибудь иначе он не воспринимал не эту женщину-ведьму, но отныне сей малоодушевленный предмет теургического воздействия.
Притворная растерянность, как тактическая уловка, рыцарю Филиппу нимало не помогла. Ведьма вновь скользко увернулась от его сильного удара, кажется, способного вышибить из любой грешной и нечестивой плоти всяческих бесов блудодейства и любострастия.
«Эх, мне бы силу да точность литовского адепта, я б тебе, лахудра, отделил козлов от баранов, из рака ноги!»
Филипп отступил на пару шагов, прикрылся ментальным щитом инквизитора, собираясь с духом и силами. Черная вдова внаглую воодушевилась, напряглась, стала пробовать прочность удерживающих ее уз, физических и теургических. И тут сызнова вступила в дело кавалерственная дама-зелот Вероника, многозначительно поигрывая никелированным револьвером-инъектором.
— Давай-давай, моя миленькая. Только и ждем, все глазыньки проглядели, когда же ты нам во всей красе суккуба покажешься. Слаба ведь плоть человеческая, ох слаба…
Свастику посолонь хочешь, ненаглядная? Слева-справа по яичникам, в сись-пись, по всей ростовой фигуре? Так мы завсегда пожалуйста по твоему демону «катящееся солнышко» пустим в два ствола.
Единым духом, ей-ей!
Ведьма мигом окаменела, замерла и подчеркнуто бессильно расслабилась в тетрагональных путах. Как видно, подыхать в демонском обличье ей не очень-то хотелось. Меж тем, в человеческом виде, — она знала и надеялась, — можно рассчитывать на определенное снисхождение, религиозное всепрощение и кое-какое человеколюбие, что проповедуют ныне рыцари и дамы ордена Благодати Господней.
Для этого у нее имелись оправданные основания. Тем более преисполненный коварства инквизитор оставил ей маленькую тень надежды в бестеневом свете ярких ртутных ламп:
— Ни я, ни Господь наш Триединый вряд ли нуждаемся в твоем покаянии, нечестивое творение. Все же прощение возможно в неизреченном благорасположении Господнем. Посему мы предоставим тебе время и возможность осознать твои смертные грехи и в некоей мере раскаяться в содеянном.
Соблаговолите учинить намеченную процедуру, Вероника Афанасьевна. Прошу вас, кавалерственная дама-зелот…
Вероника изумленно («ей-ей!») воззрилась на Филиппа, негаданно начавшего главенствовать в акции. Тем не менее повиновалась и приступила к непосредственным манипуляциям по обезвреживанию черной вдовы.
«Богородица, царица-матушка, он же произвольно от литвинского прикрытия силу перекачивает! Никого не спросясь. Ну дает копоти, неофит!»
Могучая теургическая поддержка инквизитора Филиппа, фундаментально усиленная близким присутствием рыцаря-адепта, ей гарантирована. Вероника отточенными движениями заменила несколько фармацевтических унитарных зарядов в револьвере и со зловещим щелканьем крутанула барабан. «Ща-а-с, сучка, мы тебе устроим прошмандец! Вкрутую…»
Инквизитор Филипп немного отошел поодаль. В обманчиво беспечной вольной позе безучастно прислонился к двери ванной комнаты. Ситуацию он не выпускал из-под контроля и держал удобный сектор обстрела. «В случае оперативной необходимости. По обстановке».
Несгибаемый рыцарь-инквизитор бестрепетно выслушивал должные хирургические и операционные разъяснения дамы-зелота. Быть может, доктор Ника психологически готовит как бы то ни было ей подопечного неофита. То ли словесно настраивает себя саму, то ли бесовскую пациентку на предстоящие муки и вивисекции жестокого экзорцизма?
— Слово «пациент», моя миленькая, означает «терпеливый». Ох больно и мучительно изгонять бесов, чтоб ты знала. Без неуместной для тебя анестезии.
Ожидает тебе, милашка, полное хирургическое удаление малых половых губ и купирование, подрезка больших с последующим иссечением стенок влагалища. Резаные края мы аккуратно соединим и зашьем. Я тебе только дренаж для мочеиспускания оставлю, потому что с женскими менструациями ты знакома лишь теоретически.
Сама знаешь: у тебя все-все быстренько зарастет, чистенько заживет, регенерирует, надежно закупориться… Станешь ты у нас опять, так сказать, чиста и девственна…
А чтоб у тебя, нечестивого творения, не возникло пошлое желание заново как-нибудь раскупорить сосуд зла, чтоб ты и думать о сексе-коитусе страшилась, предписано тебе испытать ранее тобой непознанные женские родовые муки.
Страшно, чать? О вижу, ты совсем готова, моя миленькая! У тебя кровь быстрее сворачивается, скелетные мышцы красивенько релаксируют… Приятненько иметь дело с такой послушной пациенточкой. Но рожать ежиков колючих ты, ведьмочка, у нас равно станешь в адских муках. Как положено нечестивому творению. Не раз и не два… Чтоб и думать, вспоминать боялась о пагубном сосуде зла промеж ног!
Кстати, одна колдунья-задрыга у меня как-то раз загнулась уж на третьих родах. Ты же у нас и пятого, и шестого ежика выдержишь. Молодецки шестериком опростаешься…
Филипп нейтрально отметил, как Вероника метко выстрелила шестью фармацевтическими зарядами в нижнюю часть живота ведьмы в четкой конфигурации гексаграммы.
Но до окончательного проявления на теле черной вдовы «Звезды царя Давида», призванной вовек ее запечатать было еще не скоро. И уж подавно для объекта экзорцизма, получившего от инквизитора страшное заклятие вогнутого времени. Краткие минуты конъюративного ритуала восстанут для нее долгими часами, днями, ночами ужасных родовых мук и схваток…
Позднее Филипп не очень-то любил вспоминать об увиденном в ту ночь. В отличие от доктора Вероники, он не обладает профессиональным акушерским опытом, заставляющим притерпеться к родовспомогательной неприглядности. А тогда и вовсе не желал таковой наглядно приобретать. Пусть его соратница не преминула в деталях комментировать жуткий процесс, разрывающей тело и душу роженицы. В назидание всем и каждому, как неизменное жестокое напоминание о первородном грехе праматери Евы.
— …Опаньки! Из тебя уж третий ежик пошел, моя миленькая. Ну тужься, тужься…
Пущай! Вот и наша долгожданная печатка-звездочка проявляется…
Осталось нам только тебя, милашка, закупорить чисто-начисто хирургически… Эт-то мы лихо спроворим…
Эк тебя гнет, колбасит, вдовушка ты наша разлюбезная…
Непоколебимый инквизитор Филипп видел, как в нижней части живота и на лобке черной вдовы, твердой рукой размеченных шестью выстрелами дамы-зелота, понемногу проявляются очертания «могендавида». «Почти запечатано нечестивое творение».
Вскоре теургическая «Звезда Давида» станет похожа на обыкновенное клеймо-татуировку в интимном дамском месте, обычно скрываемым от посторонних взглядов… «Наконец-то, Господи Иисусе милосердный! Хоть передохну. Устал безбожно. Нике тоже можно посочувствовать…»
Немного погодя Филипп опять себя ощутил неофитом, ассистирующим опытной даме-зелоту. В тот момент измученная и постаревшая Вероника неприятно ему напомнила тетку заведующую поликлиникой, некогда увиденную им в детстве. У его напарницы был такой же самовластный вид человека, привыкшего деловито, хладнокровно, безлично и апатично распоряжаться жизнью и смертью всякого, попадающего к ней в руки, на хирургический стол, под скальпель в операционном поле…
«Ничего личного. Дело есть дело. Процессуально, дамы и господа…»
В самом разгаре процесса гинекологической хирургии Филипп подошел к Веронике и абсорбирующей салфеткой мягко промокнул у нее пот на лбу. Он было подумал прикурить для госпожи главного хирурга сигарету, дать ей пару раз затянуться. Но счел такой жест излишним. «Пускай заканчивает ее кромсать и штопать по быструхе».
Тело черной вдовы также значительно постарело. Если ранее оно представлялось от силы двадцатилетним, то сейчас спокойно тянет не меньше, чем на сорок лет ее беспутной бесовской жизни.
Когда дама-зелот Вероника вернула умиротворенный и запечатанный объект под общий наркоз, Филипп глуповато, снова как неофит, спросил:
— Что теперь с нею будет, Ника?
— Точно не скажу. Сие решать клеротам Сибирской конгрегации. Возможно, поместят в кунсткамеру в качестве наглядного пособия для начинающих неофитов и ноогностиков…
Может, в живом весе к другим уродам… Либо в мертвом, закатанную под оргстекло… Или куклой-манекеном в затвердевающем пластике, введенном в тело как бальзамирующая жидкость…
Давай-ка, братец Фил, передохнем и перекурим это дело. Нам еще кое-что остается сделать. Сверх плана… Я тут надумала… Чтоб добру не пропадать, коли его зло нам предоставляет.
Затянуто и малодушно курить Вероника не намеревалась. Она прикрыла набрякшие веки и мучительно сосредоточилась. Через полминуты кавалерственная дама-зелот широко открыла глаза, по-сержантски насупилась и давай по-арматорски распоряжаться:
— Встанешь у нее над левой грудью, неофит! И вертикально динамисом вниз остановишь ей сердце. Притом не тряси ни руками, ни мудями. Смотри, чтоб в меня не попал…
Тем часом я из нее краденый ею дар самоисцеления выдерну. Ее большая пипи у нее сама собой потом заживет, на общечеловеческих основаниях.
Можно было б и тебя, рыцарь-неофит, сим дарованием обеспечить… Оно полезно самому себе, например, сифилис излечить, паховую грыжу вправить… Но куда тебе с твоим недозрелым модус оператум? Месяц в посвященных — не срок. Рановато покуда те, милок, разноплановые дары скопом на душу принимать. Хотя кое-что из целительства ты уж приобрел попутно с даром инквизитора. Да и от нечестивой природы земной к знахарству склонен…
Ладноть. Не будем-ка понапрасну время терять, неофит. Ну, начали с Богом!..
С видимым трудом преодолев начальное отвращение, Вероника возложила руки на лоб ведьмы, впавшей в клиническую смерть. Со своими чувствами и ритуалом извлечения дара доблестная кавалерственная дама управилась за неполных две минуты.
С огромной неохотой она потянулась за контактными утюжками дистанционного дефибриллятора. Остальными реанимационными процедурами заведовал ее компьютер, вернувший теургически обработанный организм заново в жизнь и нарколептический сон…
Бесчувственное, но вполне живое тело бывшей черной вдовы, освобожденное от датчиков и капельниц, Филипп, словно заправская больничная нянечка, чудодейственно обмыл, подмыл…
Засим физически вернул, откуда эту натуру взяли, на кровать под балдахином. Не слушая сержантские понукания Вероники, бережно облачил в нижнее белье, целомудренно прикрыл простыней. Потом, вздохнув, грустно и печально приступил к наведению служебной чистоты и благопристойности в зоне состоявшейся операции.
— Не в дружбу, а в службу, салага! Чтоб у меня блестело, будто яйца у Медного всадника в Питере…
Пришлось нашему неофиту потрудиться во имя и на благо аноптического образа действий мало кем виденных за работой рыцарей ордена Благодати. Да и тем, кому чудовищно не повезло с ними свидеться, переведаться в рабочем порядке, было бы во благо никогда в жизни с ними не встречаться в роли объекта теургии.
«Эхма, вот оно, коромысло диавольско… Средь зла ищем добро. Посередь, в сердце доброго находим злое».
Очень ранним июньским утром едва развиднелось и еле-еле рассвело из двухэтажного шлакоблочного сундука с шатровой крышей под имитацию мансарды вышли средних лет мужчина и женщина. Позевывая, не до конца проснувшись, они принялись не спеша грузить в старенькую «мазду» картонные коробки, мешки, клетчато-полосатые сумки-шмотники, синие с красным.
Машина неопределенного цвета «сивка-бурка», какую давным-давно укатали крутые горки, с натужным урчанием не торопясь двинулась вон со двора. Видать, ее тоже одолевал сон.
На дачном КПП сонный полукамуфляжный вертухай, насилу шевеля заскорузлыми извилинами, с неохотой проводил осоловелым взглядом грязный зад внедорожника:
«А-а-а… вобла со 2-й Огородной… поехала на рынок… памперсами торговать… трахальщик у нее хоть бы новый… И де она находит таких уродов горбатых?»…
Вдвоем в машине Филипп с Вероникой пасмурно молчали. О чем она думала, тяжко нахмурившись, он не знал. К инквизиторскому всепониманию ближних и дальних ему возвращаться не очень-то хотелось. «И так едва живой!»
В то же время рыцарю Филиппу не без толики мазохизма живо припоминалось, как час назад он активно наводил порядок в спальне на втором этаже. Заделывал дырки на потолке, в паласе, в паркетном полу. Ликвидировал следы крови, кала, мочи, чего-то еще более мерзкого, проистекавшего из ведьмы. «Из рака ноги!»
Скомканный утренний ритуал в неподходящем месте с одной лишь маленькой иконкой Пресвятой Троицы соответственно не привел его в приподнятое расположение духа и к заряду оптимистической бодрости на весь день. Зевать ему хотелось неукротимо. И настроение у него было под стать похмельной маете.
«Хоть и не пил, не кирял, а все равно мерзопакостно на душе…
М-да, не хата под шатровой сундучной крышей, а поганый сарай-свинарник… Не свято место красит человека, судари мои, но чистоплотность и опрятность.
Эх-ха, усердно помолясь, чего ни сделаешь для-ради аноптических условий нашего мирского сосуществования?
Спрашивается, с кем истово сосуществуем. С дебилами охранниками? Вместе с ведьмами с ног до головы в дерьме? Пострелял бы всех гадин…»
— Ника, давно мне интересно: твой никелированный револьвер, он из асилума?
— Он спрашивает! Откуда ж еще? Смешной же ты, Филька! Хотя умеешь поднять настроение у хмурой девушки.
Чтоб ты знал! Ствол этот у меня с 1918 года. Война тогда закончилась. Я в Америку весело нацелилась. По орденской надобности в Нижнюю Калифорнию к мексиканским бандитам и продажным полицейским. В замысле моего прецептора Эдгара под видом демобилизованной сестры милосердия из гринго.
Тутока мне универсальный «смит-и-вессон» по прозванию Дрельмастер и достался на долгую память о парижском входе в мой асилум…
Мысленно представив себя в убежище, Филипп не меньше Вероники испытал так хорошо ему знакомую радость. На душе словно бы Светлое Воскресенье Христово наступило. Вопреки календарям и пасхалиям.
«Господи Иисусе, мы же сработали как надо!!! Чисто вошли и чисто вышли… Так-то! В пришествии добра отступает зло… И девочку Нику я развеселил…»
На прощание Вероника тепло улыбнулась и томно задержала в своей руке ладонь Филиппа:
— По-моему, брат Фил, мы с тобой становимся одной командой. Такое иногда бывает… В ясновидении я могу почти рассмотреть вход в твое убежище…
Помалу воздаяние тебе, компаньон ты мой. Здрав буди и люби меня…
Одарив свежеиспеченного компаньона античным харизматическим пожеланием всего хорошего, подкрепив классическую латынь вкусным сочным продолжительным поцелуем в губы, Вероника крепко хлопнула дверцей. И с разбойничьим посвистом сорвалась, махнула не глядя с места вдоль по пустынной чистой улице. Не жалея форсированного двигателя и новеньких покрышек.
В зеркало заднего вида она не посмотрела, потому как ручалась: Филька не останется надолго столбенеть на тротуаре, оторопело таращась ей вслед.
«Мальчонка — сильненький харизматик. А у тебя, моя миленькая барышня, кой-какой ретрибутивный отходняк начинается.
Ей-ей! Давай-ка поскорей дуй в убежище, покамест тебя в сексуальных бабских рефлексах не скрутило, не завязало в черти что и сиську в бантик…»
Вероника не ошиблась. Не прошло и пяти секунд, как рыцарь Филипп в рефлекторной четко отработанной психофизике рассредоточился на фоне оштукатуренного в серое цокольного полуэтажа ближайшего здания. «Уйдем на время от мира и века сего».
Много ли мирянам до них дела? Верно, очень мало, — отметимся, читатель, пошлым обыденным штампом.
Поэтому довольно скоро о случайной встрече с двумя харизматиками и думать забывает хиповатый центровой подросток, оказавшийся невольным свидетелем их нежного и долгого аноптического прощания рано поутру на тихой улице. В красных марафонских трусах, в белой майке с цифрой «один» он, видимо, спозаранку наслаждается безлюдьем, утренней тишиной и здоровым образом мирской жизни. На груди спортивный флэш-плейер трубочкой, в ушах затычки с музыкой. Сумка-набрюшник. Конский хвост по спине…
«Ей-ей, нам навстречу», пробежку трусцой малый совершает, любительствует, спортсмен. Видать, в направлении детского парка, «из рака ноги, козерог скачет…»
В свою очередь любитель раннего городского моциона издалека увидел, как из пыльной мышастой «мазды» с областными номерами неуклюже вылез рабоче-крестьянский лох. Какой-то кривобокий. Морда красно-кирпичная. И такого же кирпича просит. Наголо стрижен, черно-серый прикид гопника.
Высадила конкретного гопника и сама выскочила из машины высохшая, что тебе лавровый лист, коричневая морщинистая тетка-вешалка. Платок серо-буро-малиновый, жлобский расписной цветастый балахон с розанами.
«Во, растопырилось во весь тротуар, село. Понаехали тут, гопота», — мимоходом неприязненно подумал юный столичный житель. Он без нужды с опаской обогнул встречных, перешел от трусцы на рысь и убежал себе дальше в фирменной майке под первым номером.
Войдя в убежище, Филипп сперва развернул, расправил плечи, вернул собственной фигуре спортивную молодцеватость и самодовольно, удовлетворенно оглядел свою стать в большом, широком зеркале с полу чуть ли не до самого потолка.
Зазеркалье его тоже удовлетворило. Ранее такого здесь не водилось, как и многого другого в помещении, нынче превратившемся в уютный зальчик-подвальчик, «извольте-позвольте», представший винным погребком.
Наверху, в приплюснутых амбразурах подвальных окон мелькают нижние конечности прохожих, где-то, когда-то, куда-то скачущие, шаркающие подошвами, бегущие вприпрыжку, ковыляющие, марширующие, шкандыбающие, цокающие шпильками-каблучками, целеустремленно ступающие, чеканящие шаг, подволакивающие ноги… Либо как-нибудь иначе спешащие за какими-то делами, интересами.
Там снаружи, извне.
Внизу же, внутри торопиться никому никуда не нужно. Время здесь счастливо отделяется от статичного в конкретный момент пространства.
Если сейчас изнутри метрика пространства-времени пластично не изменяется, не изгибается, то она запросто может произвольно двинуться куда угодно и как ей придется по воле асилума, блаженно и прихотливо пренебрегающего прямолинейной заурядностью внешнего вульгарно материалистического мироздания.
Филипп Ирнеев не имел никакого отношения к зашоренным мирским материалистам, чей здравый смысл то и дело слепо путается в трех-четырех измерениях. А также зачастую готов нелепо заблудиться в трех идиоматических соснах, на распутье трех дорог или в трех киношных тополях на московской Плющихе.
Относительно топологии многомерных пространств рыцарь Филипп много не думал. И не раздумывал в нерешительности, за каким же из столиков ему угрюмо дожидаться официанта, метрдотеля, соммелье… Лучезарно улыбаясь, он тотчас бодро направился туда, где стоят хрустальный фужер с шампанским и серебряное ведерко, чистый лед, а в нем бутылка неподдельного «Дом Периньон». «Ага! Успех следует отметить. И должно выпить. Во здравие существующих коллег, соратниц, компаньонов и за упокой врагов наших и ваших, милостивые государи и государыни!»
Закурив виргинскую сигару от щедрот своего «Убежища для разумных», Филипп вновь огляделся и обнаружил за спиной слева проход в соседнее помещение. Возможно, оно только что организовалось. «Понятненько. Меня сюда эдак непринужденно приглашают. Вам налево, сударь».
За бархатными темно-синими портьерами скрывалась дверь в нищенскую монашескую келью, куда Филипп не замедлил войти.
Увидел он икону Преображения Господня с горящей лампадкой. Ночь за узеньким оконцем в свинцовом переплете. На подоконнике сальная свеча. Створки пустого шкафа распахнуты настежь. Стол струганный, из небрежно подогнанных сосновых досок, возле табурет. Такая же щелястая деревянная кровать, тощий тюфяк, плоская кожаная подушка. В углу лохань с крышкой. На столе глиняная кружка, порожний кувшин, проверил Филипп.
В деревянную лохань-парашу он заглядывать не рискнул:
«Чего доброго опять придется дерьмо выносить за скобки. Нетушки. Но прилечь отдохнуть надо обязательно».
Отдыхал Филипп довольно долго, не менее привычных для себя двух часов. По меньшей мере о том свидетельствовало быстротекущее время на его спецмобильнике.
Спал он без снов, сновидений и просто видений. Проснулся в наилучшей форме. «Как будто дома на водяном матраце выспался, не на этом сверхтвердом лежаке».
Употребить по малой нужде грязноватую пованивающую лохань с крышкой Филипп не решился. «Не больно-то хотелось».
Вместе с тем кружкой холодного молока и ломтем теплого ржаного хлеба, символически намазанного горьковатым гречишным методом, он нимало не погнушался. Хотя привередливо понюхал, прежде чем хорошо вкусить от одного и другого. Выпив вторую кружку молока из кувшина, он вышел из кельи.
«Спасибочки!»
Погребок практически не изменился. Лишь в окошках под потолком стемнело, прекратилось мельтешение штанов, носков, чулков и разнообразной летней обуви: «модной и старомодной, из рака ноги».
Решив, что пора домой, погостил в убежище и довольно, надо бы и честь знать, в мир возвращаться, Филипп наладился в транспортный коридор. Там справа, как он ясновидчески представлял и не сомневался, обязательно должен находиться знакомый транспортальный переход, ведущий прямиком в его спальню.
Дверь домой, по-прежнему облицованная ясеневым шпоном, осталась в неизменности, мягкий свет в коридоре все тем же. Зато напротив появилась еще одна точка мгновенного перемещения в пространстве. «Ага! Двустворчатые стрельчатые воротца, вроде как готического вида. Хороший у меня портальчик…
Эге! Прав Пал Семеныч. Таковский нуль-переход наверняка отправит меня в ту романскую базилику из видения. Или чего там нонче на ее месте?
Следовало бы проверить, что и чего там у нас заграницей, ежели начальство дает добро. Как таможня из старинного советского кинофильма. Оба-на, и без всяких вам виз, пошлин — мечта контрабандиста…»
Филипп раздумывал недолго перед дверью, открывающейся в матовую светящуюся туманную пустоту. Он твердо шагнул вперед и в доли секунды вступил в грандиозный готический чертог, оказавшись на скамье позади группы японских туристов, сплошь замундиренных в строгие темные костюмы, белые сорочки, галстуки, включая особ женского пола в юбках ниже колена.
Все как один вооружены фото- и видеоцифровиками с большой и малой оптикой, в чехлах и без чехлов. Только по техническому оснащению и можно понять, что туристы, не кто-нибудь… В остальном похожи на примерных воскресных прихожан, напряженно и благоговейно внимающих проповеди по-английски от французского гида-экскурсовода, детализированно расписывающего архитектурные красоты собора.
Филипп немного послушал гомилетику красноречивого француза. Но тот, — «лягушатник паршивый, из рака ноги», — так и не удосужился упомянуть, как называется церковь, местность или город, куда переместил транспортал нашего героя.
Сердиться на французика с черными прилизанными усиками рыцарь Филипп не стал. Он спокойно вопросил всего себя и целеустремленно зашагал в боковой придел храма, где во время оно, может статься, в естестве, «в натуре исторически» или же сверхнатурально в его видении беседовали два средневековых харизматика.
Здесь за глянцево отделанными гранитными колоннами мало что напоминает былое и виденное. Выхода на улицу отсюда уже не было. Витражи совершенно другие, блестящие и яркие, подобные всякому новоделу.
Внимание Филиппа не сразу привлекла то ли икона, то ли картина на стене. Высоко, над деревянными панелями и гобеленами-новоделами — с ходу не разглядишь. Видимо, об этом достопримечательном предмете нечто смутное толковало ему предвосхищение-пролепсис.
Присмотревшись, Филипп разобрал на изображении, очевидно, требующем реставрации, коленопреклоненного монаха. Монах, обратившись лицом к восходящему солнцу, затылком к зрителям, исступленно молится, вознося раскинутые крестом руки к небу.
Сюжет не совсем иконописный и канонически не уместен ни для католицизма, ни для православия, — сделал вывод рыцарь Филипп. Паче же всего, в проницательной ипостаси инквизитора он кое-что рассмотрел. «Ну-ка, ну-ка, светотень, хренотень… Ага!»
Оказывается, у богомольного инока в рясе непонятного цвета полускрытый складками широкого одеяния на боку висит обнаженный римский гладий, анахронично сияющий отполированной дамасской сталью и огромным изумрудом, вделанным не в рукоять, а в саму гарду.
«Господи Иисусе! У него ведь истинный Регул с камнем животворящим и мертвящим! Вот он, меч адепта Альберини. В точности по описанию из анналов Западно-Европейской конгрегации. Ну дела, мадре миа…»
Неожиданно для самого себя Филиппу страстно захотелось отдать должное открытию, вознеся благодарственную ритуальную молитву рыцаря Благодати Господней. Он активировал рыцарский сигнум, исчезнув из поля зрения следящей телекамеры, встал на колени и долго-долго молился, благодарил Всевышнего за все ниспосланные ему чудеса.
«Всего за месяц послушания неофита! Господи, помилуй мя, грешного, рассуди истинно в воздаянии Твоем! И даруй мне, ближним моим Твое чудное неизреченное милосердие, зане и присно, во веки моих веков…»
Ближайшее присутствие группового орденского транспортала на выходе из собора рыцарь Филипп обнаружил, коль скоро он сюда переместился в пространстве-времени. Тем не менее он не испытывал какого-либо желания им воспользоваться. «Зачем, спрашивается, если имеется индивидуальный вход отсюда в убежище? Ни к чему тебе, Ирнеев, пехом домой из парка или из кольцевого перехода на Круглой площади».
Еще меньше ему хотелось выходить в город, во Францию наших дней, чтобы безданно, беспошлинно бродить по лавкам, магазинам, кафешкам. Хотя поначалу у него такая-сякая мирская мысль мелькнула, едва он очутился в готических чертогах центрального нефа. «Сегодня воскресенье. Обещался Насте пораньше прихватить ее к поздней обедне в Петропавловский монастырь. Вряд ли сам успею…»
Скомандовав себе поворот «кругом», рыцарь Филипп на пару секунд ослепил любопытствующую телекамеру и канул в туманную сферическую пустоту, на мгновение матово засветившуюся, на мгновение матово засветившейся, чтобы поглотить его силуэт.
В убежище Филипп было не пожелал задерживаться, намереваясь сию же минуту перейти из двери в дверь в транспортном коридоре. Однако, будучи на полушаге к своей квартире, стоя на месте, передумал. Не стоило бы покидать асилум, тактично с ним не попрощавшись. «Невежливо это, неделикатно и неучтиво. Пускай тебе и второпях».
Филипп с достоинством чинно проследовал в уютный зальчик погребка, сел за столик, где исходила ароматным паром чашка свежемолотого кофе по-турецки, откинулся на стуле и горячо пожелал, чтобы асилум вернул его в прямолинейное пространство-время не очень поздно. «Например, часиков семь, в половине восьмого, на крайний случай, в срок…»
Когда Филипп с замиранием сердца шагнул домой, в спальне было еще темно. За окном сквозь густую листву старой липы едва-едва брезжила заря. «Оба-на! Премного благодарен дорогому дружбану асилуму. Всюду надежно успеваю».
Пресловутый парадокс равномерного и одномерного времени Филиппа нисколько не волновал. Он не побоялся повстречаться и как-нибудь нехорошо повлиять на некоего темпорального двойника Ф. Ирнеева. Все-таки он не исполнитель главной роли в расхожем сюжете старинного научно-фантастического романа средней степени литературности и релятивистской банальности.
Его асилуму по плечу справиться и не с такой надуманной литературной проблемой, проистекающей из вульгарного материализма и превратно истолкованной классической физики. «Как ни посмотреть, квантованное, дискретное время есть совсем не то, что о нем думают люди в усредненном понимании нормальности и заурядности».
За Настей Филипп заехал вовремя и заблаговременно, кабы успеть то ли во второй, то ли в третий раз за сегодня с неизменным аппетитом позавтракать. Сейчас на кухне у тети Агнессы с разговорами. «Что ни говори, чего-чего, а брюхо ни вчерашней, ни сегодняшней метрики пространства-времени аномально не помнит».
Пока Настя собиралась и прихорашивалась, они с ее тетей успели обсудить, сравнить уйму тактико-технических данных и свойств кухонных комбайнов:
— …Я, представьте, Агнесс Митривна, свой выбрал заведомо по соотношению: благоразумная цена — рациональная многофункциональность. А вот воображаемые удобства эксплуатации — дело десятое при нашей небольшой порционности.
— Ой вы правы, Фил Алегыч!
Они, право слово, оба находили даровито рекламируемую характеристику удобства мытья разных агрегатов-процессоров малозначащей и не влияющей на поварское искусство. Поскольку «тунеядствующим кулинарным неумехам, кухарствующим невеждам и неуспевающим в современной диетологии профанам этакое сложное оборудование предопределенно ни к чему».
Успев плотно отведать диетический завтрак и всласть поболтать с тетей Агнессой на профессиональные поваренные темы, Филипп отправился с любимой девушкой Настей и болонкой Мими за город по Северо-Восточному шоссе.
— Садись за руль, Анастасия моя Ярославна. С ветерком и музычкой…
«Все по плану, включая тоц-перевертоц, и бабушка здорова… Мадре миа, и это Ника обозвала учебно-тренировочным процессом! Боже милосердный!»
Тем воскресным утром Фил Ирнеев многое успел, не считая того, что от него требовалось в плане эзотерической жизнедеятельности рыцаря-неофита. «Эпигностически, милостивые государи и государыни!»
Филипп успешно управился со всеми утренними заданиями. Сначала проверил отложенное было совсем в никуда Ванькино сочинение о парижских каникулах и телефонным звонком-цитатой разбудил Настю:
— Не спи, вставай, кудрявая…
Потом сочинил в оригинале и отправил короткое сообщение обоим родителям, где предупреждал, чтоб не ждали к обеду. «Неча им в постелях припухать до полудня. Пора на рынок за продуктами».
Послание не столь краткое он мобильно отослал Маньке Казимирской. Ей тоже грешным делом требуется воскресная побудка. Ибо настало время исповедаться в общежитейских грехах, а ему продуктивно заняться раскрытием транспортала у Дома масонов. «Решайся, Ирнеев, наконец: быть или не быть нашей приснодеве лесбийской человеком-ключом!»
К тетраевангелическому ритуалу они полностью готовы. Как раз завтра к вечеру приезжает Павел Семенович. Он не против. «Сам о том позавчера по сети напомнил».
А Ника у них, резонно полагал Филипп, всегда рада за милую душу поучаствовать в любой авантюре, не грозящей лично ей воздаянием. «Эк ее намедни в ретрибутивности крутануло! Не ко времени возбудилась, разгорячилась, пуще моей Настены на заднем сиденье. Ох мне, женщины…»
Вполне по-мирски, стараясь позабыть о ночной акции с черной вдовой, Филипп попытался себя немного, на время оградить от Настиной темпераментной влюбленности. Поэтому и усадил ее за руль на пути в монастырь к обедне и назад в город.
«Лендровер» ей, наверное, лишнего не позволит. Между тем быстрой езде на большой скорости на хорошей машине Настя пылко и выразительно предается с не меньшим задором, нежели инициативным сексом с Филиппом при всяком удобном романтичном случае.
Причем, изящно и романтически выражаясь, инициативу и всегдашнюю склонность к беспорядочным интимным контактам она приписывает Филиппу. «Ничтоже сумняшеся, истинно Евина дщерь блудлива!»
Ветхозаветную житейскую мудрость он прекрасно понимал, любимой девушке стратегически не перечил и тактически ей уступал. Пусть и не всегда охотно. Потому что знал: изрядно хуже, ежели мужчина неумеренно разгорячен, а женщина по жизни холодна, несправедливо упрекая его в противоположном и обратном.
— …Знаешь что, Фил, — задумчиво, с расстановкой сообщила ему Настя по дороге обратно в город по окончании неизбежной получасовой стоянки на опушке тенистого леса.
— Ты у меня, конечно, гигант, красавчик и счастливчик… Но сейчас тебе крупно не повезло. Ты не сможешь так часто со мной встречаться, как раньше…
— Ага! Из Америки летать сюда через день вряд ли получится, — иронически отозвался Филипп. — Кстати, завтра мне уже визу поставят янки-америкосы.
— Нет, ты не понял, — Настя иронии предпочла не заметить, сосредоточенно управляя джипом, — из Штатов ты через месяц ко мне стопудово вернешься.
Зато на этой неделе грозится приехать моя матильда из Азии и собирается нас плотненько пасти. Чуть ли не до веселого Рождества и счастливого Нового года. Дура тетка ей написала, что мы — тили-тили тесто жених и невеста.
— Счастье-то какое! Исайя, ликуй!
— Не смейся, Фил. Моя распрекрасная несравненная матильда намерена, я догадываюсь, быстренько устроить смотрины твоих родителей, не допустить преждевременного сватовства и моего раннего несчастливого замужества в студенческом мезальянсе. А также в первом семестре самолично оберегать меня и предостерегать от соблазнов новоявленного мне университетского бытия.
Настино саркастическое сообщение отнюдь не явилось для Филиппа долгожданным событием. Вроде бы намечалось: любящая мать со дня на день объявится, «из рака ноги», дабы обустроить единственную дочь в вузе. Легально и законно на платном отделении факультета международных отношений и бизнеса Белгосунивера.
Однако вторая новость оказалась умопомрачительно сногсшибательной. Настя универсально решилась пренебречь родительской волей. И переломить материнско-отцовские надежды через колено. Точнее, через локоть, как она выразительным жестом показала, на секунду оторвавшись от баранки.
— …Во им! Я в медакадемию документы подаю. Среднего проходного балла мне, Фил, без понтов хватает после гостестирования. Без балды пускай предки на лечфак для меня баксы и евро в жесть отстегивают…
Отдав дань жаргонным словечкам, Настя перешла на более для нее привычный интеллигентный язык начитанной и книжной девочки:
— Ты у нас, Фил, отменно чудный педагог. Так я буду, не извольте сомневаться, сударь, чудесным доктором-педиатром…
«Слава Богу не акушером-гинекологом!!!
Боже милосердный, помогай юным матерям при первых родах! Ибо неразумные плоды наслаждений земных не ведают, что и кто их спасает…»
Ко вторнику все про все, произошедшее в ночь с субботы на воскресенье, Филипп постарался начисто стереть в кратковременной человеческой памяти. «Душевного спокойствия ради, в мирской ипостаси, судари мои».
В то же время апостолический инквизитор-харизматик, духовно и бессрочно пребывающий в нем, ничего не забывает, никого не прощает, покаянных словес не признает. Вероятно, в третьем круге посвящения рыцаря-неофита иначе быть не может.
«Прощение нам даруется куда реже благости или сочувствия», — вспомнил рыцарь Филипп вещие слова прецептора Павла. «Вестимо, сказал небрежно, будто не в строчку, как-то за ужином у Ники на даче. Значит, не просто так, а прорицал изречено…
Эх-ха, воздаяша за сокровенные силы и знания, за все хорошее, ох скучно, грустно… Сегодня хуже, чем вчера, а завтра совсем не лучше, чем оно было во вчерашний день…»
В понедельник пополудни, скорее ближе к вечеру Филиппу Ирнееву чуть взгрустнулось. Чисто по-человечески, в силу не чуждых любому из нас пессимистических чувств, время от времени без видимых предпосылок посещающих всех, кроме клинически жизнерадостных сангвиников-экстравертов.
Хотя, если подумать, одна-две или даже три внутренние причины немного меланхолически погрустить у Филиппа, право же, имелись.
О первой меланхолии насчет старой приятельницы Маньки ему вспоминать тогда не захотелось. Но о второй он не забыл: о том, как с утра ностальгически распрощался с заслуженной персональной «восьмеркой», передав ее, словно добра коня в поводу, другу Матвею. «Уходит то, к чему привыкаешь, убегает время, и мы меняемся вместе с ним. — Mutamur in illis…»
По второму или, смотря как считать, по третьему грустному пункту наш персонаж призадумался над устройством прощального вечера для друзей. Пусть расставаться им предстоит не надолго, до осени. Но что будет по окончании летних каникул со всеми ними в расположении судеб и жизнеописаний, никому не дано верно прогнозировать, предсказывать, прорицать, предполагать достоверно…
Тем не менее краткосрочно кое-что предполагается, если хорошая дружеская компания в последний вторник июня должна собраться ин плено. То бишь в кворуме и в декоруме на хате у Филиппа. Иначе говоря, в полном составе библейского общества включительно Джованни с Мариком.
Вот Фил Ирнеев и расстарался на славу окормить и гастрономически облагодетельствовать ближних своих. Подобно доброму пастырю, исключительно окормляющему благорасположенную паству. «Радуйтеся и веселитеся, благочестивыя. Покуда не пробил ваш последний час в юдоли земной».
Потому-то, так или иначе, коль скоро к нему на помощь прибыла Настя, а сам Филипп, начав священнодействовать, совершил омовение рук, надел фартук, ушли от него прочь грусть-тоска и пессимизм. В целом, без досадных частностей он пришел в прекраснейшее настроение. Оно неизменно его посещает, чуть только он оптимистично прикасается к провианту и провизии, подлежащим доведению до продовольственной и застольной готовности.
И вообще, в дурном расположении духа, в отвратном расположении тела и души никому и ни за что не следует трогать, лапать, мять, месить, рубить, нарезать, шинковать, измельчать то, что предназначено в кулинарном итоге для внутреннего человеческого употребления. Продвинутые медики и ученые диетологи нам плохого не рекомендуют и не советуют.
— …Прошу внимания, дамы и господа хорошие. В современной медицине, как и в квантовой физике, если не ошибаюсь, существует теория слабых взаимодействий, которая включает в себя принцип дополнительности, — по-докторски разглагольствовала за прощальным ужином у Филиппа Ирнеева студентка-медичка почти четвертого курса Мария Казимирская.
— Данная санитарно-гигиеническая теория, не имеющая никакого отношения к гомеопатии, а тем более, к аллопатии, на мой взгляд, находит свое непосредственное отражение в продвинутой диететике. Что нетрудно доказать на основе кухмистерских примеров и приемов.
Например, в манипуляциях, в различных операциях кулинарного ручного приготовления пищи отшелушенные частички кожного эпителия, экссудат потовых желез, насыщенные гормонами и ферментами, не могут не попадать в то, что мы едим впоследствии. Скажем, от рук гастрономического искусства наших бесподобных гостеприимцев, Насти и Филиппа, — сидя отвесила им легкий поклон Мария. — Реверанс и книксен делать не буду. Вставать лениво, объелась слегка.
Итак-игитур, если наш искусный кулинар здоров, бодр, его эмоциональное состояние устойчиво и прекрасно, то принадлежащие ему биологические частицы, попадающие в пищу, в благоприятной этиологии взаимодействуют на микроуровне с нашими и вашими организмами.
Хочу подчеркнуть, дамы и господа! Несмотря на термическое и химическое воздействие на продукты питания, очень многое остается биологически активным и работает, как всем вам хорошо известные микроэлементы в пищевых добавках и поливитаминах.
Но здесь они, так скажем, присутствуют в свежем, не законсервированном виде и потому воздействуют специфически активно. Вот почему у Филиппа выходит из рук все так энзимно, вкусно, чувственно, питательно и страстно. С любовью к ближним своим.
Просто наш Филька страсть как всех нас очень любит, — в откровении подытожила нетрадиционный спич Мария. — Каждого из вас по-особому…
Сделав должную риторическую паузу, рыжая Манька еще раз нарушила застольную компанейскую традицию, провозглашая:
— Подать шампанского! Я предлагаю чудный медицинский тост. За наше и ваше здоровье, дорогие мои! Гип-гип, ура!
Филипп потянулся через стол, чтобы хрустально чокнуться со старой подружкой Манькой… И чуть не выронил бокал с шампанским. На один лишь миг, растянувшийся до бесконечности, ему почудилось, будто бы сверхтяжелое, непосильное ярмо-коромысло невообразимо его гнетет… чудовищно давит на плечи…
«К Дьяволу всю эту эзотерику, инквизицию! Я сегодня отдыхаю. В простоте душевной и человеческой. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Amen et laudamus igitur!»
Да свершится истинно, итак, возносим мы хвалу! Аминь.
Здесь, но далеко не в этот час оскверненной хилиастами и монтанистами православной церкви, окружной благочинный инквизитор явился инкогнито и в одиночестве.
Соблюдая максимальные меры предосторожности, он нисколько не прибегал к сокровенной орденской теургии. Хотя и был облечен отворенно широкими чрезвычайными полномочиями, инквизитор наделил собственную высокопоставленную персону уничижительным секулярным обликом.
Заурядная, всем примелькавшаяся мирская одежда, дешевый ширпотреб, умело наложенный профессиональный актерский грим, неузнаваемо изменившие его внешность, — придавали ему стереотипическое сходство с обыкновенным мирянином. От века и мира сего.
Собственно, зашел себе раб Божий в храм помолиться в неурочный мало посещаемый час, альтруистически поставить тоненькую свечечку за спасение души, тела, здоровья кого-то из близких. Или же эгоцентрически по обыкновению вымолить поближе к своей рубашке и кошельку в штанах что-нибудь вовсе не духовное, а даже сугубо материальное, телесное и конкретно денежное.
Быть может, и по-другому, если боязливо и трудно верующего богомольца, каким на сей раз предъявил себя рыцарь-инквизитор, едва ли заботят приземленные обыденные чаяния. В этаком почтенном возрасте не иначе как о спасении собственной души надлежит побеспокоиться. За здорово живешь веровать и чаять будущего века. С пониманием неизбежного и неотвратимого…
Понятно, допрежь в храм Божий не хаживал, по молодости и зрелости лет сюда дороги не знал. И знать не хотел. А как пришло время подойти к последней покаянной черте, тут как тут враз вспомнил о Боге и о душе.
Страшно, небось, помирать, старче? Яснее ясного, чего тебе здесь надобно, в церкви-то православной во имена Святых Димитрия Донского и Сергия Преподобного.
«Оптически и аноптически. Склоняясь под бременем лет и грехов. Прости и пощади старичье, Господи, яко они суть люди Твоя…»
Со всем тем в обличье старика-инвалида инквизитор намеревался действовать весьма беспощадно. Тождественно тому, когда напускал, принимал внешний вид сорока- или пятидесятилетнего мужчины, далекого от пенсионного возраста.
«Эпигностически, сквернавцы! Трепещите в окрестную, возмездие грядет с нежданной стороны».
Перекрестившись, суровый инквизитор сызнова обрел бесстрастие и внимательно, но незаметно для праздных посторонних глаз, оглядел снаружи желтушные стены церкви, затемненные, вытянутые окна, крашеный в зеленое купол, хлипкую колокольню, огороженный бетонным заборчиком двор, железные прутья сварных ворот, подсобные службы, какие-то домики… И еще более тщательно осмотрелся внутри оскверненного храма.
Дело обстояло намного хуже, чем предполагали он, его арматор и анонимный доверенный осведомитель конгрегации. Храм давным-давно превратился в постоянное место сборищ для колдовских нечестивых оргий и мерзопакостных магических непотребств.
Если судить лишь по внешним и поверхностным признакам скверны, по предварительным наблюдениям, согласно первоначальному личному впечатлению, текущая провинциальная миссия инквизитору представилась архисложной.
«О Кресте животворящий!
Не двое и не трое здесь сбираются в богомерзости, во грехе и разврате, незаконовахом экклезию верных обращая в вертеп разбойничий…»
Тем не менее в данной оперативной рутине рыцарь-инквизитор Филипп Ирнеев предпочел работать без какой-либо секулярной или иной силовой поддержки от конгрегации. Один на один с коллективным злом. Не счел он необходимым и харизматическое усиление со стороны кого бы там ни было.
«Мне воздаяние едино и аз воздам! Как должно и достойно звания рыцаря Благодати Господней».
В продолжение трех осенних месяцев и в начале зимы рыцарь Филипп исполнял обременительный долг и нес тяжкие обязанности окружного инквизитора-коадьютора Восточно-Европейской конгрегации.
О легкомысленной поре летнего инициирующего ученичества апостолический рыцарь Филипп ныне мог только вспоминать в элегической печали. Изредка и слегка, вполне по-человечески, не забывая о том, что было, и безвозвратно, к сожалению, минуло.
От века своего огульным тварным гуманизмом Филипп Ирнеев философически не страдал, бесплодно о ближних и дальних не сожалел. Как-либо в рефлексии не резонерствовал бездарно, погрязнув в абстрактном гуманизирующем человеколюбии. Ни в мирском существовании, не чуждом чего-либо человеческого, ни в харизматической экзистенции на грани рационального и сверхрационального он не творил себе конкретных кумиров из жертвоприношений, какие приходится приносить на алтарь долга.
Тем самым собственные жизнь и смерть во плоти или земнородная жизнедеятельность кого-либо другого, третьего, четвертого… от мира сего для рыцаря Филиппа не имели гуманистического антирелигиозного ознаменования. «Гуманерия, из рака ноги!»
Будь то в упорядоченном свыше харизматическом целом, либо в разрозненной фрагментарности секулярного мышления, он превыше всего ставит целеполагание и твердость христианской веры. «Сим знаменем победиши», следовал он достославному образцу Святого Константина.
«Надо так надо, коль скоро значимость благой религиозной цели утверждает оправдание любым нечеловеческим средствам и антигуманным жертвам.
Ибо верую: когда б во зло или добро неизменно следует искупление и воздаяние за содеянное. Всем и каждому. Urbi et orbi. То бишь в этом городе и в мире. На этом свете или же на том».
О фрагментах тел, однажды оставленных на проселочной дороге, когда потребовалось преподнести предметный урок пану Вацлаву Казимирскому, рыцарь Филипп не вспоминал как-либо в лукавом гуманистическом суемудрии. Неразборчивость в магических средствах владельца казино «Элизиум» или же злоупотребление колдовством кем-либо иным безусловно наказуемы. Посему рыцарю Филиппу обусловлено и предписано Провидением, чтобы он милосердно молился за спасение несчастных бандитских душ, нанятых для выполнения неблаговидных криминальных поручений. Об их убиенных грешных телах у него душа не болит.
Кто из истово верующих поручиться за то, будто стоит сравнивать жизнь вечную, уготованную праведникам и прощенным в вышних, с кратким сроком тварных людских телес, замерзелых в пороках и грехах?
Можно не считать тело порочной темницей души, кое орфическое и неоплатоническое заблуждение нисколько не разделял и отрицал наш герой. Но вот худо-бедно принимать нежеланную ответственность, сопряжённо распорядиться как телесной формой, кого бы там ни пришлось, так и его душевным содержанием, Филиппу Ирнееву было вроде бы неловко.
Хуже того, коли речь идет не о каких-то там дальних, ему не ведомых урках-бандитах, но о старой и близкой подружке Маньке Казимирской. «Кто ближний нам? Тот, кто буди милостив к тебе?»
Вот почему он немало колебался, сомневался, когда потребовалось коренным образом лишить близкого человека телесной природной магии. Иначе же истолковать: практически переместить разумную душу Марии в иную, радикально измененную теургическим воздействием плоть. «Одно дело — нечестивые естественные творения, сознательно пребывающие в мерзостном злодейском колдовстве и богопротивной сатанинской магии… И совсем другой расклад выходит с Манькой, повинной только в лесбиянстве и кое-каком ханжестве и юродстве.
Как быть, коль ничего зловредительного и зложелательного за ней не числится, не наблюдается?..»
В последних числах июня Филипп вместе с Настей приехали на позднюю воскресную обедню в монастырскую церковь Утоли моя печали. Там он и пришел к окончательному решению, как ему должно поступить с Марией, до того долго раскладывая, прикидывая так и эдак, стоит или нет использовать ее природное магическое естество в объектности человека-ключа тетраевангелического ритуала.
Раздумывая и не слишком того осознавая, рыцарь Филипп непроизвольно активировал теургический дистанционный контакт с Марией. Сию же секунду он ощутил ее присутствие, если не в этом храме, то где-то по соседству. «Ага! Наша Манька ретиво молится в костеле. В искренней вере Христовой обрядовые и конфессиональные различия не в счет».
И тотчас перед самым «Отче наш» его неожиданно, неприязненно дернуло близкой волшбой. Как если бы рядом кому-то вздумалось с противным скрежетом возить по кафельному полу эмалированный тазик, наполненный мокрым грязным бельем…
Рыцарь Филипп бросил быстрый взгляд на свою Настю: «Нет не она, слава Богу, постирушку устраивает!» Проницательно глянул на нескольких прочих прихожанок из окрестных деревень. В их артикулированные мысли он проникнуть не мог. Но тому подобные широко распространенные мирские мотивы, помышления и моления инквизитору Филиппу были ясны. «Прости их, Господи! Пускай они просят от Тебя материального и греховного, в невежественном естестве женском путая молитву с ворожбой». Прекратить профанацию и кощунство Филипп сразу не решился. В чужой-то монастырь со своим рыцарским уставом не ходят.
Это он правильно сделал, потому что кто-то, им неощутимый, мощным непререкаемым воздействием немедля восстановил в храме сем должное благочиние и православие.
«Дом мой наречется Домом молитвы… Несть в храме Божием волхованию и колдовству!»
Сам ли он так эффективно подумал или же каким-то чудом уловил православную мысль им незамеченного рыцаря-адепта, в тот момент не имело значения. Поскольку именно тогда рыцарь-неофит Филипп преисполнился твердой решимости поступить, как ему должно. «Чему быть, того не миновать. Ни ближним, ни дальним».
Решено — исполнено. Тем паче пригласить прогуляться в ближайший понедельник рыжую Маньку он наметил заранее. Давненько они вдвоем не угощались мягким мороженым с шоколадным ликером, не болтали о том, о сем по-дружески, исповедально на скамеечке в старом парке или в том симпатичном им обоим кафе, давеча отремонтированном.
И уж подавно ему надо практически проверить на местности, насколько потенциальный ключ-объект соответствует сверхрациональной топологии данной зоны искривленного пространства-времени. Иными словами, понятно, не пользуясь терминологией «Основ ритуальной теургии», следует убедиться, не исчезнет ли в никуда дверь с евангелической символикой, как только объект будет спровоцирован на высвобождение собственной природной магии.
Мария немного удивила Филиппа. Едва он активировал рыцарский сигнум на пробуждение в объекте искомых бесов сладострастия, то не увидел чего-либо неприглядно-ассоциативного. Наперекор неприязненному ожиданию не услыхал он и лузганья семечек, хруста попкорна и тому подобных раздражающих его сверхрациональную чувствительность мерзких звуков. Вместо колдовского непотребства и бесчинства ему красиво представился отполированный до сахарно-белого костяного блеска открытый череп, наполненный крупными нежно-розовыми жемчужинами. Чуть жемчуг стал темнеть, он мгновенно дезактивировал сигнум.
«Оба-на! Не иначе пошла инициация ритуала?» — довольно четко определился с обстановкой рыцарь Филипп, хотя и не очень-то понял, как это у него так вышло. «Вероятно, сам собой дар сработал. Вроде постэффект транспозиции харизмы или что-то в этом роде».
Еще меньше могла сообразить, что происходит, Мария Казимирская. Ее вдруг невероятно потянуло по направлению к транспорталу, покамест никоим образом не существующему в текущем для нее времени и трехмерном пространстве.
Она недоумевая покосилась на глухой промежуток стены между двумя зеркальными окнами какого-то офиса в Доме масонов и продолжила увлеченно рассказывать, жаловаться на ee запутанные отношения с Софочкой Жинович:
— …И вот она мне говорит…
— Извини, Мань. Время меня прижимает. Супружница босса ждать не любит. У меня с ней педагогицкий разговор перед Америкой о виртуальности и виртуальных финансах…
Давай завтра договорим на этом же месте, скажем, на закате. Иль ты будешь допоздна к последнему твоему экзамену готовиться?
— Да ну его! если ты меня во второй раз кряду на прогулку выводишь. Мы с тобой, Филька, теперь разговариваем, встречаемся тет-а-тет, апокрифически, не чаще, чем раз в полгода, и то сублингвально.
— Ага, не внутривенно и не подкожно…
Не забыла, Мань, сегодня вечером у меня собираемся? Перорально, скажем на твоем докторском жаргоне…
В среду в назначенном месте Филипп встретил Марию, послушно прибывшую вовремя. Что и было ей сказано и сверхрационально указано.
— …Ужо не отвертится, не отбояриться ей… Ритуал, сверхъестественно, твою девицу Марию полностью захватил, — прокомментировала Вероника, случившуюся накануне инициацию ключ-объекта.
Ситуативно ее она не очень удивила:
— От наших сверхрациональных асилумов всего можно ожидать.
В остальном тетраевангелический ритуал свершился в точности по сценарию, расписанному арматором Вероникой. Аноптически. Без видимых световых эффектов от орденских артефактов-апотропеев. «То, что доктор Ника прописала». Инструментально и рецептурно. Включая ожидаемую недоуменную реплику мирского ключа-инструмента, пребывающего в необходимой девичьей целости:
— Пресвятая Дева! Хрень всякая чудится при ясной погоде. Двери, черепа… Видать, перезанималась я, Филька. Давай, где-нибудь по пиву вдарим.
С предложением Маньки ее приятель охотно согласился. Тем более за две-три секунды, пока она растерянно терла глаза, он успел войти и выйти из аноптической импозантной дубовой двери с евангельской символикой. «С Богом! В двери несотворенна…»
Отныне асилум знает своих — лишь троих посвященных участников ритуала. В знак чего на входной двери во имя вящей славы Господней остались только черненые новозаветные глифы вола, льва и благовестный символ доступа самого рыцаря Филиппа — орел в профиль.
Чуть раньше, чем он, в дверь транспортала-асилума проникли, слева и справа от него незримо, почти бесплотно скользнули фигуры прецептора Павла и арматора Вероники.
Как и предполагалось, рыцарь Филипп не обнаружил коллег внутри тройственной точки доступа. Он вообще ничего и никого не увидел в странном зале-октагоне с восемью металлическими дверьми, освещенными знакомым теургическим образом — словно закат встречается с восходом и начисто убирает тени.
«Отворенна и несотворенна… С чистого листа исследовать новые опциональные возможности будешь после. Теперь же, будь добр, займись-ка использованным объектом, рыцарь Филипп Ирнеев-Харизматик. Какое-никакое мирское доверие следует оправдать».
— Слушай, Ирнеев, знаешь что? — доверительно взяла его за руку Мария Казимирская, стоило им усесться с пивом за белым пластмассовым столиком на открытом воздухе в первом попавшемся на глаза заведении. — Чего это я, в самом деле, все о себе да о себе разоряюсь?
Давайте поговорим о вас, сударь. Мужчины ведь любят, когда им красивые женщины внемлют и превозносят их.
«Ага! Подействовало… Вольно ей мужчинами интересоваться. Заговорила манерно и куртуазно. Не хватало, чтоб от балды и жести еще влюбилась в меня, дурища целомудренная!
Импринтинг, из рака ноги! Ника предупреждала: женские гормоны у Маньки враз заиграют… Купируй ситуацию, рыцарь!»
Филипп не рассказал любознательной девице чего-либо сокровенного, эзотерического о себе, о собственной мужской и мужественной особе. Зато многое ей поведал о своих поистине апокрифических отношениях с мадам Триконич. Ей-ей! На ходу выдумывая интимные подробности о знакомстве и встречах с той самой бизнес-леди из «Трикона-В». «Обман женщин возвышает…»
Мария всему простодушно верила, невинно смущалась, девственно удивлялась. Возможно, впервые в жизни эмоционально и прагматически она любопытствовала на тему любовных взаимоотношений мужчины и женщины.
Удовлетворил он ее девичье любопытство или нет, рыцарь-инквизитор Филипп не стал удостоверяться тематически. Он вскоре отправил Марию Казимирскую, по-видимому, начинающую новую добродетельную жизнь в гетеросексуальной ориентации, домой отдыхать, набираться сил перед экзаменом, предстоящим ей завтра.
«Между нами девочками говоря, хорошо, что я на днях уезжаю далеко-далеко. Подобру-поздорову. Скажем, с глаз долой от секса вон. Этого добра от рыжей Маньки мне только не хватало, коли Настена имеется. Господи, помилуй и спаси. Впредь наставь их в добродетели в Новом Завете Твоем!..»
Перед отъездом в Америку Филипп исполнил свое тайное заветное желание накормить обедом достопочтенного Павла Семеновича. Очень уж ему хотелось потрясти и поразить гурмана-наставника от рук своих и гастрономии, изощренной в изысках и понятиях XXI века от Рождества Христова.
Понятно, отчего волновался он накануне, словно абитуриент-медалист перед решающим вступительным экзаменом:
«А ну как не примет чревоугодно моего питания кулинарного? А? Его ведь не хухры-мухры, а всякими-разными вкусностями, разносолами триста лет потчевали…»
Но все обошлось благополучно, вкусно и питательно. Даже здорово. Дорогому гостю рыцарь-неофит отменно и сильно угодил с пищей телесной. Прецептор Павел был восхищен. А шашлык по-карски его экстатически вдохновил на длинную шпионскую историю с кавказской кухней, включая эпизод о случайной встрече в пути с сочинителем Грибоедовым на Военно-грузинской дороге.
— …Рекомендовался я ему негоциантом, возвращающимся из Персии. Поговорили мы в рассеянии дорожном так-сяк на фарси. Научил я его кое-каким словесам малоприличным на персидском наречии. На том мы с Алексан Сергеичем и расстались…
Ах да, мой друг! Вы несомненно ожидаете от меня исполнения вам заповеданного. Что ж, извольте. Я готов поделиться с вами частью моего дара распознавания языков. Прошу…
Филипп от такого предложения едва с кресла не упал, от неожиданности липкий ликер на стеклянную столешницу неопрятно расплескал.
— Пал Семеныч! А как же будем с реанимацией?
— О нет, рыцарь Филипп! Прошу не беспокоиться. Ничего кардиологического нам не понадобится. Доволе нам обычнейшей хиротонии, то бишь рукоположения секунду-другую. Ваш модус оператум позволяет нам организовать сие действо…
«М-да… судари мои… Хорошо быть супер-пупер зелотом-ноогностиком.
И-и… мне бы так научиться. Легко и непринужденно…, единым духом и во многая языцев…»
Духовный дар распознавания языцев, с легкостью необычайной преподанный прецептором Павлом рыцарю Филиппу, имел одну примечательную органическую особенность. Стоило его обладателю осознанно дивинативно переключиться на мышление на каком-нибудь иностранном языке, как он тотчас начинал походить, коммуникативно и экстралингвистически, по манере общения, привычке держаться на людях на исконного вернакулярного носителя этого наречия. Не говоря уж о самоорганизации акцента, типичного образовательного лексикона, соответствующего набора возрастной жаргонной и диалектной лексики.
Первым это соответствие (или же несоответствие, как посмотреть) заметил вдумчивый и наблюдательный Ваня Рульников в ирландском аэропорту Шеннон во время пересадки на рейс «Пан-Америкэн» до Хьюстона.
— Фил Олегыч, знаете что? — он на пару секунд задумался и перешел на английский. — Вы совсем как американец. Как будто к себе на родину из-за границы возвращаетесь.
Филипп тут же нашелся с ответом по-русски:
— Подумаешь, брат ты мой! Скажешь тоже… Мы ведь с тобой выросли на американских фильмах и книгах с самого детства. Не скажу, будто домой едем, но уж точно в места знакомые и понятные. Тебе и мне…
Обещаю: через неделю-другую мы с тобой оба по-техасски начнем гнусавить. Зря, что ли, я тебя без малого два года аглицкому тренирую, дрессирую, америкэн бой?
— Йес, сэр, — откликнулся Ваня. В игровую ситуацию, предложенную учителем, его ученик с радостью включился. Дальше он сам, между прочим, многим напомнил и Тома Сойера и того американского мальчишку, одного оставленного дома на Рождество.
Впрочем, маленькие белые дети европейской расы у родителей из среднего класса мало чем отличаются друг от друга. Социализированные национальные различия между ними наступают в более взрослом возрасте и далее, когда от них этого требует политическая среда общения. Особенно, во всяких русофобиях или антиамериканизмах разного толка…
Арабского хмыря в дорогом лондонском костюме, бестолково ерзавшего в кресле у прохода, Филипп приметил сразу же, едва тот украдкой зыркнул, метнул ненавидящий взгляд на Ваньку. В этот момент Филиппов воспитанник радостно и громко, почти по-американски рассказывал, как им обещано, что в Техасе они будут учиться стрелять, точно ковбои, верхом на лошадях…
Ни Ваня Рульников, ни кто-либо другой из пассажиров, размещенных во втором салоне бизнес-класса, благополучно, в счастливом неведении не отметили, как к делу приступили рыцарь Филипп и его сигнум. Неизбежно, неумолимо и аноптически. По-русски и в православии.
«Благо, инквизитор искренне ваш, дамы и господа путешествующие. Покамест не страждущие и террористом соборне не плененные. Паки и паки я потом сам-один за вас помолюсь литургически в тиши и во благовремении».
Никто из пассажиров аэробуса, летевших в салоне первого класса сразу за пилотской кабиной, не обратил внимание на то, как один молодой человек через полчаса после взлета прогулялся к ним. Осмотрелся тут и там. Заглянул в служебные помещения, в туалеты и с облегчением вернулся в кресло.
«Ага! Рицин в кармане у шахида-ублюдка я, слава Тебе, Господи, нейтрализовал. Отравы наверняка хватило бы на всех в «Боинге».
Допустим, Ваньку и Гореваныча я бы прикрыл сигнумом. Но пилотов вряд ли. А кто поведет самолет и главное, посадит его в Хьюстоне? Никак ас Пушкин, Алексан Сергеич без сокращения? Нашему спецу на все руки Гореванычу поручим?
Нетушки! Решительно не нужен нам эдакий бубновый туз в рукаве, пертурбации и турбулентности.
Смотри ты, исламский урод елозить, егозить перестал, морду ящичком делает, будто спит. Покойся с миром, нечестивое творение».
Спустя полтора часа полетного времени, когда две предупредительные стюардессы развозили и обносили публику ужином, инквизитор принял решение. Для предметного спокойствия пассажиров и экипажа никому из них не дано увидеть, отчего спящий джентльмен восточной наружности, нечленораздельно отказавшийся отужинать, как-то вздрогнул, дернулся в кресле у прохода, обмяк и затих.
Наверное, ему что-то кошмарное приснилось. Допустим, Аллах его обидел и подсунул ему далеко не девственную гурию в магометанском раю.
«Может быть, он заказал секс с райским мальчиком? А мальчика-то в исламских небесах ему вовсе и не было».
В салоне приглушили свет. Пассажиры начали устраиваться поудобнее. По гринвичскому основному времени наступил поздний вечер.
Филипп немного понаблюдал, как Ваня читает с экрана планшетки, часто ходит в контекстное меню за переводом незнакомых слов и наставительно заметил:
— Ты поменьше переводи, Иван. Иначе никакого тебе удовольствия от чтения. Лучше потом заново за книжку взяться.
Честное слово, по себе знаю, этого автора и перечитать не грех с Божьей помощью. Занимательно и познавательно.
Между тем приветливые услужливые стюардессы занимались пассажирами, помогали им укладываться спать, опускать кресла. Любезно и участливо доставали сверху одеяла и маленькие подушки.
Одна из них деликатно коснулась умиротворенно дремлющего джентльмена в темно-синем деловом костюме, расположившегося с краю у прохода. Невозмутимо и холодно пощупала у него пульс, затем заботливо укрыла с головой одеялом.
«Атта, гёрл! Молодца, девочка, чтоб не замерз наш бедолага и не простыл часом».
Чуть погодя, когда в салоне стало совсем тихо и спокойно, Филиппа чрезвычайно насторожил Гореваныч. Ветеран-спецназовец, до того безмятежно еле слышно по-стариковски похрапывавший, вдруг плавно приподнялся и сверхъестественно скользнул вдоль прохода в полной боевой готовности. В движении он внезапно сделал фехтовальный выпад, неприметно кольнув в шею чем-то из-под ладони какого-то черноголового азиатского хлыща, второго с краю.
«Мадре миа! У Гореваныча-то нашего неслабое ясновидение. Зафонило со скрежетом, аж в ушах засвербело. И двигается он типично в дискретной телепортации. Так-так… примем к сведению его магический потенциал в экстремальности.
Наверняка его перекрутило после того случая в Питере, когда Ваньку телом прикрыл. Почему мне раньше-то не приходило в голову его прощупать?
А все Ника-дурында. Мол, на близких дарования не применять…
Да-а… вот тебе, неофит, исключение из правил в разбросе стихийных аномалий природной магии, помнится, Пал Семеныч мне толковал.
И я-то хорош, нечего сказать, каброн, из рака ноги! Сообщника не приметил, кабы не Гореваныч…»
Продолжая себя всячески ругать и поносить, Филипп дождался, пока компетентный спецназовец снова примет спящий вид, встал и на этот раз в открытую потопал в туалет с тошной, скорбной миной человека, плохо переносящего воздухоплавание и самолеты. По пути туда и назад инквизитор придирчиво и дотошно изучил обстановку.
«Слава Богу, на борту оказалось только двое воздушных пиратов. И чего им, нечестивцам магометанским, неймется? Ишь, отчего-то нашу христианскую цивилизацию невзлюбили, Америку, Россию…»
Задавшись риторическим вопросом, Филипп удовлетворенно понаблюдал, как первому незадачливому террористу дюжий афроамериканский стюард и жилистая стюардесса англосаксонских кровей очень незаметно помогли покинуть салон бизнес-класса. Едва ли не в орденском стиле аноптического образа действий.
Спать рыцарь Филипп не спал, бездейственно не расслаблялся. Так он себя наказал за непростительное упущение. Оттого подсмотрел, как второго покойника соседи со скандалом и сенсацией обнаружили за пару часов до посадки.
Что ж, в полете всякое случается. Авиакомпания приносит свои извинения. Неприятно, но факт. Редко, но бывает, что и два человека на борту смиренно отойдут в мир иной. Один во сне безвременно скончается от инфаркта, а другой ни с того ни с сего взял да и умер от синдрома внезапной остановки дыхания.
Надо же, какое несчастье!..
Незадолго до приземления в Америке невыспавшегося, несчастного и кислого Гореваныча отчасти утешил Филипп, напомнив ему о часовых поясах:
— Мне в самолете тоже плоховато спится, товарищ майор.
Ладненько, Игорь Иваныч, скоро закат по местному времени, отдохнем по полной у Джона Бармица на ранчо, в асьенде Пасагуа. Слегонца выпьем с дороги, закусим, спать ляжем по-деревенски, с петухами, с курами, индейками, индейцами, ковбойцами…
— Посмотрим…
Все же Филиппу до невозможности хотелось поднять настроение доброму человеку, сработавшему профессионально и безупречно. Невзирая ни на что. «Бог с ней, с его натуральной магией, если на пользу дела и спорадически… Вот она и крутит его, болезного, ведь к трупам ему не привыкать стать…»
Стало быть, и поинтересовался неспроста, с эмпатией наведенной:
— Гореваныч, ты этот «Боинг» широкофюзеляжный смог бы посадить?
— Попробовать, конечно, можно. Но не стоит, Филька. Хотя, если б его штурмовать в хорошей компании, тогда я, пожалуй, молодость-то как-нибудь вспомнил…
Пускаться в спецназовские воспоминания Гореваныч и не пытался. Не к чему это! Но, естественно, вновь пришел в отличную форму и норму. Так сказать, на боевом коне.
«Работай, старый, не раскисай… Тут у них в Техасе когда-то президента Кеннеди в расход пустили. А нам еще надоть до места добраться, до этого самого коневодческого ранчо…»
К непарнокопытным из рода лошадиных Игорь Иванович Смолич был совершенно безразличен. «Эка невидаль мустанги!»
Вот чего никак нельзя сказать или даже подумать о Павле Семеновиче Булавине.
Никто из секуляров не мог надолго задуматься над тем, каким же образом прецептор Павел заочно, удивительно счастливо превратился в доброго старого знакомого родовитой фамилии Бармицев. К их радостному удивлению он списался по электронной почте, созвонился через океан с хозяином ранчо мистером Джоном Бармицем-Вторым. Чтобы объявиться там в роли писателя, работающего над новой книжкой о лошадях одомашненных и диких.
Писатель-лошадник действительно живет, пишет, здравствует в России. И фамилия ему от пращуров досталась говорящая, литературная, чеховская, лошадиная. Ее и запомнить простым читателям мудрено.
Но написать-то им все можно, что на бумаге сочинить, что в почтовом ящике виртуально и реально ввести. Немудрено и отправить одно-второе письмишко по и-мэйлу.
Вполне объяснимо лошадиный писатель в реальности получил письменное приглашение, визу в консульстве. И отправился погостить, на привольное житье мустангов посмотреть, на несколько недель в асьенде Пасагуа. Так на мексиканский лад с давних пор прозвали земельные угодья гостеприимных техасских Бармицев близ полноводной реки Брасос.
Очень естественно выяснилось: батюшка-то нашего сочинителя, также страстный лошадник, был душевно знаком с покойным Бармицем-Первым. Верно, по переписке. Письма в семейном архиве сохранились…
«…Написано и прочитано. Ежели словцо «легенда» в переводе с латыни на новые языки означает то, чего следует прочитать. Зато трудно проверить.
Свежо предание берем на веру. Пускай вернее написать и поверить в то, что наш легендарный Павел сын Семенов в Новом Свете познакомился с Бармицем-Нулевым, когда тот был и числился беглым дворовым человеком князей Бармициных в новоархангельском имении. Сказался в нетях и траперствовать убег крепостной егерь Тимошка в Североамериканские штаты. Сбежал куда-то на юг в горные леса под Орегон.
А, может быть, былинный Пал Семеныч, скажем, в реале как-то раз повстречался с настоящим лошадником-сочинителем, сроду не чаявшим покидать родных рязанских пределов.
Паче чаяния получит вдруг у него на ферме под Рязанью этот Сан Саныч с лошадиной фамилией открытку на Рождество из Техаса. Удивится ей, чего, мол, на белом свете ни деется? Покойника-батюшку, сгинувшего в сталинских лагерях как американский шпион, добром помянет. А там и думать позабудет о чудаках из Америки, отца с сыном перепутавших».
В подробности многосложной виртуальной булавинской легенды инквизитор Филипп не очень-то вникал. Ему достаточно того, что Пал Семеныч их встречал в асьенде Пасагуа, куда он приехал двумя днями ранее белоросских гостей-визитеров.
«Организовал несомненно аноптически. Как положено эзотерически. Ни больше и не меньше. Москит, тьфу! комар носу не подточит…»
Менее всех мог усомниться в позитивных катафатических полномочиях Пал Семеныча Булавина, в сем миру Сан Саныча Овсова, прожженный хьюстонский делец и юрист Джон Дж. Бармиц из солидной адвокатской конторы «Бармиц и Рокстоун». Или же не захотел сомневаться. По пунктам.
В параграфе первом, юридическом, потому что удалился от дел в фамильную асьенду на Рио Брасос разводить лошадей. Ему давно уж незачем кого-либо подозревать и прозревать в неблаговидных разночтениях.
В параграфе втором он получил от российского гостя драгоценный подарок — контейнер с замороженной спермой от знаменитого орловского рысака-производителя. Понимай, чуть ли не прямого потомка того самого мерина Холстомера из рассказа мистера Леона Толстого.
В-третьем, в Старом Свете все, кто учился в колледже, и многие другие обязательно должны прекрасно понимать и хорошо говорить по-английски. В Европе Джон Бармиц не раз побывал и как турист и по корпоративным надобностям. Каких-нибудь языковых проблем не испытывал. Даже с прислугой в отелях, когда объяснялся не по-техасски, но опять припоминал, что он выпускник Гарварда.
Почему бы его ровеснику, дорогому гостю фром Раша, рэспектбл райтеру Сэнди-Сэнди, не изъясняться, подобно истому янки-интеллектуалу из восточных штатов?
Ин рашн, в чем быстро убедился Филипп Ирнеев, их гостеприимец не очень-то говорит, гундосит, словно через техасскую табачную жвачку. Хотя русских писателей Джон Бармиц почитает, книжки по-русски малость почитывает и сам считает себя потомственным рашн америкэн.
«Ажник сочетался в счастливом супружестве с русской женщиной во втором эмигрантском поколении, став отцом адвоката Бармица-Третьего и дедом студенту-юристу Бармицу-Четвертому».
В то время как его американские дети и взрослые внуки русских корней и кровей не чтили. Но в хорошем фамильном кровном родстве тоже считались.
Так же точно и его двоюродные, троюродные внучатые племянники Бобби, Тимоти, племянница Долли, гостившие в асьенде Пасагуа, призваны составить отличную компанию Джонни фром Бьелораша по семейным обстоятельствам. Это уж мистер Рульникофф фром Дожинск, видимо, организовал по своим родственным бизнес-каналам.
Бабушка Мэрион, дама до кончиков пальцев принадлежащая хьюстонскому высшему свету, призыву дальнего свойственника из Бьелоросья не вняла. Ввиду того, что на дух не переносит, не переваривает как вульгарную российскую родню, так и сельскую местность. Вот отчего хозяин в асьенде имеется, а хозяйки не видать.
Так, по крайней мере, в первый же вечер на месте с ходу изложила обаятельному сеньору Фелипе кокетливая десятилетняя мексиканская сеньорита Долорес Сакаса-Руис, гордо презирающая малолеток Тима с Бобом и свою лошадиную американскую кличку Долли.
Наконец-то в асьенде Пасагуа за ней будет ухаживать галантный кастильский кабальеро из благороднейшей фамилии Ирневе-и-Бланко-Рейес.
А Тим и Боб пускай подавятся и перестанут над ней смеяться, сеньор Фелипе, сравнивая с кобылой Долли. Ее, кобылу-трехлетку, но вовсе не сеньориту Долорес, каждое утро запрягают в двуколку для дедушки Бармица, когда он отправляется на ферму-питомник или к табунам на выпасе.
Ездить верхом Филипп с Ваней только начали учиться. Потому-то и отправились вместо сиесты, — «нечего прохлаждаться», — в первую поездку, не выездку, по асьенде и окрестностям на неуклюжем полноприводном фордовском пикапе. То есть на траке, как именуют такие машины в Америке.
— Вон, глянь, Иван, труба-акведук из Рио Брасос. Воду оттуда сюда качают для полива садово-паркового хозяйства твоего деда Бармица.
Эге! там сухое русло. Из-за него асьенду назвали Пасагуа. Усекаешь глагол и существительное? — Филипп перешел на русский язык.
— Йес, сэр, — ответил ему по-английски ученик. — Положительно, когда дожди, по нему из плоскогорья паса агуа, идет вода, сэр.
— Правильно. Не становись, мистер, у нее на пути. Не то смоет, как совковую деревню Гадюкино.
Негативную извечную неприязнь к неблагоустроенной жизни в аграрных поселениях Филиппу здесь не довелось испытать, потешить. Не получается кротко смириться с диким отхожим местом и варварской гнилой баней на задворках тут, на техасском ранчо, где с прошлого века успешно и цивилизованно хозяйствуют два поколения Бармицев.
Кругом асфальтированные дороги и кирпичные дорожки. Ни навозного пятнышка. Даже муха не прожужжит. И всех москитов потравили не то что в большом доме, но и в округе. Хотя при открытых окнах отраву-фумигатор рекомендуют держать включенным.
Кстати, кондиционер в «форде» Гореваныч не выключал. Он тоже не мог за рулем не поучаствовать в рекогносцировке. Это ведь в хорошей компании на свежем воздухе при плюс 30 градусах в тени за бортом автомобиля?
Издали и сверху они соболезнующе посмотрели на белый трейлер, где на самом солнцепеке поселился, устроился русский писатель Сан Саныч. То бишь дед Сэнди-Сэнди с легкой руки деда Бармица.
Внизу на выгоне у соленого озерца рядом с писательским вагончиком паслись мустанги Бармица. Пугать их аки лев рыкающим двигателем трака не следовало.
Да и Сан Саныча ни к чему от работы отвлекать, коли он исписывает листы бумаги от рассвета до заката. Потом же, сам говорил, — во где странный человек! — переписывает, переносит их в ноутбук.
— …Мне, мой дорогой Фил Олегыч, здешние пейзажи нравятся. Признаться, давненько я близ лошадок не жил, эдак смиренным анахоретом в сельской тиши, в простоте и непритязательности. Вот и общаться нам ничто не мешает в здешних идиллиях да аркадиях вдали от шума городского.
В трейлере у Сан Саныча, он же прецептор Павел и рашн райтер Сэнди-Сэнди, было действительно тихо и прохладно. Еле слышно шелестит легкий ветерок в жесткой траве, мощный кондиционер под крышей негромко гудит, словно пчелы на пасеке, — признал подходящими фоновые звуки рыцарь Филипп. Также и отметил наличие небольшого аудиовизуального прикрытия и защищенного входа в транспортал.
— Доступ в Дом масонов, Пал Семеныч?
— С вашего любезного согласия, Фил Олегыч, на двоих. Коль наши убежища нуждаются в непременном дружеском участии. Опричь того на всякий пожарный случай по орденской срочной надобности…
К Пал Семенычу в гости Филипп ездил верхом на Карамазе, добродушном вороном мерине пяти лет от роду. «Метис-иноходец, и рысь у него совсем не тряская, седалище не отбивает».
С животными Филипп сходился еще легче и быстрее, чем с людьми. Исключительно в рациональности. Немного врожденной эмпатии, остальное — умелое использование условных рефлексов, к каким люди склонили и приохотили неразумное зверье в течение тысячелетий приручения и одомашнивания.
Домашнюю скотину истово православный Филипп не числил по классу братьев своих меньших. «Ибо сие есть ересь антропоморфизма». Еретические представления о наличии у скотов разумной души он негодующе отвергал. Туда же отправлял и вульгаризованные эволюционистские домыслы о некоем палеонтологическом происхождении человека от современных приматов.
«В задницу их! Обезьяны верхом не ездят… Во где братаны и брательники, из рака ноги!»
На Карамазе, обожавшем его за хлеб-соль, он превосходно сидел после двух-трех преподанных ему уроков верховой езды. В мексиканском седле и по-ковбойски держался крепко, с достойной осанкой истинно благородного кабальеро. То бишь всадника, если с испанского перевести на русский.
Зато коннозаводчик, хозяин-барин асьенды Пасагуа, на мексиканский манер эстимадо венерабле сеньор, Хуан Бармиц естественно объяснял всаднические достоинства сеньорито Фелипе Ирневе хорошей родословной от многих поколений кастильских кабальерос.
Он было подумал попросить породистого сэра Ирнива подтянуть внучатых племянников в испанском. Но потом решил, что ему это не по средствам. Пусть так себе бегают Робби и Тимоти, на пони катаются вместе с Джонни-фром-Бьелораша.
Гораздо того они под присмотром у сэра Смолича. Досточтимый майор Айгор Смолич, конечно, по-военному несколько грубоват, но тоже происходит из аристократических сословий Европы.
Таким образом не имевший чести быть лично представленным сэру Бармицу-Второму отец Джонни высоко поднялся в его глазах. Как ни гляди, достоимущий мистер Рульникофф из Дожинска нанял опекать своего наследника сразу двух европейских аристократов.
Тем же образом действий и понятий, свойственных богатым и сильным мира сего, деловая репутация сверхдальнего и ранее малопочтенного родственника миссис Джон Бармиц из Хьюстона значительно упрочилась в адвокатской конторе «Бармиц и Рокстоун», консультировавшей довольно значительные инвестиционные проекты.
Свой особый аристократический статус и шик Филипп подкрепил тем, что куртуазно и галантно произвел сеньориту Долорес в «маленькие хозяйки большого дома». Он весьма торжественно и чинно назначил ее разливать четырехчасовой чай по английской европейской традиции, чего ранее не имелось в заводе в техасской асьенде Пасагуа.
Между тем лиходействующие погодки Джонни и Тимми резвились на природе в холмистых прериях. Под ответственной опекой майора Смолича, не сам по себе, оказался и восьмилетний плаксивый Бобби.
Более того, к ним иногда подъезжала в соответствующем случаю гардеробе надменная сеньорита Долорес. Остаться в стороне она не могла, коль скоро они всем на зависть верхом на пони лихо играли в пятнашки, в войнушку, в индейцев и ковбоев с использованием пейнтбольного арсенала, привезенного предусмотрительным дедом Гореванычем.
Филипп время от времени к ним присоединялся конно и оружно в личине злодея в черном сомбреро, бандидо мехикано. Тогда как Гореваныч, научившийся держаться в седле в бытность курсантом пограничного училища, чаще всего изображал старого кровожадного вождя краснокожих арапахо. «По-испански и мексикански у него-то не очень получается».
Тем не менее, английского сэру майору Смоличу, собственно, вполне хватало, чтобы образцово и строго наставлять бесшабашную команду юных бойскаутов, детскую банду, отделение новобранцев бестолковых… Без излишней болтовни и разговорчиков заслуженно пребывал он в звании и должности превосходнейшего инструктора-скаута.
Кто скажет, что спецназовский принцип «делай как я» не главенствует в практике обучения, наставления на тропу войны разведчиков-следопытов во все времена, у всех народов? Отставить разговоры в строю!
Таким итогом, практически и прагматически, свободного времени у Филиппа Ирнеева нашлось вдосталь для частых визитов к своему собственному наставнику. Само собой поставлено и устроено, кабы аноптически для окружающих.
«Пущай у Ваньки будут настоящие техасские каникулы. Да и языковой среды и практики вокруг него на большой палец с указательным в кружочек — техасский о'кей с покрышкой и присыпкой».
У Пал Семеныча под белой крышей двухкомнатного трейлера с тарелкой спутникового онлайна достаточно комфортно для Филиппа. Имеется тут и микроскопическая кухонька, чтобы незатейливо приготовить ранний завтрак, поздний ужин, или значительно плотнее перекусить на ланч, совсем не обязательный в большом доме.
Тем полуденная трапеза и отличалась от техасско-мексиканского обеда ровно в шесть часов пополудни после сиесты, куда всем следовало являться, соответственно переодевшись, и в непреложном порядке. Не исключая старого мистера отшельника Сэнди-Сэнди, за кем специально присылали хозяйскую разъездную двуколку с кучером-мексиканцем.
По американскому обычаю, к постоянному неудовольствию Филиппа, обедали при телевизоре, от зари до зари, и позднее, остающимся включенным… «В разговоры за столом, из рака ноги».
Хотя надоедливому, словно осенняя муха, ящику приглушали звук, но изображение волей-неволей мельтешило у всех в глазах. Даже если к нему не оборачиваться и сидеть спиной.
В тот вечер на большом плазменном экране в подаче CNN мелькал тематический дежурный телесюжет об исламском международном терроризме. То есть на тему, изрядно намозолившую всем глаза, набившую оскомину даже самим дикторам и комментаторам. Смотри не смотри, но они сами кисло кривятся, распространяясь о преступных действиях исламистов разного пошиба.
Зато заядлым телезрителям весьма по душе всяческие банальности и заурядности. Возможно, для того, дабы эрудированно и глубокомысленно произнести, подобно сэру Джону Бармицу-Второму:
— Хм-хм… Вот вам политический конфликт их восточного «дар аль-ислам», мира ислама с нашей западной цивилизацией, основанной на христианских ценностях.
Жить не могут исламские экстремисты без того, чтобы путем политического джихада не обратить весь мир в свой «дар аль-харб», в территорию войны. Меж тем, согласно Корану, им запрещается воевать против христиан и иудеев как людей «ахл аль-Китаб», нормально по-английски говоря, покровительствуемых Библией. Потому что наше христианское Святое писание предшествовало их мусульманскому Корану…
Сей же час за столом воцарилось уважительное молчание. Вторить веским сентенциям нынче философски настроенного сэра Джона позволено лишь сэру Сэнди, писателю из России. По рангу и по чину. Или же возразить непререкаемому хозяину техасского ранчо в силу собственной мудрости и такого же достойного почтения пожилого возраста на восьмом десятке прожитых лет.
— Вы несомненно правы, мой дорогой друг сэр Джон, — сэр Сэнди не пожелал противоречить высокочтимому собеседнику, эстимадо ранчеро и асьендадо. — Там, где хотя бы двое собираются отнюдь не во имя Божие, но исключительно политики ради, третьим к ним присоединяется сам Дьявол, прилагая грех ко греху. Трое мерзавцев составляют не только коллегию, друзья мои, но и политическую партию.
— Великолепно подмечено, сэр Сэнди! — восхитился Бармиц.
Будучи усердным прихожанином епископальной церкви, он редко пропускал воскресную мессу в соседнем городке. Разве только исполнению религиозного долга препятствовали исключительные хлопоты с жеребыми кобылами и ветеринарные проблемы с жеребятами.
Ибо не человек для субботы, но суббота для человека, не правда ли, дорогие леди и джентльмены?
Старый Бармиц был весьма симпатичен Филиппу. Пусть он его и не считал светочем разума да истинной мудрости. «Чего еще ждать от секуляра?»
По мнению рыцаря Филиппа, тривиально и утилитарно по-американски набожный Джон Бармиц-Второй лишний раз служил подтверждением закономерности напоминания на долларах о материалистической вере американцев в Бога. Причем не в одном лишь Новом Свете веруют материально и заурядно посредством ценных бумаг, купюр, ассигнаций, банкнотов и прочих казначейских или банковских билетов.
Тем не менее сегодня старикан внезапно выстрелил с двух рук. В немудрящей застольной беседе, не покидавшей банального политического русла, он нежданно отличился оригинальностью:
— …Нет сомнений в том, почему дикарям исламистам ненавистна цивилизованная Америка. Со скрежетом зубовным они пользуются нашими изобретениями и технологиями. Ненавидя нас, путешествуют на кораблях, ведущих свое происхождение от «Клермонта», построенного Фултоном, летают на самолетах, начавшихся от братьев Райт.
Та же дичайшая ненависть подвигла их на воздушную атаку против башен-близнецов Всемирного торгового центра…
Однако, скажите нам, пожалуйста, сэр Сэнди, почему у вас, в нынешней России так много людей ненавидят Америку и американцев не меньше, нежели арабские и кавказские пещерные исламисты?
— Вы, мой дорогой сэр Джон, уже отчасти ответили на свой вопрос об истоках современного антиамериканизма. Подобно исламским экстремистам теперешним российским американофобам недостает веры в Бога. Той веры, где несть ни эллина, ни иудея, леди и джентльмены…
За семьдесят лет безбожного коммунизма Россия в имперской континентальной совокупности перестала быть христианской страной. В то время как постсоветские республики превратились в земли, в большинстве своем населенные язычниками и суеверами.
Кроме того, имеется множество сугубо материалистически нечестивых, языческих, а также дьявольских низменно политических мотивов, какими руководствуются нынешние американофобы из несметного числа так называемых россиян. Их-то и русскими, православными называть грешно. Ибо не имеют они иной веры и вероисповедания, кроме канувшей в небытие коммунистической идеологии, ложно трактуемой государственнической партийности, ублюдочного ксенофобского патриотизма, исходящего из конфронтации и ненависти…
Одиозная доктрина мировой революции, концепция идеологического противостояния двух миров — капитализма и коммунизма, бездарно проигранное политэкономическое соревнование, старый партийный лозунг «Догнать и перегнать Америку» — превратились у них в осуждение якобы однополярного мира в новых геополитических реалиях. И подвигли их на поиски образа информационно-психологического врага.
С развалом СССР, когда США перестали быть геополитически для кого-либо вероятным противником в эвентуальной третьей мировой войне, былое военное, идеологическое и экономическое противоборство в массовой психологии постсоветского атеистического плебса и неосоветского пролетариата натурально трансформировалось в черносотенную суконную американофобию.
В конце XX века постимперские пролетарии по роду неквалифицированной деятельности вкупе с интеллигентской невежественной чернью начали по-варварски завидовать богатой, достославной, могущественной Америке. При этом кроме нутряной пролетарской зависти к богатству, злобной языческой ненависти к добродетельной славе и к христианской трудовой этике, дополнительного сублимационного самовыражения в агитационных масс-коммуникативных фобиях — им доселе нечего противопоставить Америке и американцам.
Нынешние американофобы — свора трусливых дворовых мосек, из подворотен, из подвалов, из-за мусорных баков злобно тявкающих на слона. Так как он для них не реальный противник, но мифический воображаемый образ дальнего заморского врага.
Чем дальше, тем лучше, тем они храбрее. И тем меньше в их рабских, лакейских вымыслах, измышлениях обнаруживается элементарной логики и здравого смысла…
…Воля ваша, сэр Джон, но погромный черносотенный вопль «Бей жидов — спасай Россию» эволюционировал в нонсенс «Бей жидов и велосипедистов», затем ставший равнозначной ему галиматьей: «Америка во всем виновата» и «ЦРУ развалило СССР»…
…Так, в стереотипическом массовом сознании посткоммунистических обывателей полугосударственный антисемитизм советских времен оборотился новейшим общественным явлением американофобии. Мерзостная местечковая слободская прикащицкая юдофобия сменилась этаким же зловонным посадским мещанским антиамериканизмом…
Прецептор Павел всеми фибрами души перевоплотился в образ умного писателя-деревенщика родом откуда-то из разоренного большевиками дворянского гнезда. Не перевелись же дворяне-писатели, в самом деле, на Великой Руси?
Фермерствующий помещик Сан Саныч из рязанской деревенской глубинки в исполнении Пал Семеныча красноречиво разошелся на всю кремлевскую Ивановскую. Не шкандыбал будто черт с шестом по Неглинной! Казалось, будто он не по-английски, а русским языком великим глаголет от всего сердца. На площади Красной возглашает с Лобного места. Казнит проклятых городских обывателей-американофобов, не милует…
Все же, как бы он ни горячился, Сан Саныч ясно и последовательно излагал свою аргументацию, системно анализируя многочисленные характерные примеры из российских средств массовой информации и художественной литературы, изданной в России за последние 10–15 лет.
Попутно с некоторыми характеристическими образчиками книгоиздательской американофобии оказался знаком и мистер рашн америкэн Бармиц. Он и собственных-то примеров из горячих теленовостей и дебатов немало подбросил мистеру райтеру Сэнди.
Оба они неистово вошли в раж, всуе поминали Бога, рьяно перебивали друг друга, пока опять в ажиотаже припоминали террористическую атаку треклятых американофобов 11 сентября 2001 года.
— …Боже мой! Какой-то московский лох сердобольный, заявил, что американцев-де ему жалко, а вот Америку нет…
— …Тогда этот демократический, прости, Господи! охломон из Госдумы усмотрел в евангельской парафразе «кто не с нами, тот против нас», прозвучавшей в программной речи президента Буша, нечто фашистское…
— …О, Господи! Девять, слэш, одиннадцать стала линией перемены исторических дат. Она ввела новые геополитические координаты, джентльмены…
Разошедшиеся, не на шутку раздухарившиеся старички Булавин с Бармицем несколько озадачили двадцатилетнего Филиппа, не сразу взявшего в толк датировку девять, дробь, одиннадцать.
С приведенными же ими фактами и аргументами ему все было более-менее ясно. Однако он не понимал их стариковский задор, запал и заинтересованность пустопорожним разгребанием публичной грязи.
«Зачем, скажите на милость, регулярно смотреть на помоечные вести, гнилые времена, протухшие итоги по телевизору, мусолить вымазанные черной типографской краской газетные полосы, перелопачивать грязную макулатуру в бумажных обложках?
Неужто им это взаправду интересно, когда есть вещи более занимательные, чем лживая политика и дерьмовая массовая культура?
Пожилой возраст, наверное, на них так сказывается. Или, быть может, воздух деревенский, отдающий навозцем и лошадиным потом?..»
Коли правду писать, в гужевой упряжи Филипп Ирнеев по городской жизни не очень разбирался. В двуколку шуструю сивую кобылицу ему запрягал конюх-мексиканец, когда кабальеро дон Фелипе любезно вызвался отвезти почтенного дона Санчес-и-Санчеса к Валье-де-Лаго-Саладо. Она же, эта местность у озера, по-техасски — Солт Лэйк Вэлли, где остановился на временное местожительство эстимадо эскритор русо.
— Арре! йегуа карретера! — умеючи взял в руки вожжи дон Фелипе. — Арриба, Русья!
Тем временем высокочтимый русский писатель Сан Саныч по дороге к себе в Долину соленого озера, блаженно попыхивая сигарой, непринужденно возобновил послеобеденную беседу, покойно усевшись побок с возницей:
— Сказать по совести, мой друг, в прямом общении стопроцентные белые американцы меня порой утомляют не меньше чистопородных иудеев общей для них себялюбивой шаблонностью мышления в прагматических вопросах людского бытия. И в однобоких катафатических молениях о сухой корке материального хлеба насущного, они так же одноименно забывают о пресуществлении чаши Христа Спасителя.
Бог им судья и Святой Грааль. Скажем, израилитов-христопродавцев всем кагалом Господь сподобил на тысячелетнее рассеяние. Страха ради иудейска…
Тогда как Америку и американцев благословил тем, что собрал совокупно массу богобоязненных колонистов в Новом Свете, наделив их дикими землями, далеко не обетованными в преданиях ветхозаветных. Не реками, текущими молоком и медом, они встретили первопоселенцев-пионеров, но тяжкими трудами, горестями, лишениями в лесах и пустынях, населенных зверьми и дикарями-язычниками.
Почему американцы, не при американофобах будь сказано, ныне являются богоизбранной нацией, а США бесспорно лидируют в нашей христианской цивилизации, недостаточно объяснять новозаветным свидетельством о последних, дивно становящихся первыми.
Неисповедим и удивителен Промысл Божий, направляющий род-племя людское, мой рыцарь Филипп. Вместе с тем мы видим, как благоденствие народов зиждется на их совместных помыслах духовных.
Взять по отдельности каждого американца, ежели присмотреться к его индивидуальной душевной глубине и полноте, так он непременно предстанет пред нами вовсе не рубахой-хорошим-парнем, коим ему желательно казаться, но близко-близко к нательной сорочке пройдошливым прагматиком, сугубым индивидуалистом, ушлым себялюбцем, шагу не сделающим никуда без того, чтобы не учесть сиюминутные собственные выгоды и преференции.
Куда такому-сякому индивидууму помышлять о христианской нравственности и непреходящих моральных ценностях?
Все же стоит сойтись вместе хотя бы двум американцам, как тут же они оба дивным образом становятся богобоязненными людьми. В совокупности уже трое-четверо янки в северо-восточных штатах или же дикси в южных, некогда пионеры в диких западных краях немедля осознают, что есть хорошо и что плохо в их коллективном национальном самоопределении.
Чем больше американцев объединяются в единую общину, графство, штат, в нацию, наконец, тем в большей мере они руководствуются Божьими заповедями. Тем легче им сообща отделять овец от козлищ, становясь в коллективе высоконравственными людьми.
Ибо в своем человеческом сообществе завсегда памятуют они о том, что те, кто не с Богом, суть против Него.
Потому и говорят они на едином языке христианской морали и Божьих заповедей. Не возводят они богопротивную Вавилонскую башню, но сам Господь Вседержитель помогает им державно обустраивать североамериканский континент наподобие сего техасского ранчо, мой друг. И поелику возможно понуждает их великодержавно перестраивать современный мир за морями и океанами.
Северомериканцы от Бога суть коллективисты. Тем они и отличны от безбожных советских коммунистов, извративших самую сущность человеческого коллективизма. Не богомерзкая гуманизирующая политика и сатанинская антропоцентрическая идеология объединяют народы, но богодухновенное слово и помыслы богобоязненные.
По природе, в силу исторических обстоятельств американцы суть закоренелые жестоковыйные изоляционисты. Без малого два столетия тому назад доктрина президента Монро не на пустом месте возникла, однако же с целью защитить внешние границы, явившись дальновидной реакцией на доморощенный изоляционизм и пораженческую обособленность.
Увы, доселе подавляющее большинство американской нации знать ничего не желает о международной политике. Типично для ограниченного американца умственно пребывать в провинциальной локальности, ни в какую не помышляя о приписываемом американофобами мифическому, но вовсе не собирательному образу дяди Сэма, некоем глобализме, ставшем притчей во языцех левацких и анархических.
Ничуть не бывало! если независимо от олигофренических антиглобалистов, желает того или нет отдельный янки или обособленный дикси, Дьявол материально искушает, а Бог духовно испытывает Америку активным силовым участием в мировой политике и в планетарной комбинаторике рыночных отношений…
Филипп осознавал свою бессильную немощь в рассуждении глобальных историософских политических раскладов. До сих пор он почтительно молчал, хотя сейчас попытался было слабо возразить Пал Семенычу насчет стародавней бездуховности американцев, единых во множестве поклонения золотому тельцу. Потому, дескать, сохраняющих на долларовых бумажках масонские символы и несообразную надпись о вере в Бога.
Возражения ученика наставник мягко, но решительно отверг:
— Друг мой, вы искренне и добросовестно заблуждаетесь. Напротив, отцы-основатели Североамериканских соединенных штатов откровенно желали тем самым напомнить о том, что кесарю, то есть государству, штатам принадлежит кесарева дань. Вместе с тем они суть законно избранные представители благочестивого народа, власть имущие от Бога, каковые невзирая на политику и ее низменную материалистичность, показательно, демонстративно, открыто и неизменно хранят веру во Христе.
С течением времени первые кесари-президенты, какими бы ярыми приверженцами демократии они ни были, сами предстали монархическими символами государства, единовластного в рамках конституции и билля о правах. Поныне они составляют историческую портретную галерею на долларовых банкнотах достоинством от Джорджа Вашингтона до Джеймса Мэдисона.
Смею заметить, эта достойная федеральная традиция нисколько не хуже размещения эдакого сакрального профиля Ульянова-Ленина некогда на советских денежных знаках. Она не в пример достойнее нынешних малохудожественных изображений памятников сомнительной истории и бездарной архитектуры на банковских билетах в других государствах.
Касательно же приснопамятного франкмасонства американских отцов-основателей, ни мистер Джефферсон, ни мистер Франклин, с кем я имел честь накоротке встречаться и дискутировать в роли великого мастера некоей европейской ложи вольных каменщиков, довольно критично воспринимали кондовый атеистический материализм. Их деизм и размышления о естественной религии вполне укладывались в рамки добропорядочного христианства, коего от них демократически требовали благочестивые избиратели.
Среди масонов, мой друг, весьма нечасто можно встретить махровых материалистов-мракобесов. Любая эзотерика, стремление увидеть свет Фаворский, достичь вершин или уйти в глубины сокровенных тайн бытия Божия несовместимы с плоским и одномерным материалистическим мировоззрением.
Апофатическая религиозность, мой друг, тако же мало сочетается с монокулярным катафатическим церковным преданием, волей-неволей, догматично и секулярно обусловленным мимолетными и преходящими социально-политическими потребностями, нечестивыми аналогами людской природной онтологии, о чем нам откровенно повествуют «Обращение Архонтов Харизмы» и анналы рыцарей Благодати Господней…
В скобках признаюсь, мой друг, в старческой слабости. Мне здесь у минерального озера привольно дышится. Эдакое каталитическое благорастворение ионных воздухов…
Итого и во благо, помимо прелюбопытных обсерваций за мустангами Бармица и работы над моим, хм… гиппологическим трактатом я на досуге реконструировал в эйдетике кое-какие сокровенные эпизоды из истории первобытных христианских экклезий.
Не скрою, не всегда и не везде мне удалось адекватно неопровержимым историческим фактам прорицать минувшее. К тому же видение, давеча навеянное мне в асилуме, повлияло на мое восприятие довольно своеобразно…
Не желаете ли взглянуть, Фил Алегыч?
— Вы еще спрашиваете, Пал Семеныч! Еще как хочу!
— Тогда отдавайте мне бразды правления нашим экипажем, сидите и смотрите…
Увиденное, прочувствованное им за четверть часа в полнодуплексной эйдетике могло бы поразить, свести с ума, заставить сомневаться в собственном здравомыслии кого-либо иного, но отнюдь не рыцаря-неофита третьего круга посвящения. В фундаментальных «Основах ритуальной теургии» он о таком читал, а теперь-то испытал практически и феноменально…
Теургическая апперцепция, несмотря на эйфорическое дежавю, имеет основательную феноменологическую специфику и не может не вызывать смешанных чувств у реципиента. «М-да… эклектика, сверхобразная эйдетика, из рака ноги…»
Равным образом рыцарю Филиппу потребовались две-три минуты, чтобы собраться с мыслями, разбегающимися в невозможных направлениях. И для него оказалось не слишком легко прекратить таращиться бессмысленно и расфокусировано на сумерки в техасских холмах, на одинокую вечернюю звезду, ставшую символом штата Техас… «Воистину, хорошо б сейчас какой-нибудь стимулятор энзимный от доктора Ники. Хотя она говорила: лучше к фармакопее не привыкать. Так перетопчешься и пережуешь, господин начинающий инквизитор…»
— Эпигностически усвоить хотя бы крупицу божественной сверхмудрости, Фил Алегыч, уяснить Откровение Господне неизмеримо сложнее, нежели внимать аналоговым прописным истинам секулярной людской онтологии, — проникся сочувствием к ученику все понимающий учитель.
— Как вам, мой проницательный коллега, приглянулись деяния первозванных апостолов и последние дни языческого Иерусалима в моей скромной и откровенной интерпретации?
— Феноменально, Пал Семеныч! Вы, скажем, без умильного лицеприятия, но милосердно сочувствуете, сопереживаете язычникам-иудеям…
Рыцарь Филипп пытливо глянул на собеседника и понял: прецептор Павел ничуть не против того, чтобы его ученик в какой-то мере оставался в ипостаси инквизитора.
— Иудеи из колен Израилевых сами для себя долго и усердно собирали булыжники, покуда им не пришло время оказаться побитыми оными камнями. В руинах каменных земного града Иерусалима, под обломками языческого капища Соломонова сгинули погребенными их ветхозаветные притязания и облыжные секулярные пророчества.
— О в истинной мудрости сие вами сказано, коллега Филипп! Мои отцы и братья ноогностики до сей поры спорят, откуда есть, пошло христианство. От какой исторической даты надлежит исчислять начало христианской конфессиональности?
Ведь, несмотря на закон Моисеев и благую весть о земном воплощении Мессии Спасителя, иудейские общины-экклезии первобытных христиан-назореев пребывали в межеумочном язычестве. Ибо Вседержитель не благорасположил единым духом чудодейственно, теургически превратить галилеян, иудеев, самаритян и прочих языцев, включая двенадцать Им первозванных, Им же званых апостолов-посланцев, в благочестных новозаветных христиан.
Не сразу и не вдруг, коллега Филипп, примитивным назореям, их новообращенным последователям предстояло стать истинными служителями-министрами Нового Завета и создавать вовсе не общины-экклезии, эклектичные собрания разноименно и разнопланово верующих. Но богодухновенно созидать благовестные апостолические церкви, яко дома Божии в единомыслии (до поры до времени в огласительной устной традиции) поучительного катехизиса.
На мой взгляд ноогностика, первым благодетельным шагом в сем истинно церковном направлении, указующим перстом Божьим, знамением в вышних тайной мудрости небес послужило взятие римлянами Иерусалима и разрушение древнееврейского языческого храма Соломона и Зоровавеля на 70-е лето Господне.
Тем же эпигностическим порядком последующих десятилетий от начала нашей христианской эры, по моему разумению и прорицанию, должно придерживаться, датируя преддверие возникновения экуменической веры во Христа Спасителя и тот дивный теургический почин, спустя три века ознаменованный вселенским кафолическим оглашением принципа Божественной Тринитарности на Никейском соборе…
В собственном православии Филипп Ирнеев и ранее ставил, почитал Пресвятую Троицу в единосущности превыше всего. В неизреченном и непостижимом Промысле Божием он никогда не сомневался, пусть отправными точками роста вселенского христианства послужили довольно неприглядные и ничтожные экклезии-общины примитивных двоеверцев, недалеко отошедших от иеговистского язычества и беспутных политических непотребств от века и мира той античной эпохи, в худшем смысле данного исторического термина.
— Неисследимы пути Господни, рыцарь Филипп, какой бы исторически расхожей ни сотворили сию парафразу из Святого апостола Павла, — единомысленно вторил сопутствующим размышлениями ученика его наставник. — Одно лишь познание истины делает человека свободным в выборе пути своего.
Но плоды познания не освобождают нас от извечного ученичества. Ибо познавать Божественную истину нам приходится бесконечно, снова и снова, ни в коем разе не останавливаясь на полпути или же в его начале, подобно одиннадцати первозванным ученикам Иисуса Христа.
Обретя от Мессии первоначальные теургические дарования, а затем экклезиастически сподобившись беспрецедентного Сошествия Святого Духа, они сверх меры возгордились оным избранничеством. Первобытные апостолы не токмо самонадеянно уповали на скорое и неминуемое наступление тысячелетнего царства Божия на земле, где им якобы при жизни уготованы первые места одесную и ошую Учителя. Они начали отовсюду ото всех принимать не одно лишь духовное поклонение и самовоскурение фимиама в лицедейском образе неопровержимых пророков и правоверных толкователей воли Божьей.
Вы видели: ничтоже сумняся они опустились до того, чтобы брать мзду за чудодейственные исцеления и всуе, в мирской тщете распределять харизматические дарования, рукополагая прозелитов по самодельному неразумному хотению и корыстному произволу. Так, Дары Святого Духа за плату приобрел Симон Волхов. А самих бывших сподвижников Иисуса Назореянина неоднократно обвиняли в злонамеренном волховании и зловредительной волшбе.
Обвинения иудейского синедриона не были лишены оснований. Разумеется, если рассматривать их по внешним признакам бесцеремонного злоупотребления харизмой в рационалистическом духе интерзиционистов, как мы теперь рассуждаем с командных высот современности, рыцарь Филипп.
Так, не только известные нам по одной из версий эктометрического писания Псевдо-Луки «Деяния апостолов» злосчастные Анания и его жена Сапфира, а также царь Ирод Агриппа Первый поплатились смертью за неповиновение тринадцати самовластным харизматикам. Они же аналогичным образом под предводительством Иакова Младшего умертвили втайне достопамятных жен-мироносиц.
Соответствующие исторические эпизоды в моем прорицании вы только что видели, рыцарь Филипп. Однако в мои намерения никоим образом не входило осуждать свирепое жестокосердие Петра-Кифы, коварство Иакова Праведного, кровожадность Симеона Кананита и других главарей той тоталитарной секты, разбойничьей шайки, банды мошенников, назовите ее как хотите. Я лишь хотел подчеркнуть то, что формально, административно оставаясь первыми из первых в первой Иерусалимской экклезии назореев, безобразно обнищав и оскудев нравственно, духовно, вне эпигнозиса Христа Спасителя, они оказались последними из последних.
В оном их уничижении я тако сиречь инако усматриваю перст Божий, дабы благая христианская весть вышла за узкие пределы ограниченного жидовствующего иеговизма, богодухновенно распространяясь вселенски и кафолически окрест более достойных Благодати имперских римлян и мудрых эллинов.
Не мне подвергать историческому осуждению по прошествии двух тысячелетий оных первозванных учеников Иисуса Христа за их пролетарское высокомерие и плебейскую спесь. И за то, что в сатанинской фанаберии они вознамерились уподобиться саддукеям, претендовали на горделивое членство в храмовом синедрионе, метя из грязи в князи.
Таково было Предопределение, инде Господь испытывал их свободой воли вплоть до разрушения Иерусалима. Но еще раньше Он их расточил прочь из Иудеи, развеял, рассеял во гневе по всей Римской империи, повторив с горечью евангельское предупреждение:
«Кто вы? Я не знаю вас».
Именно тогда разошлись и редко потом благонамеренно сходились пути-дороги, места пребывания в диаспорических общинах-экклезиях первозванных приснопамятных апостолов и тех, кого они небрежно в опус оператум (как стали подобное тавматургическое действо называть значительно позднее) благополучно наделили таинством правопреемной хиротонии, рукоположили в качестве апостольских мужей, пресвитеров, апостольских делегатов…
По дороге к трейлеру в Солт Лэйк Вэлли рыцарь Филипп благодатно, по-американски воедино во множестве, получил от прецептора Павла исчерпывающие ответы на многие, ранее ему не совсем ясные вопросы. Иногда его наставник ненадолго задумывался — видимо, на ходу прорицал давнюю историю дивного и противоречивого первоначального благовествования.
На месте они усидели графин старого португальского портвейна в маленькой гостиной белого техасского домика на колесах, а у Филиппа не осталось каких-либо прежних фактографических неясностей.
«Мадре миа! Отсель бы мне все это обдумать, обмыслить, с первоисточниками сопоставить…»
— Филипп Олегович, прошу вас, как гостя, первым воспользоваться транспорталом. На нас обоих неисповедимо взыщется, коль скоро мы не посетим респективно наши убежища. Мне-то ладно, но вам, друг мой, мне думается, эдак давненько следовало навестить ваш асилум…
«И то сказать по-хохляцки: це дило трэба разжуваты…»
Что не сказано, то на ум пошло, коли нет нужды, будто в простонародной сказке во всеуслышание по-арабски требовать, чтобы открылся какой-то глупый сезам в пещере. Поэтому в знакомом октагональном зале перед рыцарем Филиппом призывно отворилась нужная ему дверь, сверкающая отполированной легированной сталью. И он, не раздумывая, легко шагнул в светящуюся матовую пустоту транспортала.
Очутившись в благорасположении асилума, по-своему красноречивого и молчаливого, не очень близко к исходному поэтическому тексту наш рыцарь-неофит задумчиво процитировал по-русски:
— И нам молчание дается, как нам дается благодать…
Асилум в том же уютном интерьере винного подвальчика в сию же миллисекунду приглашающе отреагировал то ли на его слова, то ли на смятенные чувства своего симбионта появлением на ближайшем столике легитимной бутылки сухого испанского хереса и глубокой вазы с благодатной клубникой под взбитыми сливками.
Мало сего, рядышком расположились точные дубликаты планшетного компьютера Филиппа и портативного модуля памяти, снабженного дактилоскопическим сканнером. Все исправно функционирует, в чем незамедлительно убедился авторизованный пользователь данной техники и продвинутых орденских технологий. «Кушать подано… Науки юношей питают, эзотерически, ети их по кумполу на первое, второе и на десерт…»
Перво-наперво Филипп, отметил, как удлинилось оглавление в корневой директории. Да и дополняющих гиперссылок в знакомых учебных текстах неизмеримо прибавилось. «Учись, неофит. Авось рыцарем-зелотом станешь, ежели не сведут с ума отцы-милостивцы, братья наши старшие, ноогностики купно с отцами секулярами да учителями церкви христианской. Патристика, Господи Иисусе, как она есть, изнутри и снаружи…»
Желал он того или нет, чего он и сам порой не ведал, но Филипп Ирнеев всегда верил в Бога, чтобы понимать сверхрациональное и сверхъестественное. В этом стремлении он ощущал себя законным последователем гносеологии Святого Августина, епископа Гиппонского и Святого Ансельма, архиепископа Кентерберийского.
Этих стародавних мыслителей, ряд других теологов-метафизиков и схоластов он глубоко уважал. В то же время многих и многих поныне авторитетных апологетов устаревших воззрений минувших столетий довольно пренебрежительно рассматривал сверху вниз, с актуальных высот современной философско-религиозной мысли, вобравшей в себя откровения, прозрения, мыслительные достижения прошлого в познании всего и вся. «А помимо того, судари мои, располагающей рациональной и сверхрациональной всеобъемлющей критикой старых заблуждений, ошибок, недомыслия, вызванных различного рода мирскими идолами и тотемами».
Об идолах-кумирах в пещере уединенного человеческого ума, объектах неразумного поклонения его рода-племени, внимающего красивой риторике на площадях народных собраний и политическим авторитетам, преуспевающим в театральной публичности, — в свое время замечательно и блестяще поведал сэр Фрэнсис Бэкон.
«Разумеется, мой друг, если мы абстрагируемся от ограниченного эмпирического материализма доктрины естественной философии досточтимого лорда Бэкона», — припомнил рыцарь Филипп одно из замечаний прецептора Павла.
Как раз отсутствие конкретных и абстрактных материалистических предрассудков позволяет нашему герою с молодых лет преспокойно, целостно воспринимать любые несообразности, нелепости и противоречия в религиозных традициях, обрядах, в катафатическом церковном предании. И здесь его положительная воцерквленность не мешает ему отрицательно и скептически относиться к догматике катафатической, к мирской интерпретации религиозности и символов веры, значительно разнящихся в христианских конфессиях.
Вот и теперь он многое отрицает, зато уж не помышляет порицать, осуждать верования тех, кто верит не так и по-другому, чем он. Ибо всякое еретическое недомыслие и приверженность естественным природным суевериям, лишь тогда становятся богомерзкой безусловно наказуемой ересью, когда б они по наущению Дьявола обретают материальное приложение в человеческом бытии. «Горе тем, кто богохульно совращает малых сих. Но не в словесности пустосвятов, не в их глаголании пустозвонном, но в делах сатанинских, в нечестии материально воплощенных да произведенных».
В таком понимании книги, любую печатную продукцию Филипп парадоксально не относил к разряду материальных объектов. Так как там, где царят идеи, имеет место быть лишь идеальное, точнее, идеалистическое. О чем бы материальном ни ведутся речи в произведениях ума человеческого, запечатленных в коммуникативных знаках-символах.
Вот отчего Филиппа Ирнеева, будь он в данный конкретный момент харизматичным инквизитором или обыкновенным человеком из плоти и крови, нисколько не смутило подробное ознакомление со «Сборником истинных изречений Христовых», достославного Папия Периодиста. «Ага! Тот самый манускрипт сокровенных интервью и воспоминаний из первых уст в третьи руки…»
Немногие рукописные оригиналы этого труда, доселе способного потрясти устоявшуюся за века христианскую догматику и чувства приземленно верующих, по сей день хранятся в самых запретных и недоступных местах библиотечных схронов дальних монастырей и в тайных книгохранилищах церковных иерархов некоторых конфессий, узнал Филипп из аннотации. Безразлично пожав плечами, он бегло просмотрел перечисление мест, куда спрятаны логии Христовы, изложенные в том непричесанном виде, в каком их запомнили и передавали современники Сына человеческого, их дети и внуки.
Столь же бесстрастно и безучастно инквизитор Филипп сейчас перелистывает, вчитывается в отдельные фрагменты многочисленных апокрифических версий, вариаций, списков моносюжетных синоптических евангелий, точно датируемых от последней четверти I века до первой трети второго столетия от Рождества Христова.
Не совпадая по существу излагаемых речей Мессии, значительно расходясь в хронологии событий, во многих противоречивых деталях и подробностях, евангелические повествования не могли выйти иными из-под пера не переписчиков, но изначально самих святых авторов. Все они благонамеренно взяли апостольские духовные псевдонимы. Либо в смиренном самоуничижении прибегли к вымышленным именам никогда не существовавших учеников-эпигонов первозванных апостолов, оказавшихся недостойными того, чтобы их впоследствии именовали корифеями, учителями или отцами христианской церкви.
Все же инквизитор, отрешенный почти двумя тысячелетиями от предопределенно произошедшего в сумеречном прошлом на заре эры христианства, далек от харизматической непримиримости, бескомпромиссно осуждая и не прощая тех стародавних грешников. Не ему в данном апокрифическом случае отмщение. Не инквизитору воздавать им должное исправление и наказание. Коли в благовестные дела и помыслы духовные непостижимо рациональному человеческому уму и резонерствующему рассудку сверхъестественно вмешивается Божественное Провидение, людям благоразумным надлежит умывать руки.
«Во имя спасения разумных душ праведных, верующих богодухновенно, в душевной полноте, худородные невежды-апостолы не оставили истинного литературного наследия. Грамотных умных людей они боялись, называли книжниками, писцами, вкладывая в сии нейтральные словеса бездну боязливого презрения.
Хуже того, первозванные скудоумцы и глупцы суеверно, подобно дикарям-примитивам, опасались тех грамотеев, кто благовестно записывал за ними. Их они безжалостно гнали вон, убивали яко нечестивцев, дескать, вознамерившихся похитить из их уст слово Божие. Якобы оно монопольно принадлежит лишь первозванным. Исключительно изустно. И ни в малейшей степени в образе письменном и книжном…»
Такое чванливое квазибогословское невежество отчасти претило рыцарю Филиппу как преданному ученику прецептора Павла, неукоснительно проповедующему безграничное познание истинной мудрости, письменно и книжно закрепленной для потомков в прочтенных значениях символа веры. Причем совместными духовными усилиями харизматиков и секуляров. Как эктометрически, так и эзотерически.
«Опричь того, друг мой, нельзя не признать: эпигнозис прихотливо распределен и многажды перераспределен в разбросанных, раскиданных тут и там жемчужных зернах, в драгоценных яхонтах мириадов мельчайших истин, исполненных исконно людскими и божественными начертаниями знаков — носителями и накопителями совокупной памяти рода людского в целях бесконечного продолжения познания».
Намедни изреченную мудрость наставника Филипп дословно вспомнил и добросовестно внес в мобильный рабочий файл собственных дневников-комментариев. Он не преминул сопоставить ее с тем, что первозванные одиннадцать апостолов не имели учеников в строгом смысле философского ученичества. Ведь по тогдашнему эллинскому обычаю ученикам полагалось записывать за философами-учителями.
«Таким образом, надо полагать, синоптические евангелия, нам биографически повествующие о самопожертвовании Сына человеческого, единосущного Богу-отцу и Духу Святому, перед нами предстают не на обиходном арамейском наречии Мессии и его многозваных да мало избранных истинно для действительного апостольского служения иудеев в законе Моисеевом. Отнюдь, коли благая весть в рукописных оригиналах расходилась в основном на всеобщем греческом койне».
На нескольких версиях евангельских апокрифов на арамейском языке Филипп не захотел подробно останавливаться. Все эти опусы, включая аутентичный экземпляр безымянного, в противоположность прочим, никем не подписанного Евангелия евреев, обнаруживали явные признаки малограмотного перевода с простонародного койне. Они словно небо и земля разнились с теми сакральными текстами на иврите, какие имелись в религиозном обиходе сравнительно образованных иудейских книжников и фарисеев.
«Между прочим, сиро-халдейский язык двух с половиной подлинных посланий Святого апостола Павла, фарисея из фарисеев из колена Вениаминова, значительно и существенно отличается от переводных еврейских поделок. Хотя у него тоже вышло далеко не Септуагинта. На всеобщем койне у Павла Тарсянина получалось не в пример лучше.
Наверняка, лично сам по-эллински переводил и кто-то грамотный ему редактировал, правил… Ну да, рукоположенные им самим ученики из умных греков у него в наличии имелись… С потомственного римского гражданина Павла из Тарса и началось, так скажем, письменное экклезиастическое благовестие…»
В том, что большинство безвестных авторов апокрифических и канонических евангелий были отлично знакомы с апостолическими писаниями Святого Павла, у инквизитора Филиппа не имелось каких-либо сомнений.
Между делом он обратил на это внимание, так как скрупулезно исследовал, искал и безукоснительно находил в новозаветных текстах характерные черты использования харизмы. Той самой Благодати, обретенной анонимными евангелистами в силу правопреемной хиротонии от тех, кого в христианской церковной традиции принято называть апостольскими мужами и делегатами.
«Ага, судари мои… Дарования-то вам были воистину делегированы от рукоположенных пресвитеров церквей-экклезий. В рассеянии и в диаспоре, где несть ни эллина, ни иудея, а токмо братья и сестры во Христе…
Вот он взрывной масс-коммуникативный эффект благовестничества! О нем, помнится, мне еще на первой седмице неофита Пал Семеныч толковал.
Как в банальности говориться, знаковым событием обернулся приказ римского полководца Тита Флавия сжечь иудейских сепаратистов вместе с их храмом царя Соломона. Тогда-то и погнал неизреченный Промысл Божий того самого эллинского иудея евангелиста Псевдо-Марка из Эфеса навстречу харизматикам из эраны Бизантиума… Во благовремении и значимости эпигнозиса…
Жаль, от оригинального благовествования Марка Эпигона мало чего сохранилось в церковном эктометрическом каноне. Впрочем, общую сюжетную канву первый благовеститель во веки веков знаменательно обеспечил всем прочим евангелистам, переписчикам, переводчикам, толковникам… Кому завет, кому свидетельство…
В смиренномудрии ученичком Петра-Кифы сказался… Не разбери-поймешь, где у него уничижение псевдонима, а где неописуемая гордыня авторская…
Обращение Савла в Павла он вроде бы неплохо расписал. Понятное дело, там не обошлось без правки и редактуры ноогностиков из Бизантиума. Может статься, и к самому сверхъестественному действу по дороге в Дамаск руку приложил некто из квиетистов-харизматиков?..
Богохульствуете вы, однако, милсударь. Этого и Пал Семенычу прорицать не дадено в деяниях апостольских…»
Почувствовав, что устал, зарапортовался, Филипп отодвинул компьютер. «Задницу на обе корки отсидел, отлить бы не мешало, из рака ноги…»
За окнами убежища светало. Где-то начиналась, занималась переливчатая летняя заря, отчетливо раздавались шаги редких прохожих на тротуаре, по асфальту проезжей полосы шуршали шины автомобилей…
Самоочевидно, асилум доброжелательно намекал напарнику и подопечному: мол, лучше глупое естественное утро, чем сверхъестественно мудреные вечер и ночь. Пусть его ни тому, ни другому, ни каким-либо им сотворенным предметам быта и приметам бытия богоданное «Убежище для разумных» не придавало существенного значения.
Когда Филипп вернулся из сверкающего стерильностью туалета, стол, за каким он просидел ночь напролет, был чист, пуст и застлан свежей скатертью…
На подъеме из Долины соленого озера Филипп Ирнеев пустил лошадь вскачь, крупной рысью. «Эх-ха, застоялась сивка-бурка».
— Ар-р-ре, Р-русья!
Случилось это мало чем примечательное зауряднейшее событие спустя два с половиной часа, после того, как неспешной трусцой они сюда подъехали с Павлом Булавиным.
«Хотелось бы знать, кто из них, мое почтение, мне файлики учебные на компе и в модуле обновил? Пал Семеныч так запрограммировал или, быть может, асилум по существу моих вопросов расстарался?»
Почтительно дожидаться наставника рыцарю-неофиту ни к чему и незачем. Его прецептор вполне может объявиться лишь под утро. Или где он там обретается, в то время как в Техасе по сути наступил поздний вечер?
В большом доме заботливый воспитатель Филипп не мешкая заглянул в детскую спальню. Определенно порядка ради и соблюдения требований аноптического образа жизни. От постоянных мирских обязанностей его никто не освобождал. «Чай, не в монастырской келье метанойя. И не в асилуме вне мира сего в покаянии спасаюсь…»
В мальчишечьем дортуаре, куда определили втроем важничающего юного джентльмена Тимоти, плаксу Бобби и крутого парня Джонни-фром-Бьелораша, царили ночь, покой и душеспасительная тишина. Без индейских воплей, револьверной стрельбы и топота копыт, частенько оглашавших днем асьенду Пасагуа.
Сей же час Тим и Боб беспокойно спят, кулачки сжимают, брыкаются… Видимо, во сне продолжают воевать. Но вот притихший Ванька спать-то не собирается, сопит, дышит… притворяется, негодник…
Это Филипп тотчас рационально и естественно выяснил при свете ночника. «Вон и шнур от блока питания планшетки из-под одеяла свисает. Ага, читает наш мелкий на сон грядущий. Пускай его… В сиесту поспит, если сон сморит…
«Дюна» старика Херберта — это вещь. Слыхали, читали…»
Неслышно притворив за собой дверь, Филипп вышел из спальни, не очень-то подумав принять, нет ли, какие-нибудь глупейшие воспитательные меры. Он предосудительно полагал, что через силу заставлять спать отнюдь не маленьких детей является столь же дурацким антипедагогическим злодеянием, как и насильственное кормление в младшем школьном возрасте с ложечки.
«Родители-идиоты насильно потчуют за маму, за папу, за бабушку и дедушку всякой дрянью, какую детям и взрослым и в рот брать-то не след. Иже младенцев травят манной кашей-размазней с комками несъедобными…
Так суеверные лохи ужасно дорогих гостей сивушным спиртным спаивают, чтоб до дна и до капли, до упаду, кабы некое зло на дне стакана не уцелело… Ни дна им, ни покрышки, козлам…»
Ване невдомек педагогические рассуждения Филиппа, коль скоро он перехитрил умного воспитателя. Он о другом подумал:
«Конечно, Фил Олегыч, порядочный зануда, но без его уроков как-то скучно и непривычно. Зато, что ни говори, каникулы, большой американский отдых… Из рака ноги, кутерьма и чехарда…»
Для педантичного Вани естественный и привычный порядок вещей сразу же восстанавливался, едва он брался за компьютер, чтобы почитать. В остальном же он вторую неделю подряд вдумчиво и всемерно пытался разобраться: нравится ему или нет так свободно, «без поводьев и уздечки» отдыхать на техасском ранчо.
Например, по отцу он, оказывается, скучает. Пускай дома они мало времени проводили вдвоем, редко разговаривали как отец с сыном, так ни о чем, не для воспитания… Зато без материнских скрипучих нравоучений он прекрасно обходится. И ему превосходно живется без визгливых одергиваний придурочной бонны Снежаны: так не ходи, так не скажи, локти на стол нельзя, чистую рубашку надень, пыль с ушей стряхни…
С грэнди Гореванычем все-таки проще жить на ранчо у грэнди Бармица. Да и с Фил Олегычем. Если старичье, взрослые не занудствуют, уму-разуму не учат.
Ваня тут же вспомнил, как с подачи Филиппа, только-только начавшего с ним заниматься английским, в его распоряжении оказался удобный эргономичный субноутбук для чтения и записей. На дважды два новый наставник растолковал матери насчет отстоя в мозгах и безвредности компьютерного железа, если к нему подходить с умом и не фанатеть с играми.
Девку-дуру Снежку, — так ее грэнди Гореваныч называет, — не взяли в Техас тоже по настоянию Фил Олегыча; и это доброе дело не забыл Ваня.
Сюда приехали, так он ему толково объяснил, как правильно обращаться с тупым и злобным пони Чако, если к подлому мексиканскому жеребчику спереди подходить. «Чтоб видел, понь поганый, я с хлыстом в руке и морковкой в кармане».
Ездит верхом он теперь не хуже Тима, не говоря уже о мелком дурачке Бобби. Из мелкашки-винчестера он также лучше их обоих стреляет вместе взятых.
И тактике действий в диверсионно-разведывательной группе их, дураков, еще учить и учить надо… О военных играх для настоящих мужчин эти оглоеды понятия не имеют, пейнтбольное оружие раньше только по телевизору видели. Передвигаться на местности, вести наблюдение, маскироваться не умеют…
Ваня тут подумал, как потаенно и скрытно может иногда двигаться Филипп Олегович. Словно ниндзя, неуловимый призрак, с легкостью появляется, без труда исчезает, когда и куда ему вздумается. А все потому, что целых восемь лет занимается тайными боевыми искусствами. Чему его воспитанник страшно завидовал:
«Эх, мне бы так научиться! Легко и непринужденно…»
Оттолкнувшись от этой мысли, проницательный Ваня пришел к выводу, что учитель этак его засек с планшеткой под одеялом.
«Вошел в наш дормиторио, не скрываясь. Но сделал, как говорится по-испански, виста горда, толстое зрение, то есть вид, будто ничего не заметил.
Правильно, Фил Олегыч. Я и так с рассветом встаю. Раньше, чем надутый мажордом дон Хорхе молодых кабальерос будить приходит.
В сиесту, пока Тим с Бобом дрыхнут без задних ног, я тоже без помех могу читать…»
Впервые в жизни Ваня просыпался сам без будильника, понуканий няньки, бонны или матери. Самостоятельно вставал, умывался, чистил зубы и выходил в патио делать зарядку.
Ни одного разика ему не приснилось что-нибудь беспросветно злое и нехорошее. Здесь у него только хорошие и добрые сны. Приятно вспомнить…
Завтрак в него силком никто не заталкивает. Кофе с печеньем на кухне у повара-китайца Чжана «сьемпре пожалуйста, пор фавор, сеньорито, пли-и-з, мистэ…
Поесть хорошо потом, когда ланч, альмуэрсо по-мексикански…»
Одно плохо, рассуждал Ваня, его дальние техасские родственники читать ни фига не умеют. Вернее, тупо читают по-английски от сих до сих, чего им положено по школьной программе. О книгах с ними не поговоришь, не поспоришь…
Зато Тима с Бобом можно послушать, как и чему они учатся в хай скул, в их американской школе.
«Верно говорил Фил Олегыч: жизнь-то у них тут точно в голливудском кино. И в Хьюстоне, и здесь в асьенде. Как будто понарошку идет… Мустанги, ранчо, ковбои… Индейцев, правда, давно перестреляли…
Жалко, Тимми и Бобби в сай-фай фишку не рубят — не догоняет малышня. Бластера от скорчера не отличают…
А кобылка Долли… она ничего… кроме тупоумной фэнтези не признает. И нос задирает, Лолита мексиканская…»
Одноименное произведение Набокова прочел Ваня невозмутимо и принял к размышлениям. О том, чего хочется сеньорите Долорес, теоретически догадывался.
Тогда как практически она ему надменно, цедя сквозь зубы, на днях пояснила: крайне непристойное имя Лолита ее устраивает еще меньше, чем техасская кличка Долли.
Она — Долорес. И точка, сеньорито мио. «Пунто финаль, Хуанито. Энтьендес, омбре?»
Парень Хуанито все понял. Хотя твердо решил: надо обязательно попросить Фил Олегыча возобновить занятия испанским. Можно и обормотов Тима с Бобом привлечь за компанию.
«Не то как станут его, таф энд кул бой, крутого парня фром Бьелораша считать несчастным ботаном и зубрилой недоученным. Каникулы, вэкэйшн у них, понимаете ли… Каникуляры, из рака ноги…»
С просьбой Вани его учитель, что и следовало ожидать, согласился, не обинуясь. «Почему бы и нет? Бог учебно-воспитательные труды любит…»
Не замедлил и выдать очередную порцию мудрых наставлений. Само собой положено, в доступной форме.
— Понимай, Иван, чтобы верить… В идеале… Хотя не всему и не всякой материалистической глупости… Людям свойственно бездумно принимать на веру то, что им мнится материальным, вещественным, но в реальности не доверять идеальному, духовному…
Возьмем, к примеру, твои книжки, сай-фай, какую ты любишь читать на сон грядущий. Фантастика — вещь, конечно, хорошая, ежели с наукой и правдой жизни соотносится. Но так бывает далеко не каждый раз.
Скажи, брат ты мой, сколько раз ты встречал у разных писателей-писарчуков, будто люди в удивлении постоянно задирают вверх именно одну бровь?
Вспомнил? Ага, довольно часто. У некоторых обалдуев чересчур…
Теперь пошли к зеркалу в холле и посмотрим, как у нас с тобой получится приподнять бровь. Давай, так сказать, удивимся литературно, как оно в массовой культурке принято…
Пару минут ученик и учитель старательно, серьезно пытались задействовать лицевые мышцы, пробуя поднять какую-нибудь бровь и не трогая другую. Корчили друг другу и зеркальным отражениям уморительные рожи, закатывали глаза, лоб морщили, брови сводили, разводили, хмурили, супили, чуть ли не шевелили надбровными дугами.
Как ни удивительно, задрать вверх одну-единственную бровь ну никак у них не получалось. Удивляйся, не удивляйся…
В конце концов оба не выдержали глупости таковского клоунского занятия, стали давиться смехом и безудержно, неукротимо расхохотались. В приступе хохота Филипп присел на корточки, вытирал кулаком глаза, а Ваня, обычно хмурый и серьезный, свалился на пол и, держась за живот, дрыгал ногами.
— Во, Иван, не в бровь, а в глаз. В мимику, из рака ноги.
Сногсшибательно…
Хотя у всяких-разных писателей, Вань, герои еще умеют складывать одну бровь домиком, хмурить ее, поводить бровью, вскидывать, воздевать, нервно дергать ею, заламывать, изгибать и выгибать поэтической дугой, — учитель возобновил дидактическое литературоведение. — И никто в анатомиях не знает, для чего та бровь вздернута, заметил один умный русский языковед — автор исторических романов.
Видать, брат ты мой, не получится из нас с тобой по-настоящему сказочных литературных героев. Конституция не позволяет, и мимические мышцы не дают этак уродски гримасничать и делать финт бровями, вернее, одной бровью.
Ваня встал, посерьезнел, отряхнул брюки и принялся допытываться по существу вопроса. Причем не только в опусах массовой культуры и макулатуры ему требовалось педантично разобраться с единой, одиноко гуляющей бровью. «Чтоб маленьких не охмуряли, не обманывали всякие каки-писаки».
— А вы, Фил Олегыч, почему мне фэнтези Булгакова хвалили? — последовал въедливый и каверзный вопросик. Два в одном. — Ведь у него в «Мастере и Маргарите» конферансье поднимает одну бровь, помните?
— Так то ж клоун профессиональный, лицедей… лицемер гипократический, — перешел на английский находчивый наставник, намекая на фантастическую эпопею, какую взахлеб и в запой читал его ученик по утрам, вечерам и во время сиесты.
— Опричь того, брат ты мой, там в варьете мы имеем сплошь сатанинскую магию. Да и тот еще Дьявол, помнится, на сцене сидел в креслице.
— Ну да, если с магией и колдовством, то все понарошку, — подтвердил Ваня.
— Эт-то точно. Хотя нарочитое умение двигать одной отдельной бровью все же встречается. Очень-очень редко. Не чаще, чем способность шевелить ушами.
Когда я учился в седьмом классе, у нас объявился один третьеклассник, чисто конкретно клоун, рот до ушей, хоть завязочки пришей. Вот он умел сгибать верхнюю часть левого уха. Так на этого мелкого урода и его финты вся гимназия ходила смотреть. Даже лбы и быки из старших классов приходили и требовали, чтоб показал шевеление ухом и рассмешил.
— Ну да, я тоже в кино видел, будто ухом шевелить можно. Помните, Фил Олегыч, «Иван Васильевич меняет профессию»?
— Так то ж спецэффект, — учитель веско подвел материальную базу под киношное лицедейство Савелия Крамарова.
— В комедиях с Джоном Кэрри, наверное, компьютерную графику используют, когда он двигает бровями, — согласился с материалистической подоплекой фантастической мимики Ваня.
— Кстати говоря, Иван, на моем веку я только один раз видел, как у одной девицы обезьяньего вида бровь уехала на висок. Но и там был особый случай.
— Какой, Фил Олегыч?
— Да, понимаешь, живот у нее, бедолаги, резко скрутило по самое невмочь.
— Ну да, понятно. Вчера за обедом сеньорите Долли тоже очень в туалет захотелось. А выйти стеснялась, пока грэнди Бармиц о христианских ценностях толковал. Так она вся извертелась и под столом кренделя ногами выписывала, словно балерина, все балетные позиции перепробовала. И нос у нее морщился…
— Ага, дело жизненно важное, отчаянно физиологическое… Валяй-ка ты, вьюнош, к обеду переодеваться.
Да в сортир можешь заглянуть на всякий житейский случай, Джонни. Джонни ку-у-л…
— Йес, сэр!
Не в пример злюке Снежане, у Филиппа, чего бы он ни сказал, о чем бы ни говорил, ни разу не получилось колко и обидно. Ваня такого за ним не припомнит.
«Правильный он учитель, мой Фил Олегыч. Никогда не злится, не козлится по мелочам, не обижает… Иногда, конечно, зудит, нудит… как все взрослые. Но младших уважает, наверное, больше, чем старших. Хотя заумные речи грэнди Сан Саныча слушает уважительно. Интересно, где этот рязанский дед так круто научился по-английски?
Эх, мне бы так…
Надо вспомнить, где это я читал, будто Путин в Москве умеет гримасничать одной бровью, или посмотреть за ним в телевизоре…»
После обеда Филипп оставил Ваню со всеми техасскими народами, малыми и большими, содружно смотреть в прайм-тайм-лайв невообразимо суперпопулярное ток-шоу по ти-ви. Как водится, с наказом: «вникать и проникать в мериканьский прямой эфир».
Вместо же телевидения учитель решил оказать самоличное уважение русскому деду-писателю, выразившему стариковское желание совершить вечерние моцион и променад в компании с кем-нибудь из молодежи.
— …Файлы и данные, лежащие на вашем информационном модуле неофита, Филипп Олегович, подлежат регулярному обновлению по орденской сети. Тождественно тому и расширение вашего доступа к дополнительной информации. Это прерогативы прецептора.
Однако в данном дидактическом казусе ваш асилум меня несколько упредил и не скажу, кабы зело озадачил. Подчас наши непредсказуемые убежища нас понимают лучше, нежели мы разбираемся в себе самих.
Также меня нисколько не удивили ваши проникновенные интерпретации, трактовки непереводимых реалий в переводе тех или иных евангельских апокрифов и канонов на новые языки. Бысть по сему, коли метанойя в исходном греческом православии есть не только покаяние по-русски…
Припоминаю, я вам однажды говорил, друг мой, дар инквизитора имеет собственные трансцендентные особенности. Кольми паче, в сочетании с вашими дарованиями распознавать языки, благополучно избегая idola fori, тех самых идолов чрезмерно образного, метафорического и катафатического употребления словес обиходных и терминологических. Так мы их доселе именуем в красноречивых метафорах лорда Бэкона.
Собственно, коль скоро мы толкуем о Духе с заглавной буквицы, не о строчных буковках Святого писания, для нас не имеет благовестного значения, конкретного ли верблюда, груженного мирскими сокровищами, нельзя пускать в царствие небесное. Или же речь идет о сравнении с невозможностью вдеть в абстрактное игольное ушко толстую крученую нитку из верблюжьей шерсти. Либо имеется в виду историческая дверца маленькая в храме Иерусалимском.
В благовестных притчах и аллегориях мы также стоим выше того, чтобы пристрастно и катафатически, исходя из вульгарных аналогий бытия, осуждать, порицать, сравнивая богатство одних и бедность других. Понеже греховная бедность, вопиющая «грабь награбленное», свойственна не только идейным преступникам.
Аналогично и катафатически в христианском богословии, в Промысле Божием богатство, нажитое честным трудом, есть несомненная идеальная добродетель. Хотя любые сокровища земные и материальные, приобретенные законным путем, должны быть использованы во благо многих.
Нам, рыцарь Филипп, в сокровенном духовном истинномудрии во многом безразлично, блаженствуют ли нищие умом и духом в царствии небесном. Или же сие возможно лишь для тех, кто укрепился духом и преумножил его в себе самом.
И то и другое суть евангельские синергические истины, кои мы можем системно отыскать в букве одного и того же канонического либо апокрифического новозаветного оригинала. То же самое и во множестве более или менее адекватных переводов на новые языки.
Нам нет нужды порицать мирян, за то, что в новозаветном «Pater noster», они без малейшей аллегоричности требуют от Бога ежедневной раздачи пайкового хлеба насущного по образу и подобию кормления, каковое учиняли римские консуляры и кесари для тунеядствующего столичного пролетариата из плебеев. В молебствии «Отче наш» мы сами произносим ту же сакральную формулу на многих языках, в материальном определении вдохновенно прозревая хлеб духовный…
Христос Спаситель принес в мир меч, разящий материалистическую скверну. Он же, Мессия, прорицает и предупреждает о погибельности меча для его подъемлющего. Он же в другом месте требует от верных продавать с себя последнюю одежду, чтобы купить меч. И апостолам Своим, на тайной вечере вкусившим не хлеба и вина, но Его плоти и крови, Он предоставляет свободу воли предавать Его, трижды отрекаться от Него. Или следовать за Ним в смерти по крестному пути. Смертью смерть попирая, а жизнь уничижая жизнью…
Взаимно, за одно и то же, можно спасти душу и погубить ее, гласит благая весть христианства, трансцендентно презревшая катафатический общежитейский здравый смысл и усредненный рассудок, имманентно погрязшие в неразумных аналогиях материалистического рационального бытия.
Благая весть, спасающая наши разумные души, весьма далека от эклектичных противоречий приземленной логичности нечестивого политического воспроизводства и экономического размножения. Она вне материальных антагонизмов, вещественных субстанциональных антиномий, разного рода категорических моральных и аморальных императивов…
Тем вяще благовестия нет и не может быть в положительной религиозной нравственности, трактуемой монополярно гуманистически не от Бога, но от бренной преходящей плоти, от человека. Не от духа или от разумной бессмертной души его.
Духовно и материально всегда отделять и разделять в сверхрациональном итоге северный полюс и южный, положительное и отрицательное, плюс и минус, изначальное зло и конечное добро, материю и пустоту, пространство и время, нуль и единицу доступно лишь Богу. Но ни в коем разе не человеку и не людским сообществам.
Не Бог единосущно уподобляется человеку. Но человек смиренно Ему поклоняется, признавая и осознавая сверхразумную и сверхрациональную сущность Его. Ибо Господь Вседержитель не может служить какому-либо творению и твари, но тварный человек есть слуга, служитель, ревнитель, раб Божиий.
Такова основная причинно-следственная связь христианской благой вести, согласно неизреченной сверхразумной воле Пресвятой Троицы, чудодейственно обратившей Архонтов Харизмы в прозелитов и зелотов духовного сокровенного вероучения Иисуса Христа, яко Сына человеческого и Помазанника Божия.
Не так ли, рыцарь Филипп? Подразумевается, ежели вы классифицировано и авторизовано ознакомились с эзотерической аддендой-приложением к «Обращению Архонтов Харизмы».
— Прецептор Павел, неужто вы не в курсе ваших тайных прерогатив? Не могу поверить…
— Браво, рыцарь-неофит! Вы воистину мыслите и действуете достойно звания инквизитора.
В то же время должное применение обязанностей экзорциста, я предвосхищаю, вы, Филипп Олегович, нам с Вероникой Афанасьевной вскорости наглядно продемонстрируете.
Кстати, она вам кланяться велела с наилучшими пожеланиями. И попутно сетует, почему вы, такой-сякой немазаный, о ней столь неделикатно позабыли на целую неделю после кратенького посланьица по телефону.
Рекомендую с ней пообщаться как-нибудь по сети в моем трейлере. У нее для вас имеются новости… И, разумеется, порция, доза, рацион добрых арматорских наставлений.
«Ага! Ника уж не питает ко мне женских гормональных чувств, по-бабски разрушительных. Точненько, отпустило ее, слава Богу, в ретрибутивности…
Почему бы нам теперь и не сконтактироваться по-товарищески в онлайне? Притом с добрым спутниковым коннектом в неурочный день, но в соответствующий поясному времени час. Во взаимности…»
Тем временем, точнее, на следующий же день к урочным занятиям испанской грамматикой естественно примкнула сеньорита Долорес.
Она еще не сделала выбор, кто же ей больше симпатичен. Дон Фелипе или, быть может, примо Хуанито?
К тому же дома в Бостоне и в школе она была обыкновенной американской девочкой Долли, Дол Сакаса. Но вовсе не благородной мексиканской сеньоритой Долорес Сакаса-Руис. В то время как найдется, чем похвастаться перед школьными подругами, если каникулы она провела в техасском ранчо хьюстонских Бармицев с дальним примо, кузеном из Европы.
«Симпатико, пор менор…»
«Хай, Долли! Наш мелкий начинает симпатичными девочками интересоваться. Исполать тебе, детинушка. Акселерация, ети ее по кумполу… я в его возрасте только фантастику читал…
Мыло надо бы сочинить Настене за океан, длинное-длинное… Скучает маленькая, едва у них вечер, эсэмэски шлет, о себе, любимой, напоминает…»
Ранним техасским утром Филипп самостоятельно заседлал мерина Карамаза, мельком глянул с экрана мобильника на сообщение, пришедшее ночью из европейского далека, и отправился на верховую прогулку-выездку. К Сан Санычу в Долину соленого озера он тоже собирался этак невзначай завернуть, мимоходом поздороваться, доброго утра пожелать.
— …Спокойной ночи, я тебе не пожелаю, милок. Что-то вид твой смятенный и неприкаянный мне не нравится.
Спермотоксикоз замучил? Непохоже-таки…
Арматор Вероника находилась в своей лаборатории, в репертуаре и во врачевательном расположении духа.
«Господи, помилуй!»
Со всем тем от людей чудовищно гуманной профессии в белых халатах или в серо-зеленой хирургической униформе не так-то просто дождаться милосердия и снисходительности к человеческим слабостям, немощам и болезням.
— Давай-ка, милок, двигай ко мне всем твоим благовестным организмом, во плоти и в живом весе. Эфирное общение твоего доктора Нику никак не устраивает.
Мой «порше» реально увидишь в своем районе там, у кладбища, обочь церковки Александра Невского. Жду…
Из аноптического «Убежища для разумных» рыцарь Филипп незримо вынырнул глубокой ночью. В реале, в полном соответствии с поясным белоросским временем и часом.
В арматорской лаборатории он появился спокойным и невозмутимым, будучи морально готов к всевозможным докторским издевательствам и медицинским процедурам. «Спасибочки те, асилум, мой родной…»
— Мой дорогой Филипп Олегыч! Весьма рада вас видеть! Положительно не скажу, чтобы в добром здравии… Покуда мы это взаимно не проверим, не выясним в доскональности…
«Господи Иисусе милосердный! Благослови по-царски докторов и всю кротость их».
По окончании положенного на обследование времени единоличный вердикт доктор Ника вынесла без консультаций и консилиумов с кем-либо. Разве что очень внимательно изучила выведенные на монитор разноцветные таблицы, диаграммы, графики сводных медицинских показателей исследуемого организма.
— Вот что, харизматик недоношенный! Впору тебе научиться контролировать теургическую реальность и сознательно отключать присущую тебе имманентную ипостась инквизитора.
Не ровен час органически возгордишься, возомнишь о себе невесть что. Начнет те, братец Фил, мнится, будто ты всех мирян постигаешь в душевной полноте, словно само собой разумеющееся.
Сие далеко не так, если вокруг нас полным-полно зложелательной природной магии, вводящей в приятное обманчивое заблуждение сознание, рассудок и разум.
Ежедневный комплекс необходимых ментальных упражнений и экзерсисов найдешь по гиперссылке в «Компендиуме рыцаря-неофита Восточно-Европейской конгрегации»
— Уже нашел, Ника.
— Неужто?
— Асилум малость помог.
— Ах, да. Булавин мне говорил. И-и… все едино, нам сейчас без разницы, слушай сюда и вникай в методику применения. Потом попробуешь практически под моим персональным контролем и мониторингом моего железа.
Рыцарь Филипп не единожды вынес мысленную личную благодарность арматору Веронике за полтора часа утомительных занятий. Его самого подспудно беспокоило, что он кое-когда не различает, кто он есть такой, и как легко превращается в инквизитора, от которого никому и ничего не дано скрыть.
Но так ли оно на самом деле?
— Все, Филька. Ты устал, я устала. Ночь на дворе. Предлагаю по стаканчику текилы. По-мексикански…
Будем! Ты закусывай, закусывай… Здесь тебе не Техас и не Мексика…
Мне, что ли, к вам податься? Скажем, в занятном виде внучатой племянницы Сан Саныча. Той медсестры, которая из Филадельфии.
— А что? давай! милости просим. Можешь и моей собственной легендарной кузиной сказаться. Либо любимой тетушкой из штата Массачусетс. Не возражаю.
Я старичка Бармица достаточно обработал, по самые бакенбарды обошел, обаял, ровно околдовал нечестиво…
— Погоди, обаятельный ты наш и благочестный. Кой-какое дельце есть у меня для тебя… Конгрегация взяла в разработку некую ведунью зловредительную. Надо бы ее угомонить…
Филипп поперхнулся текилой и скривился от дольки лайма, мигом ставшего зверски кислым и горьким. Ни ясновидение, ни предзнание с прогностикой чего-либо подобного ему в тот момент не внушали, не предвещали…
«Диос Омнипотенте! Одно лечим, другое калечим. Синтагматически, из рака ноги…»
— Никак тебе поплохело, милок? Ничего, бывает. Через часик-другой после ментальных упражнений апперцепция и прекогниция в норму приходят. Не боись, салага!
— Скажешь тоже! Валяй сюда досье на эту старую колдунью ясновидящую. В оборот бабушку нынче ночью возьмем?
— Не торопись, Фил. Не сегодня и не завтра по местному времени. Трое суток тебе на подготовку.
— Одному?
— Молодец! Прогностика у тебя быстро восстановилась. Значит, скоренько что к чему усечешь и вникнешь, братец Фил.
Вероника подала команду с клавиатуры, опустив настенный экран, и спроецировала на него изображение на первый взгляд совсем не старой женщины располагающей внешности, добродушной, домовитой, озабоченной проблемами мужа и детей. Хотя на других мужчин тоже посматривающей с женским неудовлетворенным интересом.
— Календарный и психологический возраст 32 года, белоросска из дреговичей, замужем не была, детей и близких родственников не имеет, — сухо прокомментировал внешние данные объекта инквизитор Филипп.
Он последовательно индуктивно просмотрел несколько жанровых сцен, где ведьма-ворожея мило улыбается малышам в парке; кормит во дворе голубей и бродячих кошек; по-деловому закупает провизию в универсаме. Красуется в примерочной кабинке дорогого спортивного магазина, откровенно любуясь своей фигурой в закрытом купальнике.
— Нинель Януарьевна Купрянчик. Воспитана в сиротском приюте. Крещена в греко-католической обрядности. Официально тренер по плаванию в детско-юношеской спортивной школе. Ведовство практикует подпольно. Склонна к нарциссизму, собрала немалую коллекцию фаллоимитаторов разных размеров. Любовников в данное время не имеет, — немного добавила к объектным сведениям арматор Вероника.
Инквизитор Филипп всмотрелся в видеозапись, демонстрирующую, как ведунья со знанием дела выбирает мясо на рынке, и без тени сомнения произнес:
— Способна наводить точечную летальную порчу и сглаз с эффективностью около 60 процентов. Общее количество жертв не менее пяти, возможно, семь или девять.
— Достоверно прозреваются только три летальных исхода, рыцарь Филипп. Последним она пять дней тому назад оприходовала одного моего конфидента из секуляров, используемых втемную.
Хороший был мужичок, но жена-мегера его заказала. Нашим объектом ему однозначно магически подстроен заказной несчастный случай.
На кухне ненароком бедняга споткнулся, упал и прям головой угодил в микроволновую печь. Агрегат самопроизвольно включился, и нашего конфидента в бессознательном виде запек в угольки. Когда вонючий дым повалил из форточки, соседи вызвали пожарных.
Говорят: харч из себя метали налево-направо все подряд, кто занимался телом…
С достоверностью до 80 процентов объект прорицает день и час смерти любого человека, чей графический образ на материальных носителях подвергает ведовству. Если сама распределяет летальные вероятности, то эффективность магического злодеяния снижается до 40–60 процентов. Пяти последовательных заклятий ей хватает, чтобы фатально угробить секуляра, не защищенного крещением и молитвой.
— Так точно. Атеистов она убирает с первой попытки. Неплохой результат для ведьмы, не помнящей родства, коллега!
— В основном Нинель Купрянчик промышляет любовными приворотами, возвращением в семьи блудливых мужей, в совершенстве владеет разлучными заговорами.
— Хм… блюдет моногамную нравственность. Любопытно… Плюс мужененавистничество и нарциссизм…
Сестра арматор! Прибегает ли наш объект к участию в азартных играх, в лотереях, делает ли ставки у букмекеров?
— Нет данных, инквизитор.
— Да-да, иначе с эдаким основательным ясновидением она бы несомненно оказалась под орденским наблюдением. Следовательно, прорицает, чего и кого ей стоит опасаться.
— Безусловно, рыцарь Филипп. На этом основании прецептор Павел вам предоставляет ситуативный карт-бланш.
— Вот оно что? Казнить смертию иль помиловать, всухую лишив способностей к магии и колдовству?
— Именно так, рыцарь-неофит.
— Что ж… годится. Мне отмщение и воздаяние. Разберемся по ходу дела…
— Вот таким, братец Фил, ты мне гораздо больше нравишься.
Понял теперь, неофит неотесанный, что есть сознательно разделять секущие плоскости реальности? И над самим собой властвовать, оболтус?
— А как же-с? Мы учим, нас учат… Занятия, понятия, сверху вниз и снизу доверху, тетенька арматор. Иерархически.
— Коли так, извольте, сударь, ознакомиться с инструкцией пользователя вот этим занятным, понятным и забавным артефактом — игольчатым сапфиром-экстрактором…
Филипп Ирнеев возвратился в Техас, после того, как русский писатель Сан Саныч на дальнем холме давно уж плотно пристроился с биноклем и бумажным блокнотом для записей наблюдений за полудикими мустангами Бармица. Старый любитель дикорастущей природы предпочитал, чтобы его никто не беспокоил во время увлекательных фенологических обсерваций.
У Филиппа и в мыслях не было нарушать приватность старичка-лошадника. В Америке права частного человека положено уважать. Видимым образом американской жизни или же совершенно незаметно для непосвященных.
Право слово, Джон Бармиц-Второй не счел неудобством или нарушением приличий, если о прихворнувшем сэре Сэнди-Сэнди пару недель позаботится, приглядит племянница из Филадельфии.
Э-э… как там ее зовут, эту медсестру? С некоторым трудом Джон Бармиц припомнил ее имя: мисс Джудит Фланеган, кажется.
Такая она серенькая мышка, тихонькая, невидная, с постным скуластым личиком. То ли ей 30 лет, то ли все 60? Трудно понять, если женщина не замужем, за собой не следит и безнадежно распростилась с мыслью о семье и детях.
Нынче мужчины ей — как один пациенты, всяк на одно лицо. И сама она напоминает тощую стойку-штатив с капельницами и трубочками у кровати больного. Набросить на нее белый халат, решительно получится эта самая аскетичная мисс Джуди.
Так, вроде бы, к ней следует обращаться?..
— …Помаши дяде ручкой, мисс Ника.
— Смотри там и будь аккуратен… Решено, неофит. После этой акции я за тобой живьем пригляжу. Ты у меня не забалуешься, — дала ободряющее напутствие рыцарю Филиппу арматор Вероника, когда тот был готов покинуть неприметную мышастую «мазду» с областными номерами.
— Не учи ученого…
От машины, припаркованной на городской окраине в гуще прочих автомобилей, до месторасположения и места жительства объекта по прямой менее пятидесяти метров. Облаченный в камуфляж «сумеречный ангел» Филипп легко перемахнул через сетчатое ограждение платной стоянки и так же непринужденно проник в одноэтажный частный дом с высоким забором и будкой, где крепко спал беспородный цепной барбос.
Ограду и железные ворота со скрипучей калиткой Филипп просто обошел через соседний участок, отделявшийся от владений вещуньи символическим штакетником с расшатанными досочками. Еще проще у него получилось посредством мощного электромагнита отодвинуть снаружи засов на задней двери, предварительно нейтрализовав немудрящую сигнализацию вневедомственной милицейской охраны.
Предчувствовать в неопределенном будущем беспощадно грядущие искупление и покаяние ведунья могла, но ей не под силу прорицать день и час явления непостижимого ее магическому естеству инквизитора. Выявить чье-либо постороннее присутствие в доме также неподвластно ее чувствам.
«Тем более, чуть свет… Когда по соседству третий петух закукарекал, так крепко и сладко спится», — мысленно усмехнулся Филипп Ирнеев, осматриваясь в доме и сопоставляя его планировку с разведданными. К своей ипостаси инквизитора он покуда не обращался.
Ему пришлось немного подождать восхода солнца, прежде чем разрядить в объект загодя настроенный теургический ритуал. Либо в разрешение задачи при свете дня просто-напросто нажать на спусковой крючок пистолета, поставив на колдунье перевернутый египетский крест. Слева-справа по яичникам и третий выстрел точно над переносицей.
Оба варианта действий равноценны и примерно уравновешены неизбежными последствиями.
«Коромысло диавольско!»
Если первый метод разрешает обойтись без кровопролития и мирской смерти объекта экзорцизма, то второй способ имеет преимущество в минимальной ретрибутивности. Вдобавок дает право и возможность инициировать личное рыцарское оружие в теургическом боевом крещении. «Облегчаша беремя ярма-коромысла диавольска…»
О том нелегком решении, как тут быть и чем поступиться, рыцарь Филипп не пожелал кому-либо сообщить. Да и не могут этого от него требовать арматор Вероника и прецептор Павел. Его есть выбор, ему же — искупление…
С первым лучом солнца инквизитор мгновенно сорвал с постели тело спящей женщины и прочно приклеил ее распущенные каштановые волосы к столешнице массивного дубового стола. Пульверизованный клей, волосы и кожа на запрокинутой голове тут же образовали единое целое.
Частые кошмарные сны ведьмы оборотились страшнейшей невообразимой явью, как только ударивший ниоткуда фиолетовый луч заморозил ей голосовые связки и гортань. А бесплотный, лишенный тембра, ни мужской, ни женский потусторонний голос неумолимо вымолвил слова окончательного приговора:
— Возмездие пришло, нечестивое творение. Близка минута твоих смертных мук, дщерь Вавилонская.
Резь в глазах, потоком хлынувшие слезы, вросший в стол затылок полностью воспрещали стоящей на коленях ведунье хоть что-то рассмотреть в туманном контурном силуэте с распростертыми по всей комнате белыми крыльями архангела. В этом ей нет нужды, коли она точь-в-точь так все и представляла, а нынешний ужасный сон сверхъестественно продолжился наяву.
«Да воздастся должное всякому естеству тварному!»
Инквизитор выдержал долгую, необходимую согласно ритуалу цезурную паузу, предоставив ведьме осознать весь ужас и безнадежность ee беспомощного положения в качестве объекта неизбежного экзорцизма.
Она не могла увидеть удовлетворенный кивок незримого для нее инквизитора после того, как обнаженное коленопреклоненное перед ним женское тело вздрогнуло, с мольбой протянуло к нему руки…
«Предмет конъюрации из тварных телес женских, но разумная душа ее беззвучно шепчет онемевшими губами и языком…», — нейтрально констатировал инквизитор. «Очевидно: остави нам долги наша, яко мы оставляем должникам нашим…»
Затем инквизитор бесстрастно оглядел место действия, тесно уставленное тяжеловесной мебелью, увешанное толстыми темными коврами, шторами, портьерами. Ощутил близкое присутствие арматора, а через нее поддерживающих акцию спецназовцев-секуляров, остановивших у ворот фургон-микроавтобус и с матюками меняющих проколотое колесо.
Машинально перечислил принятые им меры безопасности. Все по плану: аудиовизуальная защита на окнах и дверях дома, поставленные на людей и животных репелленты-артефакты во дворе с целью не допустить несанкционированного вторжения во время проведения ритуала; настороженный шоковый капкан у двери в спальню и два других у широкого окна с раздвинутыми гардинами…
Пауза истекла. Пора действовать. Невидимый удар подобный на электрический разряд хлестнул, обрушился на обнаженные плечи, грудь, живот женщины.
Ранее бесстыдно раздвинутые колени и бедра ее судорожно сжались. Трясущимися руками она едва дотянулась до напрягшихся столбиков крупных коричневых сосков и прикрыла их.
Одновременно изо всех пор ее кожи стали сочится мелкие бисеринки пота, окутавшие нагое тело с ног до корней волос радужным облачением, переливающимся в ярких лучах восходящего солнца.
После же от сумеречного, словно бы облачного, туманного, неразличимого обычным зрением силуэта инквизитора, занявшего позицию в дальнем углу комнаты, в радужное тело выстрелили бесчисленные серебристо-белые нити, превратив его в смутный клубящийся темно-серый ком, мало-помалу принявший очертания затемненной женской фигуры.
Светло-муаровый абрис экзорциста тоже потемнел, контуры его словно отяжелели от переполнявшей его силы. А изнутри, из его груди вдруг вырвался сапфировый луч и принялся зигзагообразными метаниями вскрывать, разрезать, кромсать, слоями срезать с недвижимой темно-серой фигуры все ее покровы… До конца, без остатка…
— Да пребудет на тебе благословение Господне. Расточение бесов свершилось, нечестивое творение, — инквизитор опять изменил собственному бесстрастию, кивнул удовлетворенно.
Основная часть конъюративного ритуала завершилась должным и достойным образом. Впору апостолическому инквизитору уступить место действия рыцарю Филиппу, сбросившему маскировочную плащ-накидку «сумеречный ангел». Далее она могла ему лишь помешать исполнить то, что он обязан сделать в любом варианте в соответствии с намеченным планом акции.
Рыцарь Филипп осторожно приблизился к застывшему телу ведьмы, по-прежнему в пароксизме невыносимой боли изо всех сил сдавившей руками обе груди. Настал момент облегчить захлестнувшую ее сверхъестественную муку.
Все это время слепящая, обволакивающая тело боль, сходная с длящимся вечно непрерывным ударом электрического разряда, никуда ее не отпускала.
«Объект непреложного экзорцизма находится в полном сознании», — едва ли не сочувственно отметил рыцарь Филипп.
Неуловимым кинжальным движением он коснулся рыцарским сигнумом нижней части левой груди объекта рядом со скрюченными пальцами, глубоко ушедшими в податливую женскую плоть. Тело спазматически содрогнулось и обмякло спустя несколько секунд после остановки сердца.
— Всякому мучительному терпению когда-нибудь настает конец, — вслух подытожил завершающую часть ритуала рыцарь Филипп, достав из внутреннего кармана стальной футляр-контейнер, откуда извлек большой прозрачно-голубой сапфир с темно-синими игольчатыми звездочками включений.
— Сказано досуха вытянуть ведовство и волшбу — значит, без сухого остатка.
Полюбовавшись на камень, словно прощаясь с ним, он поместил артефакт в избранную точку на лбу мертвого тела. Потом, как бы прицелившись, всмотрелся в умиротворенное женское лицо, на котором мгновенная милосердная смерть не сразу, но постепенно, только сейчас разгладила морщины, расслабив конвульсивно скрученные лицевые мышцы.
Под пристальным нацеленным взглядом рыцаря Филиппа голубой сапфир равномерно начал погружаться, уходить вглубь под кожные покровы и лобные кости… Пока совсем не скрылся под неповрежденной гладью лица, хранившего спокойствие смерти.
Точно так же, медленно, по миллиметру сапфир стал подниматься назад, просачиваться наружу сквозь кости и кожу. Но теперь драгоценный камень некрасиво помутнел, совершенно утратив прозрачность.
«Так-так, на третий глаз мы тебя ослепили, нечестивое творение. Пора наводить аноптический порядок и красоту».
Одним мановением пальца и сигнума, сверкнувшего багряной вспышкой, рыцарь Филипп убрал клей, намертво крепивший скальп и голову объекта к полированной столешнице. Вновь облачился в маскировочную плащ-накидку, перенес тело на кровать, удобно его уложив навзничь.
Несколько секунд поразмыслив, он все тем же кинжальным движением ткнул сигнумом под левую грудь распростертого тела, запустив мертво бездействующее сердце. Засим от бедра дважды выстрелил из пистолета-инъектора в оба локтевых сгиба и привел в чувство бывшую ведьму, отныне подчистую избавленную от магии и колдовства.
— Остаток лет твоих проведешь в покаянии, женщина, — тот же бесплотный, лишенный окраски безучастный голос, предрек дальнейшую судьбу той, кому то ли повезло, то ли не очень посчастливилось выжить после изгнания бесовского естества.
Возможно, от кошмарных бредовых воспоминаний обо всем, случившемся наяву, ей участливо помогут избавиться доктора-психиатры… Все зависит от того, насколько пациент допускает реальное существование сверхъестественного. Если безоговорочно верит, то его счастье. Тогда в реальности сохранит рассудок, выйдет с чистой душой и сердцем на свободу из психиатрической клиники.
«Ежели нет, так в ней и останется душевнобольным до конца жизни…»
Попутные рассуждения нисколько не препятствовали Филиппу Ирнееву без шума и неуместных свидетелей покинуть частный дом на садово-огородной окраине Дожинска. Не считать же очевидцем раннего и зоркого мужичка-огородника?
Ох неосторожно и не к добру тот разглядел странные клочья утреннего тумана, скользившие над землей. Любопытному огородничку тотчас как будто песком припорошило зрение. Чуть не ослеп на оба глаза, принявшись грязными ладошками тереть к носу.
Тут хочешь, не хочешь обо всем позабудешь. Чего видел или нет…
Завернув за угол и спрятав в рюкзачок камуфляж, Филипп сызнова стал таким же, как прежде заурядом, невидимым и незаметным для окружающих неприметным субъектом. Я не я, и меня для вас нет.
Да и кому он нужен спозаранку какой-то прохожий? Хотя, постойте, его вроде бы подобрала костлявая тетка на потрепанной серовато-зеленой «мазде».
— Фил! Дай по-сестрински поцелую. М-ма! Молчи, отдыхай.
По глазам твоим бриллиантово сияющим вижу: сработал лучше и не надо. Сапфир-экстрактор мне притаранил полнехоньким под крышечку…
Меня от лишних хлопот с телом уберег. Признаться, не люблю дырявить организмы, вскрывать упокойников, умертвия, трупы, кадавров, зомби утилизировать…
— Положим, с телесной проблемой я бы сам управился… По второму варианту…
Так ты не передумала к нам в Техасщину нагрянуть?
— И-и-и! От меня не уйдешь, милок. Будь ты хоть в «сумеречном ангеле»…
— Ой-ой-ой! Грозилась птичка-синичка что-то сделать…
— Как что?! Углубленный медосмотр, ибо положено, после успешно состоявшейся акции неофита…
«Го-с-с-с-поди, спаси и сохрани!»
— Нетушки! Сначала доставьте мой организм к убежищу, тетенька доктор. Пожалуйста, прошу вас.
— К вашим услугам, сударь. Признаться, люблю вежливых и уважительных пациентов…
Рашн райтер сэр Сэнди-Сэнди менее, чем кто-либо иной в асьенде Пасагуа обращал внимание на ухаживающую за ним внучатую племянницу Джуди. Очень важным и многоуважаемым персонам недосуг замечать обслугу, молча и неназойливо исполняющую должные функции.
— Она мне, дорогой сэр Джон, седьмая вода на киселе. Моему двоюродному плетню троюродный забор, — функционально и доступно по-английски охарактеризовал он степень их родства.
Образность писательского русского языка восхитила старого Бармица. Он даже мелко записал для памяти на полях карманной гидеоновой Библии золотые слова дорогого сэра Сэнди.
«Дьявол меня раздери, «тень на плетень наводить», как благородно сказано!»
— …Подобно всякому явлению от мира сего, Фил Олегыч, аскетизм, секулярное подвижничество имеют как присущие им плюсы, так и минусы…
Между прочим, Ника Фанасивна, признаться, вы зря тушуетесь касательно вашего аристократического происхождения.
— Ой, Пал Семеныч! Допустим, по отцу и деду кроатская княжна. В неудачном харизматическом браке по второму мужу все еще австрийская баронесса. То же самое и в миру.
Ну и что с того? Могу себе какого-нибудь завалящего герцога в мирские мужья сыскать.
— Напрасно вы так, барышня. Вон, видите, как вас сию секунду зауважал и высочайше поднял в своих глазах наш глубокоуважаемый Фил Олегыч.
У Филиппа действительно поехали вверх брови:
«Эге-ге-ге! Чего не предполагаешь, о том и ясновидение помалкивает в тряпочку с хлороформом».
— Не скрою, телесно сполна пребывать в видимом худородстве мне самому удобно, поелику сие необходимо в силу аноптического образа орденского бытия. Однако наши сокровенные духовные дарования, паче же всего, способность их воспринимать коренятся весьма и весьма глубоко в десятках поколений достославных благородных предков…
Филипп поставил на раздвижной стол в трейлере тарелки с поджаренным техасским беконом, добротно уселся на маленький диванчик и с удовольствием приготовился слушать дальше. Что на новенького ему суждено узнать в четвертом круге рыцарского посвящения?
«Наш Павел сын Семенов задарма теургию не тратит. Не из таковских он… Улыбается многозначительно, выражается витиевато…»
— По причинам и следствиям моего скромного прорицательского старательства, тако же благодаря вашим неопровержимым генетическим изысканиям, наша бесценная Вероника Афанасьевна, клероты-экзархи неоспоримо подтверждают харизматическое родство оного рыцаря-неофита Филиппа Ирнеева с оным Гаем Юнием Регулом Альберином.
Опричь того, малый синедрион клеротов Западно-Европейской конгрегации наделяет правами и объявляет сего юношу духовным наследником рыцаря-адепта Рандольфо Альберини.
— Опаньки! — зааплодировала Вероника. — Меч-то рыцаря Рандольфо они, разгильдяи, надеюсь, наконец-то разыскали?
— Увы, — развел руками прецептор Павел, — в тайну местонахождения клинка Регул досточтимый синьор Альберини никого не соизволил посвятить.
Тем не менее мы поздравляем вас, коллега! Отныне вы, рыцарь-неофит Филипп, вольны избрать специализированное поприще и статус действительного брата в любой конгрегации рыцарей Благодати Господней.
Филипп едва свыкся с ошеломительной новостью по поводу достославного наследия, как тотчас ему стало предложено подумать о его рыцарском будущем с учетом прошлого. Само собой, не сейчас и не в этом техасском домике на колесах.
Пока же рыцарь Филипп встал, с достоинством поклонился коллегам, с чувством пожал руки прецептору Павлу и арматору Веронике, возжелавшей обменяться поцелуями уста в уста.
— Ей-ей, красавчик сладенький, скромную медсестричку Джуди облобызал, ублажил, аскетку сухостойную воспламенил…
Предлагаю сию же минуту отметить не одно это событие в подходящем месте какого-нибудь поясного времени.
— Ваше предложение с благодарностью принимается, сударыня. Коль скоро с меня причитается…
— Да-да, мой друг, о пользе и вреде телесной аскезы, блаженного и зловредительного умерщвления грешной плоти мы поговорим несколько позднее. Пожалуй, как-нибудь за легким ужином…
Когда в Техасе раннее утро, обедать по-итальянски никто из рыцарственных коллег не пожелал. Все же каждый из них не отказал себе в усладительном предвкушении, выбирая марку вина и сорт сыра по вкусу.
— …Частенько, друзья мои, преподанные нам дарования, способности, унаследованные от благородных пращуров, ограничивают наши позывы и предпочтения. Однако и однако ничего не воспрещают.
В таком же тождестве нам даны конфессиональные свободы совести и воли избирать и применять сокровенные силы и знания…
«Ага! Пал Семеныч вовсю пользуется подходящим случаем помочь несчастному неофиту сделать кое-какой выбор между хреном и редькой, хвостом и гривой, Сциллой и Харибдой, гробом и саваном…
Ну так что ж? Я не против, ежели для пользы дела…
В этом римском ресторанчике очень даже подходяще. Тихо, уютно, благостно, ровно в убежище. Ни людей, ни музыки, и халдеи не достают…»
— …Недостатки всего и вся не компенсируются достоинствами, но предстают их непосредственным продолжением в обратной связи причин и следствий. «Философия нищеты» становится «Нищетой философии», хотя оба этих тщетных, материалистических в их основе, опуса не выдерживают мало-мальски серьезной подлинно идеалистической критики.
Так, идейное христианство далеко не есть религия вульгарно нищих и убогих, голодных и рабов, о чем нам веками талдычат псевдофилософы-материалисты и квазитеологи-рационалисты. Иначе же в рационалистическом и монистическом понимании свершившейся истории христианской доктрине никогда было бы не суждено выйти за узкие рамки люмпен-пролетарской еврейской секты.
При эдаком подходе никоим образом и подобием христианство не могло трансформироваться в экуменическую веру народов, богатых духовной силой и материальным благоденствием. Сиречь, стать глубинным мировоззрением цивилизованных сословий, по праву владеющих и распоряжающихся сим шаром земным.
Скажем больше, с благоволения Господня христианское вероисповедание есть миродержавная религия аристократов духа и плоти.
Cujus regio, ejus religio. Чье царство, тому и принадлежит вероисповедание, гласит кардинальный принцип Аугсбургского мира, подписанного протестантскими князьями и германским императором-католиком Карлом V в далеком 1555 году от Рождества Христова.
То же самое принципиальное благорасположение следует соотнести с неизреченным пророчеством о Втором пришествии Христа Спасителя и господстве Града Божия под новыми небесами на новой земле. Доколе оне не вступят в бесспорные права о каких-либо эсхатологических либо хилиастических лжеоткровениях нищих умом и духом не может быть и речи в пожалованном нам благодатном богословии, основанном на тайной мудрости небес. Пожалуй, в эпигнозисе сие токмо дозволительно в исключительных произведениях ересеологов с целью критики и развенчания богомерзких пролетарских измышлений от первых дней первобытного христианства вплоть до нынешнего богоспасаемого времени…
Рыцарь Филипп предвосхищал, предчувствовал: вот-вот прецептор Павел должен, обязан необходимо изречь, неминуемо промолвить, провозгласить нечто архиважное, возводящее дарования неофита на сверхновый познавательный уровень.
«Ах опять не то…»
— …Иногда посередь сонмища простолюдинов, не помнящих никакого родства уже в четвертом колене, обнаруживаются замечательные отпрыски, способные воспринимать Дарования Святого Духа не хуже завзятых аристократов по рождению и происхождению. Однако приводить их к орденскому порядку приходится, изрядно потрудившись… Нежели тех, кто не имеет предрасположенности к природному сатанинскому эгалитаризму…
— …Горе сим пауперам-лжепророкам! Ну да ладно… Не присно будь они помянуты. Бог им судья и мельничный жернов на шею…
— …В эзотерическом истинномудрии христианство входит в наше мирское существование в образе религии людей достоимущих, сведущих, грамотных, книжных, образованных, знающих, воспитанных…
Грубой невежественной, нищей духом и скудной разумом толпе недоступны подлинные христианские истины, как бы невежды ни фордыбачили, спесиво презирая книжную премудрость, на свой убогий салтык перетолковывая евангельские логии. Лишь Богу-сыну стало дозволено Богом-отцом посрамлять ложную премудрость книжных фарисеев да саддукеев. Но отнюдь не тем поскудоумным невеждам-пустосвятам, кои веками кощунственно присваивают сие божественное право и доселе упорствуют в неразумном материалистическом и земнородном истолковании неисповедимых горних судеб Господних.
Мирским простолюдинам, языческим людишкам-гентилям малого ведения, яко черви копошащимся в земле, невежественной черни всех сословий и состояний достаются в удел токмо упрощенные катафатические предания церковной истины и подражательного скотского вероисповедания. Однако и однако, неизреченной Премудростью Господней они лишены доступа к откровениям, таинствам и к сокровенной мудрости, обращающей истинное правозначное исповедание христианской веры во всемогущую сокровищницу силы и знания.
Нам же всемилостиво дозволено в вышних черпать невозбранно от оных сокровищ новых и старых, духовных и материальных, памятуя об искуплении и воздаянии…
— …Во веки веков лишь в истинной мудрости откровение богодухновенно и дозволено токмо истинно избранным свыше разумным душам, смиренно принимающим преподанные им дарования понимать и познавать, применять и соизмерять людскую низость с божественной высотой…
— …Высокие истины наш Господь Вседержитель открывает не всем и не сразу. Вот вы, рыцарь Филипп, Господней милостью добрались, дошли до вершины заоблачной горы и вошли в наш благовестный город.
Да-да, мой друг, вы отныне в том самом евангельском городе на вершине горы, каковой, по самонадеянному утверждению евангелиста Псевдо-Матфея и самомнению глупцов, пропагандировавших оный логий Христов от супротивного, шиворот-навыворот, якобы нельзя скрыть от глаз всех и всякого.
Еще как можно, рыцарь Филипп! Коли горняя лествица, ведущая к тайной мудрости небес, сокрыта там, инде темна вода в облацех.
Истинномудрие, рыцарь, доступно лишь посвященным, кои не дадут себя ослепить ни светом, ни тьмой. По мере веры нашей, аще споспешествуя, соработничая Отцу, в идеальном сошествии Сына и Святого Духа…
«Да свершиться истинно. Аминь…»
В совершенстве своими разносторонними сверхъестественными дарованиями рыцарь Филипп покуда не овладел. «Ахти мне!» Потому он не преисполнился харизматической надменности, присущей тем, кто склонен забывать о благодатном смирении духа и плоти.
«Коромысло диавольско, оно о двух концах тварных. Ни тем так другим вдруг огреет… Никому мало не покажется. Допрежь самому харизматику недоделанному. До неба по-прежнему высоко, до земли уж далеко. Боязно и страшновато. Ежели случается, что и хозяевам горы можно зачастую, ох, низвергнуться…
Архонты-интерзиционисты вона как с нее сверзились… Ни городов тебе заоблачных, ни убежищ…»
Направляясь к Долине соленого озера, Филипп не горячил Карамаза. Он отпустил поводья, позволив понятливому коняге двигаться куда следует неспешной иноходью. «Пусть его».
Сегодня наш всадник-кабальеро исключительно интересуется техасскими природными пейзажами, каким он обычно не придает маломальского значения. Понятно, коль скоро естественный и натуральный интерес не вызывается ситуативной необходимостью.
Сдвинув на затылок черное сомбреро с серебряным позументом, одинокий всадник пристально вглядывался в окружающую местность из-за стекол солнечных очков, задумчиво покачивал головой. Наконец чуть дал шенкеля иноходцу, заставив мустанга взобраться на вершину ближайшего холма.
Отсюда представляется, предстает прекрасной обзор в шестикратном увеличении, какое дают линзы пускай обыкновенных с виду очков, некогда прихваченных им из убежища:
«Мадре миа! Чудеса на грани фантастики. Того-этого оптического прицела не надо. Ни те днем, ни ночью…»
Пуще того, беспроводной интерфейс связывает эти приборы круглосуточного наблюдения с персональным компьютером, способным производить необходимые баллистические вычисления в режиме реального времени. Надо сказать, весьма удобно, если требуется поразить противотанковым выстрелом какую-либо одиночную бронированную цель на дистанции 5–6 километров. Можно и по групповой цели неплохо сработать.
Следовательно, почему Филипп Ирнеев вслух восхитился, было ясно всем, кроме глупого вороного мерина Карамаза, недоуменно покосившегося на наездника, когда тот взвыл от воинственного восторга:
— Оба-на! Четыре с боку, и ваши не пляшут!
«Спасибочки дорогому асилуму и Нике, доработавшей наш артефакт. Мне бы и в жизнь не сообразить, чего и как с этими очечками следовало бы сделать…
Не-а… арматором мне не бывать. Мозгами не вышел», — Филипп вынес о самом себе самое самокритичное мнение, нахлобучил на лоб сомбреро и отправился дальше. Живописность и оценка особенностей вероятного театра военных действий его больше не интересовала.
— Давай, Черномырдин. Рысью, марш, Достоевский, ты наш.
По-русски Карамаз не соображал, в тюркскую этимологию не вникал, но в сигналах управления шенкелями и шпорами разбирался на «отлично».
«Понимать скот бессловесный ни шиша не понимает, но, что те надо, мигом выполняет, если команда подана правильно. С чувством, с толком… Можно и пришпорить с выражением матерным…»
— …Фил! Тут такие, брат, дела… — Вероника затейливо и витиевато неприлично выругалась, с тоской глянув на абстрактную картинку-шифровку, всю в цветных пятнах и росчерках, видимо, полученную ею по орденской сети. Не поднимая глаз от экрана наладонного компьютера, она продолжила:
— У меня к тебе личная просьба, братец Фил. Прежде выслушай от начала до конца. Потом можешь отказаться и все честь по чести забыть. Без проблем… Я к тебе буду без претензий, по модулю, так принято в благородных орденских традициях…
Сбивчивый рассказ Вероники занял минут двадцать, покамест Павел Семенович не появился, чтобы отдать Филиппу его чудесные очки.
— Покорнейше благодарю, Фил Алегыч. Однако от вашего подарка, уж не обессудьте на старике, вынужден уклониться. Мне таки лучше по старинке с бинокуляром созерцать лошадок или же из театральной ложи посредством прицельной оптики с винторезом наблюдать за представлением… Так оно когда-то бывало…
Вам же, мой друг, эта аноптическая офтальмология самому пригодиться, ежели сии стекла подобны на обычнейшие линзы-хамелеоны с минусовыми диоптриями. А у меня нечто вроде стариковской дальнозоркости с плюсом…
«Хм… была бы честь предложена, Пал Семеныч».
Едва прецептор Павел покинул трейлер, инквизитор Филипп взялся за арматора Веронику:
— Я принял решение, кавалерственная дама-зелот. Ваше искреннее покаяние заслуживает моего благословения. Невзирая на возможные проблемы, могущие возникнуть во внешних сношениях нашего орденского звена и прецептории с клеротами Северо-Американской конгрегации.
Мне отмщение и воздаяние, княжна Триконич. Честь имею избавить вас от оных эмоциональных неудобств, обусловленных вашим мирским прошлым.
Все обстоятельства этого дела останутся в строгой конфиденции между нами, кавалерственная дама, в силу моих прерогатив вольноопределяющегося инквизитора, хранящего тайну исповеди.
— Я не могу выразить насколько я вам благодарна и обязана, идальго Фелипе…
Взятые им я обязательства Филипп Ирнеев воспринял в качестве очередной акции. Тем более что касается подготовки и арматорского обеспечения, так оно и произошло.
Находясь в нужном месте в точно рассчитанное время на побережье Флориды, расстрелять океанский катер с грузом кокаина и утопить преследовавшее контрабандистов судно береговой охраны, рыцарю Филиппу не составило больших трудов. «Делов-то! Упразднить и сократить!»
Без какой-либо щепетильности и гуманерии посудину наркодельцов он расчетливо разнес в прах и дребезги со всей командой. «Лес рубят — щепки летят и отщепенцы».
Между тем, согласно плану операции, поврежденный близким взрывом корабль береговой охраны какое-то время оставался на плаву. Достаточное, чтобы подать сигнал SOS, и всему личному составу оставить тонущее судно.
Ни береговой охране, ни кому-либо иному, что было наиважнейшим моментом в операции теургического прикрытия, не могло прийти в голову заподозрить нечто противоестественное и необычное. И подавно не выявить какую-нибудь обстоятельную ситуативную причастность близорукого толстячка, принимавшего солнечные ванны на расстоянии двух морских миль от произошедшего кораблекрушения.
Вот где незадача! Чрезвычайное происшествие, короче говоря, ЧП случилось в результате мощного взрыва немецкой донной мины времен 2-ой мировой войны. Когда-то в здешних водах шныряла нацистская субмарина, затем уничтоженная у Багамских островов, объяснили в местных теленовостях.
Порой обстоятельства в обыденных чрезвычайных ситуациях складываются довольно неудачно для одних и очень уместно для других. Скажем, для Джонни, отправившегося с компанией Дол, Тима и Боба во флоридский Диснейленд. Фил Олегыч ему эту экскурсию обещал Бог знает когда, целую вечность тому назад, дома в Дожинске.
«Ага, всем хорошо и радостно, из рака ноги… Одному мне по плешку ретрибутивность огребать прикажите?»
— …Ника, пошеруди, будь любезна, по вашим арматорским каналам и найди мне какой-нибудь объект для теургического крещения личного оружия. Неважно какой и где.
Сама знаешь, на сей день я из этого ствола не счесть сколько случайных секуляров упразднил и сократил до размеров надгробной плиты. Но ни единого не сделал согласно номинативному макабрическому ритуалу.
Перед асилумом неудобно…
— Я о твоем оружии помню, Фил. Коль скоро — так сразу… Поведай лучше, милок, как тебе на курорт съездилось?..
По окончании туристической поездки во Флориду рыцарь Филипп не без душевного трепета переступил порог собственного убежища. Ругая себя на чем свет стоит, то бишь «аль ю-ю-юго дьябло», в черепаху-тортугу и в трех слонов-элефантов, за суеверное малодушие и языческие предрассудки распроклятых архонтов-интерзиционистов. Без всякой логики и здравого смысла.
Даром что он к убежищу добирался непростительно окольным путем через два европейских транспортала и точку доступа в кольцевом переходе под Круглой площадью в родном городе. Притом опасался: не дай, Боже, кто-нибудь из глазастых и очень зрячих знакомых его опознает на улице, несмотря на грим, макияж и немыслимый дамский прикид отъявленного трансвестита.
Трудно сказать, зря или не зря боялся, но мужчины средних кризисных лет, коим бросились седина в бороду и бес в ребро, потрясенно оборачивались вслед трепещущей в ожидании чего-то или кого-то юной прелестной брюнетке. А убежище не разразило его потрясающим чувства зубодробительным прелиминарным видением и профилактическим стаканом паленой водки из опилок.
В супротивность приземленным опасениям Филиппа, суеверно побоявшегося рвануть по-геройски напролом и напропалую, а там будь что будет, его асилум снисходительно презрел мелочи жизни и оказался на высоте. Прежде всего он для него припас потрясающее зрелище грандиозного зала ресторана, расположенного гораздо выше, что выяснилось немного погодя, баснословного и мифологического седьмого неба.
Вровень с панорамными зеркальными окнами, чуть выше и чуть ниже со всех сторон, даже сверху, проплывали небольшие пушистые бело-розовые облака, подсвеченные снизу красно-оранжевым закатным солнцем и словно выпуклой морской гладью, спускавшейся за горизонт. Пониже на темнеющем востоке виднелись фоновым ландшафтом декоративные зубчатые очертания гор, посверкивающих ледниками. Где-то совсем внизу сливались в пестрый ковровый орнамент пятна растительного покрова.
Посетителем и клиентом тому подобной дух захватывающей заоблачной ресторации Филипп Ирнеев ни разу в жизни не был. Но вот все то же приятно знакомое ощущение однажды уже виденного, прочувствованного заново его посетило, вселяя блаженную уверенность в том, что так было, и так оно всенепременно должно быть впредь.
Внезапно облака устремились вниз. Вернее, взмыл резко вверх, пренебрегая инерцией и гравитацией, ускоряясь, стометровый диаметр асилума, принявшего идеальную сферическую форму.
К тому времени Филипп сидел с чашкой кофе на круглом табурете у кольцевой барной стойки в центре ресторанного зала, посасывал кружочек лимона и смотрел сквозь прозрачный пол, как медленно выгибается, грузно округляется земная поверхность под его ногами…
Головокружения, перегрузок или боязни высоты он не испытывал. Все-таки не видение, но самая что ни на есть заурядная действительность в исполнении того, кому даны способности оперировать пространством-временем, как ему заблагорассудится.
«Краски не такие яркие, тени помягче, отвратные запахи и звуки совсем не присутствуют…»
Вид с низкой орбиты, действительно, оказался настолько реальным, обыденным и обыкновенным, что Филипп даже пожалел об отсутствии поблизости каких-нибудь искусственных спутников Земли или космических станций. Он был бы не прочь полюбопытствовать, как же на самом деле пристыковывается «Индевор» к МКС.
Тем не менее, его симбиотический партнер не позаботился удовлетворить естественную и научно-популярную любознательность клиента сего орбитального заведения. Наверное, не время и не место. Либо асилум напрочь не интересуют человеческие исследования ближнего космоса.
Впрочем, его равнодушие разделил и сам Филипп Ирнеев отвернувшийся от космического пейзажа, чтобы подлить немного ананасового ликера.
«Осанна Спасителю и асилуму! На сей раз меня не так уж страшно долбануло, занесло, размалевало в ретрибутивности. Накладные силиконовые сиськи, макияж, туфли на шпильках не в счет. Смех и грех… маскарад да и только…или же приотворенное предвидение грядущего…»
Филипп отворил узкую дверцу за круглой стойкой, спустился на несколько ступенек… В мгновение ока он очутился в неизменном транспортном коридоре асилума, где и направился к привычной двери, облицованной ясеневым шпоном. Следовало бы соответственно переоблачиться у себя дома. «А то как-то неуютно и зябко. Снизу в колготки ощутимо поддувает… И к обеду положено переодеваться в приличных домах…»
Возвратившись вскоре в ресторанный зал, Филипп обнаружил накрытый обеденный стол и смену реальных декораций за обзорными окнами асилума.
«Так вот он куда смотрит! Или, быть может, мне предлагает взглянуть… Не мешало бы подкрепиться, чем Бог послал, и убежище заблагорассудило. Но потом… Сначала глянем со всей глубиной резкости и с высоты месторасположения».
Помещение асилума значительно уменьшилось в площади, приобрело цилиндрическую форму. Вернулось привычное бестеневое освещение, позволяющее без помех наблюдать за тем, что явлено внизу за высокими, с полу до потолка до блеска вымытыми просветленными оконными стеклами.
«Ага! Вид с высоты Эйфелевой башни. Эх, Париж… А это Берлин, а там Москва с верхотуры Останкинского похабства. Пекин, Найроби, Нью-Йорк, там у нас что-то незнакомое…»
Неожиданно в следующем окне в глаза Филиппу довольно неприятно брызнуло резким солнечным светом. Пришлось достать из сумки знаменитые противосолнечные очки с могучей универсальной оптикой.
Мгновенно сработало предзнание: «Танзания, Дар-эс-Салам… Нам туда по делу, хоть и не срочно, но урочно…»
На высоте положения оказался и офтальмический артефакт. Технологически и теургически.
Ранее нелюдимая и отстраненная ландшафтная архитектура приобрела бодрую, — «гоу-гоу», — анимацию в режиме реального времени. Объявились люди, автомобили, животные… Хотя и без особой детализации. В обиходе больше шестикратного оптического увеличения по-арматорски доработанные очки пока не давали.
Обходя по кругу убежище, рыцарь Филипп несколько дольше задержался у следующего окна, глядя с высоты птичьего полета. Там под ним распростерлось небольшое европейское селение…
В одно и то же время он его распознал и не узнавал в настоящем, сомкнувшимся с когда-то по-особому увиденным прошлым. Однако, чем таким специфическим ему там внизу, во французской Лотарингии, предстоит невзадолге заняться, он хорошо знал.
Поправив наплечную кобуру с титановым «глоком», Филипп Ирнеев решительно уселся за предложенный табльдот в асилуме и расстелил на коленях салфетку. «А ля гер, ком а ля гер, но от обеда вне расписания отказываться неучтиво. Тем паче, ежели проголодался и переволновался…»
Под утро рыцарь Филипп вступил на мраморные плиты готического собора, некогда бывшего романской базиликой и, возможно, убежищем его далекого харизматического пращура — иберийского архонта Гая Альберина.
Теперь же инквизитор Филипп ощущал отстраненную и какую-то отрешенную специфику данного, несомненно, древнего асилума, словно бы пребывающего в тяжелых старческих раздумьях. Признавать ли сего легковесного потомка или, может статься, погодить покамест с его полным введением в права наследования? Указать ли на дверь и порог?
Все же он ему не препятствовал. Мало того, теургически снабдил ощущением, что следящим телекамерам и тревожным устройствам в соборе определенно дана статичная картинка безлюдного помещения, где технически никаких докучливых и досужих пришельцев от мира и века сего нет и быть не может.
Инквизитор тщательно огляделся в затемненных готических чертогах и степенно пошел в западный придел. Двинулся он туда, где не так уж давно рассматривал причудливо потрескавшиеся краски на старинном полотне с плохо различимым образом человека в монашеском одеянии, молящегося на фоне восходящего солнца.
Сей же час перед инквизитором под указующей картиной открылась матово светящаяся сфера транспортала. Пару секунд помедлив, он скрылся в ином пространстве-времени.
Вне линейного истечения времени рыцаря Филиппа доставило на плоскую вершину одинокой скалы. Вокруг, насколько хватало оптического увеличения, простирался ослепительный горный ледник.
«Оба-на! Уединенное, прям скажем, прохладное местечко», — поежился Филипп Ирнеев, но не от порыва ледяного ветра, а потому, что у подножия скалы располагалась смертоносная зона пространственно-временных искажений. «Как бы не сдуло, Господи, помилуй!»
На всякий случай пригнувшись, он двинулся к центру площадки к двум каменным саркофагам. На одном из них открыто лежал меч в черных деревянных ножнах.
Любопытствовать, чего там внутри резных длинных каменных ящиков, рыцарь-неофит Филипп не рискнул: «Хочется — перехочется!»
Ни к чему разводить на бобах самодеятельность, если с наследством рыцаря-адепта Рандольфо следует нормально разобраться лишь после получения необходимых указаний от душеприказчиков из Западно-Европейской конгрегации.
В то время как меч Регул, знал инквизитор Филипп, уже принадлежит по праву своему новому носителю. Потому соответствующий ритуал беспрепятственно позволяет ему взять в руки искомый артефакт, находящийся под охранным физическим заклятием.
В неуютном месте, вполне способном бросить в дрожь не только неофита, рыцарь-инквизитор Филипп, насколько это было возможно, не задержался. Он поскорее вернулся, убрался через лотарингский транзит к себе в родное и милое убежище. «В гостях, оно хорошо, а дома — на душе спокойнее».
Асилум приветствовал появление нового братского артефакта мгновенным уничтожением мелких трещин и царапин на ножнах из эбенового дерева. И точно так же заботливо прошелся со щадящей реставрирующей полировкой по вороненой гарде и черной рубчатой костяной рукояти.
Чего нет, того нет! К неимоверному огорчению Филиппа, сокеты-гнезда в гарде и в навершии рукояти, предназначенные для размещения драгоценных артефактов-апотропеев, все так же пребывали ничем не заполненными.
— …Полноте, не горюй, братец Фил, — по-арматорски его попыталась утешить Вероника, — найдутся твои камешки сами по себе. Либо ты сам их отыщешь. Никуда они от нас не денутся.
Тут как с шубой из анекдота. Или у тебя ее сперли. Иль ты сам ее у кого-то стибрил.
Хотя, говорят, старый адепт Рандольфо Альберини много работал с апотропеями. Покруче, чем иные арматоры… Должно быть, он животворящий и мертвящий изумруд к чему-то другому присобачил…
— Во, спасибо, успокоила…
— Да будет тебе… Хорош плакаться, неофит!
Лучше приободрись, дрысь-дрысь. Поторопись, пись-пись… У нас с тобой горячее африканское дельце назревает в Дар-эс-Саламе. Скорее, созрело оно там и перезрело.
Нонеча будем кончать одного мусульманского урода. Со всеми клеротами наш старичок Булавин договорился… Объект у нас любо-дорого глянуть… и голыми руками удавить бы… гада.
Не боись, братец Фил. Сегодня из пушки по воробьям тебе палить совсем не придется…
Намеченный объект Филипп счел реально достойным для реализации макабрического ритуала, инициирующего личное огнестрельное оружие рыцаря Благодати Господней. По всем объективным данным зловредительной восточной магии и колдовства более чем достаточно имелось, бережно накоплено, собрано с любовью у некоего Салеха Абд аль-Айяда, мусульманского вероисповедания, 137 лет по календарному возрасту, по профессии в миру ювелира и торговца драгоценными камнями.
Имеется также достоверная информация о скрытом финансировании объектом исламского террористического подполья. В частности, бандформирований, оперирующих на Северном Кавказе и в Закавказье.
Чтобы преждевременно не насторожить объект, Филипп Ирнеев внедрился в номер пятизвездного отеля в своей тренированной психофизической ипостаси секуляра. Незримо и беззвучно с помощью дубликата ключа.
Объект предавался вечернему отдыху. А именно: скрестив ноги, сидел в позе лотоса на ковре с бутылкой водки «Столичная» и черной икрой в хрустальной салатнице.
«Во, исламист кайфует! Аллах акбар, из рака ноги. Верняк, у чеченцев водку жрать перенял…»
На вторжение в номер незнакомца с оружием пьяница-одиночка в белом арабском бурнусе и черно-белой арафатке отреагировал удивительно быстро. Винтом взвился на ноги и бешено закружился в пляске дервиша. Обсолонь, против часовой стрелки, волчком по комнате…
Выдержав трехсекундную паузу, рыцарь Филипп четырьмя выверенными выстрелами в руки и ноги придал дервишу дополнительное ускорение. На полуслове он оборвал волховское заклинание, которое начал было творить азиатский колдун.
— Обрящешь Кресте Святый во Андрее Апостольском, нечестивое творение! Да снизойдет на твою душу, тварь, милость Магомета, пророка истинного…
Приблизившись к агонизирующему в мирской смерти телу, рыцарь Филипп ударом ноги перевернул его ничком и, низко склонившись, в упор дважды выстрелил ему в затылок из серебристо мерцающего пистолета.
Достойно и должно разрядив ритуал теургического крещения, рыцарь убрал оружие в кобуру. Далее следовало действовать иными орудиями, в согласии с другим ритуальным обеспечением.
— Благодарю вас, рыцарь Филипп, за неповрежденный корпус, — вошедшая в номер арматор Вероника лишь мельком глянула на дергающееся тело кадавра и сразу же принялась выкладывать на столе набор острорежущих блестящих инструментов патологоанатома.
— Ой, не люблю кадавров и зомби утилизировать… По мне лучше уж обычных нормальных покойничков потрошить. А тут падаль не падаль, копошится, стерво, гоношится, нипочем угомониться, сволочь, не желает…
С арматорскими мрачноватыми шутками-прибаутками Вероника принялась за суровое прозекторское дело. Чаще, нежели пилами, скальпелями, ланцетами, она орудовала собственным именным стилетом Матарон, отметил рыцарь Филипп.
Как ни противно, но лицезреть эту отвратность ему пришлось. Просто наблюдать из солидарности и сочувствия к арматору. Его неловкая помощь была бы излишней и могла повредить предписанному ходу ритуала теургического обезвреживания мыслящего кадавра, каким очень захотелось посмертно стать расстрелянному колдуну.
— Хирург, мой дорогой коллега, в переводе на новые языки означает: человек, работающий ручками, пальчиками…
Все еще шевелящуюся посмертную требуху: окровавленную печень, сердце, селезенку, как бы дышащие легкие и прочие члены тела — Вероника раскладывала на ковре и на полу в сложной конфигурации перекрестной декаграммы. Не забывая о расчлененных конечностях и освобожденном от остатка мозга пустом черепе, мячиком подпрыгивавшем в основании дивинативной герметической фигуры с десятью лучами.
Кровоточащие части невозможного телосложения кадавра типа отрезанных кистей и стоп внове соединиться, прирасти никак тебе не могли. Но вот неприглядную природную магию демонстрировали сполна, сгибаясь, разгибаясь, бурно жестикулируя…
Предельно отвратным выглядел приподнявшийся, ерзающий над съежившейся пульсирующей мошонкой голый пенис без крайней плоти, обрезанной по восточному обычаю. Вероятно поэтому, а, может, и по какой иной женской причине, арматор Вероника сию принадлежность рассредоточенного умертвия первой щедро окропила специальным горючим составом на основе святой воды и этилового спирта.
Случившуюся ненароком бутылку водки она тоже пустила в дело, опорожнив ее в пустой череп:
— Водочка? И водочка сгодится. Выпьешь с нами, хрен лысый?..
Филипп молча смотрел, как занялись бездымным фиолетовым пламенем составные органы и комплектующие кадавра под множественным огнем багровых лучей, исходящих из кавалерственных аметистов в серьгах арматора.
Колдовская богомерзость в разных агрегатных состояниях: твердых, жидких и студенисто-коллоидных — сгорала чисто и хорошо, не оставляя на ковре следов. Лишь легчайшая невесомая мелкодисперсная пыль оседала на полу и на мебели…
— Опаньки! Благослове душе моя Господе. Незалупу оприходовали…
Но разведка доложила точно… Чегой-то тут у нас за диван магически завалилось? Угу, кейс с камешками. В дороге пригодится, будем в бирюльки-брилики играть, чтоб скучно не было…
На следующее утро горничные в одном из шикарных отелей Дар-эс-Салама кропотливо стерли пыль и прошлись с влажной уборкой в номере-люкс очень важного постояльца, наверное, отлучившегося в ресторан позавтракать. К вечеру того же дня менеджеры отеля скрепя сердце должны были сообщить в полицию о загадочном исчезновении телохранителей и самой персоны богатого гостя Салеха Абд аль-Айяда, прибывшего из Саудовской Аравии.
— …Вынуждена тебя вмале огорчить, братец Фил. Напрасно ты надеялся на чудо.
Я тут по-быстрому проверила: камешки у нашего колдунишки оказались так себе. Два-три амулета куда ни шло… Остальные — заваль, представляют лишь номинальную ювелирную ценность…
Между прочим, половина твоя, баш на баш. Колдунец — бар, брилики — йок…
Вот еще что… Могу в рукоять твоего Регула тот игольчатый сапфир-экстрактор воткнуть. Временно.
Ты, Фил, на удивление достаточно много от своей дивинации в него вложил. Не животворит, конечно, но небольшие раны заживлять в реал-тайме ему запросто.
И убежищу твоему этот ясновидческий камешек, ей-ей, должен понравиться, коль скоро он частица от твоих несравненных дарований…
Кстати, крепко подумай, как тебе назвать инициированный ствол. По традиции настоятельно рекомендуется: после ритуала, прежде чем входить в асилум, иметь наготове имя для личного оружия. Они, наши убежища и прибежища, таковые знаки внимания ой как ценят…
— Ну ты скажешь! Я в курсе, читал. И триста лет как подумал. Я нарек его Филомат.
— А что? Звучит неплохо: Любящий знание. В самый раз для огнестрела в умных руках, кому-нибудь вышибающих мозги шайтану под хвост…
— Чуть иначе по-гречески написать, получится: Знающий род-племя свое.
— Тоже сверхъестественно хорошо…
То, что в нем так удачно и удивительно сошлись две ветви харизматического родства, несоизмеримо отдаленные во многих веках, поколениях и странах, наш Ирнеев Филипп, воспринял наподобие изначального знака свыше. Вероятно, сверхрационально и предопределенно.
Не так ли, мои внимательнейшие и терпеливейшие читатели, благосклонно и разумно допускающие существование сверхъестественного?
Иначе же вам определенно не удалось дочитать наш роман от начала до сих страниц. Будь они видимым образом отражены в распечатанном тираже или навеки оставшимися в цифровой реальности излучающей поверхности компьютерного дисплея. У кого-то, где-то и когда-то.
Стало быть, некогда привидевшийся ему невероятный образ рыцаря-монаха дона Фелипе Бланко-Рейеса наш с вами герой счел собственным благородным прародителем, диахронично удаленным и все же синхронично сблизившимся с ним в едином пространстве-времени сверхрационального и рационального.
Собственно, орденскими традициями, уставами и правилами ему настоятельно не рекомендовалась этак думать и рассуждать. Да и прецептор Павел с арматором Вероникой в принципе ему этого никоим способом и методом не советовали. Он все равно упрямо толковал те изначальные видения в свою пользу.
Или же истолковал их на благо тем, кого он считал душевно близкими и по-родственному духовно приближенными к нему от мира и века сего.
Потому-то рыцарь Филипп однажды все обдумал, усердно помолясь Пресвятой Троице, допустимо аноптически, в Гефсиманском саду. Точнее, там, где во время оно предположительно или на самом деле находилась Масличная гора.
Тогда, — не суть важно, критично и категорично, в какое время это произошло, — он окончательно решил посвятить себя принципиально Восточно-Европейской конгрегации. А также продолжать несомненным образом действий исполнять мирские обязанности по месту нынешнего происхождения и кровного родства.
Ищите и обрящете. Да будет так и свершится истинно!..
Филипп не сомневался: во время сиесты Ваню он отыщет в тенистой виноградной беседке у персиковых деревьев. «Утром наш мелкий хорошо выспался до подъема и упора. Сейчас, должно быть, читает себе в тени…»
С полувзгляда на экран учитель похвалил воспитанника:
— Молодца, Иван ты наш Разумник! Гляди-ка, до «Детей Дюны» нынче добрался.
Годится сие чтение, годится, ежели тут у нас взрослый дядя-писатель подобающе и креативно не делает из детских лет мелких идиотиков…
Подобно любимому воспитателю, вдумчивый Ваня полагал: взрослым и большим педагогический авторитет необходимо заслужить у маленьких мыслящих людей. Они оба без лишних слов соглашались с тем, что авторитетность вовсе не присваивается, будто чиновная медаль за выслугу лет к юбилейным возрастным датам.
— Чаще, чем нам бы того хотелось, — издалека начал развивать свою мысль учитель, — какой-нибудь писака-кавычник сам дурак, персонажи у него дебилы, да из читателей он так и норовит придурков сделать…
Похвала и аргументированная критика обязывают. Поэтому понятливый Ваня дал программную команду на отключение хай-тек машинки для чтения. «Почему бы не послушать Фил Олегыча, если технологически без занудства?»
— Бывает, дурак пишет, как он слышит. К примеру, нонче у нас в Техасщине на дворе стоит вёдро, сухая летняя погода. Значит, у глупца, пользующегося материальными аналогиями бытия, выходит, дождь льет как из ведра.
Либо возьмем другое старинное русское слово «тороватый», то бишь щедрый, покупающий, не торгуясь. Прорва полудурков, не умеющих пользоваться словарями, непременно соотнесут его с тарой-емкостью как материалом для упаковки.
Тем и хорош английский язык, что идеально отделяет написанное от произносимого. Потому лучше один раз увидеть за 5, 10, 20 секунд страничку текста, чем ждать, пока какой-нибудь тугоухий и косноязычный болван тебе ее будет произносить вслух битых пять минут.
Любой правильный язык, Иван, должен быть беспредметен, чтобы работала чистая мысль, не загрязненная соприкосновением с вещами-субстанциями материального мира. Так письменная зафиксированная речь намного более информативна и технологична по сравнению с устными рассуждениями краснобаев. Глянешь по писаному, напечатанному, и сразу их красноречивая дурь тебе ясна бывает…
Учитель задумался, чем и воспользовался его ехидный ученик, невинно спросивший:
— Фил Олегыч, а почему бы вам самому книжку не написать?
Иронию воспитатель уловил, понял, что заехал совсем не туда, сказал не то, чего хотел, и потому удрученно развел руками:
— Мозгов и у. е., умственных единиц мериканьских, не хватат мне, Иван…
Чему-чему, а вот такому самокритичному заявлению наставника его воспитанник не смог поверить:
— Нехорошо смеяться над маленькими, Фил Олегыч!
— А ты что, брат ты мой, думаешь, я большой и умный? Побольше и поумнее меня иные люди найдутся.
Каюсь, банальности и трюизмы с важным видом изрекаю. Занудой становлюсь. Наверное, старею…
Я вот что хотел тебе сказать и заодно спросить: теперь ты понял, вьюнош, разницу между чистой мыслью и переводом, когда тебе не надо за каждым словом в карман, в словарь лезть?
— Ну вы скажете, Фил Олегыч! Мы ведь и раньше друг друга на английском понимали. И здесь, на ранчо у грэнди Бармица, мне понятно, о чем мне говорят по-английски и по-испански. Я им в ответ их же словами. Причем тут перевод?
— Ну ты, Иван, у нас исполин филологической мысли. Не обижайся, я серьезно говорю.
Со мной в детстве точно так же было. Как меня спрашивали, так я и отвечал. Хотя не верил, если мне говорили, будто на клетке слона написано «буйвол».
Ни людям, ни буквам доверять нельзя. Но только смыслу и духу высказанного. Тому, что скрыто, или подразумевается.
Еще лучше разумно верить в неизреченное, идеальное… В то, чего ни в глупой сказке сказать, ни умным пером-стилусом описать и на клавиатуре не набрать…
От дальнейших высокопарных рассуждений Филиппа отвлек и спас мобильник. Пришедшее сообщение не позволило ему воспарить духом к философским вершинам и позорно свалиться оттуда. Потому что его воспитанник явно затосковал и мечтал: вот бы ему поскорее избавиться от занудствующего воспитателя.
— Ладненько, Вань, потом как-нибудь договорим. Вижу: хочешь к «Дюне» вернуться. Ноу проблемс. Валяй.
Мне письмо на малую родину давненько пора сочинить, срочно и урочно, длинное-длинное.
— Насте?
— Кому же еще?
Филипп не так-то уж очень цинично обманул маленького Ваню. Стыд-позор, но Насте он примерно как с неделю не писал. В то же время эсэмэска пришла к нему от Вероники. Притом с кодом орденского приоритета.
К трейлеру Сан Саныча он прискакал во весь опор, выжав из Карамаза недурной карьер. Пришлось мерина вываживать на берегу озера, давая ему остыть.
— Ты, глупое животное, откуда те соображать, что мне нужно? Небось эмпатия срабатывает, да? Скотина, своим галопом всю седалище отбил. Иноходец, из рака ноги…
Смысл речей Филиппа для Карамаза оставался темным. Но ласковые интонации коняшке были, несомненно, по нраву. Тем более кусок хлеба, посыпанный солью…
Да и в осмысленности своенравных людских поступков можно засомневаться.
— Привет, братец! Тебе чего, Фил, соли на хвост насыпали? Примчался, будто угорелый на пожар.
— Ты же вызвала по орденскому коду!
— Так это я от полноты чувств шаблон отправила. Лень было новый текст набирать, шифровать… Думала, сообразишь: после обеда сообщу тебе радостную весть.
На арматоров и возмутительно пустоголовых девиц не обижаются. Бешеная скачка по жаре, галопом не в счет. Поэтому Филипп недовольно хмыкнул и тактично промолчал.
— Сейчас ты мне все простишь, милый. Отныне ты имеешь невиданную вовеки вещь. Гордись своим арматором и моим бесподобным предвосхищением…
Филипп не мог поверить собственным глазам. Прежде мутный грязный сапфир, подвергнутый Вероникой вторичной теургической огранке, будучи помещенным в рукоять Регула, опять обрел удивительную небесно-голубую прозрачность. Сверх того, внутри драгоценного камня заиграла множеством сверкающих лучей ультрамариновая игольчатая звездочка.
— Сапфир небесного ясновидения нечасто удается получить в комбинации с клинком, рыцарь Филипп, — прокомментировала свершившееся диво арматор Вероника. — Ваш меч Регул, сударь мой, произвольно видоизменил апотропей, трансформировав его в мультипликатор оружейной прекогниции. Кто как, а я бы не рискнула выступить против такого вот клинка с каким-либо сорок раз сверхрациональным холодным оружием в руках…
Ей же ей, Фил! Я ж тебе говорила: рыцарь-адепт Рандольфо круто работал с артефактами. Ума не приложу, какими еще синтагмами и парадигмами старик Альберини мог зарядить этот меч.
В моем предзнании я твой Регул вообще не локализую. Думается, только уровень адепта позволяет его хоть как-то обозначить во времени-пространстве.
Меч парирует и наносит удары из будущего. Каков у него конкретный временной лаг, откуда и куда он смещается, доступно одному вам рыцарь-неофит Филипп…
Инквизитор Филипп осторожно взял меч из рук арматора. Он стремился понять, каким же тонким изысканным инструментом с течением веков и тысячелетий стал этот тяжелый древнеримский гладий, ныне подобный невидимому невооруженным глазом скальпелю, чье предназначение — микрохирургические операции.
Понимание к инквизитору пришло мгновенно вместе с уверенностью в благодатных свойствах обоюдоострого меча, лишь формой отчасти напоминающего древнеримский гладий. Им действительно можно отражать нападение, наносить колющие и рубящие удары. Но зачем?
Инквизитор провел левой рукой по эбеновым ножнам, прикоснулся к лучезарному сапфиру в навершии рукояти и ощутил, что сквозь радостно-торжественный тон арматора Вероники, помимо ее воли выходит наружу, сквозит плохо скрытая ревнивая зависть.
Не к лицу кавалерственной даме-зелоту так ошибаться…
Регул оказывается совсем иным оружием в вышних. Ибо он есть феноменально и содержательно меч духовный не от века и не от мира сего. Такова идеальная сущность рыцарского клинка, по праву обретенного наследником-неофитом на вершине горы. В истинной горней мудрости он был оставлен там на хранение не рыцарем-адептом Рандольфо, также прекрасно понимавшим существо данного теургического орудия, но достославным архонтом Гаем Юнием Регулом Альберином…
Отрешившись от ипостаси инквизитора, рыцарь Филипп прочувственно поблагодарил арматора Веронику. Объяснять ей он ничего не объяснял. Незачем, если в том он не видел маломальской ситуативной необходимости.
В заоблачном городе на вершине горы он чувствовал себя совершенно одиноким. Но вовсе не страдал от собственного одиночества. Так было, и так будет.
«Буди мне явлено отмщение, одному же мне и воздаяние. Всяк влачит тяжесть креста своего и наособицу ига, ярма Господня…»
По-мирски явившийся переодеться к обеду прецептор Павел предстал перед рыцарственными коллегами априорно более сведущим и знающим, нежели рыцарь Филипп и арматор Вероника.
— Мне кажется, Вероника Афанасьевна вам стоит пересмотреть сценарий ритуала консаграции и репроприации клинка Регул. Вмешиваясь в ваши прерогативы, прецептор Вероника, я настоятельно хочу предостеречь вас от пагубного заблуждения и приверженности шаблонным аналогиям…
«Вот оно как! И словесность арматорская, и Пал Семеныч явил себя клеротом в неслабом авторитете. По-моему он первый раз при мне дрючит Нику.
Так ей и надо, дурынде. Надо же придумала! Туда-сюда по жаре гонять меня, моего коня, тьфу! мерина…»
— …Неужто вы думаете, барышня, будто способность держать оружие равнозначна умению его использовать достойным образом? Ужель ваше понимание сего почтенного орудия Гнева Господня ограничено созиданием земнородной угрозы и упреждением чужеродного нападения?
Гляньте-ка на него вчуже, моим оком, моя многоуважаемая Вероника Афанасьевна.
— Царица небесная, матушка! Благословен Кресте провиденна и провеща!
— Так-то лучше, барышня арматор. Уж не взыщите за резкость и нелицеприятие речей моих.
— На вас, рыцарь Филипп, большой вины нет, — клерот конгрегации уделил внимание другому молодому коллеге, — понеже сокровенный эгоцентрический образ мыслей и действий явлен вам в неотъемлемости солиптического дарования инквизитора. Однако в секущих плоскостях теургической реальности вам должно распознавать недомыслие, вас непосредственно касаемое…
«Слава в вышних Богу, а в наставниках благоволение. Глупому неофиту Фильке досталось на его мужские орехи изрядно меньше, нежели девочке Нике по женским придаткам и яичникам. Больно и обидно…
М-да… ну и дела в экзархах конгрегации… Должно быть, в целях и задачах дидактических?»
Неожиданная отповедь и выволочка, устроенные прецептором арматору, несколько озадачили неофита. Итого, на обратной дороге в асьенду Пасагуа только что состоявшиеся головомойка и реприманд его заставили ретроспективно поразмыслить над услышанным.
До этого Филипп никоим образом и подобием не задумывался над ситуативной адекватностью применения оружия. Коль скоро он не относит себя к гуманизирующим субъектам, любая тварная плоть не составляет для него духовной ценности.
Огнестрельный ствол наголо должен непременно сделать решето из вражьих телес. Меж тем обнаженный меч-кладенец обязан с размахом создавать ежели не улицы, то переулочки, проделывая в боевых порядках противника инженерные проходы. Наверняка, для пехоты и бронетанковой техники.
Теперь вот выходит, если пренебречь несущественными анахронизмами в метафорах и сравнениях, использованных прецептором Булавиным, всякое орудие ратного труда заслуживает достойного применения. Не считая того, что выбор цели и оружия обязательно должен быть рентабелен.
«Прав Пал Семеныч. Лежа на диване, можно так-таки насобачиться метко бить влет мух из 38 калибра. Гвоздить их на стенах и потолке. Хотя лучше взять мухобойку, потому что к упражнениям по стрельбе это дурацкое времяпрепровождение имеет весьма отдаленное отношение.
Точно так же Регул. Результативно махать им я бы смог довольно продолжительное время. Хватило бы меня, пожалуй, на то, чтобы физически вырезать, расчленить, рассеять полторы-две древнеримских центурии.
Спрашивается, зачем? Если по пехоте, находящейся на открытой местности, можно пройтись из автоматического гранатомета. А ставших притчей во языцех мух от котлет результативнее отогнать химическими репеллентами…»
Ненадолго сходив вечером в асилум, рыцарь Филипп вновь обратился к своему клинку. В благорасположении убежища он осторожно потрогал декоративную нашлепку на гарде, прикрывающую прискорбно пустующее гнездо для апотропея, задумчиво коснулся рукояти…
Потом установил Регул на стол, легким телекинезом предоставив артефакту возможность свободно балансировать на острие, блистая полированным стальным телом.
В таком виде меч открыто и деятельно предстал в истинном облике восьмиконечного Кресте Прознатчика Вещего, видящего правду и правоверие.
Оружие действительно требует особого ритуала, освященного временем и верой в его эпигностическое благодатное предназначение. Согласно регулярным традициям древних Архонтов Харизмы и правопреемству Рыцарей Благодати Господней долженствует свершиться сверхрациональное действо.
«Понятно, по настоянию прецептора Павла, сведущего и знающего в преданиях истины. Вот те в ритуале veritatis traditionem, неофит… Традиция истины и свято место консаграции не нами предопределено… Но претором Гаем Юнием и рыцарем Рандольфо…»
Тремя днями позже, стоя на вершине трехсотметровой скалы между двух античных саркофагов, рыцарь-неофит Филипп не чувствовал порывов леденящего ветра и хлестких ударов снежных зарядов по нагому телу. Двумя руками он твердо удерживал на груди обнаженный меч Регул. Им обоим предстоял харизматический рассветный ритуал посвящения и приобщения оружия к его носителю…
«Чему быть, то и свершится. Благослове Кресте провиденна и провеща…»
С благословения прецептора Павла арматор Вероника по-свойски вернула рыцаря-неофита на грешную землю по окончании длительного ритуала:
— Одевайся, милок, поскорее. Не то естество-мужество свое отморозишь. Девки горючими слезами не отогреют…
Чтоб ты знал: мне тоже лиходейно досталось во время посвящения оружия. На морозе на голых сиськах в растопырку клинок держала.
Держу себе и думаю: хорошо, что у нас не прежние времена. Ведь, когда в древности женщин-архонтесс приобщали к оружию, то заставляли в раскорячку присаживаться интимным влагалищем прямо на рукоять меча.
Ради чистоты орфической предварительно здоровенным каменным фаллосом дефлорировали, ежели кто в девстве ходил.
А я-то, братец Фил, тогда еще не в девушках девственницей была, когда к личному холодному оружию приобщалась, — сказывала арматорскую быль Вероника, помогая Филиппу застегнуться.
— Не верю!!!
— Пал Семеныч! Гляньте-ка, скоренько же он оклемался… Вы же, мой дорогой, говорили: не меньше чем четверть часа после ритуала отходняк.
Добром прошу, ну-тка отдавайте честно мною выигранные 10 евроцентов. Проиграли пари — платите…
— Потом, потом, Ник Фанасивна. Дозвольте, барышня, прежде в теплые края воротимся. Благословясь…
— Добро пожаловать в пятый круг посвящения, наш достославный Филипп Олегович Ирнеев, — без какой-либо мирской преамбулы приступил Павел Семенович Булавин к послеобеденной беседе, вошедшей у них в обыкновение.
Видимым образом действия и общения оба собеседника благодатно прогуливались в изобильных плодами земными садах асьенды Пасагуа по желтой кирпичной дорожке под персиковыми деревьями. Аноптически они мало заостряли внимание на секулярном окружении. Взять хотя бы то, что дневная пополуденная жара вокруг них уступила место благословенной вечерней прохладе.
— Благо вам, честь и хвала, мой рыцарь Филипп! — необычайно пафосно провозгласил прецептор Павел. — Да пребудет и впредь над вами благоволение премудрости Господней, рыцарь-неофит!
— Благодарю вас, прецептор. Без вас из меня, ничтожного неофита, чего-либо путного не получилось.
— Ваше смиренномудрие похвально, мой друг. Жаль, не могу сказать вам, рыцарь Филипп, словно бы мне более и далее нечего вам преподать. Ибо рыцари-адепты порой тако же благодарно внимают своим менторам. Вольно им токмо нарицательно быть таковыми.
Каковы наши орденские традиции и предустановления, рыцарь-неофит, вы ныне и присно благонамеренно осведомлены…
«Ага! Расклад ясен. В дихотомии эпигностической. С грешных ученических небес раз и на землю его, неофита, низвергнуть. Или же, наоборот, велеречиво превознести. Что, впрочем, одно и то же по большому откровенно апокалиптичному счету…»
— …В откровении признаться, рыцарь Филипп, разнообразно, неравным образом складываются участь и предназначение орденских носителей Благодати Господней.
Одни, убоявшись ретрибутивного искупления, тако сиречь инако останавливаются на достигнутом… Какой бы у них ни был уровень посвящения, рыцарь Филипп…
Другие же рыцари без страха и упрека уходят дальше и выше в познании эпигнозиса, совершенствуя, углубляя преподанные им сокровенные харизматические дарования.
Не скрою, мой друг, критическим порогом для орденских неофитов-харизматиков нередко становятся кому пятый, кому шестой круг приобщения к рыцарским таинствам.
Уверен: сей горестный аргумент не явится для вас бесполезным пророческим предостережением, рыцарь-неофит. Понеже он есть изреченная констатация суть печальных и неизбежных пертурбаций, превратностей, кои свершаются почти всегда со всеми посвященными, не сумевшими в должной мере отрешиться от всего суетно мирского, а потому тщетно и втуне преходящего.
Смирению перед неизбежностью должно уметь восстать смелым и доблестным, мой рыцарь Филипп. Ибо самопознание и власть над собой не терпят малодушной робости и тварной трусости.
Наше плотское нутро ох сколь многого не смеет, друг мой. Оно бездуховно пребывает в греховной слабости и порочном слабодушии. Увы, ранее Второго пришествия Мессии не должно уповать на полное очищение и спасение грешной плоти в сей юдоли земной.
Однако смертным ли страшиться смерти, страданий, истинно крестных страстей, боли телесной и душевной, смертных мук своих и чужих?
Недостойный обладатель харизмы, убоявшийся за плоть телесную, несовершенен в исполнении собственного долга и предназначения, предписанного ему в вышних.
Достоин ли он тако же с прописной буквы высокого беспримерного звания Рыцаря Благодати Господней?
Един свят Господь Вседержитель давши нам достойный пример отважного откровения и божественного подражания, смертью телесною поправ смерть бездуховную в ипостаси единородного, единосущного Бога-сына Своего от Духа Святого Безгрешного. Праведно ли рассудить иначе?..
Рыцарь Филипп не счел в тот вечер, будто прецептор Павел с риторическими вопросами стремится войти, вломиться в отворенную ментальным контактом дверь свободного взаимопонимания мудрого учителя и умного ученика. Так как истинное самопознание в одно и то же время открыто каждому в глубине разумной души. И оно же единомоментно сокрыто в его содержательной душевной полноте, развернутой в пространстве вольно и невольно познаваемого.
По-разному всяк познает себя самого. Кто-то беспомощно барахтается на бурлящей поверхности собственных мыслей и чувств. Кого-то неудержимо тянет залечь на темное спокойное дно, дабы поменьше чувствовать и не думать о преходящем, взывая из глубины к Богу или к своему Я-эго. Или же некто, чтобы самоустраниться, наверное, вне людской суеты и тщеты, уходит в отшельники от века и мира по иной причине.
Сейчас Филипп большей частью понимает, предполагает, почему же в начале нашей христианской эры десятки и сотни античных Архонтов Харизмы, в бытность их эргониками или апатиками, уходили и не возвращались из новоявленных им убежищ-асилумов. Вероятно, истинно познавать себя вне энтропийного ограничения земнородного пространства-времени не возбраняется бесконечно и беспредельно.
Да и что значат для асилумов протяженность людских веков, тысячелетий, площадь плоскостей, трехмерность объемов? По всей видимости, не более того, что они могут стяжать из чувственного восприятия обретенных ими симбионтов, наперсников, напарников, партнеров…
Как у них это получается, зачем им присно необходимы люди-харизматики? Сие есть неведомо-незнамо ни многосведущему дидактику-прорицателю прецептору Павлу, ни многознающему инквизитору-экзорцисту рыцарю Филиппу. Если, по утверждениям средневековых отцов ноогностиков, надвременное существование асилумов есть неопровержимое доказательство сверхрационального Бытия Божия, то оно однозначно непостижимо рассудительному человеческому уму в резонах материальных и эмпирических.
«…Априорно и апостериорно, судари мои. Ибо неисследимы судьбы и конечные цели Господни, непостижим апофатический Закон Божий в отрицании преходящих субстанций единого и неделимого пространства-времени от мира и века сего…»
Прежде чем пересечь матово светящийся потусторонний вневременной и внепространственный барьер, Филипп заново, едва ли не эйдетически, вспомнил о самоличных, первых впечатлениях от убежища. Вовсе не случайно оно ему представилось, показалось, открылось как закономерному престольному правопреемнику харизматических дарований.
Даром что он, «олух царя небесного тех часов в тот день ровным счетом ничегошеньки не знал, не понимал, чего там, где и как со мной происходит, произошло или же произойдет в скором последующем, либо уже состоявшемся времени».
Припомнились Филиппу и его неслучайное сравнение убежища с храмом неведомого античного бога, и тройственная греко-латинская кириллическая табличка со словами: «Nosce te ipsum. — Познай самого себя», многозначительно размещенная будто бы за алтарным престолом в благостной обстановке маленькой городской кофейни. Должно быть, тогдашний произвольный декоративный интерьер заведения недаром и нисколько не кощунственно напомнил ему храмовый иконостас.
«Ибо храм Божий и Тело Христово в душе всякого истинно, истово верующего».
На сей раз, входя в убежище, рыцарь Филипп предвосхищал нечто подобное. Или же теургический феномен однажды виденного, приятно и знакомо испытанного, существенно способствовал действенному прозрению.
В сущности довольно редко, но случается то, что когда-либо в озарении становятся очевидными ранее скрытые причинно-следственные связи. В сверхъестественной действительности у непостижимых асилумов, оказывается, тоже можно предвидеть некоторые закономерность и предопределенность, сколь скоро достигнут насущный уровень познания самого себя.
Следовательно, преступив порог убежища, Филипп Ирнеев вошел в нерукотворный образ и подобие православного храма. Хотя нет, не совсем так… скорее всего, он очутился в часовне Пресвятой Троицы, судя по большому иконописному изображению, помещенному на стене за алтарем.
Филипп осмотрелся в новом храмовом декоре, и убранство сие ему глянулось.
«Зело и зело в благолепии…»
Иконы в золотых и серебряных окладах, византийские лики Спасителя, Богоматери, архангелов, чтимых им святых, серебряное паникадило, фрески, мозаики, резные деревянные панели, белое алебастровое распятие, багряный бархатный покров на алтаре, негасимые золотые лампадки, заправленные оливковым маслом, горящие свечи, легкий запах росного ладана — ничто не коробило, не угнетало его религиозные чувства и приверженность иератической греко-православной обрядности.
«Горе имамы сердца, братия!»
Что особенного в вышних ему предстоит совершить в храме сем рыцарь Филипп также знал. Точнее, правоверно предположил вследствие давешней достопамятной беседы с прецептором Павлом.
Без особых раздумий рыцарь-неофит Благодати Господней пятого (или, возможно, уже шестого?) круга посвящения приступил к предопределенному обряду, фундаментально описанному в «Summum Instrumentum», она же «Каноническая книга орденской теургии и церковно-храмовой тавматургии».
Канонически рыцарь Филипп возложил на ритуальный алтарь меч Регул, ставший Крестом Вещего Прознатчика, инкунабулу Продиптиха, врученную ему прецептором Павлом, и фамильный рыцарской сигнум Мангоннель…
Минутой позже, потраченной на соответствующие глубокие размышления, жертвенное огнестрельное оружие, обретшее имя Филомат, рыцарь Филипп решился присовокупить к остальной атрибутике. Он предчувствовал, что имеет неотъемлемое право по существу дополнить стародавний византийский канон православного витязя.
В эти подготовительные минуты ему казалось: словно бы он и его асилум в радостном удивлении и предвкушении вдвоем просветленно припоминают… сверхрационально почерпнули из общей памяти, как и что им подлежит вершить…
Задумавшись, Филипп двинулся направо за алтарь, где ему открылась ризница, а там — различные орденские облачения. Пару секунд поколебавшись, он выбрал жемчужно-серую мантию неофита.
«Ковбойские сапоги со шпорами куда ни шло. Но голубые джинсы и джинсовая рубашка с коротким рукавом никуда не годятся, судари мои».
Оставалась литургическая молитва. Потому, прежде чем преклонить колени, Божий витязь дословно повторил про себя «Тебя, Бога, хвалим», благодарственную литию Святого Амвросия Медиоланского в ее исходном греческом оригинале.
Она и есть основа ритуала. Поскольку все благодатные дары неофита ему были преподаны ранее.
«Ну, благословясь!»
Едва рыцарь Филипп начал теургический речитатив, как тут же к нему присоединился, принялся ему певчески вторить мощный мужской хор. С левого и правого клироса во весь голос по византийской и по римско-католической обрядности в двойном согласии, в неслыханной гармоничной катавасии вдруг грянул, заявил о себе асилум.
Рыцарь Филипп невозмутимо знал, не сомневался, что же теперь необходимо предпринять именно ему. Он плавно поднялся с колен, прочно утвердился на амвоне и широко распростер руки, обнимая пространство храма.
Это его ритуал, его таинство, и он персонально ведет храмовую службу, литургически пресуществляющую благодатную тетраду — четыре рыцарских атрибута, размещенных на алтаре…
— …Тебя, Бога, хвалим! Te Deum laudamus…
По-иному и быть не может, ежели он, рыцарь Благодати Господней, есть и да пребудет высокопреподобным настоятелем личного храма сего, его служителем-причетником, образцовым единственным сыном и братом прихожанином. Во имя Пресвятой Троицы Всеблагой и Единосущной…
Аминь. Amen…
Если что-либо, когда-либо свершается истинно, неизменно в итоге приходит боговдохновение. Будь то проникновенная благодарственная молитва в храме Божьем или проницательное осознание нашего бытия в Божественном Промысле.
Итого, по завершении службы в храме-асилуме рыцарь Филипп осознал, усвоил сверхкатегорийный императив истины:
«Чем меньше в твоей, неофит, чистой рыцарской ипостаси найдется по-мирски пошло человеческого, подло людского, земнородного, греховного, плотского, тварного, тем совершеннее и чище ты сможешь исполнить духовный долг твой, благородно поступая достойно звания твоего, о рыцарь…»
Транспортный коридор Филипп обнаружил за дверью слева от алтаря.
«Духовные силы и знания в оном миру секулярном тако же животворят по мере веры нашей…»
— …Ну, братец Фил, и дал же ты копоти нашим клеротам! Булавин честь по чести раздулся от гордости за тебя, вот-вот лопнет от того, как за два месяца неофита на шестой круг вывел, раскрутил…
Скажи ему спасибо. Кабы не он, тебя, милок, безжалостные отцы ноогностики и бесчеловечные отцы наши клероты могли бы в кунсткамеру, под оргстекло, в виде специфического предметного образца преждевременно созревшего вундеркинда-харизматика…
Что, неофит, испугался? Не боись, это я пошутила, честное слово. Но вообще-то сама горжусь собой, тебя и себя неимоверно поздравляю с раскруткой дарований.
Отпрыскам, потомкам буду рассказывать, как сам знаменитый адепт-дароносец Филипп Ирнеев у меня голыми мудяшками как цуцик на медосмотре бренчал…
— Скажешь тоже… А они у тебя есть… потомки-отпрыски?
— Честно говоря, покамест только один… правнук, моя кровинушка генетическая, во многом обещает стать крутым харизматиком, типа тебя, как в возраст войдет.
Ей-ей, еще раз прими искренние поздравления твоего арматора.
Сладко лобызаться, христосоваться пока не будем. Вначале я с нашего, м-м-ма! бесценного даровитого организма последние медицинские параметры сниму для анналов гильдии.
Углубленно…
«Го-с-с-с-поди, спаси и сохрани!»
— …Нашим высокочтимым арматорам, друг мой, вполне извинительно превозносить тварную плоть, механически совокупляя в единое целое противостоящие форму-тело и дух-содержание. К сожалению, — смиренно развел руками Павел Семенович, — таковы их участь и орденские предустановления исстари, со времен основания рыцарских конгрегаций Запада и Востока…
В противоположность прецептору Павлу, попросившего его детально, эйдетически сообщить о посещении асилума, превратившегося в храм Божий, рыцарь Филипп не посвятил арматора Веронику в особенности своего последнего пребывания в «Убежище для разумных.
Она также его ни о чем не расспрашивала. Ей хватило одного взгляда на энцефалограмму, чтобы точно определить текущий уровень посвящения подопечного тела и разумной души.
— Опричь того, Филипп Олегыч, нашей Веронике Афанасьевне отчасти присущи феноменально арматорские предрассудки касательно асилумов. Увы, весьма нередко арматоры их довольно суеверно почитают и опасаются навсегда в них остаться.
— Не могу с вами не согласиться, Пал Семеныч. В арматорах иногда много чего наличествует натурально и рационально избыточного от мира сего.
Для них естественно умножать нечестивые тварные сущности сверх необходимого. Помниться, именно об этом нас во время оно наисурово предупреждал брат ноогностик Уильям Оккам, исследовавший проблему кары Господней, обрушившейся на интерзиционистов.
— Вы правы, рыцарь Филипп. Наряду с массовым отказом к доступу в асилумы в начале эры Христовой, иные интерзиционисты предпочли во веки веков затвориться в убежищах, подобно множественному исходу их оппонентов из числа квиетистов.
Я тут придерживаюсь канонического объяснения причин оного исторического феномена и его отнюдь не частых современных рецидивов…
Кое-каким харизматикам мерзко мирское и греховное естество запрещало и доселе воспрещает проникновение и контакт с асилумами. Другим же их убежища-санктуарии способны предоставить блаженную замену, суррогат духовной и телесной реальности.
Косвенным свидетельством тому, мне думается, имеет быть разрушительная активность скорбных разумом двойников-альтеронов, наподобие эманаций, исходящих от извращенного взаимодействия персоналий харизматиков и асилумов. К счастью, вы знаете, случаи этого неприятного явления единичны и поддаются нейтрализации.
— Пал Семеныч! Тогда, как, по вашему мнению, возможен ли массированный выход собственно отшельников интерзиционистов в действительность от века и мира сего?
— Прорицать будущее и всуе облыжно пророчествовать есть дело далеко не благодатное, рыцарь Филипп. Будь оно в дольних или же в горних мирах.
Однако же групповое явление апостатов-евгеников IV–V веков от Рождества Христова не исключает подобной печальной возможности. Да и в средние века их нашествие до основания потрясло орден, о чем вы теперь должны быть осведомлены.
Случаи достоверного развернутого предвидения чего-либо в сверхрациональности происходят довольно редко. И чаще всего, — вам сие ведомо, мой друг, — они остаются неизреченными.
Меж тем свершившаяся историческая практика нам диктует: ежели асилум обнаруживает в наперснике-харизматике залишнию избыточность земнородного, низменную приверженность к секулярному образу и подобию жизни, то симбионту предоставляется отдельная персональная вселенная. Иными словами, таковой харизматик получает в единоличное распоряжение обособленное мироздание, позволяющее ему в секулярной ипостаси навсегда или всего лишь надолго в нем заточиться, раствориться, расточиться…
Кто знает насколько? Может статься, токмо на века и тысячелетия людские…
Однако и этого наши достоименные арматоры, невольно и предопределенно приверженные ко всему тварному, сотворимому, в естестве воспроизводимому, весьма и весьма опасаются. Непроизвольно здесь и в сей актуальный час. Вслух или в мыслях своих…
Уделив должную минуту теургической цезурной паузе, прецептор Павел наставительно изрек:
— Применительно к нашему мирскому сосуществованию мы одноименно и однородно пребываем гостями и хозяевами. Посему в любых суеверных опасениях, предрассудках, в иррациональном людском резонерстве, среди бессвязных вульгарных примет, скудоумных невротических знамений простолюдинов — почти всегда, друг мой, мы в состоянии отыскать их исходную материальную и природную подоплеку…
С имением и достоянием Джона Бармица-Второго, предоставившего европейским гостям стол и кров, им на днях предстоит распрощаться. В этой связи, хорошо поразмыслив, досточтимый мистер Джон проигнорировал мнение супруги, презрительно посоветовавшей выставить вульгарным, в ее понимании, русским родственничкам, загостившимся пятую неделю, денежный счет за проживание и питание.
Далеко не каждый день и час в своей долгой жизни, отнюдь не ко всему техасский миллионер Джон Дж. Бармиц-Второй применял финансовую мерку. Его вполне устроило, что мистер Рульникофф фром Бьелораша щедрой предоплатой всемерно способствовал пребыванию в асьенде Пасагуа разведенных на семидесятой кисельной воде дальних-предальних как бы родственников.
Тимоти, Робби и Долли составили пристойную компанию Джонни, сыну отдаленного родича миссис Бармиц, — решил хозяин асьенды Пасагуа, подумав о том, что и двоюродный плетень троюродному забору может сгодиться, вроде той непримечательной янки…
Как бишь ее там? Оу, йес, да-да, мисс Джуди, намедни отправившаяся вместе с маленькой Долли к ним на восток.
— …Пора, брат ты мой, и нам в путь-дорогу собираться. Буде загостились… — констатировал Филипп и напомнил воспитаннику о плане их дальнейших действий в американском вояже. — Как договорились, в начале августа помаленьку кончаем техасские каникулы и летим, держим путь на запад в Сан-Франциско. Потом резко завернем в Нью-Йорк и Вашингтон. С лету…
Прочие штатовские достопримечательные места и города мы на будущий год посетим.
— Обещаете, Фил Олегыч?
— Нет, вьюнош. Токмо предполагаю. А так далее, яко Бог нам заблагорассудит и расположит…
После мериканьского стольного града вы с грэнди Гореванычем положительно летите домой, голуби, согласно родительскому перспективному планированию, а я в Европах на отпускной сезон задержусь… Базар, вокзал, барахлишка кое-какого прикуплю…
— Вместе с Настей?
— С Настей? Хм… возможно, и ее выпишем…
Сам-то сеньорите Долли мыльце писать будешь?
— Наверное, буду.
— Пиши, Иван, пиши. Девчонки эпистолярный жанр и почтовый трафик обожают. Даже если сами писать не умеют.
И тебе, отрок мой, будет пользительно в аглицком практиковаться. Чтоб не зряшней поездка за океан вышла и не ограничилась привокзальными туристическими пейзажами. Галопом и транзитом…
Кстати, брат ты мой, скажи-ка мне, как недаром и не дуром растолковать на русский словцо «вокзал»? — Филипп не упустил момент заняться образованием воспитанника.
— Не знаю, Фил Олегыч, — задумался Ваня, наморщив лоб, — какой-то «голосовой зал», но это глупо.
— Действительно, глупость. Но не твоя, а тех малограмотных недоумков, кто придумал железнодорожную станцию концертным залом прозвать. Потому что в честь открытия первой царской железной дороги в России играла музыка — вокал, вокзал…
Потом же в роскошном Царскосельском железнодорожном терминале стали устраивать концерты для избранной публики. В условно именуемом вокс зале, ежели не по-русски.
Те же, кто по-иноземному не кумекал, из подобия и в силу глупой аналогии бытия принялись звать вокзалом любую железнодорожную станцию, речные и воздушные порты. Уже без всякой тебе музыки и вокала.
Между прочим, насчет увеселительного Вокзала рекомендую заглянуть в Британскую энциклопедию.
Так что, Иван, зри в словари, в корень слова и в его этимологию. Поскольку безграмотные лохи не умеют пользоваться родным языком. Пиджак у этих горе-грамотеев надобно произносить и писать: «спинжак». Мол, из-за того, что к спине прилегает.
Эти придурки постоянно норовят испохабить иностранные языки, уродливо, аналогично материалистически заимствуя из них лексику.
К примеру, слово «азарт», ты знаешь, на всех европейских языках означает «риск, случай». Увидал, поди, какой-то лакей-скудоумец, не знающий французского, как увлеченно русские баре в Монте-Карло играют в рулетку, в карты, и стал обзывать всякую игру на рисковый денежный интерес азартной.
За этим козлом и остальные бараны потянулись, которые не случайно по-иностранному ни бе, ни ме. Иначе говоря, ни бельмеса.
Те же лохи-уроды, ни бум-бум не рубящие в английском, по-уродски обзывают онлайн «сетью Интернет». Причем с большой буквы. Видел, небось?
— Конечно, видел. Два раза слово «сеть» у них получается. Вместо одного.
— Вот они же, Иван, пожалуй, лет 15 пытаются сотворить с нормальным английским понятием «виртуальность», то бишь цифровая действительность, то же, что их лошиные предки учудили со словами «вокзал» и «азарт».
В их жлобском представлении «виртуальный» означает «нереальный», «недействительный», «сказочный», «магический» и тому подобное. Встречался ведь с таким глупейшим смыслом, какой они вкладывают в виртуальность?
— А как же! Очень тупо выходит, потому что в виртуальности, кроме реального софта и железа ничего больше нет. А само слово, не думайте, я помню, по-английски значит «скрытая действительность». Это в нашем воображении игра или кино идут понарошку, а в жизни там только реальные высокие технологии.
— Во, Иван, правильно говоришь и зришь прямо в аглицкий корень. Всякий им непонятный хай-тек тупорылые мнят сказкой, небылицей, магией. Вот во времена примусов и логарифмических линеек простейшее проекционное устройство, — прообраз-прототип кинематографа, — они, те, кто тупо не верит в идеальное и реальное, именовали «волшебным фонарем».
Высокие технологии для них суть тако же магия и волшебство. Отсель и виртуальность им кажется, чудится мнимой и нереальной.
У нас же с тобой все в реале. Во Фриско мы вскорости глянем на реальные игровые приставки. Чистый штатовский новяк в виртуале. Прикупим и прочих геймерских прибамбасов. Притом за реальные баксы, какие у нас очень виртуально имеются на кредитных карточках.
Тебе, кстати, брат ты мой, тождественно и виртуально ха-а-а-рошая сумма выписана на супер-пупер приставку и манипулятор…
— Филипп Олегович, миленький! Может, нам билеты поменять, тогда завтра полетим во Фриско?
— Успеется, Иван. Не суетись. Все по плану. Тебе «Капитул Дюны» дочитывать. А мне всерьез набираться лошадиной премудрости у старичков Джона Иваныча Второго и у Сан Саныча Первого. Какой-никакой, но я — кастильский идальго, кабальеро, в лошадях соображать обязан… Зришь в корень слова, вьюнош?
— Зрю и зрею, Фил Олегыч…
В тот день в арматорскую лабораторию Филипп к Веронике заявился с конкретным предложением и полностью созревшим замыслом намечающихся парижских и римских каникул.
— …Значит так, докторица моя Ника… — сделал заявку на серьезный разговор рыцарь Филипп после того, как его достославный организм перестал быть предметом дотошного изучения и объектом пристального интереса гильдии арматоров. — Есть у нас одно славненькое дельце в Риме, кавалерственная дама-зелот, проистекающее из обстоятельств, нынь нам счастливо открытых…
Не упуская подробностей, он довел до сведения арматора Вероники, каким путем вступил во владение движимым имуществом рыцаря-адепта Рандольфо, помещенном на вершине одинокой скалы посреди зоны древнего зла, расположенной в Альпах. Не скрыл он от нее и к каким ритуалам обращались три клерота-душеприказчика из Западно-Европейской конгрегации.
Помимо того рыцарь Филипп перечислил артефакты, обнаруженные в двух античных саркофагах, куда их определил безвестно канувший в неопределенность адепт Альберини:
— Драгоценные камни-апотропеи, жертвенные духовные кинжалы-мизерикордии, распятия Христовы, наперсные кресты, личную инкунабулу Техногнозис, некогда принадлежавшие рыцарю-адепту Рандольфо Альберини мне рекомендовали предоставить в распоряжение гильдии арматоров.
Вам же, кавалерственная дама Вероника, определенно предстоит их хранить, использовать и дать отчет синьору Рандольфо Альберини, буде последний сумеет воротиться из зоны древнего зла в Измире. Исходя из неизреченного прорицания, ни ваш покорный слуга, ни западноевропейские клероты отсель не исключаем подобной возможности.
К моему прискорбному сожалению, среди апотропеев, коими мы ограниченно располагаем, не обнаружено животворящего и мертвящего изумруда Юисье Марсальский. Тем не менее и тем более, в силу ретрибутивного видения мне предстало ведомо местонахождение оного артефакта. Именно в сей конфузии состоит отдельная проблема, каковую нам предстоит разрешить.
Льщу себя надеждой, вы понимаете, в непосредственное содержание видения я не могу вас посвятить.
— Что ж, это ваше право и привилегия шестого круга посвящения, рыцарь Филипп…
Вот что, братец Фил, кончай ты со средневековой официальщиной. Ибо обрыдло, осточертело, осто… и ост…ло. Ладно, не будем о грустном и женском. В общем, с души от оного старья воротит.
Считай, твое рыцарское предупреждение принято, и ритуальная передача артефактов старого адепта успешно состоялась.
Давай ближе к римскому делу, неофит. Там, насколько мне внушают предзнание и прогностика, нам предстоит технически порезвиться. За милую душу и за твой зелененький камешек в банковском сейфе…
Чтоб ты знал! Люблю я повеселиться, особливо кого-нибудь эдак ограбить. Загадочно и таинственно…
Таинства не всегда применимы и приемлемы. Потому-то предварительным жестким условием намеченного ограбления одного из филиалов «Банко Амброзиано» рыцарь Филипп поставил предельно минимальное использование теургии.
— За тобой, Ника, флоридский должок.
— Он неоплатен, неофит. С коромыслом дьявольским не шутят, брат Фил.
Филипп также не намеревался играть в орлянку либо в чет-нечет с принципом дивинативной неопределенности. Пусть нашему герою вполне по силам и знаниям самодеятельно добраться до банковской ячейки, где хранится так ему необходимый вожделенный изумруд, вовсе не всякий раз зачаточная благая цель безусловно оправдывает неблаговидные порочные средства. В то же время суетное, неадекватное ситуации применение сверхъестественных благодатных дарований (неважно порочно или там беспорочно) обязательно становится чреватым и беременным непредсказуемыми разрушительными последствиями.
«Да как разродится чудой-юдой. Господи, помилуй! Эдак обстоятельно и безосновательно к благим намерениям…»
Вот так, в силу множества обстоятельств миру, естественно, достается в основном мирское. Следственно, оно же в нем и остается в светской природе человеческой и в образцовых творениях рук людских. Вероятно, в качестве и количестве образчиков и примеров, кои никого и ничему предстоятельно не учат.
Таким вот образом по прошествии нескольких дней изучения мирской обстановки два невероятных «сумеречных ангела» в подходящий предрассветный час проникли в помещение банка, заслуженно и естественно пользующегося рейтинговой репутацией солидного и надежного финансового учреждения. «Сие реноме есть дело техники да массовых коммуникаций, судари мои. И ничего более…»
О неких технических чудесах могут неучредительно разглагольствовать лишь телевещающие болваны, профаны, нечто говорящие и показывающие любителям-дилетантам. Тогда как арматором Вероникой профессионально и технологично без какого-либо сверхъестественного воздействия была нейтрализована сигнализация и вскрыт электронный замок на входе.
Два охранника не успели среагировать на открывающуюся входную дверь, моментально получив по заряду быстродейственного нарколептического спецсредства. Не успев ощутить естественную резь в глазах, они парализовано застыли за столом перед мониторами. Столь же статичную картинку пустующих помещений получили и следящие видеокамеры.
Двум взломщикам максимально быстро надлежало еще разобраться с замками и запорами на двери в хранилище. Да и на то, чтобы аккуратно, не повредив ее ценного содержимого, взломать банковскую ячейку, требуется какое-то время.
В обобщенной сложности им отпущены десять-двенадцать минут, прежде чем появится патруль карабинеров. Несомненно, жандармов заинтересует, почему же так неестественно приоткрыта дверь, ведущая в холл банка, а ведомственная охрана пребывает в потустороннем ступоре?
«Поберегись, посторонись! Вестимо, опять я — верблюд с грузом спецоборудования, на сей раз дополненного типично уголовным инструментарием: фомки, отмычки, сверла, лазерная дрель, пластиковая взрывчатка… Зато Нике сейчас шустрить, крутить, вертеть и хронометраж блюсти, точно швейцарские часы».
Время хитроумных грабителей подстегивало, поджимало. А доблестные римские карабинеры должны получить от начальства благодарность за успешное предотвращение попытки нагло ограбить банк. Постольку, поскольку Филипп решил обойтись по-простому без всякой тебе мистики, как его ни упрашивала Вероника, желавшая учинить загадочное и таинственное ограбление века.
По причине открытой незамысловатости действий грабителей все произошло просто и объяснимо. Варежку разинувших обормотов-охранников усыпили, мол, полицейским спецсредством и замки-запоры в подвальном хранилище проще-простого вскрыли точечными микровзрывами пластида в просверленных отверстиях. Однако до банковских ячеек преступные взломщики, по всей видимости, добраться не успели…
Таковы в общих чертах оказались очевидные выводы официального полицейского расследования обыкновенного чрезвычайного происшествия.
Заурядное событие, синьори миос. Мало ли в наши времена происходит попыток неудачных ограблений банковских сейфов? Полиция и жандармерия бдят недреманным оком. Допустим, преступникам и кажется, будто они хорошо подготовились и вооружились…
— …Зря это ты, Фил, мой любимый набор отмычек в сейфовом хранилище позабыл, растяпа.
— Не плачь, я тебе новые куплю. Или сама денежку отжалеешь. Вона, сколько камешков! Все, что ли, сплошняком апотропеи и талисманы?
— Не все. Но очень многие… Так полагаешь: за них твой синьор Альберини к нам претензии предъявлять никак не станет?
— Куда ему? Ежели мы молчком-тишком, в конкретике секулярно, прорицать нечего, Регул с изумрудом очевиден только мне. К тому же возможная ретрибутивность тут как тут, ситуативно не дремлет…
Могла бы сообразить, отчего моего итальянского прапрадедушку Альберини-Бланко-Рейеса в зону древнего зла понесла нелегкая…
— Что ж, тебе виднее, внучек…Ты, Фил, чего плохого не думай, я к тебе со всем моим арматорским уважением отношусь…
Между прочим, неофит. У меня твой генетический материал гораздо надежнее, чем в банковском сейфе, хранится.
— Могу вообразить! Поди, литра два откачала? На всю гильдию?
— Никому и не за что!!! Ибо не положено, и гильдейскими регламентациями запрещено. Как на исповеди, врать инквизитору не стану, очень, скажу, заманчивые предложения от коллег поступили.
Хрена им от лысого до лысого, а не твою сперму! В генотипе и фенотипе, сухостой и яйца на мошонку! Не забуду, не прощу, гадам…
Чтоб ты знал! Когда я послушание в гильдии терпела, меня заставили чужую яйцеклетку выращивать. Восемь с лихуем недель брюхатая ходила, пока фетусом в стеклотару не опросталась. Так и не сказали, для кого корячилась, с дикой реакцией отторжения на…сь, намучалась…
Кстати, у тебя, милок, нонче имеется такая же производительная привилегия. Только скажи и мужественно свеженькой эякуляцией тряхни.
Чуть что, помогу обзавестись яйцеклетками от любой, приглянувшейся вам, сударь, особы-особи. Материал я вам непорочно оплодотворю ин-витро и отложенным потомством гарантированно обеспечу на всякий несчастный случай в акцеденте и прецеденте.
«Мадре миа! Ну дела…»
— Говоришь, от любой?
— Ей-ей, какая тебе нравится.
— А от вас, барышня, можно?
— Ах, сударь, вы мне льстите. Но общего потомка нам с тобой, братец Фил, по уставу не положено.
Ты что, не удосужился открыть дополнение к «Регламенту орденских звеньев и прецепториев», оболтус?
— Представьте, в глаза его не видел, вашего спецдополнения, тетенька арматор.
— Ах да! Извините, рыцарь, оно покуда для вас закрыто. Наплодили, понимаешь, гильдейских запретов и бюрократических ограничений, клероты хреновы. Уровень посвящения им не указ, зато замшелые феодальные установления ого-го-го как почитают, маразматики, пердуны старые, мать их в душу…
Филипп выждал, покамест Вероника душевно выругается и спросил с дальним прицелом и прищуром:
— От моей Насти, хм… твое непорочное зачатие можно устроить?
— Как скажешь, братец Фил. Благоприятный эпикриз на нее я давненько вывела визуально по-арматорски. Фенотипически она нам подходит…
Дело за тобой, неофит. Как-нибудь познакомишь нас поближе, тогда для абсолютной гарантии генетической пригодности сделаем твоей разлюбезной Настене добрую биопсию кроветворных клеток, пункцию спинного мозга, возьмем необходимое количество материала из яичников…
— Ника! это не больно?
— Не боись! Честное арматорское слово даю. В гипносне за пять секунд теургически с анестезией соскоблю, телепортирую… сколько нужно.
И в лабораторию тащить ее не надо, ловко берем твою Настю в домашней обстановке. Хоть на заднем сиденье автомобиля в полевых условиях а-труа, когда я и ты с ней трали-вали, сверху-снизу не устали…
Что-то такое, этакое на троих мне немудреное ясновидение вещует. С чего бы это?
— Еще чего надумала!..
Придумывать чего-либо, как бы словчиться ему в Риме остаться на два-три денька отдохнуть, отпустить поводья, пойти на поводу самородных настроений… у Филиппа в мыслях, естественно, было, имелось… Но он добродетельно подавил соблазн прибегнуть к мелочной мирской полуправде-лжи. «Типа реального визита к старому другу дядюшки Генриха в Чикаго».
Филипп Ирнеев и без того значительно раньше выполнил просьбу Генриха Рейеса, аноптически обменяв дядюшкину посылочку с редкоземельными российскими металлами на американские ценные бумаги. По-родственному…
«Бизнес есть бизнес. Много чего в нем есть личного. Отроду… Однако от века и мира сего каникулярные искушения и настроения давим в зародыше, абортируем в мелком фетальном виде.
Успеется и в Вечном городе туристом, из рака ноги, побывать… Не яко тати в нощи. Но по-людски, с утра до вечера…»
— …Пал Семеныч! Что бы вы сказали по поводу материалистической подоплеки и естественной реальности непорочного зачатия Приснодевы Марии? — Филипп обратился с назревшим вопросом к наставнику, когда в Техасе едва зародилась вечерняя заря.
— А вы что думаете, мой друг, ныне и присно?
— Полагаю, сие есть чистейшей воды эктометрический миф. Однозначно приснопамятная и плодотворная секулярная выдумка.
По всей вероятности, в ее основе лежат материалистические медицинские факты: киста яичников у девственниц, доброкачественные опухоли-миомы матки, случаи истерической беременности у женщин и девушек.
Последнее наиболее вероятно в земнородном истолковании. Поскольку казусы с истерической, скажем, непорочной, асексуальной беременностью документально зафиксированы в докторских историях от Ромула до наших дней.
Достаточно вспомнить истеричек из наци, на расстоянии, на митинге, забеременевших якобы от Гитлера. А также женщин-сталинисток, претендовавших на то, что непорочно и дистанционно зачали от Сталина, стоявшего на мавзолейной трибуне, покуда они маршировали в колонне на какой-то там большевистской демонстрации 7 ноября или 1 мая.
И те и другие демонстрировали внешние гинекологические признаки беременности через 11–13 недель. При этом у некоторых из них не была повреждена девственная плева-гимен…
Филипп, естественно воспользовался многая сведениям, почерпнутыми от Марии Казимирской, постоянно просвещавшей друзей, знакомых сокровенными врачебными историями о женских, мужских интимностях и близостях. «Спасибо тебе, Мань! Век не забуду. Жму своей мужественной твою женственную руку издалека, через моря и океаны».
— Все же, Пал Семеныч, мне представляется, нам нет нужды прибегать к вульгарным акушерско-гинекологическим аналогиям секуляров, исследуя данный вопрос… Не так ли?
— Я с вами не могу не согласиться, коллега. По меньшей мере в том, что наш вопрос отнюдь не предстает мертворожденным.
Простите великодушно, Филипп Олегыч, коли неучтиво прервал ваш интереснейший дискурс. Я вас внимательнейшим образом слушаю.
— О да, Пал Семеныч, напротив, сей вопрос стоит моих извинений в силу предварительной материалистической интерпретации. Мне было бы гораздо уместнее начать с духовной стороны дела.
Прежде всего мифологическая основа бездуховной концепции непорочного зачатия Приснодевы проявляет себя в том, что орден Благодати Господней исторически не имеет ни единого эзотерического ритуала, как-либо связанного с эктометрическим секулярным апофеозом Богоматери. Да, мы используем некоторые теургические таинства, обращаясь к знаковому материнскому символизму в сакральной составляющей Святой Души Безгрешной, дарующей рождение и появление на свет Божий новых чудотворных сущностей. Хотя намного чаще в нашей теургии концептуально прибегаем к отцовскому патерналистскому началу и значению Святого Духа.
Поминать же здесь всуе ипостась Вседержителя и Бога-отца, думаю, мне не стоит в практическом контексте данного иносказания и сказания. Ибо принцип неизреченности нам продиктован регламентациями квиетического самоконтроля.
Притом, хотелось бы подчеркнуть, действенность и результативность наших дивинаций никоим образом и подобием не зависит от изреченной во языцех смысловой интерпретации слова, буквы и духа орденских ритуалов, преподающих боговдохновенные благодатные силы и знания.
Словом, нам без надобности, исходя из материальных аналогий бытия, буквально прославлять, на грани кощунства, подобно секулярам, обожествлять конкретное благодатное-де чрево и сосцы, вскормившие младенца Иисуса. Не говоря уж о славословиях по поводу целостности и непорочности интимной анатомии той исторической женщины, которой миряне-пустосвяты суесловно приписывают материнство, беременность и роды, практически, без иносказаний, дескать, материализовавшие Сына человеческого и Богочеловека…
Скажем, для нашей многоуважаемой Вероники Афанасьевны, — пусть не думает, будто я злословлю за ее спиной, — суесловное поминание Богоматери является просторечной божбой-эвфемизмом. Соответственно, в сакраментальных и карнавальных смыслах следует рассматривать простонародную площадную матерную брань.
В устной или письменной публичной интерпретации эктометрический культ Богоматери не обнаруживает и намека на подлинные духовные таинства. Например, апокрифическое Евангелие от Псевдо-Марии не имеет ни малейшего указаний на следы авторской харизмы. Тогда как текст оного апокрифа, судя по компетентному лингвистическому анализу добросовестных современных исследователей, был сочинен мужчиной гомосексуальной содомитской ориентации.
В этой связи не могу не заметить, что в эктометрической церковной обрядности, ежели она проистекает из мирских гендерных и семейных взаимоотношений, аналогий, тождеств, не сложились тавматургические таинства. Взять хотя бы обряд первого причастия, являющийся не более, чем светским мероприятием, хотя он и способствует в некоторой степени подростковой воцерквленности.
На мой взгляд, обряд венчания мужчин и женщин в конфессиональном храме также ни в коей мере не оказывается абсолютным таинством, если он не освящен истинной тавматургией и нерушимостью обетования, скрепленного Божественным Промыслом. Зачастую церковный брак как социальная институция в странах с государственной религией есть секулярная профанация и тождественен богохульному лживому помазанию на политическое царство недостойных светских правителей…
О том блестящем дискурсе и последней содержательной беседе с Павлом Семеновичем на просторах техасского ранчо нынче Филипп словно позабыл. Как-то все быстро изгладилось из его памяти в мирской ипостаси.
Ничего тут не поделаешь, если любимая девушка Настя слезно зовет вернуться побыстрее. И читать она, слышать ничего не желает о радостной встрече где-нибудь на Монмартре в Париже.
Не менее знаменитый бульвар Сансет в Сан-Франциско тоже прекрасно. Особенно, когда б по-мужски сильно пожаловаться в хорошей компании на таких и сяких особ прекрасного слабого пола.
— …Отношения между мужчинами и женщинами, Вань, нужно воспринимать так, как они есть. Слабо тебе или неслабо. Скрытого философского и теологического смысла в них искать не стоит…
Это — явление мирской природы. И относится к мирному единому сосуществованию мужчин и женщин следует как к стихийному бедствию. Никак не предугадаешь, когда оно начнется, чем грозит обернуться, каким потопом и потоком слез выльется…
Так или не так, Игорь Иваныч?
— А я что тебе, Филька, говорил? От них не спасешься.
Но беречься надо. Я, например, в целях безопасности от моей супружницы, как только они вдвоем с тещей на меня наседать начинают, короткими перебежками ухожу из-под обстрела.
Тебе хуже, если велено предстать и грудью бросаться под два танка с одной гранатой. Сострадаю и соболезную…
Ваня тоже посочувствовал бедному Филиппу:
— Филипп Олегович! Вам ведь не надо возвращаться домой прямо сегодня или завтра?
— Ну нет. Не положено мне вас бросать в Америке с бухты-барахты по личной душевной надобности.
— Тогда ваша Настя может еще передумать, пока мы будем один день в Вашингтоне, два дня в Нью-Йорке, — попробовал Ваня утешить расстроенного и обиженного в лучших чувствах учителя.
— Точно вам говорю, Настя передумает. Вы только пообещайте съездить с ней в парижский Диснейленд. Она мне говорила, что очень любит всякие приключения…
В продолжение трансконтинентального маршрута из американского запада на восток и потом в полете над Атлантикой по пути в Европу Филиппу не довелось столкнуться с какими-нибудь внезапными мирскими злоключениями, турбулентностями. Или же встретить естественные пертурбации и перверзии. Ни одного чемодана дорогой не потеряли. Благополучно выгрузились в родном аэропорту «Дожинск-2», пересчитав багажные места. И не слишком долго их мытарила на таможне родимая сторона после многочасового перелета.
«Для государства не бывает худа без добра, добытого таможенными мытарями, изъятых налогов и безбожно начисляемых пошлин. Пошло бы оно… Царя свергли, государство рабочих и крестьян свергли. Пора бы и белоросское государство свергать… Глаза б мои его не видели!»
Рассуждать так у Филиппа Ирнеева имелась видимая возможность и права, далекие от политических и конституционных. Еще в Нью-Йорке он пожаловался Гореванычу на подсевшее зрение. Дескать, вдаль плоховато видать. Вот и обзавелся новыми линзами для солнечных очков.
Эту американскую оптику Филипп и в самолете почти не снимал, чем порой вызывал жалостливые, сочувственные взоры маленького Вани.
«Плохо быть очкариком несчастным. Обидела Настя учителя, ох обидела».
— Вам, Фил Олегыч, надо бы контактные линзы поставить.
— С ними, Иван, возни, мороки много, я знаю, в очках проще и удобнее. Да и близорукость у меня не шибко страшная. Минус на плюс… Поедем играть в войнушку, в пятнашки, я там буду без очков.
— Точно?
— Обещаю, как Бог свят.
Рыцарь Филипп нисколько не погрешил против истины. Эти очки он находил весьма простым и удобным совместным изобретением-разработкой асилума и арматора Вероники.
Куда бы ни был направлен его взгляд, на самом деле никто не видит. Так как на внешней оптике произвольно моделируется маскировочное изображение зрачков и выражения глаз. Синхронно в дополнительной реальности внутренней поверхности линз идеально функционируют панорамный монитор и беспроводной интерфейс, связывающий его с компьютером.
Можно спокойно играть, читать, размышлять и воспроизводить эйдетический ряд, вспоминая, анализируя, те или иные недавние события, беседы, содержательные разговоры…
— …Мне составит искреннее удовольствие, Филипп Олегыч, дополнить ваши эпигностические рассуждения касательно эктометрического культа Пресвятой Девы в католицизме и Богоматери в православии.
Ваши резоны неоспоримы в сокровенном истинномудрии, мой друг. За исключением Благовещения в боговдохновенной евангелической агиографии Девы Марии, благословенной в женах, нам не сыскать чего-либо эзотерического.
Каких-либо духовных таинств, связанных с ее душевной полнотой и глубиной, используемых в сокровенных орденских ритуалах, не существует. То же самое относится и к эктометрической тавматургии, профессируемой христианскими клириками.
Тождественно мы обязаны учитывать благотворное светское воздействие соответствующей церковной обрядности на мирян, не способных воспринимать откровения Пресвятой Троицы. Для них Богоматерь есть ступень, шаг навстречу ипостаси Богочеловека как Сына человеческого и приближение к Богу-Отцу. Если понимание Духа Святого для них предвечно останется непостижимым.
Что же касается носителей Благодати, то наше эпигностическое понимание и познание Пресвятой Троицы диаметрально противоположное. Ибо мы от Духа Святого идем к Богу-Отцу и Богу-Сыну.
Наши сокровенные теургические ритуалы, дивинации и конъюрации гораздо чаще основываются на ипостасях Отца и Святого Духа, нежели на ипостаси Сына. Последняя наиболее трудна для теургического осмысления, и она же способствует разработке и применению максимально эффективных синтагм и парадигм, преобразующих, пресуществляющих благодатные силы и знания в неотвратимое воздействие на объекты нечестивого природного творения.
«Изыди, Сатана!» происходит от истинного логия Христова. Думаю, мне нет нужды напоминать вам в формальном греческом оригинале, рыцарь-неофит, креативный и деструктивный трансформационный генезис оного ритуального действа…
На его происхождении и развитии заостряю ваше пытливое внимание, мой друг. Отметьте, пожалуйста, себе на будущее…
Так как это есть один из немногих случаев, когда нам изначально требуется отличительная сущность посредника-медиатора, духовного Христа-Мессии в откровении ритуала, эпигностически изгоняющего мирские порождения сатанинской тьмы и дьявольского света.
Меж тем секулярам недоступны благовестные откровения и прозрения без вмешательства истинно реального или не менее действенного едва ли не ложного воображаемого посредничества в вышних. Как ни парадоксально, в этом им помогают нечестиво языческие людские эвгемерические представления о некоем богоподобии телесной ипостаси Христа Спасителя, иже с Ним олицетворенной Приснодевы Матери Божьей и канонизированных, произведенных в святые праведников, страстотерпцев, великомучеников от мира и века своего. Возможно, тем самым Божий Промысл готовит мирян ко Второму пришествию Иисуса Христа.
Носителям Благодати Господней об этом присновзято и во веки веков не судить в самомнении. Мы смиренно склоняемся, рыцарь Филипп, пред неразрешимыми вопросами, на какие дать ответ благоугодно лишь Господу Богу нашему Вседержителю. Буде таковое произойдет в сверхрациональном откровении и прозрении.
Тако же ипостась Богочеловека и Сына человеческого по-прежнему для нас остается целостно неопределенной, с величайшими трудами постижимой в эпигностическом познании и осмыслении…
Секулярные измышления о некоем определенно материализованном божественном подобии и образе каждой по отдельности тварной человеческой плоти мы с негодованием отвергаем, рыцарь Филипп. Как и беспомощные рационалистические попытки в докетизме или в монофизитстве огулом отыскать рассудочные обоснования Первого пришествия Мессии.
Кстати, мой друг, суетным умозрительным тезисом о непорочном зачатии младенца Иисуса мы обязаны религиозным философам, самонадеянно назвавшимся христианскими гностиками во II веке от Рождества Христова. Таким несообразным манером и несуразным макаром они пытались найти какой-либо материальный базис для тщетных умозаключений об эонах-посредниках между Богом и людьми.
Мне кажется, им было бы уместно дополнить оное материалистическое зачатие вне биологического посредничества мужского детородного органа каким-нибудь хирургическим кесаревым сечением, извлекая на свет Божий новорожденного богоравного евгемерического царя Иудеи, Галилеи, Израиля и шара земного…
Ох и много же обрядовых странностей и экклезиастических несуразностей почерпнуло каноническое церковное предание от первых раннехристианских еретиков!..
— Пал Семеныч, а кто из гностиков терминологически ввел понятие о ереси как особом-де вероучении, занимающемся поисками так ими называемых лучших истин?
— С особенным удовольствием отвечу на ваш вопрос, требующий глубокого изучения и прорицания христианских древностей…
Не угодно ли сигару, мой друг?..
«Курить вредно, и в самолете нонеча не полагается правилами для путешествующих воздушным транспортом…»
Филипп потянулся было за планшеткой. Вовсе не для того, чтобы записать недавно изреченные кое-какие оригинальные идеи Павла Семеновича, их-то он отлично помнил. Отнюдь, не мешало бы оформить, уяснить для себя самого собственные мысли по высказанным ранее поводам и случаям…
Позднее он понял, отчего в небе над Атлантикой не смог отмахнуться от той череды кровавых воспоминаний, увиденных неделю назад. Неосознанно и безотчетно.
«А вспоминать-то надо! В спокойной обстановке салона бизнес-класса дать себе отчет. Может, на какие-нибудь важные детали внимания давеча не обратил, олух?»
Как рыцарь-адепт Рандольфо изгонял Дьявола из толпы сектантов-еретиков, одержимых манией тошнотворного каннибализма и зверского самопожирания, рыцарь-неофит Филипп в ипостаси инквизитора безучастно наблюдал в ходе видения, однажды его настигшего по дороге к прецептору Павлу.
Помнится, дело было жарким утром верхом на мерине Карамазе…
«Достоевский, из рака ноги!» — только и успел подумать Филипп, прежде чем погрузиться в ту безотрадную натуралистическую визионику, «ети ее по кумполу».
Оно как раз оказалось тем первым видением, каким рыцарю Филиппу стало дозволено не делиться с прецептором и арматором, согласно орденским правилам для неофитов шестого круга посвящения.
«А надо было бы, сударь мой, рассказать им и показать. Для пользы дела. Втроем-то соображать легче. Во, где гордыня неофитская!..»
Воспользовавшись уроками прецептора Павла, рыцарь Филипп отсек излишнюю детализацию и благополучно добрался до финального эпизода, где адепт Рандольфо вошел в банковское хранилище. Далее по сюжету им вдвоем предстояло сесть спиной к видеокамере, достать меч Регул, по-арматорски извлечь из него два изумруда-апотропея. Словно бы прощаясь, долго смотреть на них или размышлять о чем-то постороннем…
Теперь же вроде бы ниотколь всплывает общее воспоминание о том, как примерно 60 лет тому назад синьор Альберини запер на ключ банковскую ячейку и вышел на улицу. Там он подозвал такси, распорядился ехать в направлении римского Колизея и расслабился на заднем сиденье.
«Ага! Правильно, что аккуратно мы с Никой вскрывали ячейку, сейчас узнаем, куда от нее ключик наш прославленный дедуля спрятал, заховал…»
Вдруг сверхчеткое эйдетическое изображение перед мысленным взором Филиппа Ирнеева словно подернулось подслеповатой дымкой, обесцветилось тусклыми реальными полутонами. Тотчас Рандольфо Альберини как бы приобрел дикую близорукость и дальтонизм.
Двойное или даже тройное зрение, если учесть дополнительную оптическую реальность компьютера, потому что сию же секунду Филипп попытался избавиться от меморизированной эйдетики, вообще вывело его восприятие из фокусировки.
Кто куда смотрел и кто чего видел, несколько секунд Филипп не мог ни понять, ни разобрать… Всяческие виды от первого и от третьего лица физически, «из рака ноги!», интерферировали, оптически шли противными пятнами и полосами, гнусно расплывавшимися перед глазами.
Как только изображение опять вошло в фокус, рыцарь Филипп ошеломленно осознал: он, «мадре миа!» от третьего лица адепта Рандольфо рассматривает в четкой апперцепции совершенно иное окружение.
«Ну дела!!! Видение внутри видения… Господи, помилуй мя, грешного!»
Новое изображение ничего общего не имеет с городскими улицами, прохожими, автомобилями образца середины прошлого века. Куда-то подевался и салон древнего «фиата» вместе с болтливым романским таксистом…
«Оба-на! Оба-два и ать-два оба провалились в третье видение. Позвольте, но откуда рыцарю Рандольфо знать прецептора Павла?..»
Рыцарь-зелот Павел Булавин в окровавленных лохмотьях какой-то полувоенной формы ночью скрытно перемещается по немыслимо грязной улице. Кругом какие-то гнилые заборы, темные деревянные хибары, халупы. Гниль, плесень, жирно чавкающая липкая черная грязь…
Свернув в переулок, он лоб в лоб столкнулся с двумя хмырями в вонючих овчинных колпаках с плоским верхом и драных суконных балахонах. У обоих через плечо странные длинные посохи-винтовки стволом вниз.
Две слившиеся воедино револьверные вспышки на мгновение высветили красные пентаграммы на головных уборах колдунов. Стрелял рыцарь Павел мастерски, всадил каждому обалдую по пуле в глазницу, не повредив черепов. Хоть сейчас отделяй от хребтин и готовь к ритуалу.
«Тьфу! Какие тут тебе колдуны?!! Это же эти, как их? Ага! Красноармейцы… Нет… это все же парочка сильных ведьмаков…»
Неимоверными усилиями Филипп выбирался, почти выдрался из видения, засосавшего его будто в болото. Внутри отвратной визионики он безусловно остался, но наконец-то обрел нормальное восприятие от третьего лица. «Если что-либо в таком пакостном визионерстве можно считать воспринимаемой нормой!»
Тем временем рыцарь Павел быстро нахлобучил овчинный колпак-папаху, влез в балахон-шинель и замертво повалился между двумя трупами. Следом за ним ворвавшийся в переулок конный разъезд проскакал по мертвым телам. Под хруст костей и мокрое хлюпанье раздавленной человеческой плоти под лошадиными копытами.
Один из всадников, облаченный в коричневые кожаные штаны, в тужурку такого же цвета подсохшего дерьма и кожаную фуражку с красной звездой-пентаграммой вернулся, спешился, посветил тусклым электрическим фонариком на лица, залитые кровью. Потом матерно с богохульствами выругался и поскакал вдогонку товарищам, снова сунув черный маузер в желтый деревянный футляр на боку.
Павел Булавин беззвучно довернул корпус, гибко приподнялся и, не разгибаясь, бросился между раздвинувшихся словно сами по себе досками в глухом высоком заборе. Так же согнувшись, нырнул в окошко полуподвального помещения старинного двухэтажного кирпичного дома.
«Превосходно, Пал Семеныч!»
На время будущий прецептор рыцаря Филиппа оказался в безопасности. Потому что у дальней подвальной стены матово светилась точка доступа в транспортал…
Инквизитор Филипп отрешенно оглядел грязный темный переулок, обшарпанные строения, лачуги из битого кирпича, обмазанные глиной бревенчатые хижины, направо и налево… Возвел глаза к звездному небу, позволяющему ему видеть и ориентироваться астрономически во времени и пространстве.
«1918-го лета Господня… где-то на краю Европы… юг России… Ростов?.. Тихорецкая?.. Нет. Екатеринодар. Примерно последние числа марта…»
Точная календарная дата инквизитору безразлична. Точно так же, как и переименования произведенные большевиками или впоследствии возвращение городам справедливо исторических имен. В политической истории он остается всего лишь бесстрастным наблюдателем. Кто одержит победу под Екатеринодаром, белые или красные, его не волнует.
«Не находит духовная инквизиция оснований для озабоченности оными мирскими смутами и междоусобиями. Ежели тех и других раторборствовавших секуляров исторически смыло и затопило потоком непрерывного времени, отпущенного им свыше. Прошлые мирские злодеяния и преступления революции и контрреволюции не подлежат нашему рассмотрению…
Инквизитор правомерно действует исключительно в настоящем времени…»
Предписанная орденскими наставлениями катехизма возымела теургический результат и когнитивный эффект. В ипостаси безучастного инквизитора Филипп полностью избавился от всеохватного воздействия на его чувства ниспосланного ему экстраординарного видения. В прошлом ли оно свершилось или же как ныне происходит в остановленные прерывистые мгновения…
«Токмо на какое-то время, покамест очевидная фабульная предопределенность не двинется далее. Без жалости и сострадания от века и мира сего…»
Наутро рыцарь Павел вернулся на место исторических событий, где четвертый день полки белого главнокомандующего вооруженными силами Юга России Лавра Корнилова безуспешно штурмовали Екатеринодар. С невиданным ранее от красных упорством город оборонял корпус Алексея Автономова и подкрепления, прибывшие из Новороссийска.
Пулеметы обороняющихся раз за разом сметали и укладывали в расквашенных полях штурмовые цепи офицерских батальонов генералов Кутепова, Романовского, Казановича. Артиллерийские батареи красных грамотным сосредоточенным огнем подавляли, рассеивали конницу генерала Эрдели, тяжко вязнувшую в весеннем бездорожье.
Только бригаде генерала Маркова, где всякий рядовой ходил в офицерском чине, самоубийственным броском удалось зацепиться за кирпичные стены артскладов и казарм на окраине Екатеринодара.
Страшный корниловский Ледяной поход, начавшись в пасмурном феврале 18-го, заканчивался солнечным весенним днем 31 марта в крови и грязи ужасающими потерями. За четверо суток ожесточенных боев смертью храбрых пали свыше половины генералов и офицеров, призванных составить боевое ядро будущей непобедимой белой гвардии…
Инквизитор Филипп отныне знал, что и кто стоят за отчаянными атаками белых контрреволюционеров и окаянным бешеным сопротивлением красных революционеров. Но подсказать рыцарю-зелоту Павлу, откуда на противоборствующих секуляров исходит колоссальное магическое воздействие, он был не в силах.
Рыцарь-адепт Рандольфо также все превосходно понимал. И он тоже бессилен хоть как-то помочь брату ноогностику Павлу, взиравшему окрест себя на высокой церковной колокольне у Черноморского вокзала.
Оба посторонних наблюдателя смотрят на обстановку и театр военных действий глазами Павла Булавина. Но наблюдают они происходящее из будущего, зная о свершившемся в прошлом…
Последовательно рыцарь Павел переводил взгляд, исследуя боевые порядки наступающих и обороняющихся. Напряженно всматривался в окуляры бинокля, изучал интенсивность, точность, схему огня артиллерийских батарей красных. Он тоже сейчас мало-помалу стал понимать, как ему определить месторасположение дотоле скрытого источника мощного потустороннего руководительства секулярными событиями.
Одна-единственная большая дьявольская пентаграмма и единый колдовской обряд должны непременно манипулировать, наводить на цель, подталкивать множество мелких бесов с печатями кровавых пятилучевых звезд. Злокозненную красно-белую бойню требовалось прекратить, как можно скорее.
В этот день рыцарь Павел облачился в секулярный камуфляж из черной кожи. А именно, в уставное обмундирование военнослужащих мотоциклетных подразделений русской армии. В начале 1918 года ее никто не считал униформой большевистских комиссаров.
Беспрепятственно рыцарь-зелот пересек привокзальную булыжную площадь, кишмя кишевшую разномастной вооруженной оравой красных, повернул к старому собору с золотыми куполами. Стараниями новоявленных революционеров-безбожников двери и окна храма наглухо заколочены крест-накрест толстыми дюймовыми досками.
Позади церковного здания за углом дома настоятеля собора рыцаря Павла караулил мордатый детина в рваной долгополой кавалерийской шинели и в новеньких пехотных ботинках с зелеными обмотками. Караульщика рыцарь-зелот молча разделал четырьмя выстрелами, поставив андреевский крест на возможной торжественной встрече и начавшемся волховании.
Теперь Булавину нет нужды скрываться.
Силы и знания обретены! Время действовать!
Червем извивающийся нечеловеческий обрубок без отстреленных рук и ног рыцарь Павел перевернул на брюхо серебристо мерцающим стволом длинного револьвера. Выстрелом в затылок, он как гнилой орех вдоль и поперек расколол череп ведьмака, милосердно прекратив агонию тварной плоти.
Далее без каких-либо разговоров рыцарь-зелот словно из огнемета рубиновым лучом, грянувшим из распятия на его груди, сжег знакомую ему фигуру в коричневой коже и краснозвездной фуражке. Переступив через обгоревшее до угольной черноты недвижимое тело, Павел Булавин скользнул в дверь бокового притвора храма.
Опираясь на предзнание, внутри собора рядом с коридором, ведущим в архиерейскую ризницу, он встал на мраморную плиту. И вместе с ней бесшумно покатился по роликам наклонной плоскости вниз, в тайное подземелье под церковью.
Никакой крипты под храмом не должно быть, но она там сравнительно недавно появилась. Оскверненный коммунистической идеологией и природной дьявольской магией православный собор перестал пребывать Домом Божьим.
Инквизитор Филипп замедлил восприятие. Ему понадобилось оглядеться в пятиугольном подземном зале, ярко освещенном пятью пирамидами, утыканными десятками зажженных красно-черных свечей.
Сейчас не видение им владеет, но он им управляет.
Стены и сводчатый потолок подземелья отливали свежей ядовито-зеленой штукатуркой. Однако же не они притягивали взгляд, не имея большого значения в творящемся заклятии-волховании.
В геометрическом центре красной гранитной пентаграммы, выложенной на белом известняковом полу, идолом высится обнаженная атлетическая фигура волхва, бугрящаяся мышцами бедер и предплечий, но с уродливым грузным животом будто у беременной женщины и чудовищным гигантским пенисом, переполненным кровью, перевитым вздувшимися венами. Такой же, раздутой до несообразных нечеловеческих размеров, предстает и гипертрофированная мошонка колдуна.
Какова должна быть заключительная часть колдовского обряда, ни двум наблюдателям, ни рыцарю Павлу, выступающему в роли действующего лица, нет нужды воображать или догадываться. Потому как на острие лучей большой красной пентаграммы белеют крутыми пышными ягодицами пять обнаженных женских фигур, невероятно изогнутых в каталептическую дугу.
Запястья и лодыжки пяти молодых ведьм намертво закреплены ярко-желтыми деревянными колодками. Каждая из них в нетерпении подрагивает широкими вожделенно распяленными бедрами, истекает влагалищным соком, каждая готова в животной позе принять в себя жуткий пенис волхва и его кровавое семяизвержение.
Отвратительно непристойному магическому действу рыцарь-зелот Павел Булавин не дал завершиться:
— Изыди, Сатана!
Тремя первыми револьверными выстрелами с левой руки он незамедлительно разнес в кровавые клочья гипертрофированные, вряд ли мужские и человеческие, гениталии колдуна…
Этого было мало. Обряд, манипулировавший мелкими красными бесами-пентаграммами, запятнавшими секуляров в большевистском Екатеринодаре, требовалось прекратить должным образом.
Потому настал черед остальной ростовой фигуре, когда с правой руки из посеребрённого маузера рыцарь Павел пустил по ней посолонь «катящееся солнце», наверное, окончательно развоплотившее зловредительное волхование и волшбу.
Подвергать телесной смерти ведьмовскую пятерку непосредственных участниц обряда рыцарь-зелот не счел необходимым. Им хватило того, что каждая получила в отверстую женскую пещеру-интимность безжалостный луч «ледяного огня». Рыцарский сигнум ненадолго запечатал, но, видимо, навсегда заморозил их темное зложелательное и зловещее любострастие…
Поднявшись на колокольню архиерейского собора, рыцарь Павел, нетерпеливо огляделся, чтобы определить, сколь действенным оказался проведенные им конъюрации экзорцизма.
Увы! Ноогностику Павлу не было суждено исполнить должным образом обязанности экзорциста, — с некоторой долей сожаления признал инквизитор Филипп. Ему в тот несчастный момент почему-то изменило его бесстрастие постороннего наблюдателя. Быть может, на инквизитора повлияло восприятие орденского чистильщика рыцаря Рандольфо?
Трое харизматических очевидцев и провидцев с горечью проводили взглядом полет осколочно-бризантной гранаты, неизвестным красным артиллеристом выпущенной наугад и наобум в белый свет как в копеечку. Тем не менее на их глазах шальной шрапнельный снаряд, разорвавшийся в четырех верстах, прямиком угодил в небольшое оконце белого домика на ферме некоего Слюсарева в пригороде Екатеринодара.
— Прошу Тебя, Вседержитель, поскорее прими праведную душу страстотерпца раба Божьего Лавра, — крестным знамением Павел Булавин осенил далекий взрыв, взметнувший вверх соломенную крышу глинобитной мазанки.
— Ныне отпущаещи раба Твоего, Господи…
Еще сутки тяжелораненому генералу Лавру Корнилову предстояло в беспамятстве умирать в обозе откатывавшихся от Екатеринодара уцелевших участников Ледяного похода, завершившегося в терновом венце множества мученических смертей. Поход двух погибших со славою генералов Корнилова и Дроздова окончился моральным триумфом белого движения, оставшимся в памяти истинно русских людей, и трендовым военным поражением белых, предопределившем историческую победу красных в гражданской войне между революцией и контрреволюцией в России 1918–1922 годов от Рождества Христова…
Павел Булавин многое в человеческой истории прорицал, предвосхищал и потому, размашисто перекрестившись, обратился к тем, кто оказался способен его услышать лишь спустя 70 лет:
— Прости меня, народ православный! Ибо сила моя слаба, а познание недостаточно.
Суди нас всех, Господь, за то, что мы могли, но не свершили…
«…Жатвы много, но одного жнеца довольно в разбойном волховательском логове сем…»
Оскверненный православный храм Святых княже Димитрия и Сергия Преподобного окружной благочинный инквизитор Филипп в скором времени покинул. Для первого взгляда, для начала скрытого изучения мирской обстановки на месте будущего изгнания бесов магии и колдовства ему достало четверти часа.
В маскировочном обличье небогатого очень пожилого мирянина-инвалида, он поставил грошовую свечку у аналоя с иконой Святой Матроны Московской, тихо себе помолился в правом углу у деревянного распятия, тяжело опираясь на дюралюминиевую палку с облупившейся краской и сбитым резиновым наконечником. Затем медлительно повлекся к выходу…
Никто и никогда из секуляров, обладай они сколь им угодно могучим колдовством и ясновидением, не мог и подумать о том, что полуслепой и убогий колченогий старик подробно, тщательно изучает интерьер небольшого провинциального храма, расположенного в 60 километрах от Дожинска. «Ибо надлежит счесть число сатанинских непотребств и неблагонадежных греховных колдовских злоумышлений…»
В декоруме, в убранстве церкви, освященной три года назад, окружной инквизитор высмотрел, разыскал явные признаки магической скверны, злонамеренно учиненные, как при ее строительстве, так и по ходу процесса, который едва ли стоит называть благоукрасительством и наведением обрядового благолепия. «М-да… скверна и порча…»
Прежде всего инквизитор отметил, что от стены до стены, от левого до правого клироса раскинула пять магических толстых отростков красноватая звезда-пентаграмма, закрепленная на крашеном цементном полу мраморной крошкой. Концы ее лучей прикрывали расставленные у трех стен лаковые скамьи из фанеры, появившиеся тут несомненно вопреки православным церковным традициям. «Наверняка, кто-то из мирян сиднем сидит во время воскресной обедни. Словно они греко-католики… Место храмовое тесно, грех мал, да сатанинско искушение ох велико и воля ему вольная…»
Помимо громадной злоумышленной пентаграммы в храме сем благочинный инквизитор обнаружил кощунственный объект поклонения в виде иконописания Матроны Московской с определенно фальшивыми мощами. И без того «сомнительная святость сталинской бабы Ванги, облыжно пророчествовавшей для богомерзких большевистских правителей», по мнению рыцаря Филиппа, усугублялась тем, что в новодельную икону какие-то безбожные шпыни-святотатцы ернически поместили костные останки мелкорогатого животного.
Хотя наибольшим кощунством неприятно, поразившим даже отрешенный взор инквизитора, оказались точным счетом 65 мелких бесов в резных медальонах, помещенных на алтарном иконостасе и на царских вратах с ликами евангелистов. Если хорошо присмотреться, то выпуклые четырехлопастные, исполненные вовсе не по православному канону, декоративные кресты-пропеллеры предъявлялись воистину бесовскими харями и личинами.
На всех медальонах верхняя вертикальная лопасть имела явственное сходство или с нахмуренным лбом старого языческого сатира или с кучерявым чубчиком недозрелого дьявольского исчадия. Тени под горизонталями составляли рельеф глубоко запавших злоумышляющих гляделок под неандертальскими надбровными дугами-бровями. Тогда как нижняя лопасть крестовины представала чаще всего широким плоским бесовским носом. Или же у иных личин-шаржей — козлиной бородкой, у других же — кривящимся ртом бесчинно ухмыляющегося, глумливого мелкого беса…
В зависимости от оконного освещения и количества зажженных электрических светильников внутри оскверненной, запакощенной погаными магами и колдунами православной церкви в основном канонический иконостас в любое время суток являл собой картину, ужасающую истинно верующих богохульством и бесчинством. «Всматривайся, ни всматривайся, вот где бесовское наваждение!..»
Поначалу Филипп не очень вслушивался в то, что ему говорила взволнованная и взвинченная Настя, встречавшая его в аэропорту. Он к месту кивал, удивленно или возмущенно вскидывал брови. Сам же непрерывно вспоминал, как беспардонно красное ведьмовство осквернило и обесчестило православный храм в Екатеринодаре из его видения. «До сих пор город по-коммуняцки Краснодаром кличут. У, сволочь безбожная!..»
В конце концов он послал далеко-далеко политику, воспоминания об увиденном, странные роли во всей этой неприглядности адепта Рандольфо, прецептора Павла, решив прежде посоветоваться с Никой, показав ей в эйдетике, как же оно было на самом деле от начала до конца.
— Извини, маленькая. Устал я безбожно, задницу, поясницу в полете отсидел, отлежал до судорог и пролежней… В твои расклады не оченно въезжаю, — прервал Филипп смятенную прямую речь Насти. «Миру — мирское».
— Дай, Настена, сначала приложиться к ручке супруги босса Рульникова, доложить об американских педагогицких успехах.
Потом пошли, тихо-мирно кофе-брейк устроим здесь в аэропорту, тогда и вводи меня, пожалуйста, в курс делишек твоих скорбных… Понятно, в общих чертах. Деталями и, как нам разрулить ситуяйцию, займемся попозже. Эдак ситуативно.
Лады, Настасья моя Ярославна? А то чей плач тут-ка у стеночки слышен? Или на стене, не помню, запамятовал, обеспамятел… без чашки крепкого черного кофе…
— Кофе и мне не повредит. Хочу тебе сказать, Фил, как сюда ехать, я на твоем джипе еле-еле из аварии вырулила…
«Оба-на! И женщина за рулем тачки, по-арматорски упакованной. Кому-то со святыми упокой, а мне ретрибутивность на волосатые орехи… Господи, помилуй…»
В пустынном аэропортовском баре Настя в подробностях поведала Филиппу, как же ее «обломали предки», не позволив любимой дочери вступить на медицинскую стезю врачевания и педиатрии:
— …После матильда папашку себе на помощь из Астаны вызвонила. Ну, жесть пошла. Оба рогом уперлись. Только в универ, я тебе говорила, на международные отношения. Бабла мне шиш, ключи от машины отняли, чуть под домашний арест не посадили. Под конвоем повезли документы в БГУ сдавать.
Плевать им, что меня от их бизнеса и политики с души воротит. Полный токсикоз и неукротимая рвота…
С такой жестью моя несравненная матильда тетку Агнессу подключила нудеть, на мозги капать. После вышла на твою Райку Рульникову, они по бизнесу шахер-махер крутят.
Сейчас три старухи тебя, Фил, хотят запрячь, кабы ты на меня положительно и решительно повлиял. Матильда согласна меня тебе в жены всучить. Лишь бы от медицины отговорил, отсоветовал….
Райка-профура ей о твоем московском дяде Рейесе рассказала. Причем обе решили, будто ты, получив диплом, круто уйдешь в дядькин бизнес.
Скажи, Фил. Только честно. Ты взаправду вместе с ним промышляешь?
— Есть маленько. То да се, на коньячишко-мелочишко, — небрежно ответил Филипп, подливая в кофе немного бренди «Арарат»…
Он эмпатически постарался, чтобы его правдивый ответ Настю достаточно успокоил и удовлетворил. Как-никак, ей рулить, везти их обоих в город. И реальная перспектива заполучить излишне ситуативную ретрибутивность ему вовсе не улыбалась, если его «лендровер» станет источником повышенной опасности для встречного. Особенно, поперечного транспорта. «Особливо, ежели какого в ништяк секуляра случайно уконтрапупит с концами…»
Окончательно Настю привела в удовлетворенное расположение духа и тела, совсем не краткая аварийная, но запланированная ею продолжительная остановка на живописной опушке по дороге в Дожинск. Там и тогда Настя Заварзина сделала Филиппу Ирнееву предложение, от какого он сразу не отказался, пообещав хорошенько подумать и прикинуть что к чему.
— …В таком вот раскладе и разрезе, Анастасия свет Ярославна…
Настю он высадил неподалеку от ее дома; потом, как намечалось, поехал к Веронике. О чем он тоже честно и открыто сказал любимой девушке. Тем более Настино предложение вовсе не краем касалось госпожи Триконич.
Настю он не обманывал и немедленно начал размышлять над их мирскими взаимоотношениями дома, куда заехал, чтобы принять душ, подобающе переодеться и слегка перекусить. До визита в арматорскую лабораторию оставалось немного времени, и рыцарь Филипп наскоро перемотал, воспроизвел в памяти диалог с Настей в салоне джипа на заднем сиденье. Вернее, ее монолог, лежа и сидя.
— …Ой, Фил, вижу: ты без меня в Америке истосковался до невозможности… Но замуж я за тебя пойду, если ты клятвенно мне пообещаешь нипочем не заниматься бизнесом… По крайней мере в этой стране.
Не то тебя, мой любимый, обязательно здесь посадят… Лет на восемь усиленного режима… Скажи, а тебе это нужно? Чтоб по зоне гнойных пидоров и фраеров бушлатом гонять?..
Погоди, Филька, не перебивай, я еще не все тебе сказала… Так вот, я тебя люблю, и ты меня любишь. Как рыжая Манька говорит: каждую женщину ты любишь по-особому.
Она, лесбуха бисексуальная, на тебя, любимый, большие бабские виды имеет и все мне о вас рассказала. То есть о тебе и о твоей мадаме миллионерше Триконич.
Тебе меня ни за что не обмануть. Откуда у бедного студента ни с того ни с сего взялось бабло на квартиру и на тачку, я сама догадалась. В баснословное испанское наследство я не верю. Такое бывает только в хороших добрых книжках о красивой гламурной жизни… А вот то, что ты, красавчик Фил, мадам Триконич не задарма ублажаешь, я посчитала в жесть правдоподобным, когда мне Софочка о вас двоих на ушко нашептала. Сказала, у нее подружка в «Триконе-В» работает…
Я это тебе без женской ревности говорю. Ведь не тетка Триконич мне дорогу перешла, а это я тебя чуть от нее не увела…
В жесть сначала хотела с тобой разругаться, порвать, но потом по-другому решила. А что если тебя заводят пожилые женщины? Потому ты и со мной всегда как мужчина из дамской мечты.
Только не уговаривай и не проси, Фил. Секса втроем у нас никак не получиться в одной постели. Трали-вали сверху снизу не устали…
Но вот, если бы ты вытянул из этой мадамы бабки мне на учебу где-нибудь в Штатах в медицинском колледже? Понимаешь? Тогда я бы за тебя замуж вышла. Детей бы тебе нарожала, хоть двоих, хоть троих…
Но это не суть важно. Главное — чтоб ты сейчас унял мою ведьму-матильду. Пускай поскорее уматывает в Азию. Достала пердунья старая в жесть, продыху нет…
На тебя, Фил, все мои надежды, если ты хоть капельку любишь свою Настю…
Я знаю, у тебя получится. Потому что против обаятельного Фила Ирнеева ни одна женщина устоять не может… Раз и на матрас. Или очень на это надеется…
Но не у всякой выходит. Вон Софочка тут же вагиной хлюпает, едва тебя завидит. Физиологически… Скажи, Фил, только чистую голую правду. У тебя с ней когда-нибудь чего-нибудь было?
Не отвечай. Сама вижу: лапши мне навешала, журналюха подлая. Чтоб ее в промежности порвало, падлу!
Бог с ней. Главное, кабы ты завтра к нам вовремя приехал к обеду и умиротворил, обаял мою матильду. А то она уж намылилась престижный офис тут снять… Между прочим, по соседству с медицинским центром твоей мадамы…
Вот что, Фил. Сделай так, чтобы ты меня ей, нашей мадам Триконич, представил. Официально в качестве твоей нареченной невесты. И неофициально, само собой, как очень близкую тебе юную женщину…
Вероника удивила Филиппа откровенно вечерним полупрозрачным золотистым платьем вместо унылой серо-зеленой хирургической униформы. Хотя ее арматорские манеры ни вблизи, ни вдали не претерпели каких-либо изменений.
— …Куда зенки пялишь, неофит? Сисек, ниппелей моих, что ли, ни разу в жизни не видел?
— О я как всегда восхищаюсь вами, мадмуазель!
— Так-то лучше… Да будет вам известно, сударь! Мадмуазель Ника приглашает вас в одну милую парижскую ресторацию.
Мон шер месье Филипп! Во исполнение моего давнего обещания столик на двоих я заказала, насчет особенностей меню распорядилась. Карета здесь, карета там, обе поданы, шевалье Ирневе.
Филипп немедля почувствовал, что отказать такой золотой женщине в этакой малости вроде визита в ресторан неподалеку от Елисейских полей, он не вправе. О визионерском деле в самолете да в Екатеринодаре можно поговорить и после. «Успеется. Ей только скажи. Мигом потащит на медосмотр. А там держись и крепись…»
— Предлагаю, братец Фил, по рюмашке на посошок и на брудершафт…
Обо всем рыцарь Филипп рассказал и эйдетикой с арматором Вероникой поделился значительно позже, дождавшись, покамест они отпразднуют прекрасное начало долгожданных парижских каникул. Точнее, когда они возвращались в «Трикон-В» на разъездном «шевроле».
Вероника снова удивила ей подопечного неофита, с ходу не потащив его организм на медосмотр и добычу физиологических или теургических параметров.
«Неужто пронесло?», — с кое-какой надеждой подумал Филипп, пока его арматор в задумчивости морщила лоб и размышляла. Она даже выудила из дамской сумочки смартфон и мобильно вошла в онлайн.
— Не верится, но анналы гильдии не врут, рыцарь-неофит…
Ну ты и гигант, братец Фил! Тебе, разгильдяю, нечаянно подфартило запустить в заряд собственного будущего ритуала тетраду артефактов. Вот оно, реактивное движение обсолонь, закату навстречу!.. Со всей тетрадой у тебя сейчас полный дистанционный контакт до тех пор, покуда не разрядишь отложенный экзорцизм.
Царица небесная, матушка! Ой не завидую объекту, которого ты приласкаешь хотя бы слегонца…
— Не понял. Давай, Ника, по порядку и по существу.
— Дарования подключай, лопух, тетя арматор разрешает.
Теперь Филиппу пришлось призадуматься и почесать в затылке:
— Ритуал Рандольфо через меч Регул, старое прорицание от инкунабулы Пал Семеныча, плюс два моих приобщенных атрибута — Филомат и фамильный сигнум… — подытожил Филипп и сделал вывод. — Да-да… Ритуал, конечно, ритуалом… Но это есть побочный и попутный эффект.
На деле же получается: либо мимо меня просвистело воздаяние за шестой круг ускоренного посвящения, либо адепт Альберини устроил для себя могучий экстренный выход в прошлое.
— Вот этого, неофит, нам знать не полагается. Разве только твой асилум чего-нибудь тебе прояснит в прелиминарной визионике.
По любому надобно выслушать соображения Булавина. Предзнание мне говорит: вся историческая фактура в твоем видении на сто процентов реальна.
Знаю без всяких-яких: брат ноогностик Павел Булавин уделал в 1920 году в Москве нескольких коммунистических прорицателей, призывавших на наши бедные головы мировую пролетарскую революцию. Причем знающие люди мне сказывали, упразднил и развоплотил оных лжепророков и кликуш наш замечательный Пал свет Семеныч в лучшем стиле орденского палача-могильщика. Зело, говорят, немилосердно и негуманно обошелся.
— Видать, учел, как не довел до конца экзорцизм в Екатеринодаре и не понял, что колдовским-то заклинанием заправляла одна из тех голых ведьм. Раскорячилась там кверху толстым задом одна, сисястая такая, в первом луче пентакля…
Тот колдунец — конкретная шестерка-фамильярус. После обрядового коитуса, ведьмы должны были его оскопить и принести в жертву на том самом алтарном камне, на котором он стоял и якобы всем дирижировал…
Ладненько, Ника. Я самотка поговорю с Пал Семенычем о том видении с запада на восток, пролетая над Атлантикой.
Скажи-ка мне лучше. Ты не против, когда б мою Настю к нам пристроить третьим лицом в европейском вояжировании?
— Прельстил и улестил наш парниша девку-недотрогу?
— Ага! Тут еще надо разобраться, кто кого и за что трогает, теребит…
— Эт-то точно. Кому карты в руки, а кому… сам знаешь, что и кто есть ху…
Не боись, строго берем твою Настену и в Рим, Венецию, в Париж и в Ниццу на лазоревые берега…
Вероника пристально посмотрела на Филиппа и рассмеялась:
— И-и, держите меня, в кому падаю! Наш лучезарный дон Хуан-Фелипе Тенорио Дожинский решился в младожены податься, как я погляжу…
Чтоб ты знал, мой новобрачный: у меня с твоей будущей тещей Стефой Заварзиной шапочное знакомство по бизнесу. Она мне редкие восточные препараты поставляет. Та еще особа, дамочка со спиртиком, я тебе скажу, братец Фил, классика брюхоногая…
В гости к семейству Заварзиных на званый обед Филипп Ирнеев собирался, готовился старательно и предусмотрительно. Он и ожидаемую подмогу с собой прихватил. Потому что дядюшка Генрих Рейес экстренно и самолично прибыл из Киева за своим ценным пакетом.
В разные частности типа, кто кого за эти российско-американские акции, векселя и обязательства собирается купить, кого продать, Филипп особо не вникал. Так отметил кое-что на будущее, для памяти, о секулярных внешнеторговых хитросплетениях и негласных нюансах глобального бизнес-администрирования, знать не знающего никаких госграниц.
Несравненно больше его интересовала особа потенциальной родственницы в лице Стефании Мартыновны Заварзиной, в отдаленном украинском девичестве — Позвонюк. Зато нынче требующей, чтобы к ней обращались не иначе, но Стефа Мартиновна с интернациональным ударением на первом слоге. Можно и без отчества, но обязательно на вы.
Настя дала Филиппу и другие полезные инструкции вместе с конкретными вводными. Пополудни приехала она к нему сама, возможно, не только для того, чтобы отвезти предполагаемого зятя к предложенной ему теще на семейный обед и обратно.
— Фил! Ты обалденно умеешь выбирать дамское белье. Трусики, пояс — на загляденье. Посмотри, как они мне идут… Только поскорее, копуша, пока твой московский дядюшка не заявился…
Визиту к Заварзиным в недвусмысленном сопровождении Генриха Рейеса хитромудрый Филипп придал едва ли не деловой характер, чем тактически и стратегически прозрачно намекнул на личные жизненные и карьерные намерения. Стефу Мартиновну он почти покорил и несомненно обаял, очаровал, не менее эффективно, чем некогда заварзинскую собачку Мими. На одних мужских рефлексах действовал, почти без природной магии.
Настю он теперь хорошо понимает и счел вполне подходящим то саркастическое имя нарицательное, какое любящая дочь дала собственной чрезвычайно любимой родительнице. «Прости ее, Господи. Враги человеку суть домашние его… Действительно, сия мадам есть матильда из класса брюхоногих, всяко ползающая в пресмыкательстве, ниц пред властями предержащими…»
Будь то внутриполитические взгляды или экстерьер-внешность эвентуальной тещи, ничего хорошего в особе Стефы Мартиновны не устраивало Филиппа Олеговича: «Та еще особь! Неужели Настя ближе к полтиннику тоже эдак раздастся вширь и вглубь наподобие мамаши? Мать ее, Степанида!»
Филипп прикинул на глаз дамские стати да трехмерные габариты Настиной матушки и ничтоже сумняся пришел к обывательскому банальному выводу. Мол, дочь ее способна когда-нибудь расшириться не меньше, чем в три раза по горизонтальной оси «х», оставив в неизменности вертикаль «у» и немало добавив по оси «z» в бюсте и в бедрах.
Мужчина думает, чаще всего напрасно, зато женщина зачастую недаром чувствует. Наверное, поэтому на кухне Настя, улучив момент, попыталась больно ущипнуть Филиппа:
— Фил, не смотри на меня так! Тебе ни в коем разе не удастся раскормить меня до размерчиков моей матильды.
Вот что я тебе скажу: фигурой я вся в папашку. Мои волосы точно как у него вьются. У меня только груди здоровущие, в жесть матильдины. А талии у нее никогда отродясь не было. Хочешь, я наши старые фотки покажу?
— Верю, Настенька, верю. Фенотип в 3D у вас с ней разный, и масть, эт-то верно, не совпадает…
Обесцвеченное оволосение на верхней губе, безжалостно выкрашенная жесткая шевелюра, выбритые до синевы подмышки Степаниды Мартыновны, право же, его убедили, в кого на самом деле удалась, уродилась ее дочь. «В любом варианте не в эту свою матильду!
Да и Ника вряд ли способна мне таковскую подлянку с Настиным эпикризом подстроить. Арматорам надобно доверять…»
Все же, все же на всякий непредвиденный несчастный случай рыцарь Филипп проверил и дивинативно верифицировал арматорские сведения, предположения на месте, тут же, на кухне у Заварзиных. «Чего дробить и откладывать?»
В ясновидении с помощью вещего Регула он достоверно смоделировал, каких-таких внешних фенотипических данных стоит ожидать от неподдельной блондинки Анастасии Заварзиной спустя 30–50 человеческих лет.
Как видно, и обыденное будущее отнюдь не всегда можно обнаружить в прошлом или в настоящем. «Филогенез, из рака ноги… Ага! Мне скоро к Пал Семенычу в Техас. Вперед ли, назад во времени и в часовых поясах — разницы нам не имеет…»
— …Не боюсь повториться, мой друг… Свершившееся прошлое состоит из бесчисленных опций, возможностей, вероятностей, прихотливо распределенных в сослагательном наклонении. В какой-то малой мере сия сослагательность позволяет нам не страшиться повторения отвратного пройденного, признательно учитывать и благодарно обращаться к опыту минувших веков и тысячелетий.
Признаюсь, рыцарь Филипп, вы только что мне показали и напомнили о моем старом конфузе и афронте, каковые, с позволения сказать, неслабо поимели вашего воистину сущеглупого и суемудрого прецептора без малого столетие тому назад в красном Екатеринодаре.
Я вам несказанно благодарен за то, что вы мне сие продемонстрировали посредством великолепной прелиминарной визионики достославного адепта Рандольфо, также имевшего непосредственное отношение к тем стародавним превратностям…
Рыцарь-неофит Филипп намеренно отвлекся от эйдетических воспоминаний. Ему вовсе не хотелось, тут и сейчас в самолете, рядом с Настей, на подлете к аэропорту Шарля де-Голля вновь провалиться в видение об отвратительной екатеринодарской истории. Такая неприятность вполне могла с ним приключиться. Если учесть, что ритуал отложенного экзорцизма по-прежнему оставался взведенным, а тетраду рыцарских атрибутов он захватил с собой, следуя рекомендации прецептора Павла.
«Отсюда следует: береженного счастливо оберегают Бог, предзнание и блаженная командная матерщина арматора Вероники», — глубокомысленно заключил Филипп.
Он никак не позабыл, сколь бурно отреагировала Вероника на инструментальное применение Вещего Прознатчика с непристойной целью выяснить, насколько станет похожа на тещу его любимая девушка в возрасте заматеревшей матроны и матери семейства.
— Фил! Я такая счастливая, — заметила Настя его взгляд, когда он снял очки, притворившись, будто устал от дорожного чтива на экране планшетки. — У нас с тобой, любимый, свадебное путешествие без тупорылой свадьбы с пьяными жлобами-родственничками…
Филька, ты такую жесть развел без большого базара! Ты у меня богоравный титан, гигант и чудотворец-теург. За пять дней мою матильду захоботал, обротал, взнуздал и чудодейственно в Астану услал. Визу мне сделал, на работу в знаменитый «Трикон» устроил…
— Ну, допустим, не я один. Дядя Гена хорошо помог. Мадам Раймонда Рульникова также порадела за невесту не чуждого ей некоего Фила Ирнеева, подвизающегося гувернером у ее сына. Ваньке моему мелкому тоже спасибо скажи. Он на мать медведем насел. Босс и Гореваныч веское слово сказали…
— Вот я вам всем и благодарна. Но больше всего тебе, потому что ты их всех очень оперативно организовал, наладил и педагогически на путь истинный наставил…
Вообще-то более чем кого-либо Настя должна была благодарить Нику, по-арматорски разработавшую технологическую план-карту операции, включая использование втемную необходимых секуляров. Но этого Насте Заварзиной, в будущем замужестве Ирнеевой, знать не положено.
Все дело в положительной технике менеджмента и бизнес-администрирования, когда Генрих Иосифович навел пушку на цель, невзначай за обедом посоветовав Стефе Мартиновне отправить упрямицу дочь на выучку в медицинский бизнес Вероники Афанасьевны Триконич. Пускай-де присмотрится, как там и почем делают большие деньги на болезнях и страданиях.
В компетентности солидного и хорошо осведомленного бизнесмена Генриха Рейеса никто не сомневался, потому что он положительно предсказал досрочные президентские выборы в Республике Белороссь, втайне назначенные на декабрь.
— …Айн, цвай, драй, моя милая Стефочка, и на следующий год мы имеем сумасшедшую галопирующую инфляцию, многократную девальвацию — каждый пенсионер станет миллионером… И бешеный дефицит валютных резервов в результате безмозглого исполнения предвыборных обещаний местного батьки-президента.
Кроме того, не исключены несколько громких террористических актов в Дожинске. Особенно в уязвимом метро я никому ездить не посоветовал бы…
Умный племянник мотал на ус дядюшкины предсказания и мудрые советы. Умно рассуждал о корпоративном бизнесе, связанном с политикой, и очень пришелся ко двору подвижной как ртуть Стефе Мартиновне.
Напрасно Филипп сравнивал ее с каким-то медлительным брюхоногим моллюском, с робкой улиткой на коротеньких толстеньких ножках. Его потенциальная теща сплошь состоит из ковкого чугуна и крепчайшей легированной стали, выплавленных во времена развитого социализма далеко не в мирных целях.
Скорее, Стефа Заварзина похожа на круглое пушечное ядро, грудью сметающее всевозможные препятствия. Меж тем два таранных полушария, бронированных бюстгальтером четвертого дамского номера, нисколько не походят на голые мягкие рожки улитки, готовые чуть что спрятаться в тонкую раковину.
«Что Стефа Мартиновна имеет, то у нее и в виду!»
Как из пушки она принялась действовать с присущим ей деловым напором и бронебойным апломбом. Так, вроде бы неуправляемый баллистический снаряд, устремленный умелой рукой арматора, метко выстрелил в оптимальном направлении. Ну, а Филипп корректировал его полет по мере необходимости, согласно указаниям Вероники.
— …Учись, салага. Этот метод аноптического администрирования и оптимизации секулярных мотивов называется «управляемая баллистика». Потом я тебя практически познакомлю с методиками реализации «снежного кома», «бегущей волны», «камнепада», «полета над гнездом кукушки» и прочая…
Филипп Ирнеев поднял спинку своего кресла и с удовольствием потянулся, хотя в туристическом классе не так уж удобно лететь. Но это пустяки, коль скоро в Париж и далее по намеченному каникулярному маршруту его сопровождает Анастасия Заварзина, с некоторых пор личный секретарь госпожи исполнительного директора Триконич В. А.
— …У меня, братец Фил, и без твоей Настены несколько мальчиков и девочек шустро бегают в ассистентах и ассистентках по особым бизнес-поручениям, включая орденские задачи. Плачу им, естественно, за сообразительность, преданность, резвость и рвение.
На побегушках одним прытким мирским человечком меньше, одним больше — роли не играет. Равным образом они крутятся, поддерживают наши аноптические акции втемную, как нам профессионально и конфессионально заповедано с доисторических времен античных архонтов-харизматиков…
— …Вот так, Фил Олегыч, мне пришлось действовать в Екатеринодаре без орденской поддержки на свой страх и риск…
Вернувшись в мыслях к разговору с прецептором Павлом, рыцарь Филипп отметил, сколь лестно ему вспоминать тот откровенный обмен мнениями с наставником.
Видимо, Павел Семенович немало гордится способным учеником и потому собеседовал с ним очень доверительно. Отчасти как с коллегой, кому не зазорно доверить тайну рыцарской исповеди.
— …Вы видели, друг мой, без секулярного обеспечения я смог худо-бедно обойтись, орденские чистильщики-конъюраторы мне были тоже без надобности, однако квалифицированная помощь профессионального даровитого инквизитора стала бы решающим фактором в той екатеринодарской операции.
Увы, повторяю, западноевропейские клероты встали стеной, средостением, будучи императивно против опосредованного эпигностического воздействия на события в Российской империи в 1917–1918 годах от начала нашей христианской эры.
Мне думается, многие из них не токмо строили политические расчеты путем выхода России из Антанты поскорее завершить мировую империалистическую войну. Кое-кто несомненно сочувствовал большевикам и коммунистической идеологии. Подобно тому, как политические фракционные причины вынудили в тот несчастный период орденской истории самоустраниться клеротов Восточно-Европейской конгрегации.
Моим неубедительным предостережениям, смутным предположениям, нечетким, слабо оформленным прорицаниям, следует самокритично признать, никто не внял.
Во время оно, мой друг, в наших кругах, к сожалению, едва ли не поголовно, in pleno весьма скептически и даже рационалистически воспринимали штудии ноогностиков как будто некую безнадежно вышедшую из моды архаику. В то же время вполне уважаемая мною доктрина техногнозиса почиталась панацеей, универсальным методом познания и образом мышления, неопровержимыми в тогдашних механистических заблуждениях.
Мне же, в ту пору скромного брата ноогностика римского коллегиума, удалось нащупать и проследить максимально скрытое присутствие, вмешательство в российские дела неизвестного архонта-апостата. Возможно, целой группы отступников, осторожно и с чрезвычайной опаской сунувших свои пять копеек, внесших богомерзостную малую лепту в секулярную политику в первой трети XX века от Рождества Христова.
Прежде всего мне показался подозрительным тот неистовый атеистический раж, с каким российские большевики взялись бороться с христианской верой и воевать против не оказывавших им ни малейшего сопротивления православных клириков. А также то, как рьяно безбожную коммунистическую скверну поддержало, понесло на своих плечах, потащило кряхтя на закорках великоросское простонародье.
В прорицании я сравнивал большевистский социалистический атеизм с якобинским рационалистическим безбожием времен Французской революции, кою наблюдал воочию, и обнаружил чересчур много различий, дабы не усмотреть в тогдашней России определенное тонкое постороннее влияние на умонастроения толпы и ее вожаков-поводырей, обуреваемых материалистическими страстями.
Тогда как прорицание последовательности и корреляции событий политической истории 1904–1917 годов накануне краха царского самодержавия династии Романовых внятно указало мне на явные признаки косвенного манипулирования масс-коммуникативными стереотипами, подвергшимися целенаправленному видоизменению со стороны. Прежний хорошо мне ведомый крепкий русский народ-богоносец и сильное духом христолюбивое воинство кто-то тихой сапой, украдкой, исподтишка и, надо сказать, небезуспешно пытался развратить, превратить, трансформировать в бездуховное хищное стадо и стаю богомерзких козлищ и чудищ.
Все это весьма и весьма неприглядно напоминало старую-старую тактику и стратегию архонтов-апостатов, аналогичным модусом пытавшихся сформировать так ими поименованный тип сверхнового человека, отрекающегося от настоящего мира с отрясанием праха. Но вступающего не в новый мир, а в тот же старый тлен и прах от нечистот своих. Зато под новейшим руководительством, как магически тайным, так и политически явным. Неспроста кровный мститель Ульянов-Ленин неистово призывал усугубить 1-ую мировую империалистическую бойню до ее перерастания во всемирную гражданскую войну.
Прорицание мне отчасти показало потаенное участие зловредительных чародейных сил в февральских событиях 1917-го и в государственном перевороте в октябре, облыжно и пропагандистски поименованного социальной революцией.
В силу тождества я предположил: корниловский Ледяной поход не может не привлечь пристального внимания искомых мною таинственных заправил, кои превосходно умеют заставлять на себя работать исключительно способных магов, ведьм, колдунов. Уж что-что, но дальнейший рост офицерской белой гвардии, выступившей под знаменем Христовым в крестовый поход против большевизма, они обязаны были предотвратить любой террористической ценой.
Как видите, рыцарь Филипп, я не ошибся в тех ужасных и устрашающих предположениях. Богомерзкий ритуал, втайне загодя подкрепленный извращенной эпигностической мистерией, имел место быть в оскверненном епархиальном соборе Екатеринодара.
Признаюсь как на духу. Снедало меня в ту пору самонадеянное честолюбие в одиночку изменить, направить в старое евангелическое и православное русло ход истории государства российского, упредить нанесение магической изуверской порчи в узловом моменте чересполосицы секулярных причин и следствий. Надеялся я тако же обрести неопровержимые доказательства вмешательства апостатов-харизматиков в мирские идеологические заговоры и партийно-государственные комплоты.
Источник потусторонней колдовской политической порчи, ведьмовской природной скверны и волховского беснования, подзуживавшего краснозвездную чернь, насколько вы знаете, я с немалыми трудностями все же отыскал. Увы, к моему теперешнему величайшему сожалению, не довел до конца макабрический ритуал изгнания бесов…
Каюсь, не справился самолично и единолично с возложенными на себя тяжким бременем и ношей неприглядных трудов инквизиторских.
Не удалось к тому же вашему прецептору, рыцарь Филипп, положительно доказать участие в содеянном бесчинстве пришлых и присных из асилумов архонтов-отступников. Как это ни прискорбно, но тягаться рыцарю-зелоту с теми, у кого харизматические возможности намного превышают теургический уровень подавляющего большинства современных мне рыцарей-адептов, все ж таки было превесьма затруднительно…
Доселе, мой друг, мне не служит утешением аргументированное заключение орденской комиссии под началом достославного рыцаря-адепта Рандольфо Альберини, расследовавшей постфактум события в Екатеринодаре в марте 18-го. Увы мне, увы! Пусть де-факто комиссионеры и клероты обеих конгрегаций признали действия рыцаря-зелота Павла Булавина правомерными, ситуативно оправданными и безошибочными.
Тому подтверждением стало оперативное предотвращение рыцарем Рандольфо при моем скромном участии богомерзкого колдовского обряда. Так как красные маги, тайно осквернив могилу генерала Корнилова, вознамерились навести массированную порчу на белую армию посредством сожжения нечестиво эксгумированных останков, захороненных в спешке без соблюдения должной православной обрядности…
Мою екатеринодарскую вину, мой грех и ошибки я постарался искупить впоследствии. Однако ж тому, что мы могли и не сделали, несть оправдания, рыцарь-неофит…
«Да-а… Облажался маленько в той крипте наш дорогой Пал Семеныч. Обвел его вокруг пальца какой-то трансвестит-харизматик. В сись-пись смутил и засмущал голыми женскими телесами.
Ишь, какой камуфляж напялил… Видать, с какой-нибудь бабы живьем ободрал шкуру, подкожный жировой слой вместе со скальпом и грудью. Помнится, читал… в дикие античные времена эдакое иногда практиковали.
Во где мерзость!..
А если б Пал Семеныч допетрил, кто перед ним в обличье жирной ведьмы?!! Подумать страшно, чего бы мог сотворить с ним неприятельский архонт уровня, скажем, моего досточтимого древнеримского предка Гая Юния Регула Альберина…
Ну уж дудки! не надо нам таких поганых раскладов. Лучшего прецептора и своего в доску арматора мне и в жизни не сыскать. Хоть 500 лет блаженно живи в рыцарях-адептах…»
Благосклонное взаимное знакомство госпожи Триконич и ее нового секретаря-ассистента Анастасии Заварзиной состоялось на Монмартре в уличном кафе. Вероника предстала в ипостаси бизнес-леди, очень заботящейся о собственной моложавости и непременном здоровье.
Поэтому-то всякая женщина, какой за сорок, обязана выглядеть не более чем на тридцать календарных лет, — объяснила она Насте по пути в модную и популярную косметологическую клинику. Там, кстати, и свежеиспеченной ассистентке Вероника Афанасьевна предписала пройти соответствующий шестидневный курс оздоровительных процедур. Кроме того, попутно изучить здешнюю методику обращения с клиентурой из среднего класса в приличном фитнесс-центре.
— …Отладим девичий организм, братец Фил, в лучшем виде. В парижской орденской клинике спецы у нас будь здоров.
Не боись, женишок. Заодно стройную фигурку ей на будущее обеспечим путем упорядоченного метаболизма и физкультуры. Кабы в брюхоногую бабу-жопоносицу не превратилась с возрастом…
На следующей недельке и генетический материалец можно взять. Гинекологически. Скажем, в Ницце у меня на вилле… Будешь мне ассистировать, неофит.
— Ника… Может, без меня?
— А ты чё захотел? Только туристом шастать, шлындать по музеям, кабакам, диснейлэндам и за тряпками по магазинам? Ажник на каникулах всю дорогу дебилизмом маяться вредно для духа и тела, рыцарь-неофит.
— Чтоб ты знала: я над собой продолжаю работать. Неустанно.
— Ага, на пару с моей секретаршей. Трали-вали, сверху снизу не устали… Кто тут у кого в альфонсах-жиголо официально состоит?
— Издеваешься?
— Нет, шучу…
В Париже Филипп Ирнеев наслаждался безмятежным отдыхом и углубленными занятиями, в то время как Вероника Афанасьевна нешутейно муштровала и дрессировала Настю Заварзину в исполнении обязанностей и функций секретаря по особым поручениям. Дважды Филипп посетил Павла Семеновича на греческом Родосе, куда тот перебрался из Америки. В Греции по достопамятным местам античных архонтов, где позволяли древние дромосы и современные транспорталы, рыцарь Филипп тоже немало походил, поездил от завтрака и до обеда. Или до ужина вдвоем с Настей, выглядевшей несколько обескураженной и разочарованной в своем свадебном путешествии.
— …Я здесь, Настасья Ярославна, отдыхаю, а ты, это, работаешь в поте умственного седалища твоего. Как поэтически говорится, бедная баба из сил выбивается… рой ухажеров за ней увивается…
— Издеваетесь, Филипп Олегович?
— Не-а, шучу и люблю…
В третье посещение рыцарем Филиппом острова Родос прецептор Павел обратился к нему с небольшой просьбой:
— Фил Олегыч, знаете, наша барышня Вероника почему-то стесняется вас отрывать от заслуженных вакаций. Говорит: до сентября время терпит.
Мне же сдается, одно не слишком сложное инквизиторское дело требует принятия незамедлительных мер. Именно вами, мой друг. Прошу вас, рыцарь Филипп…
Воротясь в Ниццу, Филипп незамедлительно разыскал Веронику, плескавшуюся наедине с Настей в бассейне. Недолго думая, он тут же собрался составить обнаженным прелестницам соответствующую компанию.
Но почему-то при виде вовсе не чужого ей мужчины, видавшего ее по-всякому: в неглиже, в дезабилье и без всего — Настя вдруг засмущалась, зарделась и быстрей-быстрей прикрывать свои прелести полотенцем, выскочив из воды. Потом и вовсе убежала в дом, едва не заплакав.
Отчего тут переполох и девичье замешательство Филиппу объяснила Вероника:
— Твоя Настена, милок, четвертый день делает мне скабрезные намеки и строит лесбийские куры. Я же, сам знаешь, барышня скромная, из серебряного века, при одной лишь мысли об однополой любви в несказанный ужас прихожу.
Как можно! Женщина с женщиной? Извращение и разврат…
Урезонил бы ты ее, Фил, как-нибудь аноптически. Не ровен час попадется мне под настроение, полосну ее в сись-пись сгоряча лучиком «ледяного огня», и весь ее девичий пыл пиши пропало. В натуре.
Ты, натурально, обидишься. А мне лечи ее потом. Регенерировать нервные окончания на сосках, на клиторе, на малых половых губах — дело муторное, длительное…
— Я ж тебе говорил, Ника. Денежку девочка хочет из-под тебя выцыганить на учебу в медицинском колледже.
— Бабки надо не п… зарабатывать, а мозгами. Они у нее есть, но думать не приучены.
— Ладненько, чего-нибудь сообразим на троих, — успокоил собеседницу Филипп, — например, сегодня за обедом этак небрежно вручу ей карточку на пять-шесть косарей. И ты будешь при этом мудро и покровительственно улыбаться. Можно по-матерински…
— Вот еще что!
— Пожалуй, ничего, кроме нашего дельца в родном Дожинске.
— Ясен перец, Булавин настропалил. Ой не терпится ему, коли речь заходит о политике!
— Об этом я наслышан. Ты давай ближе к телу и объекту.
Вероника, как была, не соизволив опоясать чресла и прикрыть вызывающе напряженные соски, потянулась за ноутбуком.
— Ты бы, сестрица, хоть соблазны твои спрятала.
— Да? Я, милок, так морально готовлюсь к нашей тройственной любви. Кабы после не было мучительно стыдно раздеваться в первую брачную ночь на троих.
Между прочим, твоя любимая Настена мне по секрету поведала: тебя возбуждают пожилые женщины, геронтофил. Без этого ты, мол, в постели никакой.
«Кому что, а голой бабе только о сексе».
— Ника! Как Бог свят, сделаем все чин-чинарем, с Настей у нас сексологических проблем больше не будет. Конечно, если ты предварительно введешь меня в курс дела, того самого, политицкого.
— Извольте, сударь. Сию секунду. Только халат наброшу…
Итак, рыцарь Филипп, наш нынешний объект по прозванию Руслан Тофикович Назолиев. 47-ми календарных лет. Родом из Баку. Вероисповедание атеистическое.
Магические способности и чудовищное желание их применять прорезались в 29 лет в результате экстремальной ситуации. Выжил в автокатастрофе и охромел.
Инициирован изуверами-дервишами в Исламабаде. Избавился от хромоты и приобрел ситуативное опосредованное ясновидение с эффективностью до 70 процентов. Хорошо овладел наведенной апперцепцией.
В миру — политолог-консультант и специалист по общественным связям. Эм-Би-Эй, мастер бизнес-администрирования, имеет магистерский диплом Университета Джона Хопкинса.
Обеспечивал преемственность власти от отца к сыну в Азербайджане. Эффективно консультировал оппозиционеров в Кишиневе, Тифлисе, Бишкеке.
Характер склочный и неуживчивый. Не глядя на принудительную произвольную коммуникабельность.
Два года тому назад оставил Баку по настоянию тамошней власти предержащей. Пытался активно внедриться в московские, приближенные к кремлевским, административные круги. Затем резко ушел на дно, либо почувствовав потенциальную угрозу, либо внимание наших конфидентов. Не исключено: умеет обнаруживать интерес и присутствие орденской инквизиции.
В июне объект внезапно объявился в Дожинске. Нынче вхож к чиновникам Совбеза и президентской администрации. Официальной должности консульта покуда не имеет, но свои услуги наследному принцу предложил и нашел понимание.
По последним конфиденциальным сведениям, обласкан и белоросским самодержцем, то бишь батькой-президентом Лыченко, часто привечающим разного рода проходимцев…
Инквизитор Филипп, просмотрев жанровые изображения и видеосюжеты, кое-что добавил к объектным данным арматора Вероники:
— Мать — белоросска из радимичей, отец — азербайджанец из айсоров. Пятеро детей. В настоящее время вдовец. Двух первых жен — в горном ауле и в городе Баку — злоумышленно довел до самоубийства.
Неудачно инициировал старшего сына в качестве практикующего предсказателя-астролога. Отпрыск помещен в бакинскую психиатрическую больницу.
Объект способен наводить летальную порчу и сглаз с эффективностью до 30 процентов. Возможно, владеет дискретной телепортацией и травматическим психокинезом…
Рыцарь Филипп вышел из проницательной ипостаси инквизитора и дал арматору Вероники некоторые пояснения по существу вопроса:
— Ника, не волнуйся. Я все продумал. Ритуал от тетрады я могу не трогать. Достаточно одного Регула и того сапфира-экстрактора. Ты его по новой заделаешь в рукоять.
— Ба-ба-ба! Братец Фил, это здорово меняет конъюративный расклад, а меня более чем устраивает. Разряжать мощный ритуал на это политицкое дерьмецо никуда не годится.
На мой взгляд, колдунишка вообще не заслуживает орденского внимания. Ну и что с того, если в Баку он чуть-чуть ускорил кончину старого президента в пользу молодого?
Пускай и у нас ухайдакает батьку Лыча, расчистит путь к трону для наследника. Я не вижу в том ни политической катастрофы, ни всенародного горя.
Да и наше простонародье по быструхе сообразит: ничего не изменилось и не скоро изменится. Потому как старого батьку молодой сынку положит в гранитном мавзолее. Отцовскую усыпальницу наш Виталик думает построить в скверу на Паниковке на месте нынешнего общественного туалета между драмтеатром и президентской администрацией, бывшим офисом ЦК КПБ.
— Чего-чего офисом?
— Знать надо, милок. Это есть, вернее, было резиденцией центрального комитета коммунистической партии Белороссии.
— Понятненько, краткий курс истории БССР при царе Генсеке.
— Если ты такой понятливый, то поведай мне политическую версию насчет нашего Руслана Назолиева. Ту, которую тебе Булавин изложил.
Я с ним чуток поцапалась из-за твоей тетрады. Расстроилась… Надеюсь, у вас нет от меня секретов?
— Выдумаешь тоже! Пал Семеныч зело сокрушался, что ты не захотела его до конца выслушать…
Инквизитор Филипп не усмотрел в акции по нейтрализации мага и ясновидца Руслана Назолиева ни легкой прогулки, ни ситуативно проблематичного мероприятия. Коль скоро он прибыл в Дожинск через собственный транспортал и далее намеревался действовать исключительно в секулярной ипостаси, четкость исполнения хорошо разработанного плана операции гарантирована предзнанием и прогностикой. Вплоть до введения в действие окончательных конъюраций экзорцизма и полной экстракции магических способностей объекта.
Ранее инквизитор Филипп согласился с прецептором Павлом и убедил арматора Веронику, что «в личности мага Назолиева кроется стохастическая опасность в силу текущей непредсказуемости последствий его вероятных телодвижений и поступков…»
— …Видите ли, арматор Вероника, прецептор Павел выявил целый ряд угрожающих последовательностей и тождеств в деятельности нашего объекта. Определенно, с каждым предпринятым магом Назолиевым политическим шагом значительно повышался уровень стохастического зашумления-джамминга в редестрибуции эвентуальностей в межгосударственных сношениях…
Магическая составляющая жизнедеятельности объекта поддается прорицанию и, ручаюсь, искренне вашему инквизитору она ясна путем верификации конъюрационными методами инквизиции.
Например, возможен вариант, когда объект спровоцирует рост напряженности и дальнейшее усиление конфронтации между Москвой и Дожинском. Цель — вынудить Кремль решиться на аншлюс Республики Белороссь. В то время как Григорию Лыченко он убедительно обещает победу на выборах всея Великия и Белыя Руси, коли нынешняя РБ станет субъектом РФ. Притом его сыну Виталию обеспечен пожизненный пост губернатора российской Республики Белороссь.
Даже если политический успех батьки Лыча сомнителен, в любом случае как радостное головокружение, так и головная боль вкупе со многая печали надолго обеспечены многим государственным мужам в Европе и в Азии. Однако суть дела не в том…
Тому подобный стохастичный и противоречивый характер мирской политики, ее многочисленные асимптотические варианты, как правило, не поддаются достоверным прорицаниям и предсказаниям. Напротив, считанные личности-персоналии, в ней участвующие, должны быть предельно предсказуемы, предопределены и таксономически систематизированы в конкретном теургическом предзнании.
Кроме того, клероты конгрегации имеют вам хорошо известные, кавалерственная дама, дополнительные мотивы, предопределившие их давнее законодательное решение обезвреживать и упразднять любого мага или волхва, способных оказывать непосредственное воздействие на власть имущих…
— Рыцарь Филипп, у меня больше нет возражений. Кроме одного предостережения…
Братец Фил, растолкуй мне, пожалуйста, дуре непонятливой… Только популярно, не как зануда, супер-пупер инквизитор в звании рыцаря-адепта… Каким макаром и манером ты, милок, хочешь обставить, объегорить, облапошить, натянуть нос, обвести вокруг пальца экстраординарное ясновидение объекта?
Тебе ведь известно: дважды киллеры, ведьмаки не из последних, не справились с заказом на его ликвидацию.
— Очень просто. Наряжусь женщиной.
— Женщиной? Женщиной, говоришь… Так-так-так…
Ой-ля-ля! Филька, ты у нас — гений!!! Облобызай меня в уста. Конгениально! Нет, после…
Допрежь тебе, милок, надоть кое-чего учесть. Ведь нам потребуется телесная трансформация-камуфляж и твоя могучая естественная психофизика.
Итого: полное секулярное перевоплощение с женской природной магией наружу. Вульгарный трансвестит нашего объекта непременно насторожит. Руслан Тофикович тот еще хитрожопец и селадон!
— Представляю…
— Не думаю… Одними накладными сиськами тебе не обойтись.
«Го-с-с-с-поди, спаси и сохрани!..»
— …Значится так… Твои выдающиеся мужественные причиндалы я оформлю в большую натуральную силиконовую вульву.
— А если по малой нужде резко приспичит?
— Мягкий катетер и дренаж, милок. Идешь в туалет и присаживаешься, так все нормальные женщины делают. Можно и за углом пись-пись, или в теньке у забора на корточках…
Не боись, лобковое оволосение ставить не будем, походишь депилированным. Промокнёшь эту большую пипи туалетной бумажкой и пошел… Так что бельишко не очень замараешь. Хотя подмываться не забывай, в биде или еще как-нибудь…
Так-так-так… Дай-ка глянуть, спереди, сзади…
Угу… Светло-голубые брючки прекрасно оттеняют нашу замечательную переднюю женственность…
Ого-го! Думаю, любой мужчинка, если он не импотент и не гомик, тотчас петушком-гребешком встанет, клюнет, на твою изумительную пилоточную выпуклость промеж ног…
Крепенькие галантерейные грудки, кругленькая попка в минимальных трусиках… — просто загляденье. Ай жаль, ну нет у меня склонности к лесбийским играм!
Может, твоей Настене этакую прелесть покажем?
— Еще чего придумала!!!
— Не боись, я это в шутку…
Руслан Тофикович галантно пропустил впереди себя в лифт чью-то роскошную секретаршу — грудастую статную блондинку в белой шелковой блузке и тоненьких летних брючках нежно-голубой расцветки. Заодно мигом разглядел, как же аппетитно и пикантно обрисованы ее счетверенные округлости со спины.
В ту же секунду его охватила внезапная слабость, закружилась голова, помутилось в глазах, дрогнули колени… Хотя просторный лифт в холле левого крыла здания администрации президента РБ еще не тронулся с места.
Инквизитор мгновенно поставил аудиовизуальную защиту, втащил бесчувственное тело мага в лифт и отправился на три этажа вверх. В безлюдном коридоре он доставил его в пустой кабинет, подготовленный для ремонта, установил два артефакта-репеллента, отвращающих заурядных, не ведающих о магии и колдовстве секуляров от близкого присутствия.
Зато непрошеного вмешательства инициированных магов и колдунов инквизитор Филипп ничуть не опасался. Коли кто-нибудь из них случится поблизости, таковой немедля обязан бежать, будто черт от ладана, куда поодаль от помещения, где во всю мощь громогласно и громобойно приступила к действиям орденская инквизиция.
Рыцарь-неофит ордена Благодати Господней мог бы действовать и без особой огласки, не прибегая к широковещательным эманациям сверхрационального. Тем не менее счел нужным продемонстрировать: боговдохновенная благовестная инквизиция на месте, тут как тут, она не дремлет. И ее карающий меч духовный ежесекундно готов обрушиться на всякое нечестивое творение.
Проведение заблаговременно подготовленного ритуала не составило специфических творческих трудов для инквизитора Филиппа. Он вынул меч Регул из эбеновых ножен, примерился к третьему глазу ясновидца и принялся, держась обеими руками за гарду, медленно-медленно, без рывков и толчков, методично погружать рифленую рукоять в избранную точку над переносицей объекта.
Кожные покровы и кости черепа очень постепенно, поэтапно растворялись под чудотворным воздействием сапфира-экстрактора. Когда же рукоять меча зримо, исподволь ушла по самую гарду, инквизитор отодвинулся на пару шагов и без видимых эффектов разрядил готовую конъюрацию предметного экзорцизма на сверкающее обоюдоострое лезвие Регула.
Вещий Прознатчик потемнел, утратил блеск и стал понемногу проворачиваться посолонь в голове лежащего навзничь мага. Четыре полных оборота инквизитор счел достаточной процедурой и приступил к обратной поэтапной последовательности извлечения меча, завершая ритуал.
— Господь наш Вседержитель ныне и вовек не прощает тебя, нечестивое творение. Он покамест не избавляет тебя, атеиста неверного, от всякая скорби, гнева и печали…
Живи с миром и надеждой на прощение…
Едва только дипломированный политконсульт Руслан Тофикович Назолиев очнулся в лифте, он сразу же обнаружил исчезновение роскошной блондинки-секретарши и полную утрату своих магических талантов.
Он даже не смог представить себе: примет его или нет очень важная персона в кабинете на шестом этаже. Особенно, если учесть, что посетитель непростительно опоздал на 25 минут к запланированной встрече, внесенной в повестку и распорядок дня главы белоросского государства.
«Нигде и никогда нечестивому худородному прошлому несть политического мирского будущего… По малой мере в разных царствах-государствах бывает, но не во веки веков геополитически…»
От офиса президентской администрации до транспортала в Доме масонов не более десяти минут ходу неспешным шагом, и Филипп решил лиходейно созорничать. Воодушевленный или, скорее, оглушенный эйфорически и феерически успешным завершением акции по нейтрализации мага-ясновидца, он тронулся в путь. «Эх-ха! Легко и невесомо покачиваясь на тоненьких каблучках…»
Лихо феминизированный герой не стал облачаться в «сумеречного ангела», от коего зоркому глазу плакать хочется. Он от радости, как был, обтянутый донельзя голубыми брючками, в призрачной белой блузке, помахивая тонким атташе-кейсом, грациозно покачивая пышными бедрами и грудью, изящно сбежал по лестнице в очаровательном образе эффектной феи-секретарши представительского класса.
Такая наверняка принадлежит какому-нибудь наглому, циничному и влиятельному бюрократу средней руки из низов. На верхних этажах власти этакую секс-бомбу держать опасно. Ибо она вполне может взорваться публичным скандалом и разразиться похабной, порочной, соблазнительной масс-медийной сенсацией на манер Моники Левински, орально ублажавшей президента Билла Клинтона.
Ослепляющего и оглушающего эффекта, противоположного публичности, Филипп достиг почище иной шоковой гранаты из арсенала спецсредств шпионов и диверсантов. Отчего и возгордился: «Наших знать секулярам не положено!»
Никто позднее: ни милиция в серых мундирах, ни топтуны в разноцветном штатском обмундировании на входе-выходе из святая святых белоросской государственности, ни случайные прохожие на улице — не смогли дать внятное описание неизвестной девицы, покинувшей здание президентской администрации в 9.30. утра такого-то числа во второй половине августа такого-то года.
Что она там и тогда делала или сделала, также никому из посторонних не стало известно. Тайная политика и в миру становится явной куда как немногим благодатно избранным свыше. И только тем, кто имеет соответствующий высокий уровень допуска и классификации. «Гриф есть «совершенно секретно, ограниченный круг лиц», какое бы отдаленное будущее ни скрывалась в далеком прошлом. Ибо то и другое потаенно хранится в орденских архивах и анналах гильдии арматоров…»
Куда-то озабоченно спешившая на высоченных каблучках-шпильках блондинка-секретарша на минутку присела за столик в уличном кафе, посмотрелась в зеркальце, подправила макияж и кому-то отправила краткое мобильное сообщение. Наверное, боссу. Предупреждает, что опаздывает на несколько минуточек. Просит не сердиться…
На выходе из венецианского транзита рыцарь Филипп сию же минуту угодил в жаркие объятия арматора Вероники. Конечно же, чисто фигурально и абстрактно.
— …Предметно целовать, лобызать покуда не буду. Чай, не лесбиянка, к своему прекрасному полу с поцелуями не пристаю.
Садись в тачку, покажу тебе мое старое рабочее место в Венеции. Тут конкретно недалеко.
— Ника, умоляю… Я устал от каблуков, ноги судорогой сводит…
— Перетопчешься, неофит. Не то потом тебя не допросишься облачиться в исторический костюмчик от кутюр и дизайна мадмуазель Веры Нич.
Смотри у меня! Осерчаю и такой тебе медосмотр закачу, оздоровительный курс-прошмандец назначу… Скажем, по случаю собственных бабских критических дней и женского менструального нездоровья…
«Господи, помилуй!»
Назвался женщиной — полезай на подиум. И Филиппу пришлось дефилировать перед Вероникой в ее дизайнерском одеянии и в неглиже. К его величайшему облегчению, не на публике. Один на один с арматором и ее видеокамерами.
Хотя цифровая видеозапись имела место быть, раздеться до голой силиконовой маскировки, оставив в одной прозрачной блузке без трусиков, она его все же злорадно принудила:
— Помнишь, как слюни пускал, x…ла, губу раскатывал, на мои прелести таращился в той старой записи под зонтиком, в перчатках, с сумочкой?
Мой интим изучал, да? Теперь, знать, я на тебя погляжу, милок, голенького… И в архив тебя, женишок, в анналы ее, красотку с большой-большой п… и вот такенными дойками…
— Знаешь что, Фил! — вечером, выйдя из ванной комнаты в гостиничном номере, интригующе сообщила жениху Настя. Она стыдливо потупила глаза, поплотнее завернувшись в махровую простыню, и приступила к исповедальному монологу.
— Я больше не буду стесняться Вероники Афанасьевны и приставать к ней с разной лесбийской дуростью…
Ну и жесть! Клянусь, я не лесбиянка розовая…
Боже мой, царица небесная матушка!!! Какая же я была дура! Она ведь твоя отвязанная родненькая мамочка, так?
Молчи! По глазам твоим вижу: это всамделишняя правда. Вы с ней похожи как мать и сын, оба как вылитые…
Чего ж я раньше-то не догадалась? Куда, дурында, смотрела? Если ты ни одного разика в ее номере до утра не оставался! Вот!!!
Тогда твоя Амелия Иосифовна, наверное, ее родная сестра. Точно? Сто пудов, одного мужа двум бабам делить никак нельзя. А родного племянника и сына вдвоем воспитывать можно.
Твоя сестра Химоза точняк от тети Амелии, а ты от Вероники. Поэтому тебе и тачка, и хата, и якобы испанское наследство от покойного деда. И мне не ты, а она сама бабки на учебу отстегнула.
Я помню, не забыла, ты же меня в жесть предупреждал ничего Амелии не говорить о машине и квартире на Золотой горке.
Нет, Фил, от любящей тебя женщины ничегошеньки скрыть нельзя. Я истину сердцем и душой чувствую.
К тому же по-испански и по-французски Вероника Афанасьевна говорит и понимает гораздо лучше, чем ее сестра. Полагаю, моя несравненная свекровь родилась в Париже, для нее он — родной город. Я угадала?
Не отвечай, чтобы не врать. Ни капельки не поверю, если начнешь отпираться. Слушай дальше.
Ни одна пожилая любовница никогда и ни за что не возьмет на работу невесту своего альфонсика. Если, ясен хрен, она не рассчитывает на дили-дили, трали-вали втроем в одной постельке…
Знаешь что, Фил? Давай, когда вернемся домой, как-нибудь пригласим к нам на ужин твою Маньку Казимирскую. Мне твою рыжую очень жалко, эту лесбушку. Она мне рассказывала, что ее стерва Софочка в жесть прокинула.
И ты Маньке очень нравишься, любимый. Говорит, с детства…
«Ох мне, женщины! Втемяшилось же ей в дурную башку обязательно втроем попробовать…
Или, может, у нее это идет от полового созревания… возрастное, и все такое? Надо с Никой по-дружески проконсультироваться…»
— …Ну вот, спасибочки, удружил, братец Фил! В рудные мамаши записал… Покорнейше благодарю, спасибо, в прабабушки не произвел, сыночек, внучек… Ла-а-душки у бабушки… Два притоп-п-па, три прихлоп-п-па…
— А что? Чем тебе плоха секулярная легенда? Мелодрама, трагедь, слезьмищи обильныя исходя… Гулящая мать, свояченица, зять-ловелас, внебрачный неприкаянный сынишка и всяко прочее, по-родственному…
— Пожалуй, ничего, если это временно, не бесконечный телесериал для лохов. Родня, понимаешь, промеж ног…
Тебе, братец Фил, сие решать. А мне тебя, милок, тылами и логистикой обеспечивать в арматорском духе.
Вот что, неофит. Я обработала данные по твоей Насте. И ты сей секунд подтвердил мои арматорские выводы.
У Анастасии Ярославны Заварзиной мною обнаружены очень даже приличные задатки и начатки… Что откуда и куда, нам еще предстоит это выяснить.
Короче, рыцарь Филипп, ваша нареченная невеста генетически способна воспринимать харизму, наши орденские дарования, Дары Святого Духа. При всем при том весьма эффективно в силу ее врожденного модус оператум.
Вы отметили, рыцарь-неофит: при близком контакте наша девочка улавливает психофизическое сходство, душевную единосущность и единородство харизматиков…
Таким подобием, вероятны предрасположенность как к дарованиям инквизитора, так и к работе с телесной ипостасью носителей харизмы. Иными словами, имеется склонность к арматорской креативной жизнедеятельности. Недаром ее в нашу треклятую медицину, кровь из носу, промежду ног, тянет словно на аркане.
Зря, между прочим, ты, чайник неотесанный, на нее бочки катил, будто не врубается в высокотехнологичные железо и софт. Очень даже хорошо фишку софтовую просекает, в программирование по самые бабские придатки влезает. И против умного и глупого железа, хотя бы автомобильного, нет у нее секулярных технофобских предубеждений и предрассудков.
Мне кажется, ты не будешь супротив милой женушки, не последней в арматорах?
Но учти на будущее, милок. Я тебя ей ни за что не отдам. По меньшему счету лет 40, покамест она до кавалерственной дамы-зелота не дорастет, не повзрослеет…
— То-то мне Регул ее во всей фигуристой красе показал. А ты на меня с матюками и кулаками…
— Прошу меня простить, рыцарь Филипп. Я грубо ошиблась, была нетерпима и крайне неучтива.
— Брось, Ника… Чего между своими ни бывает? К тому же, барышня Ника, на арматоров не обижаются.
Сама ведь знаешь! Вас смиренно терпят и все-все вам кротко, великодушно прощают. Об этом во многая букварях неофитских душещипательно, душеспасительно начертано и заповедано. Помню, читал-с…
— …Душевно радуюсь за вас, Филипп Олегыч. Благословение вам заздравное, друг мой, не токмо с грядущим мирским бракосочетанием.
Ваше замечательное дарование инквизитора дозволило обресть нам еще одного потенциального телесного носителя, способного чудотворно восприять Дарования Святого Духа. Однако до благонамеренного орденского посвящения вам в особе вашей будущей супруги придется, увы, обождать год-другой.
— Я знаю, Пал Семеныч. Арматор Вероника меня строго предуведомила. Дабы неопытный неофит часом не нарушил правила аноптического образа действий и принципы квиетического самоконтроля.
— Сие похвально, мой друг, похвально… Хм, однако наша барышня Вероника подчас бывает отчасти прямолинейной и грубоватой особой в понимании собственных обязанностей и прерогатив. Надеюсь, рыцарь Филипп вы не держите на нее какой-либо обиды?
— Пал Семеныч! Честное слово, мы с Никой души друг у дружки не чаем!
Бывает, само собой конкретно, по-женски и телесно, у нее слово за слово. Тот еще девичий язычок! Вы знаете. Но в духовной ипостаси инквизитора она мне не прекословит. Бесперечь исправно подчиняется и не фордыбачит суесловно.
— Зато мне, признаться, не всякий раз хватает моих скромных дидактических умений и навыков словесно убедить Веронику Афанасьевну, наставить эту взбалмошную бесшабашную девчонку на путях эпигностических.
Ужо я попрошу вас, рыцарь-неофит Филипп, споспешествовать мне эдак ненавязчиво дидактически, направляя, исправляя вашего арматора Веронику. На будущее дозволяю ситуативно действовать, как должно инквизиторскому предназначению в преподанных вам благодатных дарованиях.
— Почту за честь, прецептор Павел. Я понимаю: девчонкой она была, девчонкой и осталась. Всякая мудрость далеко не числом прожитых лет обретена бывает, но усвоенными силами и знаниями.
— Не могу с вами не согласиться, Фил Олегыч, яко с даровитым инквизитором-дидактиком. Пожалуй, вам достанет одного века людского, чтобы стать достославным прецептором-наставником.
— Прорицаете, Пал Семеныч?
— Вовсе нет, коллега. Токмо предлагаю подумать, поразмыслить на досуге и в немудрящем ясновидении о наставнической специализации на духовных нивах и пажитях ноогностики…
«Ага! Теургическая пауза… Разговорная преамбула завершена…»
— Поразмыслите, мой друг, поразмыслите… Время и годы, необходимые для обретения великих теургических сил и знаний в вашем распоряжении имеются.
Не говорю, будто оставшихся лет вам станет довольно, quantum satis. Однако ж вероятное наступление глобальной смуты и приход экуменического нестроения от века и мира сего мы не предрекаем ранее второй четверти нынешнего столетия.
Принцип квиетического невмешательства вовсе не возбраняет нам, рыцарь Филипп, поступать достойно высокого звания Рыцарей Благодати, исправляя и направляя грядущее. Мы действуем, исповедуя, исполняя должным образом наш эзотерический символ веры в истинной мудрости не от текущего настоящего времени сего, но в чаяниях будущих веков, в подобающем ожидании Второго истинно обетованного пришествия Христа Миссии.
Приде Он, дабы спасти нас телесно и даровать жизнь вечную.
Впредь до оной поры, априорно неведомой в сроках Божественного Провидения, нам должно славить в вышних Вседержителя. А в человецех поддерживать пристойное благоволение и миролюбие в юдоли земной.
Во веки веков мы обязались по мере сил и знаний наших способствовать стабильности развития планетарного сосуществования секуляров и харизматиков, беспорочно телесного и в святости духовного, эктометрической конфессиональной оболочки и эзотерической основы в истинном исповедании Отца, Сына и Святой Души Безгрешной.
Нельзя не признать: бездеятельное, превратное и преступное истолкование квиетизма и нашего символа веры привело к тому, что орден Благодати не смог в XX веке от Рождества Христова предотвратить антихристианскую идеологическую смуту и две атеистических мировых войны, вызванных чересполосицей сугубо бездуховных обстоятельств и греховных материалистичных помыслов.
По великой милости Господней, прежние орденские ошибки и заблуждения нам удалось преодолеть и обеспечить устойчивое развитие человечества, предотвратив глобальную войну, так и не ставшую третьей мировой. Тако же доселе орден отвращает секулярных политиков, государственных мужей от пагубных стихийных деяний, способных спровоцировать новую планетарную лавину неуправляемых неподконтрольных властям преходящим неприятных событий, несчастных совпадений, горестных случайностей в разбросе нечестивых естественных вероятностей, определяющих межполитические противоречия и межгосударственные трения.
Ни одна война, большая или малая, не может начаться внезапно и вероломно. Тем паче мировые войны назревают постепенно, годами, десятилетиями накапливая, набирая агрессивный идеологический и военный потенциал прежде чем перейти в прямое столкновение ратоборствующих неприятелей.
Любую войну либо военный конфликт, рыцарь Филипп, можно и должно предотвратить. Применительно к мирской политической практике антивоенная проблематика состоит в том, чтобы выявить, вычислить и затем физически устранить какое-либо олицетворение человеческого фактора непредсказуемости, провоцирующего нестабильность с неуправляемыми последствиями.
Например, сегодня утром, вы мой достославный коллега Филипп, успешно, превентивно и заблаговременно предупредили рецидив возвращения к нестабильным временам холодной войны между Россией и Америкой.
Суть дела отнюдь не в конкретных персоналиях политических деятелей: имярек президентов белоросского, российского, американского и протчая иже с ними. Но в том, насколько князья мира сего идут на поводу дьявольских естественных причин, предпосылок, бездарно реагируя на системные и внесистемные изменения политической обстановки.
Дьявол от Первородного греха систематически, спорадически и стохастически всенепременно присутствует в мирской политике. Вместе с тем война обстоятельно и ситуативно заложена в основе нечестивой тварной природы человеческой. Как индивидуально, так и коллективно.
Итак-игитур, благодарю вас, коллега инквизитор, вы достойно свершили должное, действуя теургически и хирургически бескровно. Воплощенный бес политического махинатора посрамлен, изгнан, бежал и плакаси горько.
По великой милости Господней нам удалось осуществить конъюративное профилактическое воздействие, в моем неизреченном прорицании не вызывающее побочных эффектов и долговременных опосредованностей в статистическом перераспределении вероятностей.
Дело сделано, мой друг. Нынь о нем можно и высказаться, поделиться радостью. Во благовремении и не всуе, не во вред, а во здравие, — улыбнулся Павел Семенович.
— Не угодно ли сигару, Фил Олегыч?
Понимаете, бросил я курить в одиночку. Иной коленкор, ежели затянуться табачком-зельем сотоварищи…
Вот и славно! Теперь я с удовольствием удовлетворю ваше каузальное нетерпение, друг мой. Гляжу, вам желательно вникнуть в кое-какие сокровенные тайны орденской истории. Но, прошу вас, вопрошайте коротко и вкратце.
— Американского президента Джона Кеннеди упразднил орденский чистильщик?
— Да. Во избежание пагубного повторения неуправляемой ситуации нестабильности подобной Карибскому кризису, когда СССР и США почти сутки находились в состоянии необъявленной мировой войны.
Должностное противостояние советского генсека и американского президента стало фактором сугубой неопределенности независимо от личностей. Следовательно, операция по методологии «управляемой баллистики» продолжилась нейтрализацией Никиты Хрущева, отправленного в отставку со всех партийно-государственных постов. Как предуведомление на будущее его эвентуальным преемникам-диадохам.
— Импичмент президенту Ричарду Никсону?
— Да. Аморальная грязная политика в сверхдержаве чревата непредсказуемыми стихийными последствиями и сатанинскими искушениями.
— Так, а почечная недостаточность генсека Юрия Андропова и его скоропостижное пребывание у власти?
— Нет. Политические деятели, когда-либо руководившие спецслужбами, абсолютно предсказуемы в качестве типичных бюрократов.
— Тогда имел ли место «полет над гнездом кукушки» во время избрания Михаила Горбачева генсеком политбюро и так далее с перестройкой и гласностью?
— Нет. Орден и конгрегации были специфически заинтересованы в административно-политической целостности СССР.
— В таком случае почему орденские клероты не предотвратили распад Совсоюза?
— Ах, мой друг, ваш вопрос заслуживает стать развернутой исследовательской гипотезой магистерских тезисов классифицированного ноогностика-неофита. Но все же я постараюсь вам на него схематично ответить.
Прежде всего неминуемый административный крах советской империи проявился неотвратимым материалистическим следствием безбожной коммунистической идеологии. Оному бездуховному колоссу на глиняных ногах Промысл Божий сулил токмо краткий человеческий век, неполных 74 года…
Расследование требовало досконального изучения мирской религиозной ситуации in situ, на месте. С этой целью благочинный окружной инквизитор негласно побывал у поздней воскресной обедни в храме Святых княже Димитрия Донского и Сергия Преподобного.
Разместился он на правом клиросе, с самого края. С одной стороны, дабы без помех наблюдать, с фланга изучать прихожих храма сего. С другой — самому помене взирать на алтарный иконостас, испакощенный и оскверненный мелкими бесовскими харями и личинам, прикидывающимися крестами в медальонах церковного декора.
Слева от инквизитора иконописные лики Святых апостолов Петра и Павла, склонившихся друг перед другом в легком пренебрежительном поклоне, тоже не вызывали у него пиетета и благоговения.
«Один кудрявый, другой лысый… Ох мне предание экклезиастическое, облыжно и фальшиво эктометрическое! Интердикту во время оно один другого предавали, эдак апостолически. После, поди ж ты, верующие их примирили благонамеренно… Господь с ними, коли былые враги-апостолы друг дружку благовестно возлюбили. Изобразительно да иконописно…»
Верующих в девять утра по местному времени нашлось немного, всего 55 человек, сосчитал в социологических целях инквизитор Филипп и потому рассмотрел всякого из прихожан обоих полов по отдельности, осторожно, в минимальной коэрцетивности вникая в их биографии, помыслы, моления…
«…74 процента старухи, лишенные женского детородного естества, 30- и 40-х лет рождения от прошлого безбожного века. 12 процентов мужеска пола в распределении возрастов половозрелости и угасания. Остальные суть женщины, незрелые отроки, отроковицы, такожде внуки и внучки, насильственно к воцерквленности приобщаемые материалистично богомольными бабушками и прабабушками…»
То, что в церкви на воскресной службе присутствует очень мало самостоятельной молодежи, инквизитора-коадьютора Филиппа не смутило. Так оно и везде в белоросской глубинке.
Все-таки провинция не есть столица. Даже если оная провинциальность от нее удалена на 40 минут езды на автомобиле по обледеневшей зимней дороге. Или на полтора часа в холодной промозглой пригородной электричке.
«…В граде сем и в стране в храмы Божия во множестве идут неумелые пожилые верующие из атеистических поколений, вскормленных богомерзкой коммунистической идеологией и злостной материалистической пропагандой. Потому и веруют они материалистично, как учили-воспитали, когда религия пребывала под идеологическим запретом для миллионов партийцев и десятков миллионов комсомольцев…»
Филипп Ирнеев вернулся в образ непредвзятого инквизитора и перестал чисто по-людски частично осуждать, порицать мирских компатриотов, в подобии паствы церковной со страхом или надеждой входящих во всякий истинный дом Божий. Инквизитору-коадьютору нет дела до того, какие частные материальные блага мирская верноподданная паства, прихожане выпрашивают, вымаливают у царя небесного, богохульно и рационально воспринимаемого ими неким сотворенным существом, стоящим не очень-то высоко над мирскими князьями-правителями и земнородными президентами.
«Ибо нечестивому творению токмо тварной плоти заповедано поклоняться. Неведомы им откровения Бога-Отца иль Духа Святого и Безгрешного. Вплоть до Судного дня Гнева Господня.
Прости им, Господи! Кто из нас без вероятного греха живет в бесчинной юдоли земной?»
Сейчас благочинный инквизитор Филипп в недрах душевной глубины и полноты даже немного сожалеет о несчастных посткоммунистических старухах, изуверски приобщившихся к православию, когда его частью разрешили безбожные власти, испуганные войной 1941–1945 годов. Ибо старушечьи бездуховные моления о ниспослание здоровья близким и даровании лично себе долгих лет земной жизни пропадают втуне.
«Увы им, увы… несть плотского благочиния и Души Святой Безгрешной в храме сем, загрязненном нечистотами дьявольской природной магии и сатанинского волховства от мерзости мирской…»
Ближе к концу обедни инквизитор Филипп выявил только что появившихся в оскверненной церкви двух несомненных участников богомерзостных колдовских и магических обрядов. Оба осквернителя — мужчина сорока лет и женщина тридцати семи — состоят в непременных членах хилиастической секты, ими цинично именуемой «Праведники последних греховных дней».
— …В 40 лет, следует выглядеть не больше, чем на 20. И не наоборот, — не слишком последовательно наставлял Филипп Ирнеев свою Настю пока еще Заварзину, побывав в Барселоне обычными туристами вприглядку. — Потому тело и душа неразделимы с культурой речи, Настасья моя Ярославна.
Вон там, гляди, собор Саграда Фамилья… Эт-то верно. Но произносить знаменитое прозвище зодчего и зиждителя храма сего следует, ударяя на последнем слоге. Антонио Гауди-и-Корнет все-таки каталонец, родом из провинции Таррагона.
Так же и фамилию природного кастильца Пабло Пикассо должно акцентировать на слоге втором.
Ни тот ни другой, Настя, французами не были. Не верь тому, что слышишь от малограмотных в иностранных языках… Помниться, никакого идиотического дона Жуана офранцуженного в природе не существовало. Зато жил-был в прототипе дон Хуан Тенорио…
Ладненько. Оставим в покое филологицкие изыскания, изыски. После ими займемся…
Вот вскорости вернемся домой, пойдешь у меня в нашу школу выживания к сэнсэю Тендо. Как ни гляди, это круче, чем какой-нибудь тебе фитнесс-центр.
Забудь о расслабухе, Настена. Считай, детство и отрочество у тебя кончились этим летом.
У Ники ты тоже не забалуешься. Мне она обещала за тобой присмотреть…
— И шесть штук отслюнила. Стопудово… Могу ее теперь смело послать куда подальше…
— Вместе со мной?!
— С тобой? Никогда!!! Ты — мой единственный и любимый. Ради тебя я согласна терпеть в родственничках аж двух свекрух за раз. Свекор, хотелось бы верить, только один?
— Один, один, не беспокойся… И золовка только одна. Но, моя маленькая, запомни: самые близкие тебе люди — Ника и я. Слушаться будешь только меня и ее. Потому впору тебе внимать, вникать и проникать что к чему и почем…
Для инквизитора Филиппа настало время проникновенно наставить на пути истинные близкую ему юную женщину. Эмпатически и эпигностически, собеседуя и памятуя о том, что ей гораздо менее, нежели краткий век человеческий, предстоит пребывать в секулярах от мира сего.
— …Короче, Настя, резюмирую. Шесть тысяч евро в полном твоем распоряжении. Неважно от кого они, от меня или от Ники.
— Спасибочки. Век не забуду!
— Однако, Настя моя Ярославна, забудь о том, чтобы сию минуту очертя голову кинуться в медицинский колледж. Потому как в Штатах тебе покамест делать нечего. С английским наречием у тебя полный швах и крах.
С испанским у нас маленько полегче, не так плачевно… Сказывается твоя спецгимназия с романским уклоном. Можно было б тебя в Мадриде оставить, у тети Аниты, и на учебу куда-нибудь этой осенью пристроить…
Все ж таки… Расстаться сейчас с тобой я не в силах. Сама догадываешься почему…
— Ой, Фил! Я тоже тебя очень люблю. Ты прав, любимый. Будем пока вместе. Мне еще нужно многое узнать о тебе.
А то ты какой-то для меня сверхнатуральный. Нереальный, что ли?
Ты есть и одновременно тебя со мной рядом нет. Словно бы ты не ты, а герой моего романа, какой я давным-давно читаю и не хочу, боюсь, чтобы он чем-нибудь окончился нехорошим и печальным…
— Не боись, Настена, и верь мне, моя маленькая. Придет пора, все узнаешь, поймешь. По малой мере и вере хотя бы начальную часть того, что тебе следует познать в разбросе вероятностей бытия…
Обряд бракосочетания истово по-православному мы свершим по окончании Филиппова поста на следующий год по всем календарям. Может, накануне масленой недели… Поживем два-три месяца семейной жизнью молодоженов, так сказать… Весной уедешь в Филадельфию учиться английскому языку, а потом твоей медицине.
Но до будущего года, моя милая, ты у меня — сплошь образцовая и примерная невеста под целомудренным присмотром мною так досточтимых и любимых Агнессы Дмитриевны да Вероники Афанасьевны…
— Чтоб ты знал, милок! Я в тебя влюблена не на шутку, — этак Веронике Триконич захотелось затеять, завернуть разговор по душам с Филиппом Ирнеевым. За пивом с душистой турецкой сигареткой. По завершении текущего медосмотра и энзимной регулировки нежно, по-арматорски лелеемых ею рыцарского тела и плоти.
— Мой несчастный организм вас внимательно слушает, доктор Ника.
— Кроме шуточек, братец Фил! Я тебя люблю за то, что ты мне великодушно прощаешь бабскую гормональную дурь… Иногда истинно по-мужски. С надеждой, — знаю, вижу я твою пошлость, — как-нибудь во благовремении всласть мужественно потрахаться со мной, перепихнуться по-кобелиному…
Хотя чаще всего, — признаю и преклоняюсь, — ты, истинный апостолический рыцарь-инквизитор, без страха и упрека принимаешь бабью сучью сущность, исповедуешь, не только одну меня, грешную. И счастливо отпускаешь женственные плотские грехи мои…
Да будет вам ведомо, рыцарь Филипп! Ваши дарования старше моих скромных даров на несколько тысячелетий. Не говоря уж о вашем блестящем в историческом генезисе модус оператум генетического носителя харизмы. Ажник завидки берут девку сущеглупую княжеских кроатских кровей.
Короче и по-простому, ты для меня любимый старший брат, Филька. Братан, ежели обратиться к старому русскому диалектному словцу, нонче в жаргоне употребляемому…
Я по-хорошему твоей Настене завидую. Вот же где повезло девке-дуре!..
Эхма! Мне бы тебя, Филька, встретить в мои 17 лет… Годиков этак сто календарных тому назад…
— Думаешь, что-нибудь от этого изменилось в наших взаимоотношениях мужчины и женщины?
— Не-а. Это я так, на бабью сучность плачусь, жалюсь, исповедуюсь слезливо…
Каб ты знал, милок… Завидую я вам, мужам с трехчленным мужеством промеж ног. У вас, кобелей, интеллектуальные способности, их реализация почти не зависят от половой функции.
Между тем у несчастных женщин все наоборот. Диалектически, алогично и бесспорно.
Мало секса — бабы функционально тупеют, дуреют… Занадта много его — бабские мозги наглухо отказываются воспринимать и обрабатывать новую информацию.
Нет ума — пиши калека. Месячная кровь в башку как стукнет, мало никому не аукается.
Женский климакс и половая дисфункция равнозначны старческому мужскому маразму. Менопауза неукротимо вызывает умственные и душевные расстройства.
К примеру, очень многие секулярные женщины в климактерическом периоде начинают утрачивать способности к кулинарии. Прогрессирующее пренебрежение правилами приготовления съедобной и здоровой пищи есть явный признак надвигающегося старческого слабоумия.
В то же время многие убогие старухи в миру после 60 великовозрастных лет физиологически абсолютно не способны приготовить что-нибудь мало-мальски вкусное и питательное. Потому как мозгов уже не хватает…
Я вот с моим сверхъестественным метаболизмом еще лет 150 пребуду умственно и физиологически полноценной женщиной. Потом не знаю…
Уйду, наверное, с концами в асилум. Ведь кавалерственных дам с теургическим потенциалом адептов у нас не то, чтобы в конгрегации, но в ордене и в помине нет ни одной.
— Но ведь раньше-то были? Помню, читал в «Орденских хрониках».
— Враки это, Филька. Политкорректность фуфельная и гуманная гендерная политика клеротов — наших харизматиков-маразматиков, давно впавших в мужской климакс и половое бессилие. Кто с XIX столетия полный импотент, кто с XX века от Рождества Христова…
Это я тебе, Филька, компетентно говорю, как не самая затюканная и затраханная клеротами сущеглупая халда в гильдии арматоров. Мотай на ус, неофит…
Низкий поклон тебе, братан, что ты у меня есть. С тобой я вновь настоящей женщиной себя ощутила… Не старухой-харизматичкой на двенадцатом десятке прожитых мирских лет…
— Никак в очередной раз замуж секулярно, как будто собралась? — неловко спросил Филипп наугад.
Он как-то невпопад переживал смущение, неудобство от признаний Вероники. И в умудренного харизматическими летами инквизитора, бестрепетно внимающего откровенной женской исповеди, ему превращаться почему-то не хотелось. «Ох мне, женщины…»
— Нет, Фил. Снова замуж мне покуда рановато. Если я окончательно распростилась с последним моим благоверным рыцарственным супругом только в позапрошлом году.
Вначале я с вашего милостивого позволения, сударь, немного мирской свекровью побуду, с арматорским уклоном… Мне тут твоя Настена по большому женскому секрету поведала, милок. Оказывается, ты у нее первый мужчина…
Естественно, не анатомически. Два стоячих болезненных неумелых подростковых коитуса в 14 и 16 лет не в счет.
Потом она своих малолетних обожателей предпочитала мануально удовлетворять. В лифте и на лестничных клетках. Ручками девичьими… Вагинизма боялась… Грудки свои трепетные, третьего пухлого размерчика тоже для тебя, неофит, берегла. Мять, теребить их никому не давала…
На брачное, скажем, ложе она впервые лишь с вами, сударь, по-настоящему возлегла в июне месяце сего года. При дневном свете вам обнаженной предстала без поддерживающего лифчика и трусиков…
Считай, Фил, сексуальный импринтинг ты ей сделал. Походя, трали-вали… Но очень умело и нежно… Хотя можно было бы и лучше…
— Учи ученого…
— Не учу, но предостерегаю. Со слов Насти. У тебя имеется еще один девичий импринтинг и любовь по самые помидоры…
Это по делу. Напоминаю о другой гормональной проблеме. С той самой Марией Казимирской, приемной дочуркой преславного пана Вацека, владеющего игорным домом «Элизиум».
— Вернемся в родные лары и пенаты, как Бог свят, разберусь Ника… Купируем ситуацию в лучшем виде.
— Ну-ну, блажен муж. Смотри. Крупные яички-орешки у тебя свои имеются. От…ся, надеюсь.
Чуть что зови на помощь, мужчина женской мечты. Это мне запросто опять ее лесбухой заделать. В шесть инъекций беглым револьверным огнем по яичникам…
Или «ледяным лучом» с концами ей девичий похотник-клитор в аккурат приморю.
— Не надо! Я сам-один… аккуратно, комфортно…
— Вот и ладушки у Ники-прабабушки…
По возвращению на виллу в Ницце рыцарь Филипп и арматор Вероника удобно уединились вдвоем у бассейна. Настя по-прежнему испытывала некую неловкость, наблюдая, как ее Филипп с Вероникой нагишом купается вовсе не в том невинно младенческом виде, в каком его мать родила…
«Именно эта самая, его распутная матильда, спихнувшая сестре своего ребеночка», согласно Настиному твердому секулярному убеждению.
— Опаньки… Фил, ну ты и горазд легенды и мифы сочинять! Моя невестушка Настена в нашем кровном родстве ни черта не сомневается.
— А то! Своя своих познаша.
— Молодца и атта, бой! Фишку сечешь и задачи понимаешь.
Вот нам и новая проблемка назрела и созрела, братан. Тебе на загривок, неофит. К первому сентября… Хотя сроки и методы исполнения Булавин оставляет на твое и мое усмотрение. Давай озадачиваться, думать и прикидывать…
— Не томи, Ника. Выкладывай, чего там у тебя.
— У меня, рыцарь Филипп, имеется старое ментовское досье на объект с мирским криминальным погонялом Счастливчик Мик. Позавчера он, кстати, прибрал к рукам игорное дело пана Казимирского, не в добрый час столкнувшегося с нашим Миколой Купалевичем.
— Ага! Личность известная. Молодая суперзвезда отечественного бизнеса. Встречались как-то раз за обедом у Раймонды Рульниковой. В прошлом году. Узел галстука шире плеч.
— Тогда напрягись и давай мне на него узловые воспоминания как инквизитор. Тебе будет полезно.
— Извольте, арматор. Но… вспоминать-то придется себя несмышленого. Боюсь, в лужу и в калошу сяду.
— Не боись, неофит. У тебя получится. Давай-давай, не дрейфь…
— Господи, помилуй и спаси!
Ага!..
…Купалевич Николай Денисович, 25-ти лет от роду… Белоросс из кривичей. Крещен в православии. Внебрачных детей не имеет.
Одно умышленное убийство… Второе так… неосторожное обращение с огнестрельным оружием…
Все. Иссяк. Давай веселые картинки в интерьере и экстерьере, в кворуме, декоруме, на форуме.
— Погоди. Менты ему-то исподтишка шьют целых три мокрухи.
— Это они фуфло гонят… то есть напраслину… то есть оговор, поклеп…
— Ты чего заикаться стал?
— Это я так… совесть синонимически мучает. Давеча Настю грузил в культуру речи и в орфоэпику. А сам будто шпана подзаборная. Сплошь да рядом арго и культурка молодежная.
— И-и, милок! Без жаргончика нам никак. Для образности и выразительности.
Таперича вглядись в виртуальный образок нашего Счастливчика, в Мика Купалевича…
— Ничего экстраординарного не вижу. Порча и сглаз менее 25 процентов. Ясновидение получше, примерно 40 процентов эффективности. Так себе психокинез, еле-еле…
Ух ты!!! Упорядочивает асимптотические вероятности своего ближайшего будущего. Аж 83 процента!..
Оба-на! Дефект массы… И все одеяло на себя, счастливого, тащит, ублюдок… Во, гад! Как он моего босса Рульникова еще не съел? Погоди-погоди…
Так-так-так… Нейтрализующие освященные артефакты, плюс естественная волховская защита у нашей модельной Райки-вешалки для модного тряпья… Кто бы мог подумать! Ни малейшего фона…
Ага! Варианты в разбросе, сближаются в персонализованной асимптоте… Та зажигалочка из асилума, что тебе подарил… Мой Филомат девятимиллиметровый с усиленным магазином…
— Вижу, дошло… Уважаю, соображаешь…
Могу маленько добавить. Счастливчика Мика инициировал восемь лет тому назад один негодяй. Его не так давно твой предшественник, инквизитор-коадьютор Анатоль, со свистом уделал мальтийским крестом и развалил, развоплотил своим клинком Артоном. Хотел и до Мика добраться…
Так вот. До волховской инициации наш нынешний объект Счастливчик Мик крутился в мелких криминальных шестерках. Барышничал, жучил по мелочи…
Был ледащеньким и мозглявым. Нынче же, ты глянь! Морда — конем не обгадишь. Поперек жопы толще, вот-вот треснет. Всех жрет, кого загребет…
— М-да… и добраться до этакого толстячка-боровичка проблематично. Ретрибутивности по шейку, покамест продерешься…
Куда раньше-то смотрели, если позволили ему охрану из крутых отморозков-ведьмаков набрать?
— Политика клеротов, Фил. Меня, дуру, не посвящали. Бабскими мозгами не вышла или еще какой гинекологией…
Коли интересно, спросишь у Булавина.
Между прочим, рыцарь Филипп, мы имеем полное право уклониться от этого дела. Под предлогом отсутствия у тебя необходимого опыта в проведении подобных акций.
— А у тебя?
— Со мной будь спок. Все варианты на мази. Излагаю по порядку.
Аз-альфа, брать Счастливчика Мика издаля. С оптикой. На расстоянии 5–6 километров в прямой видимости.
Соответствующее освященное ружьецо, дабы поставить на объекте андреевский крест, у меня найдется в арматорских закромах.
Да вот беда! Обращаться с ним, неофит, тебе учиться и учиться.
Вначале на громыхающей армейской вертушке с моим инструктором из спецназовцев-секуляров. Оптически ты вполне сойдешь за опытного человечка, которого готовят для особой миссии.
В сравнении с мирянами ты стреляешь неплохо. Но я сомневаюсь, что тебе удастся без должной практики и рефлекторных навыков провести макабрический ритуал. Надобно хорошо и много упражняться, неофит. Притом в практических стрельбах со стандартными боеприпасами…
Для этой цели в конгрегации имеются летательные аппараты, не подверженные естественному наблюдению и обнаружению. А спецупражнения включают в себя снайперскую охоту на движущиеся умные мишени в зонах боевых действий. Например, в Чечне. Если бы ты экспериментально из нашего «снарла» завалил одну-другую дюжину партизан-исламистов в разных погодных условиях… Тогда б иное дело…
Таким макаром, вариант человека с дальнобойным ружьецом пока отпадает.
Бета-буки, мы опционально просим помощи и поддержки какой-нибудь орденской ягд-команды. Ты руководишь, берешь на себя ретрибутивность. Ягд-команда подчиняется.
Вариант неприемлем, потому что начнутся долгие политэкономические дебаты клеротов что да почем. К тому же неизвестно, к какому единому мнению они придут и каким таким конкретным ритуалом нас обяжут…
— Я высоко ценю ваш практический разум и опыт, кавалерственная дама-зелот. Тем не менее, прошу вас далее не перечислять наши опциональные возможности, вами резонно предусмотренные гамма-глагол, дельта-добро и протчая…
Инквизитор Филипп ненадолго задумался, печально кивнул собственным мыслям и провозгласил духовное решение в совокупности с окончательным приговором, не подлежащим обсуждению и обжалованию:
— Полагаю непреложно в данных мне орденских прерогативах. В силу того богомерзкая рентабельность материалистической цели оправдывает намеченные конъюративные средства. Нечестивый объект, именуемый Счастливчик Мик, заслуживает применения отложенного экзорцизма и тетрады моих рыцарских артефактов, арматор Вероника.
Прошу вас великодушно изложить ваши проницательные эмпирические соображения в данных непростых обстоятельствах ситуативной проблематики…
Проникновение в охраняемый периметр произошло согласно диспозиции и графику незадолго до полуночи. На первом этапе операции, получившей кодовое наименование «К утру повезет», рыцарь Филипп беспроблемно, успешно и скрытно преодолел внешнюю зону технического охранения, плотно прикрывавшую парк, цветники и четырехэтажный особняк на берегу небольшой речки Пилейка, протекающей в дачных окрестностях Дожинска.
«Рыцарское спасибо месье Анатолю. Благо и удача тебе, брат, где бы ты ни был!»
В план инфильтрации, некогда идеально разработанный окружным инквизитором Анатолем Семанатом, пришлось внести лишь незначительные коррективы с учетом изменившейся обстановки в системе охраны объекта. Тогда как общий замысел операции, стратегия и тактика ее реализации претерпели значительные изменения.
Ничего сверхъестественного рыцарь Филипп до сих пор не применял. Он даже от камуфляжного облачения «сумеречный ангел» воздержался до сигнала к атаке и перехода к открытым и решительным действиям.
— …Рискуешь, братец Фил. Действительно и чувствительно в чет-нечет с коромыслом дьявольским играешь. Собственное одинокое везение выставляешь против аккумулированных счастливых случаев нашего объекта.
— Ошибаетесь, барышня арматор. Против оного богомерзостного мага ныне играет в четыре руки храмовый ритуал моего асилума. А также неизреченное пророчество адепта Альберини, обсолонь, с востока на запад.
Потому и мой маршрут выдвижения и кратчайшее направление главного удара ваших секуляров находятся в разворачивающемся теургическом взаимодействии с прочими тактическими составляющими…
«Выигрышная стратегия, судари мои, вовсе не влечет за собой всенепременный успех в применении оперативного искусства или в реализации тактики боевых действий», — подвел итог подготовки и начальной стадии операции рыцарь Филипп, отбросив прочь естественные страхи и суеверные опасения.
Сейчас ему не до того. Коль скоро он разворачивает сверхмощные конъюрации отложенного экзорцизма…
«С Богом!»
Вначале мигнуло и мгновенно погасло ясное звездное небо, в ужасе закрывшееся непроницаемой оптической мглой. На мгновение ярко вспыхнул свет во всех темных оконных амбразурах четырехэтажного здания. Зато немногие освещенные окна моментально погасли.
На долю секунды сверхчетко прорезались короткие тени деревьев, кустов, строений, окружавших особняк, где скрывался объект. Вспышка лучистой энергии, словно бы ударившая из непроницаемого поднебесья, должна неминуемо ослепить приборы наблюдения и подавить безжалостным импульсом человеческое зрение, не защищенное от запредельного воздействия.
Одновременно 11 охранников-ведьмаков разом и скопом лишились присущего им и хорошо тренированного боевого магического потенциала. Хотя основная мощь конъюративного удара инквизитора Филиппа Ирнеева точно поразила, пришлась на самый объект экзорцизма, практикующий магию дефекта массы вероятностей.
Что там от Счастливчика Мика душевно осталось и в каком виде он телесно пребывает, рыцарю Филиппу предстоит выяснить поближе к завершающему этапу операции. «Оба-на! Битая карта не лошадь, до утра не повезет и вряд ли доживет…»
Теперь Филипп находится во втором эшелоне, если на острие атаки против троих охранников объекта действуют пятеро спецназовцев-секуляров, расчищая ему путь к дому. Одного из «сумеречных ангелов» он существенно поддержал, срезав из Филомата четвертого охранника с «бизоном» на изготовку, едва тот внезапно вынырнул из-за угла гаражей.
Где кто из своих и чужих профи-секуляров дислоцируется, каким образом действует, рыцарь Филипп прекрасно видел в сетевой эйдетике и в дополнительной реальности собственной чудо-оптики. Потому как в третьем эшелоне ему лично оказывал непосредственную поддержку сам прецептор Павел и, само собой, арматор Вероника с резервным взводом ее спецназовцев и звеньевой группировкой субалтернов-оруженосцев.
Инквизитор Филипп также ощущал близкое благожелательное присутствие какого-то рыцаря-адепта, но локализовать его месторасположение не мог.
«Не мой уровень. Наверняка кто-то из надзирающих клеротов…
Да и некогда его искать, где он тут прячется. Работать, рыцарь, работать! Не рассуждать бессоли, не то и к утру не повезет…»
Поначалу Филипп выдвигался в тридцати метрах вслед за штурмовой группой. Но в доме пристроился к дружественным секулярам поплотнее, не преминув ультразвуковым кодом обозначить себя для взаимодействия.
На четвертом этаже двое предельно камуфлированных спецназовцев молча уступили дорогу Филиппу. Два туманных облака остались прикрывать подходы к коридору, ведущему к личному кабинету Счастливчика Мика. Инквизитору Филиппу они теперь не нужны, но восвояси он их не отправил. «Пусть в тылу покамест побудут. Для вящего спокойствия и четкого исполнения плана операции».
Инквизитор знал, что объект находится без сознания и пребывает в очень неопрятном виде в результате судорожного опорожнения кишечника и мочевого пузыря.
Отнюдь не по причине брезгливости рыцарь Филипп уклонился от сравнительно долгой ритуальной последовательности изгнания бесов из бесчувственного тела. Вступающему в свои неотъемлемые права и прерогативы окружному благочинному инквизитору-коадьютору Филиппу Ирнееву по орденской традиции требуется осуществить акт веры и милосердия.
Вероятно поэтому Счастливчику Мику повезло в последний раз в его краткой мирской жизни. Инквизитор и Крест Вещего Прознатчика даровали ему безболезненное отпущение грехов и милосердное окончание земнородного бытия.
— Принимаю воздаяние твое, нечестивое творение. Изыди с миром в честную юдоль, где несть гнева, печали и нужды.
В одном быстром движении инквизитор и его меч Регул отделили голову мага-нечестивца от спинного хребта в точно рассчитанном месте у третьего шейного позвонка.
С отсеченным и оскальпированным окровавленным черепом предстояло еще свершить необходимое ритуальное действо. Тогда как прочие телесные останки двумя ударами крест-накрест без промедления развоплощены в данном времени и пространстве. Без сухого остатка.
Осталась лишь дурнопахнущая лужа на паркете. Но и она вскоре испарилась под фиолетовым лучом рыцарского сигнума…
Ничего специфического, излишне чрезвычайного не случилось, не состоялось в ту ночь в четырехэтажном доме из красно-бело-зеленого кирпича и в ухоженном парке на высоком правом берегу реки Пилейка. Гремела сильная гроза, деревья трепал шквалистый ветер, ливмя лил дождь до самого утра…
В то время как факт загадочного и таинственного исчезновения 11 охранников, повара, горничной, того самого хозяина дома Николая Купалевича стал известен лишь на следующий день к вечеру, когда после выходных на работу вышли вторая смена охраны, садовник, дворник, три горничные и две кухарки. Ни одной живой души или какого-нибудь мертвого тела, как и свидетельств чей-либо насильственной смерти, тщательное милицейское расследование не выявило.
С утра в воскресенье после ночного ливня и бури ярко светило солнце, на небе не было ни облачка. Посему Вероника Афанасьевна попросила Павла Семеновича и Филиппа Олеговича пожаловать к завтраку в тенистую летнюю столовую, увитую плющом и вьющимися розами.
— Прошу немного перекусить на дорожку, господа. Обедать будем в Ницце.
— Жду с нетерпением, мой друг, когда вы меня представите вашей прелестной невесте.
— Может, двоюродным братом отца, Пал Семеныч?
— На ваше усмотрение, Фил Алегыч.
Смотрите, друзья мои, как нам удивительно повезло! К утру явно распогодилось…
— …Феноменальное соотношение удачи и неудачи есть довольно тонкая эфирная материя, — после обеда прецептор Павел пожелал совершить небольшую морскую прогулку на парусной яхте вдвоем с рыцарем Филиппом. Там он и возобновил разговор, начатый за завтраком.
— Данный феномен, мой друг, обладает как материальной формой-ипостасью, так и духовным содержанием. В текущем контексте нас интересует прежде всего явление материализации азарта, риска, связанных с вероятностью что-либо потерять или приобрести аномальным модусом.
Покойный господин Купалевич возымел пагубное обыкновение инвокативно концентрировать сию природную аномалию, обычно распределяемую примерно поровну среди многих и многих участников, объектов и субъектов стохастических естественных процессов, прибегая к отвратительной магии дефекта массы вероятностей.
В общем виде баланс случайностей и совпадений, распределение, дисперсия вероятностей на мирском событийном уровне как нельзя лучше характеризует своего рода афористический трюизм: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».
Итого, рыцарь Филипп, в отрицании чаще всего присутствует самоотрицание. Как метафизически, так и физически.
Следовательно, ежели ныне счастливо опочивший в бозе Николай Денисович Купалевич перехватывал, сосредотачивая круг себя положительные вероятности, ему не принадлежавшие, он совершал безусловно наказуемые преступные магические деяния.
Однако клероты конгрегации не сочли его мирскую экономическую жизнедеятельность представляющей опасность, если физическое количество его успехов в материальном бизнесе не переходило в аномальное метафизическое качество, временно нарушающее самовосстанавливающийся баланс вероятностей. Как вам известно, в конечном итоге распределяемый пятьдесят на пятьдесят.
Совершенно иной характер бурная предпринимательская деятельность господина Купалевича приобрела, когда он обратил свои алчные взоры на игорный бизнес, где нарушение баланса вероятностей неминуемо влечет за собой цепь случайных непредсказуемых последствий. Притом сулит концентрацию неудач, распределяемую исключительно среди проигравших. То есть счастливо для выигравших возлагаемую на потерпевших поражение.
В каких-то аспектах это можно сравнить с широкомасштабными боевыми действиями, где наибольшие шансы выжить в массе имеет тот, кто обладает от природы максимальным магическим потенциалом.
Из «Орденских хроник», рыцарь Филипп, вы благонамеренно осведомлены, почему мы полагаем большие войны, развертывающиеся во времени и пространстве, катастрофическими стихийными бедствиями.
Колдуна и пуля-дура боится, и случайный осколок гранаты его не берет. Меж тем ясновидение или же прекогниция завсегда помогут ему укрыться именно в той воронке, куда артиллерийский снаряд никак не угодит ни во второй, ни в третий раз.
Инициированные сознательные маги, колдуны, волхвы как никто другой обладают наилучшими шансами на выживание на площадях, обрабатываемых плотным стрелковым и ракетно-артиллерийским баллистическим огнем. Добавив к ним тех, кто спорадически неосознанно использует натуральную магию в перманентно дистрессовых экстремальных условиях войны, в третьем-четвертом поколении их отпрысков мы получаем серьезный статистический всплеск сатанинской тварной богомерзости и мирской чародейной скверны.
Человеческие телесные жертвоприношения, многомиллионные гекатомбы всегда статистически усиливают натуральную магию и природное колдовство. Ибо они угодны Дьяволу. Чем их больше, тем сильнее становится естественный Враг рода человеческого, постоянно стремящийся нас материально поработить, духовно уничтожить и не дать спастись разумным душам нашим.
Изрядно и беспримерно хуже, отвратительнее, если в жертву Сатане кто-либо массировано приносит чужую удачу, способность к духовному выживанию, к обновлению, как это пытался делать богомерзостный маг Николай Купалевич. Вам ведомо, что тому тождественными дьявольскими последствиями преисполнены заклятья-инвокации асимптотического дефекта массы вероятностей, рыцарь Филипп…
Признаюсь, мой друг, мне не удалось ранее убедить моих коллег клеротов-экзархов в пагубности мирского существования сей богомерзкой твари. Увы, увы…
Пришлось маненько, знаете ли, подправить расклад, загнуть пароли и окольно, обиняками внушить покойнику Николай Денисычу, куда еще можно вложить деньги, практически ничем рискуя.
— «Снежный ком», Пал Семеныч?
— Он самый, Фил Алегыч, он самый, каюсь…
— …Сто пудов, Фил, ты опять меня норовишь обмануть, мой хитренький.
Не хочешь — не говори, но я отлично вижу: твой незаурядный Павел Семенович — родной старший братец Вероники Афанасьевны…
«О, Господи, по-новому дамский роман о благородной, но несчастной фамилии! Какое счастье, что в нашем орденском звене только три человека! Не то б еще тайные родственнички полезли как тараканы…»
— Молчание — знак согласия. Ну скажи, любимый, разве я не права?
— Права, права… Пошли в тот бутик, Настена, зайдем. Я там тебе беленькую блузочку присмотрел. Отпад и атас. Закачаешься…
— Погоди, мы не договорили…
Мне, право слово, наш Пал Семеныч пришелся по душе. Импозантный дядька. Он тоже бизнесом занимается?
— Ага! Раньше бизнесменов в лагерных бушлатиках незаурядно консультировал, покамест начальником зоны служил.
— Ой, никогда б не поверила! Но тебе, Фил, верю. Ты меня в жесть обманывать не станешь. Да и не получается у тебя врать. Это все твои ближайшие друзья и родные знают…
В дорогом бутике шевалье Филиппа и его русскую невесту встретили словно близких родственников. Намедни он сюда заходил, присматривался, всех обаял и приобрел в подарок шикарное вечернее платье, великолепно описав достоинства фигуры достопочтенной матушки своей нареченной.
— …Фил! Мне эта кофточка не нравится. Она меня ужасно полнит.
— Скажешь тоже! С твоей талией, на твоей фигурке, тебе и белое, и желтое, палевое в самый стиль.
— Ты не понял! Я не о том.
У меня от Вероникиного фитнесса грудь, видишь, как вздернуло и расперло… Не дай Бог, тетка Агнесса опять решит, будто я беременна.
— Глупости! Я ей и твоей матильде клятвенно пообещал позаботиться, чтоб никак и ничего, максимум безопасного секса…
— Фил! Как ты не поймешь?! Мне неудобно это надевать, как-то неприлично всем выставляться напоказ.
Если хочешь знать… Я в тринадцать лет очень стеснялась. Эластичным бинтом себе все перетягивала. Горбилась, сутулилась…
Матильда заметила, вздрючила в жесть…
— Правильно сделала! В подростках половой дури по жизни хватает.
Я вон в одиннадцать лет жутко позорился своего хозяйства. Краснел как рак, когда девчонки на физкультуре хихикали.
В плотных купальных трусах в гимназию, помню, ходил, чтоб ничего не выделялось и не болталось… Не приведи, Боже, если вдруг встанет, стыда не оберешься.
Потом, из рака ноги, сестра Ленка-блядуха за мной в ванне начала подсматривать, и я как-то естественно всех и везде перестал стесняться.
На физкультуру как-то раз пришел в одних спортивных брюках, без трусов и без плавок. Девчонки уже не хихикали, сами стали краснеть, если смотрели искоса, что там у меня и как…
Вот что я тебе скажу. Любого можно обучить разговаривать на языке тела. Хочешь — молчишь. Экстралингвистически. Тогда тебя никто не видит и не замечает.
Желаешь — переходишь в режим открытого предложения. Выставляешь и выделяешь, хоть грудь, хоть какую другую анатомию…
— Фил, ты меня этому научишь?
— Обязательно. Для начала глянешь, как наша Вероника Афанасьевна себя держит.
— И то правда…
По возвращении в Дожинск обычным мирским порядком рейсом «Эр-Франс» рыцарь Филипп, поставив локальную аудиозащиту, осведомился у арматора Вероники:
— Скажи-ка мне, Ника, правдолюбиво. Той будто случайной медсестрой на улице Баранова, ну, тогда, во время транспозиции харизмы от рыцаря Анатоля, это ведь ты была?
— И-и-и! Наш славный господин окружной инквизитор начинает взаправду прояснять прошлое коллег и соратников по орденскому звену.
Ну да, признаю покаянно. Я тот камуфляж по максимуму развернула. Ритуально на всю катушку…
Только прошу Булавину ни полслова. Я его прямой приказ нахально похерила. Едва ритуал транспозиции, разряженный Анатолем, не исказила, дура…
Ох, как зверски в той ретрибутивности меня крутануло. По-скотски.
На тебя потом под аркой с колоннами по-ведьмовски обрушилась с приворотом, животное. А ты меня в тот момент, идиотку скаженную, как заделаешь по самые придатки…
— Забудь и не казнись. На самом деле тебе тогда от щедрот Счастливчика Мика и от его гадского дефекта массы по яичникам, в сись-пись неслабо перепало. В стихийном разбросе вероятностей.
Анатоль Семанат его, подонка, обкладывал и окучивал. Вот Купалевич и метался, дергался вслепую…
По площадям и окрестностям дефект массы вероятностей по страшной силе адски лупил квадратно-гнездовым методом. Перекрестно в асимптоте сближался с потенциальной угрозой.
Тебя боком, но круто задело. Природная магическая стихия она и есть сатанинская стихия. В счастье и в несчастье, в горе и в радости. Во многом другом разброс вероятностей заключается… Коромысло Дьявола качает…
Потому, и говорю, забудь. В том твоей личной вины нету. Не западала ты по-женски на месье Анатоля, я те скажу.
— Ой, Филька!!! Дай визуальную защиту поставлю и расцелуемся…
Ах, сладенький… Ты у меня, братец, не камень с души снял, а то самое коромысло дьявольское…
— …Должен вам сказать в заключение, рыцарь-инквизитор. Итак-игитур, преподанные нам дарования Святого Духа зиждутся не на песке, но на краеугольном камне сверхразумного Промысла Божия…
Ах да… Сей же час прошу к столу. Моя экономка, разумеется, не отличается вашими кулинарными талантами, мой друг. Однако, смею вас уверить, гастрономия от рук ее вам придется весьма по вкусу.
Тако сиречь инако к ручным трудам, материальным да кулинарным, уж не обессудьте, я не очень склонен. Ни Бог, ни Дьявол на поварские умения меня, бесталанного, не сподобили…
Павел Семенович принимал Филиппа Олеговича у себя дома. Скромность, если не сказать хуже, тесной трехкомнатной квартирки наставника в панельной пятиэтажке не произвела на нашего героя излишне неприятного впечатления.
Вы понимаете, помните, он сам-то в подобной же хрущевско-брежневской домашней планировке воспитывался, в такой же обстановке рос. Здесь тоже все вокруг до боли совковое, знакомое, до отвращения родное и близкое.
Противно, привычно, но почему-то другого не хочется. Особенно, если в такой квартирке вблизи не видать, не слыхать домашних врагов человеческих. И мерзопакостный дворовый шум-гам за окном, вопиющие поганые голоса соседей на лестничной клетке благодатно глушит локальная аудиозащита.
Транспортал тоже преспокойно наличествует. Там в кабинете, уставленном с полу до потолка книжными полками по трем стенам. Даже дверь здесь не дверь, а двусторонний книжный шкаф хитрой поворотной конструкции…
«Тишина, покой… Посторонним вход воспрещен…
Экономка-кухарка опять же в жесть глухонемая тридцатипятилетняя тетка из секуляров. Простодушно о замужестве несбыточном мечтает, но перед хозяином благоговеет…»
— Пал Семеныч, почему у Ники на даче, то есть в нашей загородной орденской резиденции, нет точки доступа к сети транспорталов?
— Ах, мой друг. Дом у человека, благодатно живущего духом, не плотью, может быть лишь один. Сверхъестественно, и домашний вход в благорасположение убежища только в единственном числе имеет пребывание.
Да-да… благородство обязывает. Думаю, невзадолге Ника Фанасивна вас, Фил Алегыч, персонально в гости всенепременно зазовет к ней домой… Так как вы, рыцарь-инквизитор, нашу барышню от угрызений совести благочинно избавили… И от воспоминаний неприятных о ее недавнем предосудительном безрассудстве женском освободили.
— Прорицаете, Пал Семеныч?
— Нет, мой друг. Рассуждаю вольно лишь об одном минувшем. Истинное грядущее наше неизреченно есть в Промысле Господнем…
«И в разбросе вероятностей, добавим. Господи, помилуй и спаси…»
В первый же четверг по приезде в родной город Филипп Ирнеев собрал у себя друзей. Всех, кого можно. Срочно и урочно. Пока, не ровен час, студентов столичных вузов поголовно не угонят в деревню колхозные урожаи спасать, закрома родных колхозников пополнять.
«Молодые патриоты, из рака ноги… Бульба белоросская, она — народное богатство».
Как повелось, апостол гастрономии Филипп богато накормил и окормил дружеское библейское общество. На славу и до отвала. Естественно, кому как, по желанию и хотению… Включая и тех, кого терзают страшные мысли об окружности в поясе и объемах того, что пониже. Телесная конституция их сплошь и рядом заставляет отваливаться и отвращаться от вкусных блюд несколько ранее, нежели других сотрапезников.
Софочка Жинович за стройность собственной талии и деликатность бедер очень и очень конституционно опасалась. Ни за второй, ни за третьей порцией нежных телячьих котлет не тянулась.
Ее по обыкновению влекло поспорить, поговорить о репортерских актуалиях. Но не выслушивать завистливо застольные хвастливые мемуары, кто, как и где счастливо и блаженно провел летние каникулы.
Сама София Жинович в беспросветном одиночестве поначалу тосковала и куковала на даче с родителями. С Марией Казимирской они поссорились, подходящие мальчики на лето разъехались.
К счастью, ей предложили в середине июля поработать в одном официозном еженедельнике, испытывавшем обыкновенные трудности с поиском временных сотрудников на сезон отпусков. В прикормленной государством газетенке Софочка прижилась. Даме главной редактриссе приглянулась стройными ножками и грудью красивой формы, не затянутой в бюстгальтер по летнему времени.
Даже получила штатные полставки репортера в криминальной хронике. Без всяких вам сексуальных домогательств, поползновений, служебных романов, чем Софочка в принципе и задушевно разочаровалась, если бы ее не увлекла работа.
Воспоминания о лете хорошая компания тотчас отставила в сторону, когда премудрая София Жинович со знанием леденящих душу подробностей, не попавших в прессу, принялась увлеченно распространяться о мистическом исчезновении известного предпринимателя Мика Купалевича.
Криминальная тема была с благодарностью принята к обсуждению.
«Ох мне… В миру мирское… и уголовное…»
— …Скажу вам. Там было, как на «Марии Селесте», — блистала образованностью и осведомленностью Софочка, мигом оказавшись в центре внимания. — На борту никого из экипажа из живых или мертвых. В доме Мика тоже резко стало пусто-пусто. Все вдруг исчезли…
В комнате охраны свет горит, мониторы работают, сигнализация исправна. Сигареты, тихо истлевшие до фильтра. На кухне — недоеденный ужин и недопитое пиво…
Жив ли Счастливчик Мик, прячется ли он со страху где-нибудь на Каймановых островах, или же его закатали, забетонировали в фундаменте очередного ледового дворца, строящегося под патронажем белоросского президента-хоккеиста, — никого принципиально не интересовало. Никто не сомневается, все согласны: на Миколу Купалевича навалился и наступил на него кто-то изрядно могучий, умеющий сплеча рубить хвосты, концы, не пряча их по-дурному в воду. Потому как оттуда их, концы-ниточки, всегда может выудить, вытянуть грамотное полицейское или журналистское расследование.
Разногласия и многоглаголания в основном касались таинств подоплеки и причин. Почему и кто же именно так сильно и безупречно сработал? Задалась ли проблемой Купалевича таинственная полугосударственная мафия, контролирующая игорный бизнес, подпольные бордели и экспорт проституции? Или же возобновил прежнюю деятельность президентский «эскадрон смерти», если в верхах решили, что коронованный вор в законе Счастливчик Мик вконец зарвался?..
Филипп Ирнеев не утруждал себя дебатами на заданную уголовно-политическую тему. Потому он немедленно преисполнился несказанной благодарности Петру Гаротнику, как только тот тишком отозвал его на кухню для приватного мужского разговора о личных неурядицах и незадачах.
Тем паче Петькина подружка Катька Делендюк нынче не пришла на обед к Филиппу, сказавшись больной и немощной. Уж это совсем не вязалось с ее обычной физической формой девушки с веслом или мировой чемпионки по женской тяжелой атлетике.
— Фил! Ты должен мне помочь. Ты знаешь: я и моя охранная контора давно держим крышу для компьютерного бизнеса Андрюши с Матюшей. До сих пор больших проблем не имелось. Справлялись. Зато теперь у нас горит с обоих концов…
Сначала наехали менты за незаконную предпринимательскую деятельность. Причем о легализации и регистрации бизнеса речь не идет. Готовят материалы о возбуждении на обоих фигурантов уголовного дела.
После ментуры за Андрея с Матвеем взялась синяя отмороженная братва, беспредельщики. Повесили долг за два года и включили счетчик.
Если бы все по отдельности! Не одновременно. Я бы в таком случае один справился. Вернее, с людьми из моей конторы и с папашиной помощью.
На шпану ментуру из управы по борьбе с оргпреступностью папашка бы напустил… Теперь стремно. Тогда точно по факту уголовное дело.
Контору мою тоже нельзя поднапрячь. Мой шеф против, если мы за беспредельщиков возьмемся, а менты на хвосте.
Куда ни кинь, братан, везде клин клином вышибать надо…
— Понял. Хорош грузить. Давай по делу.
Скажи, налоговую ментовню твой родитель, всенародный представитель, парламентарий, из рака ноги, и так далее, ежели крепко нажмет сверху, успокоит?
— Обещал посодействовать. Если без криминальных беспредельщиков из подворотни.
— И ты решил самодеятельно со шпаной и теми, кто ее крышует, по-свойски разобраться, так?
— Верно, Фил. Крышу беспредельщикам держит фирма, близкая к жене твоего босса, к Райке Рульниковой.
— Так, так, так… Давай все детальки, ничего не упуская, кто в лесу живет, а кто туда за дровами ходит…
Филипп, не перебивая, очень внимательно выслушал друга, чтобы в конце огорчить, огорошить, сообщив о принятом им заранее решении:
— Нет, Петь, я на эту дурость не подпишусь. Извиняться тоже не буду.
Вчетвером валить всех подряд? Из нас только ты один профи. С Матюшей и Андрюшей вместе воевать? Они, что, решили это шутер от первого лица? Сохранился и стреляй себе на здоровье?
Нет, брательник-подельник. Меня на эту аркадную авантюру не соблазняй. Хоть я конечно новый русский «ПП-90М1» со шнековым магазином никогда в руках не держал… Оно заманчиво. Но чисто нам ни хрена не сработать.
Вот что, Петь. Ты покедова, скажем, дня два-три, ничего решительного не предпринимай. Я ж тем временем посоветуюсь со старшими товарищами. Думаю, догадываешься с кем и о чем.
У меня к тебе только один вопросик остался. Скажи-ка, брательник… Когда налоговые менты взялись шебаршиться насчет уголовного дельца против Андрюши с Матюшей?
— Примерно в середине июня, Фил.
— Ладненько и понятненько…
— Фил, у меня еще с Екатериной большие нелады, в натуре ее прихватило, — Петр сменил одну неприятную тему разговора на другую.
«Час от часу не легче…»
С места в карьер инквизитор Филипп в тот вечер не стал входить в контакт по орденской сети ни с прецептором Павлом, ни с арматором Вероникой. Пусть действовать ему очень хотелось тотчас и незамедлительно. Всех разогнать и приступить к делу. «Нет, судари мои. Прежде отдадим миру мирское. Без суеты, кутерьмы и чехарды…»
Распрощавшись учтиво с гостями, через пару часов он и Настю проводил до ее «шкоды» у подъезда. Затем вернулся домой и принялся неторопливо обозревать и ревизовать свой благочинный округ.
Инквизитор вовсе не напрасно целых два раза за последние десять дней заявил о собственном духовном присутствии в сверхъестественном окружении тех, кто способен почувствовать мощные и непререкаемые орденские конъюрации. Дважды он взорвал эфирное пространство-время в сверхрациональности, словно бы мощными бомбами, сейсмически зондирующими недра земной коры и мантии.
«Инквизиция Рыцарей Благодати свершается истинно! Во имя вящей славы Господней».
Теперь же окружной благочинный инквизитор собирал, изучал, исследовал отраженные импульсы, волны и глубинные отголоски. К окончательному раскладу эзотерической обстановки надзирающий как экзорцист он пришел по прошествии полутора часов после рассвета.
В 8 утра рыцарь Филипп связался по срочному коду орденского приоритета с арматором Вероникой и торжествуя провозгласил:
— Ника! Круто зачищаем разброс вероятностей в окрестностях и в округе. Глушим отзвуки-отголоски. Изыде дух поганого Купалевича и возвратися в землю своя! Готовь спецоперацию!
— Опаньки! С утра пораньше! Ни черта не врубаюсь. Может, спросонок?
Вероника гибким и плавным движением встала с кресла, продемонстрировав веб-камере и собеседнику, какой на ней изысканный утренний туалет в неглиже, благопристойно запахнула прозрачный пеньюар и внесла рациональное арматорское предложение:
— Слышь, братец Фил! Я ж тебе не прецептор Павел, чтоб в сетевую эйдетику походя въезжать. И не сверхпроницательный инквизитор как ты.
Вали-ка, милок, ко мне домой. Я тут только позавтракать как будто собралась после душа.
И умоляю, сударь, соблюдайте правила дорожного движения. Не уверен — не гони 500 лошадей под капотом.
— Не учи ученого…
В роскошных прихотливых двухуровневых жилых апартаментах арматора Вероники рыцарь Филипп нимало не ощущал той неловкости, свойственной не очень привечаемым бедным визитерам, вынуждено очутившимся не у них дома в обтрепанной затрапезе и далеко не в своей убогой тарелке. Сказалось близкое присутствие транспортала и чудотворное восхищение хозяйки, приветливо принимающей дорогого и желанного ей гостя.
— Фил Алегыч, примите мои восторг и экстаз по случаю вашего неожиданного, но, поверьте, изумительно приятного мне визита.
Короче, Филька, намечала я на днях тебя к себе на товарищеский ужин при свечах пригласить. Но деловой завтрак предпочтительнее. Чтоб у тебя, мой дон Хуан Тенорио-Ирневе, кобелиных мыслишек не возникало.
— Скажешь тоже! У меня и так перебор. Манька при виде меня млеет, тает, а Настя постоянно любовные намеки строит: как бы нам вдвоем эту третью лишнюю особу пожалеть.
— Зачем же дело стало? Ну и пожалей, эту твою рыжую. Гормональную ситуацию можно и так купировать.
— Я не магометанин, мне ихний хашимитский пророк парочку любимых жен единым духом иметь не позволяет. И от двух бронебойных тещ единовременно ой спаси аллах…
После светских мирных разговоров за завтраком инквизитор Филипп приступил к делу и в течение полутора часов детализированно вводил в курс эзотерической обстановки своего арматора. Не мог он позабыть и о сопутствующих эктометрических секулярных обстоятельствах.
— Блеск, братец Фил! Этакую могучую, информативную и насыщенную эйдетику не у каждого окружного инквизитора в ордене можно отыскать. Отреферировал любо-дорого.
Будем думать и прикидывать, мой любимый рыцарь-неофит. Полагаю, завершим тотальную зачистку в ночь с субботы на воскресенье на следующей неделе.
Ох же и устроим мы столичным ведьмам и ведьмакам черный шабаш! Ой надолго острастку они у нас получат, ай запомнят…
А-а… чуть не запамятовала, милок, вернемся к твоим секулярам. Понимаю, все мы друзья своих друзей. Тем более эта твои дружок с подружкой очень неудачно попали под раздачу слонов, орехов и бананов от Счастливчика Мика.
Вот что, Фил. Покажи-ка мне выдающиеся прелести этой твоей Катерины в мемуаре инквизитора. Вспоминай, как она однажды на кухне перед тобой голыми сиськами сотрясала…
…Ого-го!.. Хватит, Фил, эпикриз ясен. Пускай твой дружбан сегодня же, э-э… скажем, после двух часов везет обе ее большие молочные дойки ко мне в стационар на обследование. Анализы, то, се…
Ближе к вечеру я к ней зайду с обходом. В понедельник я их обоих обрадую, что предварительный диагноз «susp. cr. m.» не подтвердился. То бишь по-простому — подозрение на рак правой молочной железы не имеет оснований.
Все поверят тому, этому… Фирма у меня знаменитая. Мои спецы лучше всех в этой стране режут бабские сиськи и кое-что понимают в прикладной маммологии.
Будь спок, Фил. Привилегированной пациенткой, ее фиброаденомами и метастазами я завтра самолично займусь поутряни.
Потом она пройдет у меня, так скажем, профилактический курс амбулаторно. Гарантирую: ее дамские соблазны вновь будут здоровенькими и красивенькими. Твой приятель останется доволен, будет ему за что подержаться и не лезть сдуру под огонь…
Благослови, душе его, Господа…
— Спаси вас Бог, арматор. Итого, по-моему мнению, кавалерственная дама Вероника, операцию следует начать уже во вторник или в среду с мирян-попутчиков и провести необходимую санацию в организации небезызвестного нам обоим господина Рульникова.
Как вам нравится, если наше оперативное действо мы поименуем под кодом «Девушка с веслом»?
— Эге… советская парковая скульптура с этакими мелкими железобетонными грудями и здоровенным загребным веслом? Чтоб глушить им супостатов? Годится…
Ох и умеешь же ты, Фил, польстить моей творческой натуре!
— Исполнение превосходит оригинал, мадмуазель Вера Нич. В креативном техногнозисе. Поэтому Райкой-вешалкой, с вашего позволения, я сам займусь и к порядку ее призову. Аккуратно и без членовредительства.
Есть у меня и другая личная просьба, барышня Ника. Почти мирская. Давай я того нашего гебиста, крышующего уголовников, прикрываясь авторитетом фирмы Рульникова, самовластно упраздню и несколько сокращу штаты в службе безопасности моего глубокоуважаемого босса.
— Почему бы и нет? Каких-либо возражений не имею. Трех-четырех профи-секуляров и парочку стервозных сквайров в поддержку дам.
— Превосходно! Итак, мне для этой благой цели понадобится российской разработки пистолет-пулемет «90М1» с длинным магазином как шнековая мясорубка. Найдется у тебя в закромах такая машинка?
— Где-то несколько образцов завалялись. Но зачем тебе она? Ей-ей, от нее шуму, грохоту… ажник с глушителем моего дизайна.
— Не боись. Локальную аудиозащиту поставлю и все за собой чистенько приберу.
Зато попробую, что это за штука и с чем ее едят. Мясорубкой сызмальства, понимаешь, пользуюсь. А шнековый магазин только на онлайновой картинке видел во всемирной паутине. Это суть непорядок и упущение. Надо исправить благочинно…
И последнее. Пал Семеныч рекомендует нынче же настоятельно и основательно подумать об обеспечении аноптического прикрытия. Он предлагает обратиться к методике «бегущей волны».
— Принимаю и одобряю. Очень будет уместно во время президентской избирательной кампании…
В этой Белороссии давненько никто этак публично и гласно не пропадал. Даже присяжные оппозиционеры думать забыли об исчезнувших политиках, предпринимателях, журналистах…
Начали мы с Купалевича. Оченно эффектно. Добавим вскорости еще несколько известных имен к реальному черному списку.
Я же запущу в онлайне длиннейший перечень вероятных кандидатов на исчезновение, дескать, попавших в поле зрения «эскадрона смерти» батьки Лыча. Кое-кто из них непременно крупно наложит в штанишки и по-настоящему рванет в бега, сказавшись в нетях…
— …Меня ни для кого нет, кроме тебя. Сегодня суббота, выходной день, моя маленькая. Исчезаем от мира до пяти часов пополудни, — торжественно заявил Филипп, как только Настя Заварзина пересела к нему в машину.
Оба они решительно и полностью намеревались прогулять три пары вузовских занятий под благовидным документальным предлогом посещения частного врача-кардиолога. Соответственно и пропорционально оплаченными справками на двоих Филипп Ирнеев запасся еще вчера.
— Но шибко не радуйся, Настена. Два академических часа, может, поболе, на аглицкое наречие вынь да положь…
Отметим, что вечерние курсы английского языка, какие три раза в неделю посещала Настя, Филипп старался усилить и превзойти собственным интенсивным обучением. В конечном успехе он не сомневался.
Его любимая и невеста не возражала и всему-всему стремилась научиться от Филиппа.
— Фил, я с тобой часто чувствую единственная себя дура дурой. Но это хорошо. Мужчина обязан быть умнее женщины, потому что глупость в нем заложена от большого ума.
Говорить туманными парадоксами Настя училась у Филиппа, потому ей пришлось пояснить свою мысль на конкретном примере:
— Скажи, зачем ты меня учишь языку молчаливого тела? Неужто ты хочешь, чтобы на твою красивую жену никто и нигде не обращал внимания?
— А что? Иногда очень полезно. Никто из записных мачо тебя, Настена, не видит, не замечает… И мне от ревности умирать не придется.
— А мне нравится, когда на тебя другие женщины смотрят и мне до смерти завидуют.
Надо, чтобы тебя видели и любили. Невидимкой, никому не нужной, быть очень плохо…
Хочу, Фил, тебе рассказать. Когда мне исполнилось четырнадцать, и я, ну, ты понимаешь… снизу, сверху… в общем была большой девочкой, моя отвязанная матильда придумала скотский способ, чтоб я не стеснялась своей женственности, и все такое…
Летом в Германии она меня потащила в нудистский клуб на озеро. В кабинке раздела догола в жесть. Сама в трусах осталась. К воде погнала совсем голой… Она меня в спину толкает. Я глаза закрыла… Думала, умру от стыда и позора… Там ведь была толпа народу, и не все раздетые в жесть…
Потом гляжу: никто из немцев на нас не смотрит… В упор не видит.
— Да ну?! Не верю!
Ї Сто пудов, ей-ей, не вру. Моя несравненная матильда дынными сиськами трясет, жопой как проститутка виляет, соски у нее кверху неприлично торчат… А ее ни один немец ни хера не замечает. Даже когда она у воды трусы сняла, задницу оттопырила и давай всем показывать, как у нее там снизу в жесть выбрито…
Меня же только один старичок в стрингах спереди и сзади обошел. Стопудово убедился, что я внизу блондинка, и равнодушно отвернулся, импотент хренов…
После этого, как только домой приехали, я одному мальчику отдалась… Он мне с пятого класса портфель носил… Но он, гаденыш…
— Дальше не продолжай, Настена… Каб ты знала: словцо «невеста» в переводе на современный русский язык означает особу женского пола, уже кем-то лишенную девственности и невинности…
Хочу тебе сказать: вообще-то понятненько, куда и к чему ты клонишь, хитренькая… Трали-вали, и все такое…
Ну нет, дудки, моя миленькая, от двух часов занятий аглицким тебе никоим образом и подобием не увильнуть… Ты у меня не отвертишься, Настасья Ярославна.
Уж на что у нас Ванька мелкий большой спец по уверткам и лодырничанью, но и ему никогда меня не уговорить, не упросить. Сначала урок. Потом посмотрим. Прошу на выход, барышня. Мы приехали.
— Нет, Фил. Погоди. Ты снова меня не понял…
Хочу тебе сказать, любимый. У меня от тебя никаких таких женских секретов нет. И у тебя не должно быть от меня каких-нибудь мужских тайн.
— Естественно, Настя. Как же иначе? Как Бог свят, обещаю говорить тебе о моей личной интимной жизни одну лишь голую правду и только правду.
— Тогда скажи мне. О чем тебя просил Петя?
— Только ты никому и никогда…
— Клянусь!
— У его Катьки рак груди. Мы ее позавчера положили к Нике на обследование.
— Какой ужас!!!
После обеда и дополнительного урока английского в виде просмотра в американском оригинале одной из частей «Унесенных ветром» Настя, горестно вздохнув, заявила любимому жениху:
— Скучно мы живем, Фил. Сплошная учеба, работа, на физкультуре у твоего сэнсэя выкладывайся в жесть… В серости прозябаем, ни ярких чувств, ни тебе острых ощущений, приключений… Между прочим, ты еще в Риме клялся меня свозить в ваш пейнтбольный клуб.
— Нет проблем. Завтра и поедем. Вчетвером со спецом Гореванычем. После Ванькиного урока. Как раз вчера мелкий спрашивал: будешь ли ты с нами в воскресенье. Он тебя оченно приглашает пострелять, на войнушку, в пятнашки поиграть.
— Сто пудов я с вами!
— Вот и ладненько. Я было подумал: ты не помнишь.
— Смеешься? Как я могла забыть, что Игорь Иваныч обещал меня учить стрельбе из пейнтбольного оружия?! Помнишь, когда ты меня Раймонду Рульникову встречать пригласил в аэропорту?
— Смутно, но помню.
— У меня для тебя, любимый, кстати, тоже есть пригласительный билетик. Нет-нет-нет! не пугайся, не на концерт в филармонию с теткой Агнессой.
Так вот, мы с рыжей Манькой завтра вечером зовем тебя, любимого, в хорошую сауну. В парилке и в бассейне только мы втроем, и никого-никого больше. Готовься, мы обе будем без всего, сверху и снизу… Но разрешаем тебе оставаться в плавках…
— Го-с-с-поди, я этого не выдержу!
— Что ж, мы с Машей этому будем только рады.
— Чтоб ты знала, моя миленькая! В русскую старину венчанные законные муж и жена, если они накануне трали-вали на сеновале, в церковь к обедне, ни-ни, не смели зайти… На паперти оставались, из рака ноги, с нищими, юродивыми и нехристями…
— Так то было давно. И мы с тобой не какие-нибудь там религиозные фундаменталисты и ригористы жестковыйные. Ты же мне говорил, у нас свобода вероисповедания.
Хочешь сказать, мы сейчас не поедем к всенощной в епархиальный собор? Я готова. У меня и косынка такая скромненькая в сумочке лежит.
— Почему же? Поехали, коль собирались… Ох-хо-хо… Соборне отмолим как-нибудь грехи наши тяжкие…
— Золотые слова, мой любимый! Я классику помню: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься…
«Эт-то точно. Видимым же всем подобием и образом невидимого…»
К поздней мирской обедне в церкви во имена Святых княже Димитрия Донского и Сергия Преподобного инквизитор прибыл заблаговременно. Понаблюдал, как прихожане слева у распятия батюшке исповедуются; во грехах людских мелочно раскаиваются. Тоже подошел к исповеди в смиренном обличье заурядного старика-мирянина.
В особе настоятеля храма сего инквизитор Филипп не обнаружил какой-либо магической чародейной порчи. Очевидно, пятидесятидвухлетний священник не имеет непосредственной причастности к волховской скверне, но о секте храмовых еретиков догадывается, их боится и делает вид, будто ничего богомерзкого и богохульного окрест него не происходит.
«Робкий в миру человек, он несовершенен и нетверд в катафатическом вероисповедании своем».
Прочно уверовать в сверхъестественное сей мирской священнослужитель не смеет. Таковы все без исключения рационально и земнородно верующие, — отрешенно констатировал окружной благочинный инквизитор.
Сейчас он снова углубился в частные воспоминания. Но ни на миг не прерывает общего сосредоточенного наблюдения за прихожанами храма сего…
Вокруг смешавшееся с запахом ладана и свечей гнилостное зловоние заношенной зимней одежды, несвежего верхнего платья и неизлечимых старческих недугов. Согбенные истасканные тела, морщинистые лица… Трясущиеся головы, платки… Старухи в низко подвязанных дырчатых косынках, которые всем, но только не цветом, похожи на маскировочные армейские сети.
В контраст им две простоволосые, крашеные в пегие цвета отроковицы 16 лет от роду. С красными трикотажными лентами-повязками на голове, в одинаковых белых курточках-поддергушках, в чрезмерно коротких ядовито-зеленых юбках. Они мелко и по-старушечьи крестятся. По-другому не умеют.
В церкви им обеим неловко, неуютно, как-то страшновато. Но завтра контрольная по химии. Бабушки говорят, если свечки поставить, Боженьке-Иисусику помолиться, то он определенно поможет.
Вскоре школьницы выходят на улицу, облегченно и просветленно улыбаются, одна другую угостила сигареткой. У обеих тут же из головы выветрилось, с каким страхом телесным входили в то место, которое они напрасно почитают в тождестве храма Божьего.
«Прости им, Боже, невольные прегрешения их и скверну природную от неведомых им умыслов колдовских и волховательских… На суетной обрядности у малых сих пустосвятов исповедание стоит. Како видят, тако и веруют в заразном поветрии общинном и экклезиастическом…»
Глядя на прочих прихожан, мало кто брезговал благоговейно прикладываться к нечистому стеклу иконы с частицами фальшивых мощей Матроны Московской на аналое. По завершении обедни общинно в очередь встали, дабы исполнить поцелуйную обрядность, принимаемую на веру в стадном подражании.
Иные из них свои жирные животные следы и губную помаду пытались стереть грязноватой белой тряпочкой, лежавшей рядом. Некоторые блюстители санитарии трут стекло, размазывая загрязнение, перед тем как приложиться губами или лбом.
Маленьких внуков по-мирски богомольные старухи приподнимали, и те звучно чмокали застекленную икону Святой Матроны Московской. Видимо, всуе и в тщете материальной иконописный новодел облыжно почитаем ими в образе чудотворного лика.
Особо отвратными деревянный оклад иконы и защитное стекло не выглядят, отметил инквизитор. Видимо, их ежедневно обрабатывают каким-нибудь чистящим составом, согласно правилам государственного санитарно-эпидемиологического надзора.
Изрядно непригляднее окружному благочинному инквизитору-коадьютору Филиппу Ирнееву предъявлялись лживые земные поклоны, какие очень многие мирские прихожие храма сего отдавали перед иконостасом и аналоем.
«Одной рукой мерзко кланяются…»
Почти все из них в точности на языческий аршин старались, не согнув, не преклонив коленей, прикоснуться пальцами правой руки к грязному полу. Иные немощные старухи, будучи не в силах исполнить волховской обряд, сознательно или машинально давали себе отмашку рукой.
«Прости им, Господи, ворожбу и волхование богомерзкие, яко совершаемые в невежестве и в суеверии плотском».
Кощунство усугублялось тем, что прихожане не просто омерзительно собирали десницей поганый прах земной. Но постоянно нечестиво касались заклятой звезды-пентаграммы, злоумышленно выложенной магами-чародеями из колдовской еретической секты, беспардонно обосновавшейся в оскверненном храме.
Прочая обрядовая людская профанация, природная скверна и естественная порча в церкви Димитрия и Сергия также наличествовала в горестном и бесчестном изобилии.
Даже при выносе Святых Даров старухи-кощуньи не отрывали тяжеловесных задов от скамеек, бесчинно расставленных у стен. Какой-то дед-паралитик неустанно крестился левой рукой, призывая то ли на себя самого, то ли на других дьявольскую тьму.
«Помнишь ли, пошто десница у тебя отсохла, старче? Оглох, знахарь-ведун, ты отчего?..»
Несколько раз за время полуторачасового богослужения и литургии церковь оглашали мерзкие дребезжащие и лающие звонки дешевых мобильных телефонов. Хотя на дверях храма висят знаки, запрещающие вход с собаками и мобильниками.
Нисколько не добавляли благочиния церковной службе визг и писк псаломопевческих девиц, верещавших на балконе позади верующих над входом. Не отличались ангельскими голосами и пронзительные старухи-кликуши, в разнобой, вкривь и вкось подвывавшие «Верую» и «Отче наш»…
«Несть благости и благолепия в храме сем».
Фитили лампад у аналоя и на алтарном иконостасе подслеповато мигали, чадили и часто гасли в течение обедни. Темные вырезы-поддувала у нескольких лампадок походили на личины, какие американские дети режут в тыквах на нечестивый Хеллоуин.
Некачественные бесчинные свечи у аналоя, — независимо, дешевые тонкие или же толстые дорогие, — криво оплывали. Они уродливо гнулись, непристойно сгибались под собственной тяжестью… Но, быть может, освященные должным чином церковные свечи тоже склоняются под бременем незримого сатанинского ярма-коромысла?
Возможно и так.
Хотя воистину жертвенные храмовые свечи в очевидности отягощены людскими грехами тех, кто их возжигает. И ставит к иконам в тщетной надежде отмолить себе чего-либо весомое, осязаемое, существенное и как-либо обозримое ими…
Филипп Ирнеев с детства верил отнюдь не в некое всем понятное божественное существо, но в непознанную трансцедентальную сущность, непостижимую убогому скудоумию и греховности людской. Он категорически отвергал и отрицал постулаты многих языческих религий, утверждавших, будто человек во плоти создан согласно некоему образу и подобию сотворивших его в одночасье античных богов-демиургов. «Ветхозаветное богохульство и поганское кощунство оно есть!»
Не по душе ему были и догмы катафатического христианского богословия, заявлявшего нечто подобное в силу материалистических аналогий бытия. Он не желал поскудоумно приписывать Телу Христову тварные людские качества. «Никакой отвратный человеческий урод не в силах иметь во плоти совершенство образа и подобия Божьего!»
Давным-давно положительной катафатической теологии, погрязшей в несовершенных аналоговых метафорах видимого осязаемого мироздания, он предпочел апофатические трансцендентные богословские истины. А именно: истинную мудрость, императивно отрицающую божественность плоти людской и превозносящую невидимый безграничный Дух Святой и разумность бессмертной души, дарующих надежду на спасение грешному и порочному телу человеческому.
«Человекообразное материальное божество может сотворить только богоравную обезьяну кустарным способом демиурга. Вот тебе неодушевленный кумир, мой обезьяночеловечек!.. Проси не проси у этой бездушной обезьяны, как ее ни моли и умоляй, она не способна бездарно объективную материю субъективно подчинять идеальному духу.
Истинный Господь Вседержитель идеально располагается вне мира сего. Он Духом Святым творит не здесь и не сейчас. Нечестивым материалистическим молениям Он не внемлет…»
Посему в своем задушевном православии Филипп никогда истово в церковной обрядности не просил, не требовал у Бога чего-либо материального и вещественного. Ни прежде, ни потом, когда стал носителем преподанных ему дарований Святого Духа и рыцарем Благодати Господней.
«Благодари прежде Господа твоего. За вся и за всё… Ему виднее, как созидать сокровенное и разрушать очевидное… Твоя суесловная мирская божба не в счет. Коли она земнородна и просит о нечестивом материальном творении.
Не сотвори себе в миру человеческого идеала плотского и низменного. Тогда и гуманистический телесный грех невелик, его и замолить недолго.
Горе имамы сердцы, братия!»
Стоя у обедни в истовом благолепии и благочинии монастырской церкви иконы «Утоли моя печали» рыцарь Филипп эпигностически отделял косную мертвую материю и животворящий дух. И то и другое были ему подвластны по малой мере веры его и великого Промысла Божьего.
Ни в себе, ни в Боге он не испытывал сомнений, в сентябре месяце вступая в права и обязанности достойно звания окружного благочинного инквизитора…
После воскресного родительского обеда в семействе Ирнеевых Филипп доставил Настю на попечение и обучение Гореванычу. Понятно, что военным делом с пейнтбольным вооружением. А сам неукоснительно и неумолимо занялся дидактическими трудами с Ваней Рульниковым.
Благословенно передохнуть от английского мудрый учитель, конечно, разрешал несколько минут ему и себе, чем его умный ученик по обыкновению воспользовался. Потом, глядишь, за посторонними разговорами, может, урок и кончится?
Ваня начал издалека, с подходом:
— Ох, Фил Олегыч, плохо быть маленьким.
— Верно глаголешь, Иван. Потому взрослые напрочь стараются забыть о детстве и младенчестве как о кошмарном сне. Нипочем себя маленькими не помнят…
— Фил Олегыч, я не о том. Вечером после войнушки Снежана опять меня потащит в ванну… Она оружия не любит и нарочно делает из меня маленького, будто я бесчувственная кукла или младенец какой-то…
— Понял… Дальше не продолжай. Ага, значится, трогает девка-дура за разные места. Но ты уж почти большой.
Принято. Больше она к тебе ванную не зайдет. Самостоятельно под душем вымоешься сегодня и так во веки веков.
— Обещаете, Фил Олегыч?
— Как Бог свят! Я с ней поговорю. Ежели чего не поймет, скажу Гореванычу. Он девку-дуру, внучатую племянницу свою, быстренько вразумит. По-военному построит.
— Спасибо, Фил Олегыч, миленький! А то я маме говорил, но она меня отругала…
— Брат ты мой, чтоб эти женщины в жизни чего понимали! Умственной благорассудительности в них еще меньше, чем в грамматических категориях рода.
Скажем, младенец для них навсегда останется существом среднего рода. Как в английском языке.
Не обижайся, Иван, я не тебя имею в виду, а филологию.
Ты знаешь: вот этот стол по-испански женского рода, по-русски мужского. Хоть себе ничего такого гендерного в нем на самом деле нет.
Исходить из земнородных аналогий бытия вовсе не следует, если разумное мышление и членораздельная речь нам даны свыше. Скажем, от Бога.
Кому-то дико хочется словцо «кофе» сделать среднего рода в грамматическом подобии. Другой пищом пищит, но желает заменить средний род в слове «настроение» на мужской. Выходит у него уродский «настрой».
Причем оба наших безграмотных лоха ничего женского или мужского в этих словах не находят. Даже для них, Иван, категория рода не имеет значения в приложении к материальной жизни.
Возьмем к примеру словесное описание родственных отношений. Ты у меня знаешь: шурин — это брат жены, а деверь — брат мужа.
Много раз можно встретить у разных глупых писак, будто бы какого-то мужика имеется деверь, стало быть, и где-то прячется его законный муж. Бывает у них, как бы и у женщины есть шурин, и возможно, жена.
Проще простого лохам-невеждам назвать зятя, то есть мужа сестры, шурином. Они так, брат ты мой, говорят и пишут. Понарошку. Условно.
Вот мы и пришли к тому, что отношения между мужчинами и женщинами, родителями и детьми не всякий раз можно описать в словах. Их надо безусловно понимать и чувствовать.
Чувство языка у тебя, Иван, в наличии. Поймешь, разберешься и что к чему значится неизреченного в этой жизни…
Баста с разговорами, брат ты мой, возвращаемся к английским артиклям. Ажник если в каком-нибудь языке их не видно, они непременно там найдутся в скрытом виде. В английском тоже наличествует невидимый нулевой артикль…
Филиппа очень подмывало «взять и обнулить Настино приглашение в баню вечером, втроем… Аннулировать его, из рака ноги…» Но благородство и положение-то даже в дурном переводе обязывают.
К тому же, как поаккуратнее избавить рыжую Маньку от ненужной влюбленности в себя, он еще не совсем продумал. «Шла бы она в баню… И все такое прочее… Хотя нужно попробовать. Рыжая стоит выделки…»
— …Ой, Фил… Какой ты у меня мужественный, мужчина… Стопудово смелости и отваги тебе не занимать, — иронично прижмурившись, Настя сообщила Филиппу, украдкой глянув на реакцию Марии, первой успевшую рассупониться до банной обнаженной кондиции.
К тому времени официантка в элитной сауне, она же банщица с полотенцем вокруг бедер, прекратила вертеться в предбаннике и скрылась в подсобках. Видать, устыдилась своего недокормленного аскетической диетой тощего тела, торчащих наружу ребер жесткости и двух полупустых мешочков, заменявших ей грудь. Или наверняка не вынесла сравнения собственной иссохшей анатомии с пышными прелестями и округлостями обеих барышень Филиппа Ирнеева.
— Мы думали, ты у нас истинно добродетельный рыцарь и побоишься разоблачаться при дамах твоего сердца, — проявила гендерную солидарность Мария, игривым тоном поддержав Настю.
— А мне, знаете ли, милые барышни, не привыкать стать к откровенному, как есть без фиговых листочков, общению с противоположным полом. С детства, понимаете, мамой и соседками приучен.
Пошли в парную. Там в тепле дорасскажу…
Так вот, в шесть лет водила меня мама на пляж, недалеко от нашего дома на Молодежном озере. Девочки из нашего двора — черненькая Надя и рыженькая Маня — были в трусиках, их молоденькие мамы — в бикини и купальниках, а Филька как есть, на бережку голозадый, со всем мальчиковым хозяйством наружу.
Откровенно сказать, к тому времени оно было не совсем уж младенческим. Но мама говорила: так надо-де для здоровья и загара.
Поначалу было стыдно, девочки Надя и Маня хихикали из-под ладошки, разглядывали мои причиндалы… Потом перестали.
Глядя на нас, мамы умилялись, как хорошо, мол, голенький Филька с нашими девчонками в песочке играет. Дружно, не ссорясь… А девочкам лучше в трусиках, чтоб песок в нежные женские места не попадал…
— Ой, Фил, ты специально выдумываешь. Выделываешься, потому что я тебе о себе рассказала. Ты был маленьким, и ничегошеньки не мог запомнить.
— Нет, Настена. Он у нас ничего и никогда не забывает. Я тот пляж кое-как помню, но маленького Фильку без трусов, убейте меня, никак…
— Точно, Мань. У твоей мамочки на том пляже из-под узеньких белых трусиков черные курчавые волосики бахромой выбивались. Мужчины на нее острый глаз косили. И насисьник на ней был беленький, просвечивающий, чисто символически соски и ареолы прикрывал.
А ты, я и Надька в то время, пока три молодые мамы с мускулистыми кавалерами кокетничали, по кустам лазали. Там Надька трусики снимала и ноги раздвигала, чтоб мне было все видно. Мы с Надькой друг у друга письки ощупывали, она мне даже головку полового члена обнажала и к себе его примеряла.
Между тем рыженькая девочка Маня испуганно таращила на нас глазенки и с розовыми трусиками расставаться боялась.
Но один раз через резинку только мне, не противной Надьке, показала и дала потрогать, как и что у тебя есть под трусиками. Потому как Надька сказала, что у дуры Маньки там пустое гладкое место, и писает она через попу…
Придумывать Филиппу Ирнееву ничего не пришлось. Так оно и было на самом деле четырнадцать с лишним лет тому назад. Он лишь усилил эмпатическое воздействие на Марию Казимирскую и поддерживал на должном уровне ментальный контакт, возвращая старую подружку к временам детской невинности, предшествующей половому созреванию.
«Словеса в конъюрации ритуального значения не имеют, если инквизитор по должности и в финской сауне на отдыхе остается должностным лицом».
Ко всему прочему внешняя обстановка в парной благоприятствовала наведенной апперцепции. Влажность, температура, личное откровенное общение…
Не совсем, право слово, приличный метод. Близко к разлучной ворожбе. Но неприятие близкородственного скрещивания, кровосмесительных половых связей он постарался у гетеросексуальной Марии вызвать и по возможности закрепить. «В натуральном виде влагой истекаем, и все такое. Зато по-братски и по-сестрински».
— Двигаем, сестренки, в бассейн. Не то сваримся в собственном соку…
Истощенная банщица вернулась к своим обязанностям уже в пристойной распашонке, прикрывающей грудь. Клиенты явно пришли отдохнуть без секса. Привычно и невозмутимо она взялась за мытье нагих тел, затем приступила к массажу…
За чаем притихшая Мария целомудренно завернулась в простыню, в отличие от Анастасии, непринужденно пристроившейся под простыней у Филиппа. Но и Настю на эротические переживания и аллюзии особо не тянуло.
Двумя сблизившимися женщинами и очень близким к ним мужчиной овладело блаженное чувство молчаливого благоволения, безмятежности и хорошей банной расслабленности. Никто ничего ни от кого не хотел.
«Оба-на! На двоих подействовало отрезвляюще. Эх-ха, аккуратнее надо было. Две сестры, из рака ноги, в баню знатно сходили…»
Значительно позже, в мокрый, серенький, ненастный денек в ноябре Настя, потупив глаза, призналась Филиппу:
— Знаешь, Фил. Ну тогда, в начале сентября, ты должен помнить, в сауне, я очень хотела, кабы мы с Манькой втроем… трали-вали… Чтоб после ты в жесть на нее не смотрел, и я тебя к ней не ревновала… Но потом передумала. Ты ведь с ней будто старший братан с младшей сестренкой. Зачем мне лезть с сексом в ваши добрые отношения?..
Помолчав, Настя добавила:
— Благословен ты в мужьях, Фил! Ты мне тоже приходишься старшим братом…
К операции «Девушка с веслом» Филипп готовился ревностно и добросовестно.
— …С пистолетом-пулеметом «бизон», братец Фил, ты у меня знаком. «ПП-90М1» конструктивно не намного от него отличается. Вчера-позавчера я вмале доработала твою машинку. Пошли в тир опробуешь, как она тебе.
Самонадеянно не к рукам, и вагина не лукошко. Завтра съездим к нам на ферму-полигон. Разомнешься в полевых условиях, милок…
На фирме Филипп появился, чтобы поговорить с Ваниной мамой. Она его попросила выбрать время между лекциями и заехать к ней сегодня в офис. Кое-что обсудить и поговорить о педагогике.
Хотя прежде чем предстать на глаза супруге босса, Филипп ненадолго зашел в один кабинет. Там его не ждали, но он не сомневался, что троих нужных ему людей он застанет на месте. Внезапно и врасплох…
Шеф службы безопасности и внутренних расследований головной фирмы господина Рульникова успел вздрогнуть, отреагировать на дверь, зловеще распахнувшуюся, словно сама по себе. У его помощника тоже сработало чувство опасности, и заслезились глаза.
Третий искомый человек в кабинете ничего не почувствовал до того, как на него и на прочих, совещавшихся за столом, ниоткуда обрушился незримо и беззвучно концентрированный град пуль. В четыре ствола из автоматического оружия…
Изумрудный луч, сканировавший помещение, не оставлял за собой следов. Вся бывшая человеческая плоть обращалась в невесомую мелкодисперсную пыль. Четырем телам предстояло надолго исчезнуть в безвременьи. «Вас ждут ко Второму пришествию, мои господа хорошие…»
Какой-либо личной неприязни к упраздненному бывшему гебисту и трем его прихлебателям, только что пущенным в полный распыл, неумолимый инквизитор не испытывал. «Плоть к плоти, прах к праху. Покойтесь с миром…»
Ну и что с того, что когда-то в миру какой-то глупый Филька Ирнеев в простоте душевной разболтал при приеме на работу, каким компьютерным бизнесом заняты его друзья? «Вам отмщение, и мне воздаяние…»
Часом позже означенного времени госпоже Рульниковой внезапно стало плохо. Пришлось вызвать карету скорой помощи.
Слава в вышних Богу, с мадам хозяйкой фирмы все обошлось благополучно. С небольшим сердечным приступом, приключившимся с супругой босса, прибывшие удивительно быстро медики-реаниматоры справились успешно. На неделю ей рекомендовали полный покой и никаких волнений, связанных с бизнесом…
— …Братец Фил, тебе не кажется, ты с ней занадта жестко разделался?
— Зато ни черта не будет помнить в опус оператум.
— Материа суперабат опус?
— Пожалуй. Бегущая по волнам «Девушка с веслом» продолжается…
В четверг к вечеру у апостола Петра и евангелиста Марка был назначен большой сбор. Явились все в полном составе и парном комплекте.
Апостолы Андрей и Матвей сияли и ходили именинниками. Всякие неувязки и неприятности с бизнесом у них счастливо разрешились. Правда, компьютерную фирму все же придется регистрировать и самим выходить из тени.
По такому случаю Матюша вывел в свет и осмелился показать друзьям новую пассию Светочку. И соответственно представить ей неподражаемую благочестивую компанию душевных ценителей подлинных кулинарных удовольствий.
Все ж таки истинные именины сердца и души были у Петькиной Катерины. Никаких-сяких кошмарных гинекологических хворей и немочей супер-пупер хирурги из «Трикона-В» у нее не обнаружили. Страшный диагноз не подтвердили.
Сама Катя радовалась молча. Видимо, не совсем поверила в свое девичье счастье. За нее рассказывала об онкологических женских кошмарах и ужасах всеведущая Софочка. Она же и предложила перед самым застольем, по ее выражению «для аппетита», устроить коллективный гинекологический медосмотр, совместив его с конкурсом девичьей красы и здоровья.
Доктор Мария ее предложение ответственно одобрила. Ан, дудки, ко всеобщему удивлению она ни сразу, ни потом не делала поползновений как-нибудь расстаться со строгим белым халатом и медицинской шапочкой. Дескать, неподобающий вид может помешать ей должным образом исполнить врачебный долг, провести филигранную пальпацию молочных желез и затем стать беспристрастным главным рефери при оценке прелестной красоты и женственности.
Известную сексуальную ориентацию доктора Марии приняли во внимание. Понятно, по тем же мотивам ассистировали ей Джованни с Мариком. Потому-то другой девушке, точнее, дипломированной медсестре Свете поручили измерять окружности груди, бедер и талий.
В результате тайным большинством галантных мужских голосов абсолютную победу присудили Катерине, ее груди и скульптурным статям. Настины из ряда вон выдающиеся прелести, точеная талия и бедра, естественно, оказались на втором месте.
Прочие места не распределяли, чтобы никого из прекрасных дам не огорчать. А слегка обиженной Софочке персонально Филипп вручил утешительный приз зрительских симпатий в мифологическом образе большого румяного яблока:
— Премудрой Софии присуждается. За красоту форм непревзойденной женственности.
Награждение встретили аплодисментами. Поскольку инициатор и участница домашнего конкурса красоты и здоровья оказалась в единственном числе, кто отважно показался во всей кокетливо обнаженной девичьей красе сверху донизу.
Она и экарте из третьей открытой позиции сделала, долгие 10–15 секунд статично демонстрируя присутствующим, что ах не напрасно посещала в детские годы школу классического балета.
«Нимфоманка, из рака ноги… Смотри-ка: она Маньке глазки строит…»
Время от времени Филипп ощущал близкое присутствие рыжей Маньки где-то на краю восприятия. Если б захотел, он мог в любой момент войти с ней в односторонний эмпатический контакт.
Проще всего это получалось, когда она всей душой в женской экзальтации отдавалась молитве. Или на сон грядущий предавалась смутным эротическим фантазиям, где он уже никак не фигурировал в качестве объекта ее темперамента.
В данном отрадном факте и в отсутствии у нее нынче каких-либо нежных гормональных чувств по отношению лично к нему Филипп удовлетворенно убедился, несколько раз проверив, насколько ему удался ритуал наведенной апперцепции. «Так-то оно лучше…»
В ту субботу после шести часов, едва только они с Настей вышли из церкви Кающейся Марии Магдалины, его врасплох тряхнуло Манькиным ментальным воплем, полным какого-то животного ужаса и агонизирующей тоски. Вроде как она жертва, отданная на заклание. «Вот-вот расстанется с жизнью, из рака ноги…»
На долю секунду Филиппу стало страшно, будто он испугался сам за себя. Немного погодя неприятное ощущение чуток поутихло и начало напоминать пробуждение после какого-то детского страшного сна, наподобие тех, какие раньше иногда снились его ученику Ваньке. «Объелась она, что ли? Закемарила и кошмарик-страшилку видит? Ох мне… Не было печали…»
Местонахождение Марии рыцарь Филипп локализовал в мгновение ока. Но определить характер угрожающей ей опасности сразу не сумел. Затем с облегчением удостоверился: угроза, похоже, физическая, телесная, с магией и колдовством ничуть не связана.
— Настена! У меня такое чувство, как если б наша рыжая Манька угодила в какую-то беду. Погнали, проверим!
— Фил! Ты еще у нас экстрасенс к тому же? — спросила его Настя уже в машине.
— Вообще-то нет. Но часом находит, если что-то не так с близкими мне людьми.
— Верю. Мне твоя сестра Ленка говорила, что у тебя есть шестое чувство.
— Возможно.
Глаза у Насти разгорелись, и руки подрагивали в предвкушении настоящего приключения. Рядом с Филиппом она была готова поверить во все что угодно; ничего и никого не боялась.
— Давай быстрей, Фил! Мы ее спасем!
Ближе к месту возможного происшествия, когда они заметили припаркованный у тротуара Манькин ярко-красный «ситроен», ситуацию рыцарь Филипп оценил глазами жертвы. Ощущеньице малоприятное, однако пришлось потерпеть, пока Манька, похоже, не впала в беспамятство.
— Жди меня в машине, Настена. Запомни, если появиться кто-нибудь подозрительный, даешь мне эсэмэску с кодом «01». Набери заранее, — распорядился Филипп и в полной боевой готовности выскользнул из джипа, прихватив сумку из-под сиденья.
Настя не прекословила. С повелевающим людьми и обстоятельствами инквизитором спорить невозможно. Никому и никогда.
Беспамятный раздражающий ментальный визг жертвы тут же прекратился, едва инквизитор вошел в подвальное помещение старого шестиэтажного здания в центре города. Невидимая секулярам изжелта-зеленая вспышка поразила всех и каждого, кто в тот момент находился в бывшем бомбоубежище, превращенном в гнездо порока.
Филипп спрятал Регул под плащ-накидкой «сумеречный ангел». Мертвящий изумруд в гарде его рыцарского атрибута-апотропея мог надолго обратить в окаменевшие, застывшие статуи не только людскую тварную плоть, не защищенную от непререкаемого воздействия могучей орденской дивинации. «Ага, нажмем на «паузу» и остановим отвратительное мгновение…Так, так, так… И что же мы зрим? А созерцаем мы мерзкий притон сатанистов-любителей с садистским уклоном…»
Все было видно больше, чем хотелось. Довольно обширное помещение до самых закутков заливали ярким светом три голых пятисотсвечовые лампы.
Филипп, поморщившись, брезгливо глянул на обезглавленную тушку черного петуха, на дурацкую пентаграмму, нарисованную на стене куриной кровью. Взял со стола перевернутое распятие, приладил на место подставку и установил его как положено, попутно смахнув наземь пять толстых черных свечей.
Затем занялся бесчувственными нагими телами двух жертв, устрашенных до панического животного ужаса и потери сознания. До того подружкам Маньке и Софочке, наверное, было чего пугаться до истошного поросячьего визга, если бы не кляп во рту.
Обнаженный по пояс, наголо бритый тип украсил себе череп и безволосую грудь имитацией каббалистической символики. И явно собирался какую-то из подружек вовсе не символически угостить здоровенным гипсовым фаллосом.
Видать, первой его бы получила кулем висевшая Софочка, со страху напустившую под себя лужу. Видимо, месячные из нее тоже обильно текли по ногам и на пол. Потому как гипсовое орудие сексуальной пытки еще не успели к ней применить.
Ноги Софии до бетонированного пола не доставали. Поэтому Филипп освободил ее первой, потом и Марию усадил к ней рядышком на железную скамью.
Манька тоже почти висела на руках, прикрученных бельевыми веревками к ржавым скобам на стене, стоя на цыпочках. Так же как и у Софочки, лицо ее искажала гримаса глубочайшего ужаса.
Обеим жертвам Филипп оказал посильную первую помощь. Каждой он поднес к губам животворящий изумруд в гарде меча. Подействовало сразу. У Софии и Марии разгладились черты лица, и обе тотчас получили по инъекции в грудь арматорского нарколептического средства.
— Спать, девочки, можно и сидя. Отдыхайте.
Настало время заняться уродами-истязателями. Всего сатанистов оказалось пятеро. Два обритых парня в камуфляжных штанах, заправленных в сапоги, и три бесстыдно голых девицы, тоже в армейских кирзачах, захвачены на месте преступления.
Подходящий инструмент и соответствующие чрезвычайной ситуации скобяные изделия Филипп весьма кстати отыскал у этих доморощенных дьяволопоклонников.
Прежде всего огребли на волосатые орехи лица мужского пола. Спустив штаны, он каждому натурально пригвоздил мошонки к тяжелым деревянным табуретам казарменного образца. Немалые гвозди до упора, по самые шляпки в мужскую плоть Филипп не забивал. При желании, при должном старании и усердии их можно потом и вытащить. Или же порвать себе мужество с мясом.
Для голых девиц, извращающихся в любительском сатанизме, тоже нашлись табуретки, гвозди и молоток. По два гвоздя на их женственность. Все же особам женского пола анатомически несколько не повезло. Гвозди оказались коротковаты. Поэтому сиськи, буфера и дойки, — всякая имела свой размер, — пришлось гвоздить вплотную, едва ли не заподлицо…
Филипп отобрал и разбил все мобильные телефоны сатанистов. Привел их в полное сознание и устрашенное болезненное осознание. И тотчас отправился за Настей.
«Дело сделано. Пускай ужаснется, посмотрит, что бывает с теми, кто ищет приключений на собственную проктологию и гинекологию…»
Как бы не так! Настя в ужас приходить и не думала. Лихорадочно блестя глазами, она заговорила дрожащим от возбуждения голоском:
— Фил, ты их всех вырубил, да? какой ты у меня гигант и титан! можно я той жирной фаллосом вставлю? у-у-у, сволочуги!..
«Вот тебе и девичья чувствительность! Права Ника. Быть Насте арматором и кавалерственной дамой-зелотом».
— Спокойней, Настена. Иди-ка и побольнее закрути голые ниппеля нашим двум дурам. Это лучшее средство привести женщину в чувство. Проверено и доказано…
Я пока поищу, где тут их шмотки.
— Да-да, Фил! точно они дуры… Зачем с извращенцами связались?..
Настя из большой женской симпатии к Софочке крутанула ее соски от всей души. Та мигом пришла в себя и почти обрела душевное равновесие.
Неунывающая Софочка одеваться, подмываться не спешила, принявшись излагать свою версию произошедшего. Не дорассказав, начинающая криминальная журналистка бросилась суетиться вокруг подружки Марии, потерянно соображавшей, что к чему, кто она такая и как совсем голой сюда попала в этот подвал…
По счастью, им неизъяснимому, на обеих дурех, занимавшихся самопальным репортерским расследованием, орденская теургия не могла не подействовать животворно и оздоровляюще.
Иное дело соразмерно и примерно наказанные рыцарем Филиппом извращенцы. Вопить от боли, звать на помощь гнусным дьяволопоклонникам не дозволено. Двум хмырям-сатанистам он связал руки и вставил кляп, что они приготовили для Софии с Марией. А девкам заткнул рты их же нижним бельем и так же перетянул бельевыми шнурами локти за спиной.
Обездвижил всех не слишком крепко и туго. Постараются — освободятся.
«М-да… кому отмщение, кому воздаяние…», — меланхолически отметил инквизитор. На завершающем этапе операции спасения он безучастно наблюдал, как лихо воодушевилась мстительная София Жинович. «Не страха ради иудейска…»
Она так-таки воспользовалась устрашающим гипсовым орудием. Досталось оно не сомлевшей от ужаса толстой девахе с налитыми круглыми буферами, а сухопарой с длинными пухлыми сиськами, оказавшейся единственной, кто не пустил по-малому паническую струю по голым ногам и не обделался жидко по-большому.
— Е…ть, тя конем, сука! Всухую пошел! Туда-куда-обратно, тебе и мне приятно…
Эта падла, Фил, нас с Машкой сюда приволокла. Говорила, тайный обряд, тайный обряд… секта, мол, черная месса… посмотрите как зрители, нательные кресты сказала снять…
Если кому про меня стукнете, ай худо будет, — воинствующая София пообещала своим неудавшимся истязателям, угрожая и потрясая пыточным фаллосом.
— Выловлю по одиночке и затрахаю этим самым каменным х…м. Беру его с собой на память… Да я вас всех, сучар, на нем имела и вертела. Щас и начну…
В присутствии рыцаря Филиппа окрыленная, перевозбужденная и обнаженная Софочка с воинственно оттопыренными сосками вошла в образ то ли непобедимой амазонки, то ли могучей и летучей непреоборимой валькирии. Но рыцарь-инквизитор сей театр скоро прекратил, спустив ее из мифологических высот на холодный бетонный пол:
— Будет тебе! Одевайся, воительница голожопая. Вон там у них умывальник, пойди, что ли, умойся сверху и снизу…
Пострадавших от собственной глупости, все-таки не до конца пришедших в себя Софию и Марию развез по домам Филипп на «ситроене». Настю он усадил за руль «лендровера». «Так будет надежнее…»
Все трое беспрекословно ему подчинялись. Решительному сильному и умному мужчине слабым глупым женщинам возражать не пристало.
Сдав тете Агнессе с рук на руки Настю, рыцарь Филипп ненадолго вернулся в притон к незадачливым сатанинским садистам. Все пятеро оказались на месте в незапертом подвале… И свой мизерный шанс вкупе с призрачной надеждой на краткий срок телесно выжить в мире от века сего бездарнейшим образом упустили…
Всевозможные следы всяческого людского присутствия инквизитор уничтожал тщательно и скрупулезно. Он сызнова делал помещение бывшего бомбоубежища нежилым и очищенным от скверны человеческой. Как ему и должно быть.
В ту последнюю ночь зачистки города и окрестностей от вероятного наследия Счастливчика Мика рыцарь Филипп работал до самого рассвета. В его полном распоряжении находились три орденских палача-чистильщика в ранге рыцарей-адептов, пожелавших оказать содействие молодому коллеге-неофиту, и усиленная ягд-команда конгрегации.
Таким подобием и таким видом под занавес операции клероты-бюрократы весьма банально, вполне по-мирски вот-таки признали магическую локальную угрозу реальной и наконец приняли адекватные превосходящие меры…
В ходе спецоперации 29 граждан РБ бесследно исчезли. Далеко не всех пропавших без вести скоропостижно настигла мирская смерть. Но всякий магический и колдовской элемент, имевший отношение к одиозному дефекту массы вероятностей, надежно канул в небытие. Или благорассудительно сказался в нетях от благочинного округа сего…
— …С Коромыслом Дьявола в поддавки не играют, милок, — утром за ранним завтраком Вероника подвела итоги операции «Девушка с веслом».
После по-арматорски перешла к организму, сидящему напротив:
— Ого-го, неофит! Вижу-вижу, хочешь мне исповедаться. Этак, мужественно… Без медосмотра, ясен перец, у тебя, Филька, нечто ситуативно мирское, конгенитальное…
Давай, не робей! Колись поскорее, что еще ты с нашими подружками сотворил… Или они натворили?
«Не хотелось бы, а надо. Господи, помилуй мя, грешного!»
Так Филиппу пришлось эйдетически поведать и на словах рассказать Веронике обо всем, случившемся накануне ввечеру между шестью и восемью часами пополудни. Да и сегодня утром с рыжей Манькой.
— Опаньки! Час от часу не легче! Но поправимо и объяснимо, — обнадежила его Вероника и приступила к дальнейшей психотерапии. — Никому, кроме меня, об этом казусе знать необязательно. Сие есть твоя рыцарская привилегия.
Применение оружия и теургии считаю ситуативно оправданным. Необходимые меры предприняты, ситуация купирована с гарантией, вероятная ретрибутивность минимальна.
Теперь объясняю. Твоя Мария — человек-ключ. Завязана на непредсказуемый асилум и особенности транспозиции харизмы, случившейся с тобой. Какое ни есть, но это воздаяние тебе, рыцарь-неофит. Ежели вся твоя наведенная апперцепция полетела к чертовой бабушке.
Лучше было б тебе, милок, для тетраевангелического ритуала подыскать какого-нибудь гомика. Он бы по крайней мере сейчас не смотрел в твою сторону с воздыханиями…
Говоришь, с утреца твоя дева Мария бурно мастурбировала, раздражала клитор, полноценный коитус с тобой воображала, так?
— Ну да, — нехотя согласился Филипп. Он несколько иначе описал ее ощущения, но суть дела от этого не менялась.
— Вот что, Филька… Наши клероты-пуритане, конечно же, меня не похвалят за мои арматорские рекомендации. Но придется тебе ее дефлорировать и окончательно сделать нормальной женщиной.
— Вместе с Настей?
— Зачем с Настей? Думаю, один справишься… Если сумеешь вынуть твоего дружка из штанов в подходящий момент. Али ты у нас обессилел, изнемог? Тогда зови меня на подмогу. Твоя Настя все еще говорит, будто тебя пожилые женщины страсть как заводят…
— Скажешь тоже!
— Конечно, скажу. Бери ты Маньку за обе сиськи, ноги на плечи и поскорее трали-вали, сверху-снизу не устали. Не меньше трех оргазмов ей в первый сеанс. Потом поглядим гинекологически.
Поверь мне, милок. Так будет лучше для ее женского, а для твоего мужского здоровья.
А Настена твоя перестанет бояться, что ты от нее сбежишь к Маньке. Она ее по-глупому ревнует, по-детски завидует, что вы с Марией знаете друг дружку с голозадого младенчества. Потому-то ей очень хочется в вашу песочницу… Куличики лепить с голеньким Филькой и Манькой без трусиков.
— Это она тебе рассказала?
— А как же! Моя дорогая невестушка регулярно мне исповедуется. С глазу на глаз мы на ты. Твоя Настя называет меня мамой и подробно излагает, какой ты сладенький с ней в постельке и на заднем сиденье джипа.
Аж завидки берут меня, старушку…
«Господи, спаси и сохрани!»
— Ладненько, Ника. Учту на будущее. Мне пора за Настей.
— Сбрось обороты, неофит, у тебя тахометр зашкаливает… Садись и выслушай мои объяснения до конца. Я не твоя Настя, быстро не кончаю…
Так вот. Анастасия Заварзина неспроста рассматривает Марию Казимирскую как близкого тебе и себе человека. Элементарная логика не позволяет ей думать о кровных родственных связях, но генетический потенциал Марии она почувствовала.
Я проверила на вшивость ее чутье. Ни мало ни много, но твоя рыжая Манька годится для дарования целительства.
Она набожная католичка. Орденскую индоктринацию должна пройти без психологических проблем. Некоторым образом мы уже начали ее приобщение и негласное посвящение при тетраевангелическом ритуале. Вспомни-ка о розовом жемчуге…
Оптимальным восприемником для нее, каким для вас стал рыцарь-зелот Павел Булавин, на мой арматорский взгляд, должны быть вы, рыцарь-неофит Филипп Ирнеев.
Ваше приобщение происходило интеллектуальным духовным образом, наиболее приемлемым для мужчин. Напротив, для женщин принципиальное значение имеют телесная и материальная стороны явления подготовки к восприятию дарований.
Так уж мы, глупые жены, устроены, братец Фил. Ей-ей, все у нас через п… делается. И вас, мужей многоумных, мы оттуда же, из тех же двойных складочек-шторочек… тужимся, мучаемся, рожаем…
Это тебе, милок, обоснование и оправдание того, каким таким манером и макаром, — позу самоходом выберешь, — ты обязан разрулить ситуацию с нашей рыжей Манькой.
Далее, в период после ритуала транспозиции харизмы, каковой я намерена осуществить в ближайшем будущем с Марией Казимирской, вы, рыцарь-инквизитор, станете для нее неприемлемым как сексуальный партнер в силу множества обстоятельств и причин. Каковы они, перечислять и толковать не буду. Сам знаешь из орденских регламентаций и рыцарских наставлений, неофит.
Еще праздные вопросы есть, вольноопределяющийся Ирнеев?
— Никак нет, ваше благородие!
— То-то, салага.
— Учи ученого…
В понедельник Петр Гаротник зарулил к Филу Ирнееву в педуниверситет с предложением, от какого редкий мужчина отказывается без сожаления. Вольно или невольно.
— Бросай ты эту бодягу, Фил! Пошли на пиво…
— Пиво? Хм, пиво… Пиво, однако… Пошли!!!
— ПНУ?
— Ага.
Живое, не бутылочное пиво с давних довоенных пор водилось неподалеку в ПНУ, то есть в «Пивной напротив университета». И свято место многажды перестроили, и пиво всякое в нем разливали: плохое, отвратительное и даже хорошее. Но пивная аббревиатура ПНУ как встарь имеет место быть, и пиво там по-прежнему из кегов-бочек разливанное. Уточним: средней паршивости в нашу историческую эпоху.
Эпохальные студенческие традиции оба приятеля блюли свято и по бокалу бочкового брандахлыста с чипсами взяли для мужского разговора.
— Фил! Я тебя плохо поблагодарил в четверг. Сам должен понимать, за столом и на кухне много не скажешь.
Твоя Вероника денег за консультацию с меня не взяла. Сказала, все оформила через какой-то благотворительный фонд… Но я-то точно знаю — у Катьки был рак. Доказано херовой тучей анализов. Ее от боли иногда раком ставило, жуткую наркоту ей уж начинали колоть…
И тут раз, и нет ничего! Говорят, мол, психосоматическое расстройство, нервы, мнительность… Грудь в целости, и никаких метастазов.
Я Катерину потом опять на анализы отвез, в одно хорошее и закрытое место. Полное ее самоизлечение мне подтвердили в пятницу. Твердят о чуде, от Бога или от природы. Руками разводят…
Не моего ума это дело, как и чем лечат в этом «Триконе». Что такое коммерческая тайна для больших людей, мне известно. Тем не менее за мной должок. За Катерину и за себя. Здесь в конверте полторы штуки баксов сотенными. Те, что Вероника Триконич не взяла.
Твои с ней отношения меня не касаются. Но если ты эти бабки не возьмешь — ты мне не друг.
Я свои долги привык платить сполна, Фил… Хочешь — считай, это плата за мою дурь.
У меня башню снесло из-за несчастья с Катькой. В авантюру со стремной мокрухой чуть не влетел. Тебя хотел втравить в жуткую безнадегу. Без шансов вылезти.
Век буду за тебя Бога молить, Фил. За то, что ты этот шухер разрулил без всяких-яких, как любит говорить твоя чудо-докторша Вероника…
Не спрашиваю, чего там у тебя с Рульниковым. Меньше знаешь лишнего, слаще спишь.
Я знал, что Рульников — крутой дядя. Но насколько он крут на деле, не представлял. И не хочу представлять, после того, как он отсек хвосты с Микой Счастливчиком и у себя на фирме.
Нашим Андрюше с Матюшей и мне, дуролому, зверски повезло. И ты, Фил, очень к месту нужное словцо обронил, священное. Второе чудо сотворил. Была шпана отмороженная и сплыла. Я с ментовскими протоколами ознакомился. Никого и ничего. Без следов и улик сработали те, кого ни ты, ни я не знаем.
Ну и слава Богу! От такой крутизны лучше держаться подальше. Здоровее будем.
Ну так что? Бабки берешь или разбегаемся?
— Беру, Петь, беру… Я тоже понимаю, что такое долг чести и как поступать достойно звания своего. Назвался мужчиной — будь им.
— Железно, Фил! Хоть я и камень по имени.
— Эт-то точно. Зато у меня очень любящее имя. Потому мне всех любить положено.
— Каждую любимую женщину по-особому?
— А как же иначе!!!
«Понедельник — день тяжелый. Забот и хлопот хватает. Прежде всего с любящими женщинами рыцаря Филиппа. Ох мне, грехи наши тяжкие…»
Едва выпроводив Настю на курсы английского языка, Филипп поехал за Марией. Меню ужина вдвоем при свечах с подругой детства, девочкой из своего двора, он досконально продумал. А также то, чем и как ее следует неукоснительно развлекать до еды и после.
Весь вечер он был с ней предупредителен, внимателен, обходителен и нежен. Словно бы она не его старая подружка рыжая Манька-лесбуха, а возлюбленная нареченная невеста Настя, эпигностически благословенная в женах.
В женских именах, привязанностях и в личных нежных чувствах рыцарь Филипп не путался. Налицо не ошибался в рассеянности. «Женщин обман возвышает, а мужчин, как Бог благословит… Кому дар Божий, кому яичница…»
Медицинские предписания арматора Вероники он безукоснительно выполнил и неотъемлемо перевыполнил. И далеко за полночь, скорее, к утру отвез ошалевшую от счастья рыжую Маньку к ней домой.
По всему видно: пусть ненадолго, возможно, урывками, но пребывать любимой и любящей истинной женщиной Марии Казимирской понравилось. Наверняка, гораздо больше, нежели выкобениваться, не поймешь какой, лесбийской приснодевой, приверженной однополой и однобокой любви.
Вот почему с шести часов вечера на звонки и эсэмэски Софии Жинович она принципиально не отвечала. Кому уже много дано — прибавится, у неимущих — отнимется.
«Задрала, поскудь розовая! Ну-ка, где тут в меню фильтрация входящих?»
— …Филька! Чтоб ты знал! Вероника Афанасьевна нашу Маньку в «Трикон» на работу берет, в хирургическую косметологию, медсестрой на полставки, — через пару дней радостная Настя гордо сообщила любимому и единственному мужчине. — Это я ей с протекцией помогла! Ей-ей! Ну и все твоей маме про вас рассказала, как вы с детства до сих пор дружите…
«Ох мне, женщины…»
Настя со скрипом, но исправно посещала лекции и семинары в своем Белгосуниверситете, ходила на курсы английского. Филипп же в это время занимался самовоспитанием и самообразованием видимым образом и невидимым для тех, кому не полагается знать об истинах сокровенных и эзотерических.
Извечная мирская суета и светская кутерьма в сентябре мало беспокоили героя нашего романического повествования. Его однокурсников насильно угнали на картошку. Тогда как студент Ирнеев от общегосударственного картофельного патриотизма освобожден по мотивам серьезного кардиологического заболевания. «Обман государства гражданами есть не ложь, но мотивированное соблюдение прав человека, как утверждают наши правозащитнички Андрюша с Матюшей».
О друзьях компьютерщиках он не забывал, но за помощью к ним не обращался. Самобытно справлялся с аппаратными и программными проблемами, поскольку в деканате его обязали обихаживать факультетское железо в качестве местного компьютерного гения-самородка.
Вместо отбывания трудовой повинности в сельской местности два-три раза в неделю Филипп на пару часов заезжал в свой «пед и бред». В остальное же время чаще всего безвылазно сидел один дома и принимал гостей. И ученика Ваню к нему теперь возил Гореваныч.
Мария к нему приезжала довольно часто. Всякий раз себя ругательски ругала неприличными медицинскими словами, каялась, оправдывалась:
— …Пойми ты, глупый Филька! Мне совестно ее обманывать. Настя мне как сестра. У меня никогда не было человека ближе и роднее, чем она.
— А как же я?
— Ты так, мне для гормонального секса нужен и вагинального здоровья ради. То же самое, думаю, и для Вероники Афанасьевны.
Но я тебя по-особому люблю, Фил. Смотри, как у меня груди выросли и пополнели.
Чтоб ты знал! Это не только из-за фитнесса и оздоровительного курса в «Триконе». Но по причине регулярной и полноценной половой жизни с любимым мужчиной Филиппом Ирнеевым.
— Так уж и причинно?
— Мне ли не знать? Бешенством матки моя гинекология не страдает, милок. Я тебе не Софочка. Гипсовый член мне без надобности…
«Вот и ладненько! Глядь, и через месяц-другой у нее обращение, посвящение, транспозиция харизмы. Уж после того с крестным отцом инквизитором не очень-то разгуляешься в ордене.
Придется тебе, Мань, подыскать кого-нибудь другого. Чтоб регулярно и полноценно…»
— …Ах, Филька! Как же я тебя люблю! Ты для меня чудесную девчушку отыскал, — неделю спустя сообщила Вероника. — Твоя Манька — сплошь соблазн. Я готова хоть завтра ее посвятить. Но есть одна закавыка…
Выдам тебе тайну. Булавин покуда не велит. Он лично намеревается ее вводить и затем рукоположить.
— Чтобы прорицать, кто от чего помер? Или языки распознавать? По-латыни истории болезни писать, что ли?
— Языки тоже не помешают. Но прецептор Павел намерен ей полностью передать собственное дарование целительства.
У него, между прочим, две докторские степени по медицине, образца XVIII и XIX веков. И его дар посильнее моего. Не намного, но все-таки.
— Оба-на! Значит, мне можно, того, этого, свалить в канавку?
— Не надейтесь, рыцарь Филипп! Вам быть при рыцаре-зелоте Павле Булавине причетником и восприемником кавалерственной дамы-неофита. Такова обязанность окружного инквизитора, исправляющего и очищающего помыслы посвящаемого в орденские таинства.
— Не учи ученого. Помню я, помню.
— Да? Имеется еще один нюансик, братец Фил. Никак и это запамятовал?
Булавин-то из пуритан, а наша красивая молодая женщина должна быть ритуально обнаженной, мил человек.
Ты что, ничего такого не вычитал в «Основах ритуальной теургии» о транспозиции дарований целительства и врачевания грешной плоти?
— Представь себе, этот раздел не читал! Не люблю я этой вашей медицины.
— Любить не надо. Но к востребованному ритуалу, будьте любезны, рыцарь-инквизитор, вам придется подготовиться должным чином.
Не робей, неофит. Все очень просто в чистом духе и натурально в нечестивости земнородной… Твоя рыжая Манька предстанет пред тобой в нагом позорище яко Евина дщерь блудлива. Перси колыша, срамом играша. Ты ее благочинно исповедуешь, благословишь и благопристойно облачишь в мантию неофита.
Затем Булавин ею займется с хиротонией. Благоприлично…
Ты ее очень кстати дефлорировал. Не придется тебе, милок, м… ся во время ритуала.
— Мне что? Так всех неофиток?!!
— Не боись, шучу я, братец Фил, шучу.
Опаньки… что-то нехорошее с памятью твоей стало, братан. И проблемы с чувством юмора. Чай, двоеженство за…, замучило?
— Ой как достало, Ника! Устал безбожно.
— Советую попросить Булавина начать с ней побыстрее. Только меня ему не сдавай, что я тебе Маньку подложила в обычаях античных харизматиков.
Зато, скажу тебе, у нее ритуал вернее и точнее пройдет. Будет простым и надежным как грабли, если восприемники с глубокой древности, тысячелетиями практикуют с девственницами трали-вали, ах и трах…
— А как же тебя, Ника, посвящали? Ты ведь тогда…
— Да, Филька, глупой целкой была, а стала стервой-харизматичкой. Чумой и заразой… Вот потому-то я нашей Маньке этакого девичьего счастья не пожелала.
Архонты Харизмы умели и знали, каким макаром заставить женщину взяться за ум, а не хвататься за первые попавшиеся под руку первичные половые признаки. Свои и чужие…
— …Невеждам и простолюдинам, мой друг, свойственна бездарная рационалистическая эклектика в смешении высоких потребностей духа и низменных нужд тела. Сие также опосредовано материалистическим мракобесием…
Павел Семенович сделал паузу… и сменил мягкие дидактические интонации на властный и распорядительный тон клерота конгрегации:
— Стало быть, мне понятны и, увы, известны рациональные намерения нашей глубокоуважаемой Вероники Афанасьевны. Не могу их в плероме, в душевной полноте одобрить, но покорно смиряюсь пред неизбежным арматорским цинизмом и малопристойным натурализмом.
Мне тако же ясны ваши, хм, мужские трудности, Филипп Олегович. Посему я покорнейше прошу вас подыскать соответствующий предлог и завтра же эдак пополудни отрекомендовать меня известной вам Марии Вячеславне.
Оглоушив рыцаря Филиппа прозорливостью и внезапным распоряжением, прецептор Павел вернулся к основной теме беседы:
— Говоря о мирских ересях, мой друг, хочу подчеркнуть материалистичность всяческих секулярных измышлений, претендующих на статус особого духовного вероучения.
Из них наиболее натуралистическими нам предъявляются вековечные пролетарские и плебейские ереси милленариев-хилиастов различного толка, ведущие происхождение от одиннадцати первозванных апостолов вкупе с их условно именуемыми евангелистами-эпигонами, изощрявшимися в многочисленных апокрифах. Не случайно оных еретиков в течение тысячелетий берут под покровительство маги и колдуны, втайне практикующие воспроизводство земнородной порчи и скверны. Тому подобные сквернавцы бесстыдно паразитируют на нечестивой плотской природе людской, принося бесчинные человеческие жертвы с целью укрепить наличное колдовство и ведьмачество похотливым смертоубийством, телесным страданием, слепо доверившихся им невежественных секуляров.
К примеру, монтанисты, последователи выкреста Монтана, бывшего жреца языческой богини Кибелы, в лживых словесах проповедуя аскетизм и умерщвление своей плоти, веками ублажают садистскую похоть, умерщвляя плоть чужую.
Весьма часто к ним примыкают простолюдины-хилиасты, втуне уповающие на скоропостижное наступление утопического тысячелетнего сытого царства нынешних голодных и рабов. Этакого социального царства-государства, где им якобы суждено очиститься Духом Святым и воплотиться в праведников, восседающих ошую и одесную Иисуса Христа, вторично-де пришедшего восславить материально нищих и покарать богатых.
Они любой плотский грех полагают для себя возможным и простительным, коль скоро их лжепророки объявляют точную дату конца света и вторичного телесного якобы боговоплощения.
Гуляй, братва, пока живется и душа в теле держится. Дескать, беднякам, ноне униженным и оскорбленным, завтра всенепременно всяко спишется и простится.
Так в облыжном изуверском апокалипсисе очередной эсхатологической датой наступления мнимого утопического светопреставления в заразе богомерзостного невежества и поскудоумия мирского они предполагают пятницу 13 января 2012 года от Рождества Христова…
Здесь, но далеко не в этот час обезображенной православной церкви, оскверненной магией, поганским волхованием, замусоленной простонародной ворожбой, засиженной еретиками, именующими себя хилиастами и монтанистами, «праведниками последних греховных дней», окружной благочинный инквизитор вспоминает о недавнем прошлом.
Инквизитор и экзорцист Филипп никого и ничего не забывает. И помнит, каким он одно время был, каким стал, что тому предшествовало, как происходило его обращение и становление в образе, истинно достойном звания Рыцаря Благодати Господней.
В эпигностическом понимании рыцарь Филипп многое приобрел, немало утратил. Но ни о чем бездарно и бессмысленно не сожалеет. «Ни телесно, ни духовно».
Ныне он постоянно устремляет помыслы к поступкам и действиям, достойным звания, образа своего и преподанных ему дарований духовных. Воздаяния ему нет нужды всуе и вотще страшиться. Ибо оно в вышних предопределено предвечно.
Может быть, после, позже, когда-нибудь в следующем круге посвящения в орденские таинства он вновь эпигностически обнаружит в своей личности греховные слабости и духовные недостатки?
Доселе же послужной оперативный список рыцаря без страха и упрека, особого миссионера, инквизитора-коадьютора Филиппа Ирнеева являет собой образец, достойный запечатления в «Орденских хрониках». Акции изгнания бесов магии и колдовства тут и там. Развоплощение трех суккубов и одного инкуба. Охота на хитроумного кадавра. Расследование деяний и наказание серийного отравителя-знахаря. Ликвидация мага-террориста в своем белоросском округе. Миссия в Абу-Даби, упразднившая группу дервишей-изуверов. Посильное участие в уничтожении банды «Мюриды Иблиса» в Махачкале…
Все это было наряду с другими миссиями, операциями, акциями.
Пожалуй, нечто тождественное повториться, продолжиться, будет иметь место в новых ситуативных условиях и обстоятельствах. «Ибо от века нечестива душевная природа мирская, обстоятельно склоняющаяся к магической порче и колдовской скверне».
О секулярном окружении в текущем моменте Филиппу Ирнееву тоже не положено забывать. Он с неудовольствием припомнил: нынешнее воскресенье есть день голосования на внеочередных президентских выборах.
Всему свой черед, свой предел, и мирская политика его нисколько не обеспокоила, сколь скоро в ней отсутствует неопределенность и непредсказуемость на видимом горизонте событий. Наиболее, когда число голосов, поданных сегодня за того или иного кандидата в белоросские президенты, неопровержимо определили и озабочено подсчитали загодя.
Тайно и явно окружного инквизитора нынче заботят отнюдь не восемьдесят процентов президента Григория Лыченко. Мнимых или действительных.
«Не познали истину и остались рабами у негодяев… Бог им всем судья и мельничный жернов на шею…
Но вот не ошибаешься ли ты, Филипп Ирнеев, в твоих расчетах и стратагемах? Не напрасно ли отказался от изначального применения орденской теургии в этой операции?
Прав ли ты, совопросник от века сего, рассчитывая, что применительно на сегодняшнюю дату намечено большое общинное собрание сектантов? На это ли календарное число зимнего солнцеворота у них назначено проведение магического обряда, якобы призванного закрепить неотвратимость наступления конца света?»
Постепенно, исподволь, по мере изучения обстановки и организации расследования, почти на все насущные вопросы инквизитор сумел найти необходимые ответы. А по завершении поздней обедни в храме Святых княже Димитрия Донского и Сергия Преподобного обнаружил, кто выявляется гуру сектантов, нечестивым людским поводырем магической скверны, лжепророком и совратителем слепых в малом ведении материалистического вероисповедания.
Двух сектантов, ранее отмеченных рыцарем-инквизитором, болезненно заинтересовала личность молодого причетника. Мужчина и женщина смотрели на дьякона с неизбывной мольбой и отчаянной надеждой, полагая его утешителем и спасителем.
Выдающий себя за «реинкарнацию святого Монтана», самозваный, вернее, назначенный магами, им манипулирующими, еретический параклет и фальшивый сотер отчетливо предстал в восприятии и в предзнании рыцаря Филиппа.
«Благослове душе моя Господа!»
Доли мгновения инквизитору хватило, чтобы окончательно убедиться в том, что никто из магов и колдунов, держащих под контролем секту, не обладает достаточным ясновидением. Некому здесь предчувствовать и предвосхитить орденскую инквизицию. «Время переходить к сокровенным решительным действиям. Коли открытые ответы наступают, а тайные вопросы обороняются…»
О том, что у Филиппа имеется двоюродный дядя со стороны отца, проживающий в Дожинске, и зовут его Павел Семенович Булавин, близкой подружке Маньке Казимирской разболтала Настя Заварзина. Не моргнув глазом, без зазрения совести и ничтоже сумняся.
Прочие раскрытые ею родственные тайны Филиппа она ответственно не хотела выдавать кому-либо. Ни за что. И насчет соблюдения требований аноптического образа жизни он также мог быть совершенно спокоен.
«Никто ничего такого, этакого и от нашей Маньки в тождестве не узнает…»
В семействе Ирнеевых старая подруга Маша не появлялась этак уже целую вечность. Потому как оскорбленная в лучших материнских чувствах Амелия Иосифовна, когда-то видевшая в ней «доченьку-невестушку», решительно отказала ей, «этой извращенке и лесбиянке», от дома.
Но вот маленькая скромница Настенька коварно и лукаво очаровала, приворожила строгого опытного педагога Амелию Иосифовну. Потому-то невесту Филиппа она привечала и нередко звала ее на чай «как-нибудь вечерком», дабы воспитывать и наставлять «бедную девочку, которая растет без матери с отцом».
Тягостную семейную повинность Настя исполняла стоически; к нареченной свекрови невестка являлась перманентно. В то же время Манька частенько давала по газам своему «ситроену» и к Филиппу. Чаем и кофе старую детскую подружку он тоже поил.
Выделим с красной строки. Вот сегодня у самовара в одной компании с ней вовсе не случайно оказались рыцарь Филипп и будущий руководитель кавалерственной дамы-неофита Марии Казимирской. По-родственному. «Мы и наша Маша».
Первое знакомство с обаятельным дядюшкой Филиппа обещало иметь интересное продолжение. Для чего оба галантных мужчины приложили, если не максимум, то уж наверняка достаточные эмпатические и дидактические усилия.
Уж на следующий день ни о чем таком аноптическом не подозревавшая Манька обреталась в гостях у Павла Семеновича. А через пару дней чинно-благовоспитанно сопровождала его на дачу к хорошо ему знакомой Веронике Афанасьевне.
Насте Заварзиной всегда все про всех становилось известно:
— …Фил! Чтоб ты знал! Манька-то влюбилась в нашего Пал Семеныча. Он, конечно, чуточку староват для нее. Зато он мужчина ее мечты. Стопудово! Она сама мне в том призналась, горько рыдала, белугой выла у меня на кровати и советовалась, как ей быть…
«Во где счастье привалило в соплях и слезах! Исполать нашим молодым совет да любовь!
Хвали душе моя Господе… Отпусти нам долги наша, яко мы отпускаем должникам… Да святится имя Твое…»
Посвящение и приобщение дамы-неофита Марии произошло в доскональной орденской регламентации, по типовому рекомендованному варианту. Можно отметить, что произошло все в октябре месяце без какой-либо экстремальности. Едва ли не обыденно и рутинно.
Просто однажды в субботу в погожий денек бабьего лета Фил Олегыч с Пал Семенычем ближе к окончанию мессы заехали в Красный костел за Марь Вячеславной. Они вместе собирались на дачу к Нике Афанасивне.
Рыцарь-ноогностик Павел, присев на скамью, поставил локальную аудиозащиту, в это же время апостолический рыцарь-инквизитор Филипп приступил к установленному ритуалу приобщения катехумена. Сидевшая между ними Мария в тот день к причастию не подошла. Спустя час они отправились за город, где в катакомбной часовне, расположенной в орденской резиденции с участием кавалерственной дамы-зелота Вероники состоялось телесное посвящение и рукоположение неофита.
Еще в костеле, осознав свою избранность, катехумен Мария восприняла ее в образе долгожданной награды с небес. Тихо заплакала от счастья и попросила десять минут на благодарственную молитву Пресвятой Деве и Спасителю…
В исповедальном притворе катакомбной орденской часовни, задрапированном светящимся жемчужно-розовым туманом, неофиту Марии поначалу тяжело досталось в неизбежной телесной ретрибутивности.
Ее колотил озноб, бросало то в жар, то в холод. Как могла она лихорадочно закрывала непослушными руками нагое тело. Она органически сгорала от стыдливости и дрожала в холодном поту. Ей невыносимо хотелось спрятаться где-нибудь в темноте, провалиться тут же на месте, упасть в обморок…
Боли она не испытывала. Один лишь голый нестерпимый стыд очищал ее грешную женскую плоть.
«Кому искупление, тому утешение…»
Невзадолге рыцарь-инквизитор, чье лицо закрывал капюшон, а голос ей был незнаком, доброжелательно успокоил новообращенную, мягкосердечно, благожелательно воспринял недолгую женскую исповедь и ритуальное воздаяние, бережно окутал теплой и одновременно прохладной жемчужно-серой мантией. Затем, опираясь на руку восприемника, она нетвердыми шагами прошла в церемониальный притвор…
За торжественным обедом, данным в честь ее посвящения и рукоположения, дама-неофит Мария обрела душевное и телесное спокойствие. Вход в убежище ей эпигностически открылся тогда же, там, в парке на даче у кавалерственной дамы-зелота Вероники.
Из асилума Мария вышла тремя часами позднее в арматорской лаборатории, находящейся в «Триконе-В». Это место ей совершенно незнакомо. И личного кода полноправного допуска она туда вне всяких сомнений не имела.
Арматор Вероника мгновенно получила сообщение тревожной сигнализации, неприятно поразившее неожиданностью рыцаря Филиппа. Он уж было начал беспокоиться за даму-неофита Марию.
Прецептор Павел оставался же невозмутим. Тогда как Веронике, тоже ничему не удивлявшейся, если что-то как-то связано с непредсказуемым бытием чудотворных убежищ, персонально пришлось обездвиженную и ошарашенную неофитку выпускать на свободу, быстро приводить в чувство и тотчас везти назад для продолжения ритуального торжества…
— …Филька! Можно я тебя поцелую? В последний раз в жизни! Торжественно!
— Ну, если только в мирской ипостаси, Мань. А так, ты у меня смотри, не больно-то плоти своей волю давай…
— Ах, ты мой красавчик сладенький!!! Спасибо тебе, любимый.
— Мань, а как же Пал Семеныч?
— С ним по-другому. Он — почитаемый мною муж. А ты — возлюбленный брат мой во имя Души Святой и Безгрешной.
«Так-то оно, пожалуй, лучше…»
— …Ника, скажи, пожалуйста. Может, мне потом не надо Настю, вот так, ну, как сегодня Маньку, поджаривать на медленном огне?
— Куда ж ты денешься, братец Фил? Исправляй и очищай бабье от бесчинной скверны телесной. Тебе так по уставу положено, рыцарь-инквизитор.
Между прочим, по-арматорски скажу о твоей любимой маленькой Настене. И помощь мою предлагаю.
Ей тебя, милок, хочется, словно заядлому курильщику сигаретку. Быстренько курнет, несколько раз затянется и глубоко удовлетворяется. Покуда опять не захочется. Не дают покурить, то есть потрахаться — обижается, кручинится, горюет…
Не помешало бы избавить ее от дурной привычки к беспорядочному сексу при каждом удобном случае. Аль возразить хочешь?
— Чего уж тут возражать? Сама знаешь: баба с кровати — коню легче… Потому за Маньку тебе мое огромное нечеловеческое спасибо… Где потеряешь — там и найдешь…
Мария Казимирская находила, что ей эпигностически повезло. По ее мнению, она обрела не одного а сразу двух наставников, не считая дамы-зелота Вероники, ее официального прецептора. «Пресвятая Дева помогла! Ave, Maria…»
Если о чем-нибудь дама-неофит Мария затруднялась спросить рыцаря-зелота Павла, то рыцарь Филипп весьма редко отказывался отвечать на вопросы дамы-неофита Марии под предлогом недостаточности ее уровня посвящения в орденские таинства, о чем она зачастую слыхала от арматора Вероники.
— …Видишь ли, Мань, секулярная эктометрическая практика нечастой тавматургии, истинно наделяющая таинствами прихожан и рукополагающая во священство, как в римском католицизме, так и в византийской ортодоксии исходит из «Opus operatum, id est passive opеratum…»
Иными словами, секуляры наивно полагают, будто действие церковных таинств и наделение пастырской благодатью распространяется на недостойных и тех, кто их приемлет пассивно. Таков догмат Тридентского вселенского собора римско-католической церкви, поныне имеющий приложение с 1563 года от Рождества Христова.
Аналогично, де-факто и де-юре в РПЦ, в других православных конфессиях также признают, что вера мирянина в храмовые таинства, его желание принять их вовсе не так уж необходимы. Мол, Христос Спаситель рукоположил 12 недостойных мирян, сотворил из них апостолов, наделил оных грешников, предателей, мытарей и невежд, собственной пресуществленной в хлебе и вине Благодатью, а по воскресении Дарованиями Святого Духа. А они уж вроде как безусловно в первозданном виде передали правопреемную Благодать путем хиротонии, благочинно рукополагая пресвитеров, дьяконов, дьяконисс… И так далее по церковной цепочке, непрерывно распространяемой-де по сю пору.
В экклезиастическом правопреемстве таинств можно было бы усомниться, если бы его много раз de acta et visu не поддерживал Промысл Божий, укрепляя и продвигая христианскую веру, несмотря на греховность людскую. Ибо Первое пришествие Мессии Спасителя никому отменить не дано.
Он очистил наши бессмертные души от первородного греха. Однако о телах пообещал позаботиться в другой раз.
Следовательно, правопреемная Благодать нисходит не только на душу, но и на ее телесное вместилище. Очищение тела и его избранность в вышних имеет место быть sine qua non, непременным условием, без чего наделение Дарованиями Духа Святого становится невозможным.
Тем самым какой-либо мирской священнослужитель, направо-налево причащающий паству, запросто уподобляет себя Богу-сыну, во плоти играет роль Иисуса Христа. Гораздо того, суть кощунство и профанация таинств, если храмовой Благодатью, какая она ни есть, наделять недостойных, неспособных или пассивно ее отвергающих.
В итоге эффективность церковного чудотворчества-тавматургии шаг за шагом веками сходила на нет и в наши дни приближается к нулевой отметке. Прискорбно мало ныне священников и иеромонахов, способных к действенной тавматургии и хоть как-то в мирском несовершенстве приближающихся к ней.
Исходя из чего некоторые отцы ноогностики не исключают того, что эктометрические религиозные таинства накануне Страшного суда и Второго искупления обернутся своей противоположностью. Они беспримерно опасаются, как бы рукоположение священников не стало присягой Дьяволу, а церковное крещение, тем паче, причащение не обратилось в сатанинские акты купли-продажи бессмертных душ человеческих.
Не в пример секулярам в ордене наделяют Благодатью лишь истово избранных, достойных, способных ее восприять в силу Промысла Божьего по генетическим основаниям. И только тех, чья бессмертная разумная душа сознательно и активно принимает на себя преподнесенные ей в ритуальном обрядовом таинстве дарования духовные. Не забывая о воздаянии Его.
Таково основное различие между бессильными в большинстве случаев мирскими эктометрическими конфессиональными верованиями и нашим эзотерическим орденским вероисповеданием, истинно нам позволяющим обладать сверхрациональными силами и благодатными знаниями…
— Фил! Скажи-ка. Веришь ли ты, что три мудреца, приветствовавшие младенца Иисуса, тоже сподобились от Него Благодати и передали ее нам?
— Верю, Мань. Ибо это возможно. Иначе б у нас не было теургических ритуалов на основе Благовещения и Рождества Христова. Обращение архонтов-харизматиков в христианскую веру обязательно должно было происходить разными путями. Не только от Святого Марка, обменявшегося дарованием целительства с харизматиками из Бизантиума и Аквилеи.
Думай, Мань, и очерчивай грань между эктометрическим и эзотерическим. В эпигнозисе. В происхождении духовного, душевного и телесного. Соображай, что в тебе ниспослано Богом, а что у тебя идет от ветхого плотского человека в смертном грехе первородного непослушания воли Божией и в дьявольском творении.
В твоем эктометрическом католицизме, как и в моем секулярном православии, чересчур много гуманистического, вольно или невольно ставящего греховную плоть человека превыше совершенства Божьего либо приравнивающего его к ипостаси Богочеловека.
Ханжеское, облыжное подражание Христу равнозначно языческой скверне богоравенства нечестивых людишек, а самопочитание себя полубогом превращает мирянина в получеловека и так далее в недочеловека-изувера, глубже и глубже увязающего в сатанинской натуральной гордыне и самомнении… А там уж один маленький шажок остается до того, чтобы во веки веков погубить душу, увязнув в природной магической скверне и в богомерзостном естестве человеческом, отрицающем вечное и превозносящим преходящее, тленное, перстное.
Вдумайся в то, почему секуляры-пустосвяты суетно верят в изначальное потустороннее мифическое добро. Но в реальности на этом свете они творят себе кумира из естественного зла, облыжно в рационалистической умственной гордыне приписывая Богу многие ничтожные материалистические акты нечестивого земнородного сотворения.
Еще более бесчинные грешники и грехоносцы, коим несть спасения, суть атеисты и материалисты, поклоняющиеся тварной природе человеческой яко естеству Диавола и Коромысла его…
Инквизитору Филиппу достало мгновения, чтобы в пронзающем восприятии и в пристрастном прорицании выявить всю подноготную богомерзкого поводыря сектантов, обосновавшихся в православном храме:
«Итого: объект — Максим Аркадьевич Весеняко, 22 года, белоросс из ятвягов. Не крещен. Вероисповедание атеистическое.
Официально в миру — причетник церкви Святых княже Димитрия Донского и Сергия Преподобного.
В тождестве мага не инициирован.
Участие в семи убийствах под видом жертвоприношений. Не гнушается каннибализмом, употребляя в пищу исключительно мужские половые органы.
Два ритуальных убийства женщин во время коитуса посредством удушения…»
В тот день накануне Рождества Христова по григорианскому календарю инквизитор закончил расследование. Практически он достаточно подготовился к ликвидации и упразднению разбойничьего вертепа смертных грехов человеческих в совокуплении с колдовской природной порчей.
По глубокому убеждению рыцаря Филиппа, суд и расправу над гнусными нечестивыми грешниками ему должно вершить в ипостаси Божьего витязя, возвращающего Дому молитвы его духовное предназначение. «Даруй мне, Господи, воздвиженье на Кресте Пречестный и Животворящий, изгоняюще татьбу из храма Твоего… Ныне к полуночи…»
По хрустящему, искрящемуся под солнцем свежевыпавшему снежку погруженный в раздумья инквизитор двинулся прочь от церковного двора.
Никому нет дела до того, что какой-то невзрачный старик с палкой, уходя, осенил крестным знамением храм Божий. Мало ли? Может, он так креститься? Или обряд у него такой…
Филипп Ирнеев обычно мало внимания уделял погоде. Не больше, чем того требовали дорожные природные условия. Как когда-то влачился пешеходом по мокрым, грязным, сопливо-слизистым улицам, он уж подзабыл в надменности автомобилиста.
Уж сколько лет, сколько зим смена времен года для него знаменуется не облетевшей листвой деревьев или улетающими на юг птицами, но заменой летней резины на зимнюю. Осень теперь у него наступает чаще всего в ноябре, и ее быстро сменяет зима, как только выпадает первый, второй, третий снег и леденеет асфальт на дорогах.
Крестьянином он никак не был и в последних числах ноября ничуть не торжествовал по дороге от дачи Вероники в город, обновляя колесами путь по высыпавшей с утра снежной крупе:
«Параша, пороша — один хрен, в редьку не слаще… Некрасов, из рака ноги, назови ее Прасковьей…»
Благонамеренное и благословенное пребывание в асилуме улучшило его настроение. Как и две рюмки «Метаксы» с чашкой кофе. Жаль, не намного и ненадолго.
Выбираться наружу в мерзкую городскую слякоть, плыть всеми четырьмя полноприводными колесами в жидкой грязи, ехать на учебу — ему очень даже не хотелось. Хотя надо.
«Как ни противно, но в миру — мирское. Кто скажет, что природа не Дьявол, а Бог, на месте развоплощу гада, в тотальный распыл у меня, сволочь, пойдет. Без покаяния в ядерный врасщеп…
Даже у секуляров природа есть библейское смертоносное проклятье первородного греха змея Сатаны, блудливой бабы Евы и ветхого придурка Адама…»
В машине к Филиппу вновь вернулось чувство смутного беспокойства. Но сейчас он его не связывает ни с дорожной обстановкой, ни с неизбежной данью ретрибутивности в эзотерическом существовании, неотделимом от его мирской жизнедеятельности.
Дарования инквизитора, схематическое предзнание или вероятностная прогностика нисколько не помогали обретению эпигностического понимания и душевного спокойствия, если три раза кряду он не смог чего-нибудь вспомнить из видений, посетивших его в асилуме. Ровным счетом ничего, кроме самого факта, что они были, имели место. «И ни малейшего тебе предвосхищения».
Причем всякий раз он находил на стойке бара в убежище, устойчиво не менявшем первоначальных декораций кофейного заведения, по пачке девятимиллиметровых патронов к личному рыцарскому оружию. Боеприпасы к Филомату оставались такими же, неизвестно для чего или для кого предназначенными. Все те же гильзы и пули из черного, похожего на вороненый, металла. На закруглении каждой пули — смертельно крестообразный надрез, зеркально поблескивающий.
Безмолвствующий Регул тождественно не оправдывал своего имени Вещего Прознатчика.
Арматор Вероника суеверно отказывалась обсуждать эту тему. Мол, негоже рассуждая осуждать.
А прецептор Павел только сокрушенно разводил руками:
— Наши убежища и святилища, друг мой, следует воспринимать такими, какие они есть.
По дороге в «тот еще пед и бред» Филипп было решил, что наилучшим способом приподнять настроение, обрести бодрость духа и плоти станет работа. Если у него в округе нынче тишь да гладь, то стоит напроситься в какую-нибудь бурную авантюру где-нибудь в теплых краях, в жарком и сухом климате.
Скажем, на берегах Каспия и Персидского залива он не испытывал каких-либо неизъяснимых предчувствий или столь неприятного обособления всего духовного и мирского. «Тепло, темно или светло, безбожные агаряне и совковые чучмеки не особенно кусачие…»
Но и это не выход. Потому как эвентуальный источник скрытой угрозы находится вблизи, асилум пытается предостеречь партнера-напарника, — выводил разные рациональные умозаключения рыцарь-инквизитор Филипп.
Что-то был не так, но что именно Филипп уяснить не мог. В сверхрациональности нечто ему неведомое происходило, накапливалось, угрожало…
«Понять бы в чем дело и где фишка зарыта…»
На первой паре лекций Филипп Ирнеев настолько академически и практически изнемог, что соблазнился предложением девиц Безделкиной и Лядищевой: сорваться с концами. То есть отъехать сдавать кровь, дабы избавиться от педагогической тягомотины. «Долой от мутотени и хренотени!»
Донором Филипп невесть сколько уж не был, как-никак его секулярные сердечные болезни не очень тому соответствовали. Но сей же час он согласился с легким кровопусканием и даже подумывал, не взять ли потом обеих сокурсниц к нему домой. «Там втроем восстановим красным винишком кровопотерю и далее по секс-обстановке?»
Все ж таки благоразумие и добродетельность обстоятельно возобладали. Да и Настю можно вызвонить и снять с занятий в любой момент. «Ей только свистни. Сорвется с лекций за милую душу. Невзирая на… И со своим трали-вали приставать не очень-то будет, если Ника ее приструнила, узду накинула… Следственно, это она того, чересчур сурово стреножила нашу девочку фармакопеей…»
В тот день пополудни красный код орденской тревоги, словно взрывной волной, подбросил Филиппа с дивана. В ту же секунду он получил сверхкраткое сообщение прецептора Павла. «01» высветил экран мобильника, и следом мгновенно пошла сетевая эйдетика.
Голос рыцаря Павла исходил из «сумеречного ангела» на фоне радужно переливающегося занавеса высшей силовой защиты, испытывающей максимальную перегрузку:
— Рыцарь Филипп! Мне искупление и воздаяние. Ввиду мною недостойно не свершенного в 18-м году в Екатеринодаре. Прошу действовать по обстановке, друг мой.
На восприятие и осознание плотно сжатого информационного пакета рыцарю-инквизитору понадобились сущие мгновения. Поставив защитный экран, в полном вооружении он приступил к активным действиям спустя полторы минуты.
Понимание и осознание всех вводных пришло к нему ранее, нежели с ним вышла на связь арматор Вероника. С ее насущной информацией постфактум он ознакомился уже в машине.
Из квартиры рыцарь Филипп не пытался выйти через входную дверь или столь же бесхитростно выбираться через запасной выход на балконе по стволу старой липы. Он воспользовался люком в полу и появился на лестнице в маскировочном оптическом облике соседа снизу.
Встретившему его сгустку непроницаемой тьмы понадобились несколько секунд на распознавание секулярной цели. Этого времени рыцарю Филиппу с лихвой достало на точный рубящий удар развоплощения.
Ритуал, некогда заряженный в меч Регул адептом Рандольфо Альберини, сработал безупречно. Судорожно всхлипнув, мяукнув, бесформенный темный клубок распался на две части, мгновенно испепеленные багрово-изумрудной вспышкой мертвящего камня в гарде меча.
Второй сгусток тьмы, хищной кошкой притаившийся на дереве напротив балкона, рыцарь Филипп уничтожить не смог. Внезапно его не взять, если древнее зло действует, как единое темное целое.
К тому же на возобновление ритуала развоплощения потребовались бы время и теургические силы, каких в распоряжении Филиппа не имеется на данный момент. Вернее, и то и другое ему позже будут гораздо нужнее.
Точно так же сейчас отсутствует возможность воспользоваться дополнительным домашним входом в асилум, когда его извращает темный служитель-фамильяр.
Насколько он наделен силой его пославшего хозяина? Кому служат фамильяры? Кто же в конце концов посмел задействовать неизбывное древнее зло?
Однозначные ответы могли быть найдены только там, откуда с инквизитором входил в контакт рыцарь-зелот Павел Булавин.
«Если смогу и успею…»
До гаража и автомобиля Филиппу Ирнееву еще нужно добраться как можно скорее. «Господи, спаси и сохрани люди Твоя…»
Пришедший по орденской сети рапорт арматора Вероники рыцарь-инквизитор принял к сведению уже за рулем. Странный интерьер помещения, где производилась видеозапись, ему был незнаком.
— Фил! Если ты меня видишь и слышишь, значит, тебе все ясно. Ты жив и цел. Твой асилум тебя предупредил и спас.
Прости дуру суеверную и трусливую. В окаянстве чертовом я боялась даже подумать об альтеронах, кабы не накликать несчастье.
Принимайте как есть мое покаяние, апостолический рыцарь-инквизитор. Мне страшно, и со своим страхом я ни хрена не могу поделать, рыцарь Филипп.
Это — группа альтеронов, одержимых древним злом, Фил! Сколько их, не знаю и не хочу знать.
Пусть ими занимаются орденские ягд-команды и адепты. Это не твой и не мой уровень. Клероты в курсе. Чрезвычайная зачистка начнется через три-четыре часа.
Как ты понял, орденская транспортная система временно бездействует. Потому настоятельно рекомендую нырять в основной вход твоего асилума и носа не высовывать по крайней мере сутки, покуда все не кончится. Если адепты за это время с альтеронами справятся, в чем я сомневаюсь.
Я вот выкину наружу тебе сообщение и пулей назад.
За Настю не волнуйся! Она в убежище у Марии. Обе мною ритуально связаны в командном тандеме неофитов. Экстремальную транспозицию я начала сама. Там, в лаборатории, где у Марии вход в асилум. Наша умненькая неофитка ее одна продолжит по моим инструкциям.
«Господи! Помилуй рабу Божью Анастасию!
Ага! Все-таки у Ники не совсем полным-полно в подгузничке. Тревогу сыграла, Маньку с Настеной из-под удара альтеронов, как она решила, увела.
Пускай ее и не шибко соображает девочка с испугу, ошибочка в оценках. Хотя опасность она, скорее, преуменьшила…
Знать бы, сколько их гадов? Два?.. Три?.. Успеть бы…»
Отныне рыцарю Филиппу стал предельно ясен неизреченный смысл пророческого предупреждения, выданного ему «Убежищем для разумных». Последнее видение он тоже мимолетно вспомнил…
Эманации-альтероны суть производные от архонтов-интерзиционистов, поглощенных убежищами и транспорталами, изредка доставляли бездну сверхрациональных беспокойств ордену. Точнее, любое их групповое появление приравнивается к стихийному бедствию.
К сожалению, арматор Вероника глубоко заблуждается в ситуативном понимании происходящего. Против их орденского звена и прецептории ополчились, выступили не материализованные ограниченно разумные фантомы-альтероны, а непосредственно древние архонты-апостаты.
«Во плоти, сволочь античная!..
Эх, знать бы, сколько их с налету повылезало… Хватит ли четырех пачек боекомплекта в бардачке?
Да-а… кабы не асилум, был бы мне и Пал Семенычу полный абздец. А так, мы вскорости повоюем… Огнестрельно и чудотворно. Успеть бы…»
Рыцарь Филипп опоздал. Дома у прецептора Павла он не застал никого и ничего.
В трехкомнатной квартире пусто. Дверь не заперта. Доступ в асилум отсутствует, словно бы его никогда здесь и не было. Ни фрагментов тел, ни органических останков любой степени гомогенизации.
Оставалось еще одно место, где он, вероятно, найдет врага или следы его присутствия. Думать о нем в предзнании и прогностике рыцарь Филипп не смог себя заставить. Но ехать домой к родителям пришлось, как бы он ни хотел ошибиться.
В родительской квартире он тоже сначала никого в живых не обнаружил. От кого же остался лишь тонкий слой пыли на мебели и на ковре рыцарю-инквизитору не хватило времени определить.
Сгустки концентрированной тьмы, рванувшиеся к нему навстречу из углов большой комнаты, рыцарь Филипп в доли секунды остановил и устранил двумя точными выстрелами. Так же без промаха он принялся молниеносно расстреливать восьмиконечным православным крестом темный расплывающийся силуэт апостата.
После трех попаданий грозно надвигающаяся на него черная бронированная фигура приобрела более четкие очертания. В латной перчатке архонта будто бы ниоткуда возник длинный двуручный меч, докрасна раскаленный.
С четвертым выстрелом сквозь решетчатое вороненое забрало злобно блеснули красные глаза то ли вампира, то ли альбиноса. Тогда как чудовищный меч раскалился добела.
Нажимая на спуск в пятый и шестой раз, рыцарь Филипп бил на поражение. Два последних, седьмой и восьмой, бронебойных выстрела в голову разворотили и развоплотили фигуру в маслянисто блестевших иссиня-чернильных доспехах. Вместе с архонтом ушел в распыл и небытие его погасший огненный меч.
Мелкодисперсная пыль, поначалу весомо повисшая в воздухе плотным кучевым облаком, постепенно рассеялась и осела.
«Прах к праху, тлен к тлену… Даруй им, Господи, спасение там, где несть скорби, гнева и нужды…»
На бесплодную скорбь времени ему никто не отпускал. Кроме минутной молчаливой молитвы…
«Выкатывайся и вычищай вторую, третью банду… Без опоздания, рыцарь…»
В том же ритуальном порядке в тот же краткий срок беспощадный и отрешенный от всего мирского инквизитор разделался с засадой, ждавшей его на квартире у Петра и Марка. «Мне отмщение и воздаяние… Прах к праху… Ситуативно…»
Огнестрельная и бронебойная ликвидация второго апостата и трех сопутствующих фамильяров не составила рыцарю-инквизитору запредельных теургических трудов. Однако и тут Филипп опять не решился выяснять, кто же оказался от мира сего жертвами архонта-интерзициониста, напрасно надеявшегося смутить и устрашить противника.
«Сволочь античная, лучше б заложников брали. Хоть какой-то шанс…»
Третьего врага с присными инквизитор не обнаружил там, где искал и предполагал. Во дворе и в квартире Филиппа Ирнеева нет ни малейшей сверхъестественной угрозы. Последний архонт и его министры-фамильяры предусмотрительно скрылись в неизвестном направлении, времени и пространстве.
«Наверное, у него в предзнании аллергия на пыль. Или ментальный эмпатический контакт держал, поганец…
Может, еще появится? Хотя сегодня навряд ли… Какая жалость! Очень многие, сударь мой античный, с вами так хотели познакомиться поближе…»
Спустя некоторое время след в след за сизым «хаммером» с орденской ягд-командой на борту, обдав его жидкой смесью грязи со снегом, во дворе развернулся вороной «лексус» с Гореванычем и Ванькой. С гостями Филипп поздоровался у машины.
«Миру — мирское. И всепогодные условия, из рака ноги…»
— …Скажи-ка, Игорь Иваныч. Что может быть хуже плохой погоды?
— Лучше, хуже… Это, когда агент возвращается из тепла в холод, Фил.
Ты где это так колесил, куролесил, студент? Всю тачку по самую крышу изгваздал…
— Снег и слякоть, товарищ майор, природные явления безмозглые и невменяемые…
— …Фил, можно мне, зеленой дуре-неофитке, с тобой по-прежнему на ты? Или нельзя так к рыцарю-зелоту обращаться?
— Отчего ж нельзя? Смирение и воздержание от гордыни по сути — наши главные рыцарские добродетели, Мань. Тогда и ретрибутивностью по кумполу меньше достается.
Кроме того, конфирмационным теургическим статусом рыцаря-зелота меня наделят только на будущий год, ритуально в особом церемониальном действе. Покамест синедрион клеротов соберется, посовещается…
— Пал Семеныч говорит, раньше, к Рождеству. Ведь у тебя, рыцарь Филипп, чуть ли не уровень адепта.
— Ну это он преувеличивает, дама-неофит Мария…
Как там Настя, готова ли?
— Полностью, с головы до пят. Уже стесняется наготы и страшно тебя боится.
— Эт-то есть хорошо… Жена да убоится грозного мужа своего. Того поболе, инквизитора в ритуальном очищении и приобщении…
Тридцатисемилетняя толстуха, экспедитор-товаровед в частной лавочке, мать двоих детей стала единственной, кого пощадил благочинный инквизитор, выбрав ее из других членов секты «Праведники последних греховных дней».
Никакого жалостного милосердия ни к ней, ни к ее несовершеннолетним отпрыскам он не питал, не испытывал. Он ее увидел во время обедни и счел подходящим объектом. Ему всего лишь понадобились ее тело для ритуала, а также внешний облик с целью обеспечения оптимальной маскировки и скрытного проникновения на место сегодняшней акции.
Пусть сейчас он уже не очень опасается спугнуть и насторожить магов-осквернителей, задействуя орденскую поддержку, все же его намерение единолично стать участником и очевидцем радения сектантов в православной церкви остается в силе.
К полудню он доставил бессознательное женское тело в арматорскую лабораторию, обеспечив естественное, удовлетворительное объяснение и исчезновение объекта, куда-то срочно отправленного за новой партией товара для магазина.
— …Ну и корпуленцию же ты отыскал, Фил! Во где жирюга! Разрази меня в просак…
— Зато, Ника, она есть женщина в теле. Хоть куда. Найдется, где спрятать оружие и снаряжение. Тако же надеюсь, эти дебелые телеса никогошеньки не соблазнят, не прельстят.
— Ну-ну, блаженны нищие миролюбцы, ажник в ранге рыцарей-зелотов. Под срачицу как оттрахают, что делать-то тогда будешь, миротворец?
— Потому и выбрал миролюбиво задницу потолще… Ладненько. Хорош вуайеризмом маяться! За работу, моя дама Вероника!..
Поздним зимним вечером продолговатые с закруглениями поверху темные оконные пластиковые проемы никому и ничего не сообщали о том, какое же непотребство происходит внутри оскверненного храма. Поляризованные стеклопакеты с изменяемой прозрачностью не выпускают наружу ни мерцания свечей, ни полного света всех электрических ламп большого анодированного паникадила, подвешенного высоко под куполом.
По отработанному и неоднократно отрепетированному сценарию едва различимые в темноте фигуры сектантов сворачивали с тропки, протоптанной в снегу. По одному и парами они пропадали за громоздким кузовом автобуса, загородившего боковую калитку.
Другой большой автобус прикрывает вход в церковь от посторонних взглядов. Ни слева, ни справа паперть, где на морозе догола раздевались участники колдовского радения, не просматривается.
Двое плечистых стражей электрическими фонарями и руками, обшаривавшие дрожащие от холода тела, группами по пять-семь человек запускали внутрь голую ораву. Замешкавшую на пороге знакомую ему толстуху один из стражей дружески подтолкнул в зад:
— Иди-иди, теть Моть, грейся. Стопудово постоишь в тепле и в светле. Надейся, что себя покажешь. На других, тетка, посмотришь…
«Шуточки у нее, понимаете ли, уже арматорские… Актриса травести, из рака ноги… Вот я те потом задам, Настасья Ярославна…»
Далее рыцарь-инквизитор не намеревался ни на миг не выходить из состояния отрешенности и безучастия, чуждых всему мирскому и греховно человеческому. За исключением тех заранее заданных кратких мгновений, когда православному витязю Филиппу Ирнееву надлежит вершить непреложную и неуклонную расправу над святотатцами. «Приносящие жертвы греховные да будут истреблены!»
Вместе с тем бесстрастный судья и палач в одном лице апостолический рыцарь-инквизитор прежде намерен дать высказаться и с поличным изъявить себя обвиняемым в богомерзостных преступлениях против Бога и людей, верующих в истовой чистоте благовестного церковного предания.
Входя в церковь, оголенные сектанты обоих полов, тряско и мелко кланялись в сторону запертых царских врат. Вслед каждый из них, не сгибая коленей, тщился дотронуться до контуров нечестивого пентакля, размеченного на кафельном полу красной мраморной крошкой.
Многие крестились обратным знамением снизу вверх, касаясь вначале срамных мест потом лба. Или наделяли сим отвратным ознаменованием близ стоящих.
Всего в оскверненном магической порчей храме знаменательно скопились 65 сектантов. Все действительные члены секты «Праведники последних греховных дней» имеют собственную бесовскую личину, вырезанную в обрамлении храмового иконостаса», — безучастно констатировал инквизитор. «Большей частью блудники и блудницы от 25 до 45 лет…»
Отстраненный взгляд инквизитора нисколько не мешал сектантам разогреваться в нетерпеливом ожидании черной полунощницы. Они оглядывались, вожделея… По-лошадиному перебирали голыми ногами, приплясывали, притоптывали на месте. Вторили стоявшему на балконе грудастому стриптизному квинтету, на разухабистый мотивчик пробовавшему голоса в Соломоновой песне.
В числе прочих нечто бубнила себе под нос непристойная тщедушная старуха в черном нагруднике с висячим чуть ли не до колен иссиня бритым женским срамом. Старая грымза снимала нагар с черных свечей у алтаря и возжигала чадные лампады, беспрерывно гаснувшие в банной духоте.
«Номер пятый в формальной иерархии секты», — отметил инквизитор и протокольно перечислил объектные данные.
«Фелициата Мечиславовна Агапович, календарный возраст 146 лет. Белоросска из мазуров. Крещена по обряду евангельских христиан-баптистов.
Практикующая знахарка и ворожея. Владеет наведенной массовой апперцепцией. Колдовской потенциал по остальным параметрам ниже 25 процентов…
М-да… пожалуй, это отнюдь не все, что за ней числится…»
На срамную старуху, цепко державшую в повиновении многочисленное сборище, никто из сектантов не смотрел. Все их вожделенное внимание устремилось на царские врата, откуда должен появиться их кумир, гуру, предводитель, поводырь, вождь, вожатый…
Ровно в полночь алтарные врата широко распахнулись, и четыре фигуры в красно-зеленых рясах вынесли на люди ими долгожданную «реинкарнацию святого Монтана».
Подобно его еретической пастве, пастырь-ересиарх предстал полностью обнаженным. Вольготно раскинув руки, он комфортно возлежал на широком кресте, подбитом ватой и обтянутом черным бархатом. Ноги его упирались в приступочку, сделанную в виде козлиных копыт. Из русых кудрей выглядывали ернические золоченые рожки.
Крест сатанинского кощунства в наклонном положении несли и удерживали «четвертый, третий, второй, первый фигуранты видимого осквернения и незримой порчи», — для протокола заметил инквизитор. «Два якобы руководящих мага и две ведьмы в администраторах…»
Оба мнимых руководителя секты продолжали недвижимо удерживать перекладины богомерзкого креста. Тогда как колдуньи, поставив комель на пол, сбросили рясы, сверкая ослепительной наготой молодых женских тел в соблазнительных формах и пропорциях.
Сборище сектантов завыло в пароксизме сладострастной похоти. Так начался волховской обряд поклонения земнородной скверне порнографической проповедью лжепророка Монтана, умело распаляющего толпу:
— …В нагом и невинном ангельском богоподобии и богоравенстве праведное блаженство наше…
Кое-кто из мужчин и женщин, не выдержав накала страстей, кинулись мастурбировать обеими руками. Прочие в основном сдерживаются, сотрясаясь от предвкушения и вожделения в ожидании продолжения оргиастического действа. Хотя отдельные торопыги этак любострастно успевают войти в своих партнерш сзади…
— …Человек человеку есть бог. Бог, он же дьявол, да поклонится с любовью человеку!
Монтан прытко соскочил с бесовского креста и отвесил всему собранию глубоко театральный, шутовской скомороший поклон. Отдав дань гуманистической пропаганде, он царственным плавным жестом дважды наугад повел левой рукой в сторону толпы. Вождь безошибочно призвал молодую женщину с немалой грудью и мужчину средних лет с крупными гениталиями.
С лицами, озаренными несказанным счастьем, они безмолвно двинулись к своему пастырю. Он провел кончиками пальцев по депилированному лобку женщины, содрогнувшейся в оргазме, коснулся напряженного пениса мужчины, ответившего обильным семяизвержением.
Затем обоим призванным тем же вальяжным мановением гуру указал на два полуметровых фаллоса по правую и левую руку от себя. Мужчине потоньше, женщине потолще.
На головку из литой резины нагие ведьмы помогают сначала сесть мужчине, блаженно закрывшему глаза. После занялись женщиной, в упоении похотливо застонавшей, едва ее разверстые бедра насадили на громадный фаллос.
Монтан сделал хлопок ладонями. Оба фаллоса, вросшие в амвон, напряглись, стали толще и толчками вздымают вопящих от непереносимого сладострастия призванных счастливцев на пятиметровую высоту.
Первым не выдержал передозировки магической похоти мужчина. Уронив голову на грудь, он потерял сознание и мешком обвис вмертвую на вздыбленной опоре. Женщина держалась дольше, отвечая всем гибким телом на возвратно-поступательные фрикции фаллоса, то вздымавшие ее вверх, то низвергавшие вниз. По окончании пяти минут восторженного экстаза на пике оргазмического наслаждения в верхней точке движения фаллоса у нее остановилось сердце.
Инквизитор не стал дожидаться, покуда еще чародейный эсхатологический обряд перейдет к стадии садизма и завершится человеческими жертвоприношениями…
Православный витязь Филипп Ирнеев обернулся незримым «сумеречным ангелом». Встал с оружием на изготовку позади богомерзостной толпы и ее поводырей. Потом неслышно и невидимо занял более удобную фланговую позицию у алтаря.
Пять четких невидимых ударов «ледяного луча» из рыцарского сигнума за три секунды заморозили глаза магам и ведьмам, обосновавшимся в малой красной пентаграмме, выложенной на желтом паркете алтарного возвышения.
Прежде всех девятимиллиметровые пули Филомата запечатали египетским крестом свечную старуху-колдунью и оборвали ей лиловый кобылий срам промеж ног.
«Все же она была Љ 1, эта Фелициата-Счастливая. И последние станут первыми…»
Второй и третий египетские кресты немедля настигли двух молодых ведьм — правой и левой руки колдуньи, наводившей порчу от начала строительства православного храма Святых Димитрия Донского и Сергия Преподобного.
Парочку слабых колдунов, четвертого и пятого в действительной иерархии сектантов, Божий витязь напоследок казнил унизительным косым крестом. Сперва заморозив, он враздробь разнес на ледяные осколки их гениталии, а третьим шоковым выстрелом поражал в мочевой пузырь.
Сию же минуту все пятеро главных осквернителей подлежали упразднению на глазах у сектантов, ослепленных мерзкой похотью и блудострастием. Каждому предназначено крестовое сечение и непреложное развоплощение.
Тем временем пять дюжин рядовых блудников и блудниц ничего не видели, не замечали, безудержно совокупляясь по двое, трое и в большем количестве…
Их пастырю и поводырю Монтану, упоенно дирижировавшему оргией, также не дано чего-либо понять. До самой последней секунды свального греха…
Покамест внутри храма мощно не забушевало чудотворное чистилище-пургаториум…
Орденская конъюрация вершилась неотвратимо и неумолимо. Очищающая сине-фиолетовая геенна огненная, беспощадно пожирала и расточала бренную и греховную человеческую плоть… Без копоти и сажи.
Инквизитор истово, досконально вычищал и предавал храм крещению благодатным звездным огнем, выжигающим, испепеляющим природную магическую скверну, обращая ее в тлен, прах и персть… Засим эти останки погорелых грешников дотла не сгорали, но потаенно возгонялись, исчезали, должно быть, в адском безвременном небытии.
В завершение теургического таинства инквизитор вербеновым веничком смел в небольшую кучку остаточный пепел и переместил его в ритуальную чашу, изготовленную из черепной коробки Мика Счастливчика. Растворив последние следы человечьей скверны в святой воде, он плотно надвинул на отяжелевший сосуд крышку из свода черепа и запечатал его орденской гексаграммой.
Запертую чашу навечно надлежит хранить в античном саркофаге на святой вершине никому от века и мира сего неведомой, невидимой одинокой скалы где-то вдали в Альпах посреди зоны древнего зла.
Глубокой ночью обнаженная женщина очнулась, лежа ничком на холодном полу в темноте посредине пустой церкви. Она не думала о том, как сюда попала, почему ее верхняя одежда и нижнее белье аккуратно сложены рядом с ней, отчего вокруг никого нет. Она только помнила, что утром в понедельник ей опять на работу, а дома заждались любящий ее муж и маленькие дети.
Тяжело вздохнув, она принялась кое-как одеваться. Потом на ватных подгибающихся ногах побрела к выходу, на ходу придумывая правдоподобную ложь, будто бы хозяин магазина ее заставил допоздна принимать товар, пересчитывать и перекладывать коробки с обувью на складе.
Тремя днями позже инквизитор вновь посетил провинциальный город, где накануне он совершил чудотворное очищение и расчелся с магической скверной в православном храме во имена Святых княже Димитрия Донского и Сергия Преподобного.
Окружному благочинному инквизитору-коадьютору Филиппу Ирнееву предстояло одно малое заделье. Намедни у него не было возможности и времени урезонить некую знахарку-ворожею, наводившую зловредительный сглаз, чары на домашних собак и кошек.
Когда он в воскресенье пополудни случайно наткнулся на эту глупую старую чародейку, подготовительная стадия храмового ритуала уже была приведена в действие. Искажать ее хотя бы в минимальной степени близким экзорцизмом, причем с риском насторожить осквернителей, инквизитор счел неприемлемым по тактическим соображениям.
Теперь же ему потребовалось менее получаса, чтобы отнять у выжившей из ума старухи ее ведьмовское естество, лишив способностей к ворожбе и порче.
Затем он какое-то время в благостном расположении чувств присутствовал на рождественской мессе в католической капелле Сошествия Святого Духа. К его удовольствию, литургия осуществлялась исключительно по-латыни, а не на кощунственном белоросском новоязе.
Преклонив колено перед ликом Богоматери Остробрамской, инквизитор вскоре отправился в православную церковь, находящуюся неподалеку в нескольких минутах езды на автомобиле.
В храме Димитрия Донского и Сергия Преподобного на Филиппов пост затеяли ремонт. Но верующих в него пускали, в церковном киоске продавали свечи.
Старик-инвалид, часто сюда захаживающий днем, поставил тоненькую свечечку у иконы Святых апостолов Петра и Павла. Сосредоточенно помолился о чем-то своем. Принялся смотреть, как рабочие на очищенной бетонной поверхности разноцветной мраморной плиткой выкладывают на полу восьмиконечную византийскую звезду.
Глянул на убранство обновленного иконостаса и царских врат. Везде декоративные медальоны-кресты сверху донизу чуть стесали, отшлифовали и, по всей видимости, собираются покрывать густым темным лаком.
«Теургический ритуал свершился непреложно, неотвратимо и непререкаемо… Во имя вящей славы Господней…»
Ни одной прежней бесовской хари и личины инквизитор не увидел. Он удовлетворенно кивнул, заметив, что и лампадки не коптят, не гаснут, а горящие свечи стоят ровно и прямо.
«Благослове достояние Твое…»
Незаметно для двух-трех прихожих храма сего и возившихся побок рабочих-строителей инквизитор преклонил голову у алтаря, истово вознося благодарственную молитву.
«Хвали душе моя Господа… Te Deum laudamus…»
Спустя четверть часа Фил Ирнеев возвращался к своим близким. Он гнал «лендровер» по заснеженному шоссе и время от времени привычно клял погоду, природу, государственную автоинспекцию и дорожные службы. «Из рака ноги, антихристы и нехристи!»
Ближе к городу дорога вроде бы стала получше и почище. Наверное, поэтому он начал предвкушаемо прикидывать, чем и с кем ему отметить рождественские и новогодние праздники, каникулы…
С Божьей помощью эта православная фантасмагория, явившись на излучающей поверхности жидкокристаллического монитора, первоначально введена в наш цифровой и аналоговый мир Господень твердым черным шрифтом по мягкому белому экрану.
Так она была некогда задумана в иносказании свободного текста и невольного контекста. Исполнена в основном в сумерках. Там, где восток соприкасается с западом, а восход встречается с закатом.
Между светом и тьмой. Между отрицанием и утверждением. Между неволей и свободой. Между добром и злом. Между Христом и Антихристом.
В час, когда не выпадают ни орел, ни решка. Когда монета, упавшая на ребро, катится беспрепятственно и безостановочно в пространстве-времени.
Май 2011.