Предлагаемая читателю книга — продолжение романа об авантюрных приключениях Мари на Мартинике; захватывающее повествование, в котором тесно переплетаются верность и вероломство, благородство и коварство, измена, любовь и смерть.
1.0
Голос судьи Фурнье прозвучал в гробовой тишине:
— Именем закона суд постановляет: признать подсудимых Фоветта, Рюскена, Дюверже, Лапотта и Седри, обвиняемых в бунте против законной власти, виновными в оскорблении его величества и подстрекательстве к мятежу, который стоил человеческих жизней и более десяти тысяч ливров убытков вследствие грабежей и пожаров, а потому будут препровождены из зала суда к месту заключения, а оттуда к месту казни, где и будут подвергнуты расстрелу из ружей до тех пор, пока не наступит смерть подсудимых. Да сжалится Господь в своем бесконечном милосердии над вашими заблудшими душами!
Ив Лефор поискал глазами капитана Байарделя. Он сам требовал от губернатора столь безжалостного приговора, однако до последнего момента, видя слабость выдвигаемых против подсудимых обвинений, не верил, что судья с таким усердием подчинится указаниям свыше.
Байардель довольно улыбался. Лефор тоже скривил губы в легкой ухмылке и, поскольку ничего уже более не удерживало его в этой зале, приготовился было выйти вон.
Однако пробраться к дверям было не так-то просто. Суд над мятежниками привлек немало любопытных. На него съехались колонисты из Бас-Пуэнта, Фон-Капо и даже из Диамана. Но все-таки добрую половину присутствующих составляли щегольски разряженные обитатели Сен-Пьера, прибывшие в сопровождении своих рабов. Правда, зала суда оказалась слишком тесной, и им пришлось поджидать хозяев на улице. Там же, перед охраняемым конной стражей входом, выстроился и десяток экипажей.
Никто не ожидал столь сурового приговора. Так что после минутного оцепенения люди словно вдруг осознали содеянную на их глазах несправедливость, и по толпе пронесся какой-то невнятный ропот.
Несколько человек покинули залу. За ними последовал и Ив, к которому не замедлил присоединиться капитан Байардель.
— Что ж, дружище! — заметил капитан. — Похоже, мы неплохо потрудились для короля и нашего губернатора.
— Напрасно вы так расхвастались, господа! — прозвучал за их спинами чей-то голос, заставивший резко обернуться.
Они узнали Лесажа.
— Это почему же, сударь, позвольте вас спросить? — поинтересовался Ив.
— Да потому, что этот приговор только окончательно посеет страх и панику на нашем острове! Клянусь честью, Бофора с его бандой здесь все-таки боялись куда меньше, чем этакого, с позволения сказать, правосудия, которое теперь входит в моду в наших краях!
— Вы совершенно правы, сударь, — вмешался кто-то, услыхав их разговор и подойдя к ним поближе.
Это был Лафонтен. Он еще раз повторил:
— Да-да, Лесаж, вы совершенно правы… Вот теперь здесь собираются казнить этих пятерых несчастных, чья вина даже не была доказана! Все обвинение построено на одних подозрениях, и ничто не вызывает больше сомнений, чем их связи с шайкой Бофора! Неужели мало оказалось невинных, перебитых в форте в тот скорбный день, который вряд ли кому-нибудь из нас суждено забыть!
— Господа! — с горящими глазами воскликнул Лефор. — Сдается мне, вы совсем запамятовали, о ком говорите и где позволяете себе вести подобные речи! Уверен, даже эти бедняги никогда не произносили столь опасных слов, а ведь это все равно будет стоить им жизни! Здесь есть над чем поразмыслить, не так ли?!
— Это что, угроза? Вы имеете наглость угрожать нам? — возмутился Лафонтен. — Будто мы не доказали своей верности королю, когда протянули вам руку помощи!
— Ах, сударь! — снова взялся за свое Лефор. — Жизнь научила меня не слишком-то доверять людям!.. Сдается мне, вы придаете чересчур уж большое значение одному выстрелу из пистолета, который к тому же не стоил вам ни малейшего риска!
Лафонтен пожал плечами, взял под руку Лесажа и повлек его к дверям, даже кивком головы не удостоив бывшего пирата.
Оставшись одни, Лефор и Байардель обменялись недоуменными взглядами.
— Ну и дела! — бросил капитан. — Если и дальше так пойдет, то, боюсь, именно мы-то в конце концов и окажемся в дураках!
— Положитесь на меня, дружище! — ответил Лефор. — Уж я-то знаю этих людей куда лучше, чем вы думаете! И теперь они знают, на что я способен! Мне даже кажется, что после всего этого нас с вами будут только еще больше уважать и бояться…
— Как бы там ни было, но дело сделано, а это самое главное… — задумчиво проговорил Байардель.
— А вот тут-то, дружище, вы глубоко заблуждаетесь… Мне даже сдается, что все еще только начинается. Ну ничего, дьявол меня забери, если я самолично не доведу это дело до конца! И не как-нибудь, а по-своему!..
Капитан было открыл рот, собираясь что-то возразить в ответ, но ему помешал вдруг зазвучавший голос судьи Фурнье.
Он вызывал колониста Валуа, что из Морн-Вера, и тот ответил, что находится в зале.
— Присутствует ли в зале также и отец Фовель? — снова выкрикнул судья.
— Отец Фовель?! — изумленно переспросил Лефор.
Отец Фовель вышел вперед и, позвякивая своими четками, отвесил поклон судье.
— Святой отец, — обратился к нему судья, — вы подтверждаете, что обнаружили негритянку Клелию, рабыню присутствующего здесь почтенного господина Валуа, и разоблачили преступную связь, в какой находились хозяин и это жалкое создание?
Негритянка Клелия, только что вошедшая в залу с орущим ребенком на руках, весело смеялась, сверкая зубами и ничуть, похоже, не страшась той участи, какая могла быть ей уготована; дите с новой силой залилось плачем. Что же до колониста Валуа, то тот, казалось, относился ко всему происходящему с таким невозмутимым безразличием, будто это его и вовсе не касалось.
— Я обвиняю этого плантатора! — произнес монах-францисканец. — Да, я обвиняю этого плантатора в том, что он является отцом цветного ребенка, которого вы видите на руках этой негритянки. В доказательство своих слов я имею заявить следующее: примерно с год назад случилось мне делать объезд своего прихода и просить приюта в доме колониста — господина Валуа. Я оставался у него два дня и две ночи и имел возможность собственными глазами, сам того ничуть не желая, убедиться не только в преступной связи между хозяином и рабыней, но также и в том, что супруга упомянутого плантатора, без конца рыдая у меня на груди, призналась мне, что предпочла бы лишиться этой негритянки и двух тысяч фунтов сахару в придачу, которые пришлось бы заплатить как штраф за подобное преступление, чем и дальше видеть мужа в объятиях этого жалкого созданья и во власти демона сладострастья!
Клелия с новой силою расхохоталась. Валуа же ограничился тем, что недоуменно пожал плечами.
— Вы отдаете себе отчет, чем рискуете, сударь? Отец Фовель уже упомянул здесь о двух тысячах фунтов сахару штрафа, но, полагаю, вам известно, что помимо того закон еще требует, чтобы негритянка вместе с дитем были конфискованы в пользу лазарета без всякого права их выкупа? Вы слышали обвинение, которое было только что выдвинуто против вас. Что вы имеете сказать в свое оправдание?
— Господин судья, — заявил на то колонист, — этот человек, которого можно считать духовным лицом разве что только по сутане, да и то сказать, уже одним этим он совершает кощунственное святотатство, и вправду примерно год назад оказался в моем доме. Он ел мой маис, пил мое вино и мой ром куда охотней, чем того требуют известная умеренность и воздержание его ордена! Но, похоже, моего рома ему оказалось мало, ибо для удовлетворения своих преступных вожделений ему понадобились еще и мои негритянки! Они жаловались мне на его домогательства! Но тщетно! Все это не помешало развратному монаху обрюхатить эту несчастную, которую он обвиняет ныне в преступлении, соучастником какого я якобы являюсь, тогда как совершил его он один, и к тому же насильственным образом!
Судья стукнул кулаком по столу.
— А что говорит на это сама негритянка?
— Ответь! — приказал ей хозяин. — Повтори судье то, что ты рассказывала мне…
— Ета рибенак атец Фовель… Он и атец Фовель пахож как два капля вада! Вы только поглядеть, люди добры!
Монах был вне себя от ярости. Байардель с Лефором звонко похлопывали себя по ляжкам, рабыня же тем временем снова взялась за свое:
— Ну, дай же улыбка свой папаш! Смотри, вон он, твой пап… твой добрый папаш!
— Ладно, — произнес судья. — В таком случае, не можете ли вы рассказать нам, как все это случилось?
Он обернулся к Валуа, тот ответил:
— Сам я при этом не присутствовал. Ибо случись я там, господин судья, то, при всем почтении к серой сутане этого монаха, непременно положил бы конец подобному безобразию. Мне хочется, чтобы вы выслушали мою рабыню… Ну же, Клелия, говори! Расскажи, как обрюхатил тебя этот монах!
— Ай-ай-ай!.. — залепетала Клелия на какой-то детской тарабарщине. — Атец пришел ночь моя и хател дать моя крещение… Моя не хател крещение ночь… Тогда его сказал бедный Клелия, что бедный Клелия гареть агонь! «Если не хатишь, дай мне целавай», — сказал атец Фовель… И Клелия, чтоб не гареть живая, дал ему целавай!
— Послушайте, мессир Валуа! — обратился к нему судья. — Мы же с вами оба прекрасно знаем, что от таких вещей дети не рождаются! К тому же, откровенно говоря, я не вижу в этом поцелуе ничего предосудительного!..
— Ай-ай-ай!.. — продолжила негритянка. — На другой ночь атец Фовель апять пришел хижина… Сказал бедный Клелия: у него с собой есть аблатка и бедный Клелия может папасть рай…
— Ну и дальше-то что?
— А патом его крестить моя аблатка живот… Добрый атец Фовель гаварил пра тибя, Иисус… И вот он, Иисус, который гаварил тагда добрый атец Фовель!.. Дай же улыбка своей папаш Фовель! Эй, Иисус!..
— Клянусь вам именем самого Господа! — воскликнул монах, не в силах более сдержать гнева. — Заклинаю вас, господин судья, принять во внимание, что я принял священный обет!
— Но послушайте, черт меня побери, должен же у этого ребенка быть хоть какой-то отец! А раз ребенок цветной, стало быть, отец у него белый! Если слушать вас, святой отец, то я должен осудить хозяина этой рабыни, но если верить ему и этой негритянке, то штраф две тысячи фунтов сахару придется уплатить вам! Не могу же я осудить вас обоих вместе и дать этому ребенку сразу двух отцов?!
— Тысяча чертей! — воскликнул Ив, наклонившись к уху капитана. — Никогда еще наш веселый монах не заставлял меня так весело смеяться, и, надеюсь, это ему зачтется, когда настанет день последнего суда! Только добрые люди могут попасть в подобную переделку! Вот к чему приводит чрезмерное усердие! Пусть это послужит вам хорошим уроком, Байардель! Своей охотой за виновными в таких преступных связях отец Фовель принес казне не меньше пятисот тысяч ливров! И вот теперь, смотрите, как дорого он за все это расплатится! Уж кому-кому, а ему никак не простят излишнего усердия, с каким он пытался блюсти местные нравы! И тут, можете мне поверить, Господь бросит его на произвол судьбы!
— Эх, дружище! — каким-то глухим голосом ответил ему Байардель. — Все это наводит меня на мысли о нашей с вами участи… Ведь и мы тоже можем дорого заплатить за свое усердие!
— Есть ли здесь кто-нибудь, — громким голосом обратился к зале судья, — кто мог бы засвидетельствовать благонравие этого монаха? Или подтвердить, что это грешник, который не прочь половить рыбку в мутной водице?
— Я! — вскричал тут же Ив Лефор. — Весь последний месяц мы с ним каждый Божий день только и делали, что вместе ловили рыбку в этой самой водице, а те, кто знает Ива Лефора, могут подтвердить, что на всем острове не сыскать рыбака по этой части лучше, чем он! И все-гаки этому благочестивому монаху, господин судья, удалось обскакать даже меня, и с моей стороны было бы несправедливо и даже бессовестно не засвидетельствовать перед судом это досадное для меня обстоятельство.
— Ради всего святого! — с ликующим видом воскликнул Валуа. — Господин судья, вы ведь истинный христианин, так прошу вас, заставьте же явиться перед судом всех, кто хорошо знает этого монаха!
Однако в этот момент Клелии, у которой уже никто ничего более не спрашивал, тоже снова захотелось вставить свое словечко:
— Ай, да неужто все белый господины сам не видеть, как мой Иисус пахож на наш атец папаш Фовель…
— Все! — заорал потерявший терпение судья. — Хватит! С меня довольно! Суд постановляет, что негритянка Клелия возвращается к своему хозяину и остается у него до тех пор, пока у нас не появится более достоверных сведений. А вам, святой отец, я убедительно советую обзавестись доказательствами своих голословных заявлений!
Судья ударил кулаком по столу и встал. Побагровев от стыда и гнева, францисканец направился к выходу.
— Эй, святой отец! — окликнул его Лефор. — Стоит ли так волноваться! Ведь если Господь Бог благословляет большие семейства, то, должно быть, его не так уж трогает их дальнейшая участь!
Монах уже прошел мимо него. Он обернулся, сделал несколько шагов назад, подошел к верзиле вплотную и, задрав голову, вперился в него взглядом.
— Сын мой, — промолвил он с печальным вздохом и притворной кротостью, — я с каждым разом все меньше понимаю, кто же вы такой на самом деле! И меня бы ничуть не удивило, узнай я, что в вас есть частица самого дьявола! Вы плохо кончите, сын мой, попомните мои слова, гореть вам в геенне огненной!
И с этими словами поспешно удалился, оставив силача заливаться веселым смехом.
— Что ж, дружище Лефор, пора и нам восвояси, — обратился к нему Байардель. — Только куда бы нам податься? Похоже, таверна «Большая Монашка Подковывает Гуся» была бы нам…
— Не так скоро! — возразил Ив. — По правде говоря, монах вполне заслужил, чтобы поддержать его в трудную минуту! Так что хочешь не хочешь, а придется мне немного заняться его судьбой… Кроме того, мне надо уладить еще кое-какие делишки!..
Мари тщательно укладывала в замысловатую прическу свои длинные волосы, когда ей послышался стук копыт по каменным плиткам двора. Она наскоро, одним движением гребня, зачесала наверх последние пряди и тут же поспешила к окну.
Уж не Жюли ли это, подумала она, уже вернулась из Сен-Пьера с новостями о суде над мятежниками? Однако не увидела во дворе никого, кроме Кенка, который чистил скребницей лошадь генерала движениями столь медленными и размеренными, что, казалось, он делал это нарочно.
Почувствовав, что на него смотрят, Кенка поднял голову к окну и, заметив свою госпожу, послал ей улыбку, в которой сквозили покорность и смирение.
Она часто испытывала сострадание к этому существу, чью историю рассказал ей когда-то Дюпарке. Ей было известно, как поднял он бунт на корабле, который вез его из Африки, как удалось ему освободить из оков свою жену и как он бросил ее в море на съедение акулам, предпочитая видеть ее скорее мертвой, чем рабыней. С тех пор ее не покидало ощущение, будто она читает в его взгляде тоску. Порой ей случалось замечать, как он бросал работу и напряженно всматривался в далекую линию морского горизонта. Может, в те мгновения он думал о своей родной земле, о детях, которые у него там были, с которыми его так жестоко разлучили и которых ему уже никогда более не суждено увидеть вновь, о той, кого он с таким жестоким мужеством принес тогда в жертву?..
Конечно, ей было жаль его, и все-таки достаточно ему было подойти к ней поближе, как она, почувствовав исходящий от его тела какой-то звериный запах, испытывала отвращение сродни тому, что внушали ей всякие рептилии, которыми буквально кишели окрестности Замка На Горе и к чьему соседству она никак не могла привыкнуть.
Однако порою этот дикий, звериный запах, этот липкий пот, которым, казалось, насквозь пропиталось все его тело, пробуждали в ней острое, до дрожи, вожделение.
Она корила себя за эти чувства, но ничего не могла с собой поделать. Ее переполняло чувство вины, ведь подобные отношения между хозяевами и рабами осуждались и сурово наказывались. Поэтому она пыталась, как могла, бороться с собой, втайне страшась, со дня отъезда кавалера Реджинальда де Мобре, податливости собственного тела, безудержности своих плотских вожделений. Потом ей пришло в голову, что, должно быть, ей просто во вред слишком часто видеть перед собою это тело, пусть даже черное, совершенно нагое, голое, без единого волоска на груди, столь ладно скроенное и дышащее такой несокрушимой мужской силой.
Она приказала Кенка прикрыть наготу хотя бы теми лохмотьями, которые у него были. Понял ли он ее? Ведь так часто, когда она пыталась что-нибудь ему объяснить, он в ответ согласно кивал головой, хотя явно не понимал ни слова! И в этот раз приказание ее осталось, так сказать, мертвой буквою. Кенка так и оставался голым. Да и то сказать, конечно, так было сподручней выполнять отведенные ему тяжелые работы.
Увидев обращенную к ней улыбку, она ощутила желание немедленно отвернуться, уйти прочь к себе в спальню, смутно догадываясь, что если замешкается перед окном, то снова окажется во власти своих плотских грез, представляя себя в объятьях того, кого запрещают ей разум, закон и природа.
Однако у нее не хватило сил тотчас же отойти от окна. Он продолжал чистить скребком лошадь все с той же размеренной медлительностью движений и тем проворством, которое позволяло нещадно палящее солнце, чьим лучам было открыто все его обнаженное тело.
Она догадалась о силе своего возбуждения по тому, как затрепетали, напряглись ее груди, как участилось, сделалось прерывистым дыхание. Она спросила себя, как такой мужчина, как Кенка, может более года жить в полном воздержании. Почему ей ни разу не случалось заметить в нем ни малейших признаков плотского возбуждения, даже после самых тяжелых работ, в минуты особой усталости, когда напряженные до предела нервы уже не поддаются никакому контролю и действуют лишь под влиянием бессознательных инстинктов.
Кенка вновь вернулся к своему занятию и уже более не обращал на нее никакого внимания. Машинальными движениями он все водил и водил скребком по лошадиной спине. Такая невозмутимость раздосадовала молодую женщину. Он напоминал ей статую из черного дерева, формы которой постоянно менялись, неизменно оставаясь совершенными. Она почувствовала, как в ней поднимается непонятный гнев.
— Кенка! — закричала она. — Сколько раз тебе говорить, чтобы ты одевался! Я не желаю больше, чтобы ты ходил вот так, совершенно голый! Ступай и немедленно оденься!
Он одарил ее еще более широкой улыбкой, согласно кивнул головой, но даже не двинулся с места. Теперь он расчесывал хвост лошади. Та, уже вся вычищенная, блаженно приплясывала и нетерпеливо била копытом землю.
— Ты понял меня, Кенка? — заорала она таким резким голосом, что, казалось, он вот-вот сорвется от охватившего ее волнения и нервного возбуждения. — Ступай оденься!
Раб ограничился новым кивком головою, будто понял, что от него требуют, но пошевелился не более, чем если бы просто не желал повиноваться приказанию…
— Он меня с ума сведет! — проговорила Мари, сжав руками голову, чтобы хоть как-то унять стук крови в висках. — Просто сведет с ума! Сведет с ума!
И все-таки какая-то сила, более властная, чем ее собственная воля, приковывала ее взор к обнаженному рабу. С тех пор как она попала на Мартинику и впервые увидела голых негров, ее не переставали поражать невероятные размеры половых органов у мужчин. Испытав на себе извращенные ласки де Сент-Андре, отдавшись Дюпарке, а потом и кавалеру Реджинальду де Мобре, она могла лишь догадываться, что эти существа принадлежат к какой-то совершенно иной породе, ведь ей ни разу не приходилось видеть, как совокупляются между собою черные мужчины и женщины. И все же! Разве не доходили до нее ежедневно слухи о рождении еще одного цветного мальчика или цветной девочки?
Было, впрочем, и еще множество других вещей, связанных с рабами-неграми, которые тревожили ее и разжигали в ней любопытство. Она то и дело задавала себе вопрос, что за таинственные обряды совершают в минуты отдыха эти мужчины и женщины, которые весь день, от зари до зари, заняты изнурительным, тяжким трудом, а потом по ночам у себя в бараке поют, пляшут и издают какие-то дикие вопли, к которым порою примешиваются счастливые вздохи и сладострастные стоны. Не иначе как ночами под навесами этих бараков, погруженных во тьму, которую нарушает лишь пробивающийся сквозь щели меж досок слабый свет из мастерских, где работы не прекращаются ни на минуту, предаются каким-то разнузданным оргиям. Должно быть, и луна тоже вносит свою лепту! Ни разу Мари, вся во власти необъяснимого страха, не нашла в себе смелости пойти туда и попытаться подглядеть, что же происходит за стенами барака. Она боялась стать невольной свидетельницей каких-нибудь дьявольских игрищ, чудовищных, кощунственных, похабно-непристойных, выходящих за грани человеческого понимания.
Она раздраженно, почти с ревностью, поморщилась, представив себе Кенка, распростертого над телом одной из ее рабынь. Потом снова высунулась из окна и крикнула:
— Все, хватит, Кенка! Лошадь уже вполне вычищена, теперь ступай прочь! Поди оденься!
И сопроводила свои приказания жестами, давая ему понять, чего она от него хочет. Неужели он так туп, что не в силах выучить даже тот чудной, сродни детскому лепету, язык, каким пользуются негры, когда хотят быть поняты своими хозяевами?
— Ступай! — повторила она. — Отведи лошадь в конюшню!
Не успела она проговорить эти слова, как из-за поворота дороги появилась Жюли.
Было уже поздно. Служанка улыбалась, глаза ее блестели ярче обычного. Мари, сама того не желая, ножкой топнула от нетерпения.
Однако горничная, не успев въехать во двор, тут же помахала хозяйке рукой и приветливо рассмеялась.
Не в силах сдержать любопытства, Мари поинтересовалась из окна:
— Ну что?
— Всех к смертной казни! — ответила Жюли радостным голосом, в котором звучали какие-то непривычные нотки.
Мари с облегчением вздохнула и пробормотала:
— Наконец-то!
Будто вдруг освободилась от какого-то тяжелого груза.
Она вернулась к себе в спальню, размышляя, что, похоже, Лапьерьер наконец-то научился заставлять людей подчиняться своим приказаниям и, возможно, ей удастся чего-нибудь добиться от этого человека, которому, судя по всему, расстрел в форте придал немного твердости и уверенности.
Теперь, успокоившись, она без всякой спешки спустилась вниз, дабы узнать из уст Жюли подробности судебного процесса.
Жюли еще не успела переступить порога прихожей, когда Мари уже появилась на нижних ступеньках лестницы.
Жюли повторила:
— Всех к смертной казни! Их только допросили, вот и все. Судья спросил, есть ли свидетели, но, мадам, легко можете себе представить, что никто так и не объявился. Даже Лефору с капитаном Байарделем и то не пришлось вмешиваться. И получаса не прошло, как все уже закончилось.
— Чудесно! — порадовалась Мари. — И все это благодаря судье. Ну а что же Лефор?
— Ах, мадам! Лефор просто сиял. Поначалу-то вид у него был довольно озабоченный. Ну а потом и он заулыбался…
— А кто был в зале?
— Вся самая шикарная публика Сен-Пьера, мадам, и крестьяне со всего острова!
— А капитан Байардель?
— Конечно, и он тоже!.. Где Лефор, там и Байардель, как же иначе?
— А господин де Лапьерьер?
— Вот кого не видала, того не видала.
— Понятно… Должно быть, он предпочел не показываться в суде… — проговорила Мари. — Ладно, Жюли, ты, наверное, умираешь с голоду, ступай-ка поешь… А я, пожалуй, возьму лошадь и немного прогуляюсь.
Жюли устремилась в сторону буфетной, госпожа же тем временем вышла во двор и приказала Кенка оседлать свою лошадь. В ожидании она прошлась по саду, рассматривая цветы и ванильные растения, которые велела посадить у подножья деревьев. Орхидеи грациозно обвивались вокруг стволов, но пока еще не цвели. Мари знала, с каким вниманием необходимо следить за появлением этих цветов, ведь живут они всего каких-нибудь пару часов, а опылять их, в основном, приходится искусственно. Потом вернулась к конюшне и увидела, что лошадь уже готова. Раб держал ее под уздцы.
— Ты так и не оделся, — заметила она. — Если ты и дальше не будешь мне повиноваться, Кенка, я прикажу тебя выпороть, двадцать ударов кнута, от ляжек до самой спины, да еще велю втереть в кожу побольше перца, может, хоть это тебя чему-нибудь научит! Ладно, а теперь помоги мне взобраться, подставь-ка руку.
Он протянул ей широкую ладонь, она ступила на нее своей крошечной ножкой и, легко оторвавшись от земли, проворно вскочила в седло.
Нежно похлопывая лошадь по шее, она выехала за ворота замка, однако, едва они оказались на дороге, Мари подхлестнула ее и понеслась вскачь.
Прогулка ее не имела никаких определенных целей. С тех пор как гости в замок стали заезжать все реже и реже, она частенько верхом слонялась наугад, порою просто следуя капризу своей лошади, однако неизменно возвращалась домой до наступления темноты, ведь тропическая ночь всегда вселяла в нее какой-то необъяснимый страх, вызывала странную тревогу.
Правда, в этот час солнце было еще высоко; постепенно угасая над морем, оно излучало ослепительное сияние, словно огромное серебряное блюдо…
Внезапно она натянула поводья, пытаясь остановить лошадь, ибо где-то на дороге ей вдруг послышался стук копыт другого коня. Не иначе как кто-то спешит в замок, с визитом к ней. Еще один непрошеный гость. Уж не Лапьерьер ли?
Вскоре показался всадник, его широкоплечая фигура издали поражала своей внушительностью. Он вел беседы со своей лошадью, как то имел привычку делать лишь один Лефор, рассказывая ей всякие истории, призывая ее в свидетели и требуя высказать свое мнение, которое животное, вынуждаемое натянутыми в нужный момент поводьями, похоже, неизменно разделяло с наездником послушными кивками своей длинной морды.
Мари улыбнулась при виде того, кто стал ей другом и кто дал ей доказательства самой большой преданности.
— Господин Лефор! — крикнула она. — Здравствуйте, господин Лефор!
Она поняла, что он и не подозревал о ее присутствии, по тому, как он резко подпрыгнул в седле, словно человек, которого вдруг вырвали из мира грез.
— Примите мои наипочтительнейшие поклоны, мадам, — проговорил он тем не менее, срывая с головы свою украшенную перьями шляпу.
— Вы ехали в замок?
— Да, мадам, я направлялся туда, дабы довести до вашего сведения новости о судебном процессе.
— Я уже знаю, каков приговор, — сообщила ему Мари. — Я посылала в Сен-Пьер Жюли, и она оказалась проворнее вас…
— Дело в том, мадам, что вашему покорному слуге пришлось еще присутствовать и на другом разбирательстве, о коем надеюсь иметь честь доложить вам… Не соблаговолите ли спуститься в форт?
— Я выехала прогуляться, — проговорила Мари. — Вы можете сопровождать меня.
Он развернул свою лошадь и подождал, пока Мари окажется рядом с ним, дабы получше приноровиться к поступи ее лошади.
— Так, значит, — проговорила она, — все они, как и требовал по вашему настоянию Лапьерьер, приговорены к смертной казни? Вы знаете, друг мой, что я вполне доверяю вам и была счастлива, что судья разделил наши взгляды… И все-таки мне страшно… Я боюсь, как бы все эти казни не вызвали волнений среди колонистов! Этот остров теперь более всего нуждается в том, чтобы обрести наконец покой, забыть о смутах…
— Вы совершенно правы, мадам, что оказываете мне свое доверие, — ответил Ив. — Ибо можете поверить мне на слово, что теперь, после того как был вынесен этот приговор, уже ни одному плантатору острова, с севера на юг и с запада на восток, не придет в голову требовать независимости от компании! Пример Бофора и его приспешников остудит головы большинства жителей нашего края; если разобраться, то нынешний приговор наконец-то приведет всех в чувство… Прежде здесь считали Лапьерьера слабаком, что, к несчастью, чистая правда, однако теперь он прослывет на острове настоящим львом! Ничего не поделаешь, мадам! Такова жизнь, придется нам еще пару дней делать вид, что так оно и будет… А когда всякий, у кого было хоть слабое намерение присоединиться к мятежникам, как следует наложит в штаны, вот тогда мы сможем без всякого риска объявить амнистию, и все будут довольны и счастливы…
— Ах! — с облегчением воскликнула Мари. — Скорее бы уж объявили о помиловании!.. А когда казнь?
— Вообще-то завтра утром. Но я договорился с временным губернатором, что никаких казней не будет… Через пять-шесть дней объявят об амнистии, колонистов выпустят на свободу, и все снова успокоятся… Вот только хорошо бы объявить эту амнистию именем генерала Дюпарке. Это бы еще подняло его популярность на острове… Правда, тысяча чертей, ума не приложу, как это сделать!..
Мари ничего не ответила. Само собой, ее тронуло такое проявление преданности Ива своему покровителю, но она и сама ломала голову, как бы связать это великодушное помилование с именем Дюпарке.
Молодая женщина думала о своем супруге. Что он сейчас делает? Что с ним будет? Сурово ли обращается с ним господин де Пуэнси? Каким найдет его, когда они увидятся снова, и когда это будет?
Она вновь почувствовала, как к ней подступает та нестерпимая тоска, которая так часто в последнее время охватывала ее, выводя из себя и лишая покоя.
— Единственный выход, сударь, — проговорила она голосом одновременно взволнованным и исполненным решимости, — это добиться освобождения генерала…
— Черт побери! Да я уже над этим всю голову себе изломал, — ответил Лефор. — Но, как мне стало известно, Лафонтен уже посылал своих людей к господину де Пуэнси, и командор ответил ему вызывающе дерзким отказом. Знаю, что обращался он и к господину де Туаси, дабы тот лично попробовал договориться об условиях освобождения генерала, да только этот господин де Туаси и слышать не хочет ни о каких переговорах с мятежником, ему вынь да положь его безоговорочную капитуляцию, и на меньшее он не согласен!
— Ах, Боже мой! — воскликнула Мари. — Но ведь можно же что-то сделать! Должно же быть хоть какое-то средство… Я бы все отдала, все-все, что у меня есть, самое дорогое на свете, только бы добиться освобождения генерала…
Ив грустно покачал головой.
— Увы! — с печалью проговорил он. — Лафонтен давеча говорил о том, чтобы оснастить «Сардуану», посадить на нее пару сотен колонистов, атаковать Бас-Тер и освободить Дюпарке… Да только я не очень-то верю в победу Лафонтена, разве с такой горсткой людей осилить тысячи три преданных командору французов и англичан! Мы ведь уже имели несчастье убедиться в их силе на печальном опыте экспедиции на Сен-Кристоф!
Она приостановила свою лошадь и решительно проговорила:
— Послушайте, Лефор! Надо что-то предпринять! Я просто уверена, что мы сможем добиться успеха!
Теперь они ехали по равнине, на которой были посажены анноновые и апельсиновые деревья. Коротко скошенная трава была еще зеленой, и лошадь Мари, вытягивая шею, то и дело выщипывала кончиками своих длинных зубов небольшие сочные пучки; ее примеру вскоре последовала и лошадь Ива.
— Давайте спешимся, — предложила Мари. — Дадим передохнуть лошадям и поговорим спокойно.
Лефор спрыгнул на землю. Выпустив из рук поводья своей лошади, он помог Мари, взяв ее за талию тем же манером, что и Жюли. Потом бережно поставил на траву.
Она похлопала хлыстом по широкой юбке, оправляя платье и заставив вздрогнуть от этого звука принявшихся было щипать траву лошадей, потом направилась к апельсиновому дереву, с которого ветер сорвал множество зрелых плодов. Уселась среди них, положила рядом хлыст и подняла с земли апельсин.
Лефор подошел к ней поближе, взял у нее из рук плод и молча принялся счищать с него кожуру.
Не говоря ни слова, она наблюдала за его движениями. Как могла она так ошибаться на его счет, поддавшись первому поверхностному впечатлению! Какая несокрушимая сила исходит от этого человека! Какой мощью веет от этого перебитого носа, от этого шрама на решительном квадратном подбородке, от этих сильных челюстей, будто созданных для того, чтобы разгрызать орехи!
— Послушайте, Лефор! — вновь заговорила Мари. — Я уверена, что, если мы с вами объединим усилия, вместе нам непременно удастся сделать что-нибудь для спасения генерала! Давайте-ка поразмыслим хорошенько!
— Да я только об этом и думаю, — ответил он, передавая ей очищенный апельсин и опускаясь подле нее на траву. — Вы ведь сами знаете, я не из тех, кого клонит в сон, пока дело не доведено до конца…
— Знаете, я никак не могу понять одной вещи: почему это командор так непреклонно суров к генералу? Ведь, если разобраться, вовсе не он главный его враг… Дюпарке стал им только потому, что имел несчастье подчиниться приказу господина де Туаси…
— И я тоже ломал над этим голову и пришел к выводу, что командор держит Дюпарке у себя в заложниках, надеясь потом поторговаться с Мазарини насчет его освобождения и добиться для себя каких-нибудь выгод…
— Полно, Мазарини занят войной с фрондой! У него хватает других забот, ему сейчас не до Дюпарке и даже не до господина де Пуэнси… Неизвестно еще, отвечает ли он на многочисленные жалобы на командора, которыми без конца засыпает его этот господин де Туаси!
Лефор с издевкой ухмыльнулся.
— Что и говорить, — заметил он, — кардинал и Регентство не соскучатся с этим, с позволения сказать, генерал-губернатором в изгнании, только одни хлопоты и никакой пользы!
— Возможно, они вообще не принимают его всерьез или попросту презирают…
— Еще один слабак вроде Лапьерьера!
Мари ничего не ответила. Лефор заметил, что она вдруг глубоко задумалась. Отсутствующий взгляд был устремлен куда-то далеко-далеко, к горизонту.
— Похоже, — заметил он, — у вас появилась какая-то идея…
Не желая мешать ее раздумьям, Лефор сорвал травинку и от нечего делать принялся машинально жевать ее. Наконец она прервала молчание и спросила:
— А что господин де Туаси, он все еще на Гваделупе?
— А где же ему еще быть! — ответил он. — Вообще-то жаль, что он все еще там. Будь он здесь, ему представился бы удобный случай узнать, что думают в наших краях о его новых поборах.
— Да, что говорить, и вправду очень жаль!
Однако внезапно она взяла себя в руки, будто вырвавшись из мира грез и вновь вернувшись к печальной действительности, и воскликнула:
— Ах, да что это я! Какой вздор! Видно, совсем потеряла рассудок! Придет же такое в голову! Да нет, ведь это же невозможно! Совершенно невозможно!
— Невозможно? — с недоумением переспросил Ив. — И что же это, позвольте полюбопытствовать, невозможно?
— Да один план, который только что пришел мне в голову. Я ведь уже сказала, что, должно быть, совсем потеряла рассудок. Не стоит об этом говорить…
— И все же?..
— Не настаивайте, прошу вас. Вы будете смеяться надо мной, мой добрый Ив! Видите ли, я так несчастна!.. У меня будто отняли частицу меня самой, я вся в смятении, мысли путаются, голова кружится. Это все оттого, что я схожу с ума от одиночества!
— И все же, — снова взялся за свое бывший пират, — если у вас есть хоть какая-то задумка, мне все равно хочется, чтобы вы поделились со мной… Кто знает, а вдруг и мне тоже что-нибудь придет в голову…
Она окинула его внимательным взглядом. Ей все привычней становилось это необычное лицо, которое она некогда нарекла лицом убийцы. Ей нравилась исходившая от него сила, рядом с ним она чувствовала себя в безопасности. Мари положила ему на плечо руку. Он вздрогнул. Никогда еще она не вела себя с ним с такой дружеской непринужденностью, и суровое сердце бывшего пирата сразу размягчилось как нагретый воск.
Мари посмотрела ему в глаза, и в этом исполненном нежности взгляде Лефор прочел все восхищение и доверие, какие она теперь к нему питала.
— Послушайте, Лефор, — многозначительно проговорила она, — я не знаю, как вы ко мне относитесь… Должно быть, в ваших глазах я не более чем жена генерала?
Бывший пират почувствовал глубокое смятение, однако со свойственной ему прямотою и без тени колебаний ответил:
— Ах, мадам! Мне очень жаль, что вы жена генерала!
Она улыбнулась:
— Не говорите глупостей, Лефор! Мне просто хотелось узнать, достаточно ли хорошо вы ко мне относитесь, чтобы пойти ради меня на большие жертвы?
— Чем я должен для вас пожертвовать? — спросил он.
— Всем! Всем! Возможно, даже своей жизнью…
Он снова ухмыльнулся и шутливо заметил:
— Рискнуть жизнью?! Эка невидаль, мадам! Да вот уж почитай лет тридцать, как я только этим и занимаюсь…
Она еще крепче сжала рукою его плечо. Он не мог не почувствовать этого, однако с легкой горечью заметил:
— Все капитаны, с которыми меня сводила судьба, а я — что поделаешь, надо же время от времени и правду говорить — знавал куда больше отчаянных капитанов, чем хорошеньких женщин… Так вот, эти самые капитаны только и делали, что предлагали мне свою дружбу в обмен на то, чтобы я пожертвовал ради них своей жизнью!
— Полно шутить, — вновь заговорила она, — я ведь говорила вполне серьезно… Я хочу предложить вам обмен, честную сделку…
— Честную сделку? — не поверил он. — Иначе говоря, я должен буду полностью отдать себя в ваши руки и слепо подчиняться любым вашим приказаниям…
— Именно так, — решительно подтвердила она, — а в обмен на это я дала бы вам все, что бы вы ни пожелали от меня потребовать… Если мой план и осуществим, то только при условии вашей безоговорочной преданности…
— Ах, мадам! — воскликнул он. — Понимаете ли вы, какие опасные даете обещания?! Плохо вы еще знаете Лефора! И какие мысли бродят порой у него в голове!..
— Мне все равно! Ну так что, вы согласны?
Вместо ответа он крепко схватил руку, которая сжимала его плечо. Она увидела, как он весь будто раздулся от гордости, как ярче заблестели его глаза. Он привлек ее к себе.
— Нет, — едва слышно прошептал он, — вам и в голову не могло прийти, чего я мог бы от вас потребовать, но теперь-то, думаю, вы уже догадались, и если вы тут же не откажетесь от нашей сделки, то можете считать, что дело уже сделано! Слово Лефора, жизнь за один поцелуй…
— Так, значит, наша сделка состоялась? — каким-то вдруг слабым голосом спросила она, втайне радуясь, что его готовность не только как нельзя лучше послужит осуществлению ее планов, но и удовлетворит не дающее ей покоя желание.
— Состоялась! — повторил он, впиваясь ртом в ее губы.
Долго он не выпускал ее из своих объятий и оторвался от ее губ только для того, чтобы перевести дыхание. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, без сил и задавалась вопросом, что, интересно, он собирается с ней делать. Дерзнет ли, осмелится ли пойти дальше?
Она растянулась на траве и закрыла глаза, защищаясь от ослепительного солнечного света. Он снова склонился над нею, с восхищением любуясь ее лицом, будто человек, который только что нашел сокровище и все еще не в силах привыкнуть к мысли, что оно и вправду принадлежит ему — достаточно протянуть руку, чтобы завладеть им.
Однако он нашел в себе смелость и принялся ласкать ее шею, плечи, грудь. Он почувствовал, как напряглись, затрепетали ее груди, и сказал себе: нет, это не сон. Никогда в жизни не надеялся он, что ему выпадет удача обладать женщиной столь прекрасной, существом, которое казалось ему почти божественным. Он даже не думал теперь о том, что это жена генерала, человека, которого он любил более всего на свете, ведь это она сама предложила себя, чего же ему еще оставалось желать…
— Мари, — заверил он ее нежным голосом, — очень скоро вы сможете потребовать от меня всего, чего пожелаете! Я не стану торговаться и не пожалею для вас ни души, ни сил, ни жизни!
Он снова страстно поцеловал ее, и она ответила на его поцелуй с таким пылом и такой готовностью, что он почувствовал себя во власти какого-то любовного опьянения, никогда еще прежде не испытанного.
По зовущим движениям юной дамы он понял, что она уже устала ждать, но все мешкал, давая ей сделать первые шаги, забавляясь ее невольной угловатостью, ее неловкими, словно ощупью, ищущими прикосновениями и находя в этом особое, ни с чем не сравнимое наслаждение, потом наконец бросился на нее и придавил всем телом с такой неистовой силой, что ей показалось, она вот-вот задохнется. Почти тотчас же она громко вскрикнула. Он довольно ухмыльнулся.
Под тяжестью этого великана, который словно заполнил ее всю целиком, щедро одаривая своей любовью, Мари испытывала нестерпимую боль и в то же время благословляла свои страдания, ибо мыслями была сейчас не с Ивом, а с Кенка. То, что доныне, когда она изучала взглядом своего раба, казалось ей невозможным, теперь представлялось вполне осуществимым, и оттого желание это выросло в ней с еще большей силой, окончательно подготовив к новым ощущениям, для которых она теперь уже вполне созрела физически, хоть и никогда не могла думать иначе как с отвращением…
Верного пса, вот кого ей хотелось сделать из него, верного и преданного ей до самой смерти. Легкими движениями она поглаживала его по вискам, так проводят ладонью по спине славного доброго зверя.
Он все еще переваривал свое счастье, с закрытым ртом, утомленный, точно после очень вкусной и слишком обильной трапезы. Мари, как и ожидала, была теперь спокойна, возбуждение ее улеглось, и все мысли обрели четкость и ясность.
Она подвинулась к нему ближе, уселась рядом и положила голову на его плечо.
— Послушайте, Лефор, у меня есть один план, и чем больше я о нем думаю, тем больше он кажется мне осуществимым, пусть даже на первый взгляд и чересчур дерзким.
Он слушал ее, весь внимание.
— Мысль эта пришла мне в голову, когда я думала, что господин де Туаси человек слабый и незначительный, — продолжила Мари. — Помните, мы ведь с вами согласились во мнении, что, в сущности, командор не должен испытывать особой вражды к генералу, не так ли?
— Само собой! — согласился он. — И что из этого?
— Похоже, как мы с вами и говорили, вся ненависть командора направлена против этого так называемого губернатора в изгнании…
— Ясно, так оно и есть…
Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и с каким-то необычайно серьезным видом проговорила:
— А что, если мы предложим командору обменять Дюпарке на господина де Туаси?
— Но ведь, насколько мне известно, господин де Туаси пока еще не в наших руках, — без всякого замешательства заметил Ив.
— Но он может в них оказаться, — с легким оттенком лицемерия возразила она. — Неужели же вы, Лефор, не в состоянии похитить этого человека?
Она ожидала, что он вздрогнет от неожиданности, станет спорить, попытается ее разубедить. Но он лишь с невозмутимой кротостью ответил ей:
— Какой разговор! Конечно, я могу похитить этого господина де Туаси, Лапьерьера, кардинала Мазарини и даже саму королеву-мать, если только об этом попросите меня вы, Мари… Нет, в самом деле, не вижу, что бы помешало мне похитить этого губернатора в изгнании, если таково будет ваше желание!.. Только вот командор, согласится ли он на такой обмен?
— Об этом надо будет спросить у него самого!
— А кто, интересно, у него об этом спросит? Для честного, порядочного француза, который сохраняет верность своему королю, звенеть шпорами на острове Сен-Кристоф — занятие довольно опасное! Если я туда отправлюсь — а если таково будет ваше желание, я, конечно же, так и сделаю, — то сильно рискую остаться там вместе с нашим славным генералом, а ведь у меня, увы, нет такой прекрасной и доброй девушки, которую бы тревожила моя участь… И потом, если я тоже окажусь в плену, кто же тогда похитит господина де Туаси?..
— Неужели вы не знаете никого, кого можно было бы послать парламентером на Сен-Кристоф?
Тонким концом трубки Ив почесал затылок с видом, красноречиво говорящим о глубочайших раздумьях.
— Не знаю… Нет, просто ума не приложу! — немного помолчав, признался он.
— Но послушайте, — с некоторым раздражением промолвила Мари, — если уж полагаете, что сможете похитить губернатора в изгнании, то, должно быть, куда легче найти человека, который мог бы передать на Сен-Кристоф наше предложение, не так ли?!
— Все, нашел! Считайте, что дело в шляпе!.. — воскликнул он. — Совсем забыл рассказать вам об одном святом отце, которого обвиняют в прелюбодеянии с негритянкой, рабыней одного плантатора, а это может стоить ему двух тысяч фунтов сахару, не говоря уже о серой сутане! Тысяча чертей, как же я мог забыть! Это один монах-францисканец, я как раз собирался попросить вас замолвить за него словечко перед Лапьерьером, чтобы они закрыли это дело и прекратили судебное преследование. Этот монах, с тех пор как попал на остров, вбил себе в голову дурацкую мысль подвергать гонениям колонистов и жен плантаторов, которые, как выражается небезызвестный нам славный судья, вступают в преступные сношения, в результате которых появляются на свет цветные дети, маленькие мулаты и мулаточки… По мне, так пусть себе рождаются, природа есть природа… Лично я бы, мадам, с легким сердцем дал отпущение грехов отцу Фовелю, пусть даже, как утверждает эта негритянка Клелия, он и повинен в рождении того маленького цветного Иисуса, которого она предъявила нынче утром в зале суда.
— Для начала неплохо бы узнать, действительно ли этот ваш монах может быть нам полезен, — холодно заметила Мари.
— Ну конечно! Я же этого францисканца знаю как облупленного, он умеет выпустить пулю почти так же метко, как и я, и, ко всему прочему, обладает еще тем достоинством, что не задает лишних вопросов, когда перед ним стоит чарка с добрым ромом. Все, решено, вот этого монаха я и отправлю к господину де Пуэнси! Повторяю, я знаю его как облупленного и уверен, случись что там, на Сен-Кристофе, фортуна повернется к нему спиной, он без всяких колебаний объявит себя членом Святой инквизиции — без всяких, впрочем, на то оснований, — но добьется, что его выпустят на свободу!..
— Вы можете за него поручиться?
— О, мадам! Настолько, насколько можно поручиться за монаха, который, напившись так, что на нем уже пояс трещит от натуги, стелет себе удобную постельку между двух пушек нашего форта! Это верный человек, тут уж сомневаться не приходится!.. Особенно если мы вырвем его из лап правосудия!
— В таком случае, — продолжила Мари, — я непременно поговорю об этом монахе с Лапьерьером, пусть он даст понять судье, чтобы тот оставил его в покое. Так что, если вам удастся его отыскать, можете немедля сообщить ему о наших планах.
— Отыскать его?! — возмутился Лефор. — Да чего проще! Сейчас прямо сразу спущусь к нему в часовню, должно быть, он молится там о спасении своей грешной души, а нет — так сидит себе в «Большой Монашке» и заливает свои печали… В любом случае можете считать, что дело сделано.
— А как насчет господина де Туаси?
— Это уже мое дело, — заверил ее бывший пират. — Вроде я уже доказал вам, что на Лефора можно положиться, так или нет?
— Как вы думаете, нельзя ли будет сделать это побыстрее?
— Как только монах вернется назад с ответом командора.
— А вам известно, где найти господина де Туаси?
— Да если потребуется, я весь мир переверну вверх тормашками, отыщу его хоть на краю света и самолично приведу к господину де Пуэнси!
— Благодарю вас, Лефор! — проговорила она. — Теперь я вижу, что не ошиблась в вас. Мой план казался мне неосуществимым, но теперь, благодаря вам, поговорив с вами, я уверена, да-да, совершенно уверена в успехе.
— Ах, мадам! Лефор умеет быть благодарным…
— Я тоже, — заверила она его. — Как только генерал снова будет здесь, вы будете вознаграждены, как того заслуживаете…
— Но ведь я уже вроде получил свое вознаграждение, — с бесстыдной ухмылкой заметил он, — правда, если вы сочтете, что я достоин большего, я не против повторить.
— Ладно, давайте поговорим серьезно. Думаю, мы не можем действовать, не поставив в известность Лапьерьера. Ведь как ни говори, а он здесь временный губернатор. До настоящего времени, при всей своей бесхарактерности, он понимал нас и действовал заодно. Не исключено, что он согласится помочь и на сей раз…
— Ясное дело, — согласился Лефор. — Тем более что мне ведь понадобится корабль, надо же как-то отправить на Сен-Кристоф моего францисканца… А кто же, как не губернатор, сможет мне его дать…
— Вы говорите про этого монаха, будто уже заручились его согласием!
— А как же может быть иначе? Ясное дело, согласится, куда он денется! Да клянусь вам, он непременно примет наше предложение, хотел бы я знать, как он сможет выкрутиться, чтобы заплатить две тысячи фунтов сахару. Кроме того, судья уже в курсе, что за штучка этот монах, ведь я как бы в шутку рассказал ему кое-что о его повадках, так что этому францисканцу без нас теперь нипочем не выкрутиться, уж можете мне поверить!
— Ах, да услышит вас Бог! — вздохнула Мари. — А главное, да поможет он вам в нашем деле!
Вот уже несколько минут, как Лефор звонил у дверей маленькой часовенки францисканцев, целиком построенной из дерева, с небольшой колокольней, которую даже не было видно со стороны моря, так надежно скрывали ее заросли кокосовых пальм и мощные стены форта Сен-Пьер. Только что опустилась ночь, и лошадь Ива нетерпеливо била копытами, требуя положенную ей порцию овса.
Наконец в крошечном оконце, прорубленном в массивной деревянной двери, показался черный глаз, который придирчиво оглядывал Лефора.
— Прошу простить меня, отец настоятель, что в такой поздний час потревожил ваш покой, но я оказался здесь по просьбе одного умирающего, который желает, чтобы отец Фовель принял у него последнее причастие…
— Гм!.. Сын мой, — послышался низкий, степенный голос из-за дверей, — я и сам бы не прочь узнать, куда запропастился этот отец Фовель… А кто умирающий?
— Да один колонист, что живет в квартале неподалеку от Галер, а может, где-то у Якорной стоянки. Во всяком случае, клянусь честью, что смогу найти этот дом с закрытыми глазами.
— Скажи, сын мой, а как имя этого человека? Я ведь знаю почти всех в Сен-Пьере…
— Отец настоятель, не надо требовать от меня слишком многого. Мне достаточно было узнать, что отца Фовеля здесь нет, выходит, мне еще рано думать об отдыхе. Я должен разыскать его во что бы то ни стало…
— Это не так-то просто, сын мой, вы потеряете слишком много времени на поиски… Может, лучше, если я сам пойду с вами…
— Нет-нет, отец настоятель, умирающий хотел только отца Фовеля…
— А если вам так и не удастся его разыскать? И несчастный тем временем испустит дух…
Но Лефор уже схватил свою лошадь под уздцы и сунул ногу в стремя.
— Послушайте, отец настоятель, — обратился он к нему, — если вам случится увидеть отца Фовеля раньше меня, прошу вас, скажите ему, что я буду ждать его в таверне «Большая Монашка»…
— В таверне?! — не веря своим ушам, воскликнул настоятель.
— А где же еще, ясное дело, в таверне!..
С момента своего любовного приключения с Мари под апельсиновым деревом Ив Лефор ощущал себя почти полубогом, который еще не успел остыть, только что вылезши из теплой постели богини. Будучи, в общем-то, человеком трезвым и обеими ногами твердо стоящим на грешной земле, он тем не менее горел нетерпением поскорее приступить к исполнению великой миссии, ибо был уверен, что создан для дел крупных и значительных.
А потому появился в дверях таверны, громко звеня шпорами, с торжествующим видом и вызывающей наглостью достойного сына Гаскони.
Народу было много. На столах, еще засыпанных хлебными крошками и залитых вином, солдаты из форта резались в ландскнехт. Другие не торопясь потягивали из своих кружек и обменивались мнениями насчет судебного процесса и слишком уж сурового приговора; однако в самой глубине залы Ив тотчас же распознал капитана Байарделя в компании отца Фовеля. И немедленно решительным шагом направился в их сторону.
— Здравствуй, монах, привет, дружище! — воскликнул он, подвигая к себе стул и усаживаясь между ними, монах же тем временем сделал вид, будто поднимается с места, дабы избежать его общества.
Ив проворно поймал его за серую сутану и насильно усадил за стол.
— Отец мой, — заговорил он таким любезным голосом, на какой только был способен, — нынче утром вы сказали мне на прощанье слова, которые, если разобраться, вряд ли пристали истинному милосердному христианину!
— Что я слышу! — вскричал отец Фовель. — И такой бесчестный хулитель и наглый лжец смеет упрекать меня в недостатке милосердия?
— А что, разве не вы весь этот месяц каждый Божий день ловили со мной рыбку в мутной водичке Рокселаны? — как ни в чем не бывало поинтересовался Ив. — Может, мне это приснилось или я спутал вас с каким-нибудь другим монахом? Может, у него была в точности такая же тонзура, как и у вас?
— Вы поклялись перед судьей, будто я любитель ловить рыбку в мутной водице, хотя лучше, чем кто-нибудь другой, знаете чистоту моих помыслов! Вы как самый последний негодяй нарочно играли словами, чтобы опорочить меня перед судом! Почему бы вам не сказать, что я, конечно, ловил с вами вместе рыбу, но не в мутной воде, а просто в речке?.. Вместо этого вы заронили подозрения в душу судьи, человека честного и неподкупного, но поверившего вашим лживым показаниям!
— Ничего не поделать, монах, — проговорил Ив с какой-то мрачной печалью в голосе, — похоже, вам и вправду придется выложить две тысячи фунтов сахару! А поскольку сахарного тростника у вас вроде бы не водится, вам волей-неволей придется обратиться к почтенному господину Трезелю, который сможет вам его продать… Не думаю, чтобы отец-настоятель был в восторге от вашего поведения… У меня даже такое подозрение, что уже завтра он споет вам песенку, которая придется вам совсем не по вкусу…
— Мне неведомо, сын мой, что вы имеете в виду, говоря об отце-настоятеле, что же касается вас, то вы покрыли себя срамом и бесчестьем!
Лефор оглушительно похлопал в ладоши и приказал принести выпивку. В ожидании кружек он поочередно переводил взгляд с капитана на монаха, у которого предвкушение выпивки вконец отбило охоту уходить восвояси.
— Я вот все думаю, — проговорил Ив с видом одновременно важным и таинственным. — Могу я доверить вам один секрет или нет?..
— Уж не сомневаетесь ли в моей надежности? — высокомерно поинтересовался Байардель.
— Да в вашей-то нет… А вот что касается этого монаха, то тут у меня есть известные опасения! Посудите сами, можно ли доверять человеку, который ночами шляется по баракам и совращает там негритянок?
— Вы хотите, чтобы я был проклят во веки веков! — в негодовании вскричал отец Фовель. — Вы добиваетесь, чтобы я поклялся вам именем Господа, чтобы я совершил богохульство… Мало вам того, что сделали, вы еще хотите, чтобы я отрекся от своей веры!
— Ну что вы, святой отец, — изображая раскаяние, проговорил Ив, — у меня и в мыслях не было требовать от вас таких жертв. Но мне и вправду хотелось бы, чтобы вы поклялись именем Христа, что все, что упадет сейчас с моих уст и достигнет ваших ушей, никогда уже не выйдет наружу ни из одного отверстия вашего благочестивого тела! Как я уже сказал, это большой секрет, можно сказать, великая тайна!
— Ну ладно! Тогда я поклянусь вам на своих четках, — сдался монах, — что если на сей раз, в кои-то веки, с ваших уст сорвутся хоть какие-то разумные речи, то клянусь не повторять это никому на свете!
Они чокнулись и дружно выпили, после чего Ив склонился к столу и тихим голосом произнес:
— Мы собираемся освободить генерала Дюпарке.
Байардель в полном изумлении откинулся на спинку стула.
— Освободить генерала?! — не поверил он. — Но как?
— Тсс!.. Я и сам еще не знаю, как это сделать, но мы освободим его, и это так же верно, как и то, что через мгновенье эта чарка будет пуста, будто в ней ничего и не было! Теперь слушайте меня и, ради всего святого, не перебивайте…
Отец Фовель явно проявлял немалый интерес к происходящему, внимательно прислушиваясь к Иву, он не спускал взгляда с его лица, маленькими глотками и явно желая протянуть удовольствие потягивая при этом из своей кружки.
— Так вот, мне пришло в голову, что для господина де Пуэнси пленник вроде нашего генерала Дюпарке — не более чем запертый в клетку скворец.
— Ясное дело, — ни минуты не размышляя, подтвердил Байардель.
— Тсс!.. А теперь представьте себе, друзья мои, что сказал бы командор, если бы его пленник, генерал Дюпарке, в той же самой темнице Бас-Тера вдруг взял в один прекрасный день и превратился в господина де Туаси, а?
Капитан весь затрясся от гомерического хохота.
— Так вот, — продолжил Лефор, — у меня такое впечатление, что, предложи мы командору в обмен на генерала Дюпарке этого самого так называемого «губернатора в изгнании», тот сразу же закричит: «Заметано! По рукам! Давайте его сюда! Провалиться мне на этом месте!» — во всяком случае, что-нибудь в этом роде!
— Гм!.. — хмыкнул Байардель.
— Сын мой, неужто вы и вправду думаете, — усомнился монах, — будто высокородный, почтенный дворянин вроде господина де Пуэнси выражал бы свои чувства словами, лишенными даже малейших признаков куртуазности? Вы говорили словно простолюдин, который всю жизнь только и разговаривал что с лошадьми!
— Ну и что, монах, да пусть бы даже и так, разве от этого я меньше достоин называться творением Божьим, так что вы уж лучше выбирайте выражения, когда говорите с самим Лефором! Ума не приложу, святой отец, откуда взялись эти манеры, но должен заметить, что, с тех пор как вы стали посещать по ночам бараки с негритянками, у вас, по-моему, стало туговато с головой и вы перестали понимать нормальный человеческий разговор. У меня тут на поясе есть вполне подходящий ножичек, может, он сойдет, чтобы немного прочистить вам мозги? Впрочем, в этом нет никакой нужды, а чтобы дать вам, господин святой отец, возможность на деле проверить, каким именно манером выражает свои мысли этот самый де Пуэнси, я, пожалуй, просто-напросто пошлю вас к нему в гости. Эта идея случайно пришла мне в голову, когда я сидел и от нечего делать грыз яблоко! «Послушай-ка, — сказал я себе, — да ведь у тебя есть один знакомый монах, который сможет красиво поговорить с командором и который уж, во всяком случае, знает наверняка, что тот думает о своем пленнике!» И надо ли добавлять вам, отец мой, что в глубине души я еще добавил к этому: «Если этот монах окажется достаточно хитер, чтобы справиться с этим делом, тогда не только развеется словно дым, что курится из коптильни при восточных пассатах, скверная история, которая сейчас изрядно отравляет ему жизнь, но и уверен, не успеет вернуться сюда наш генерал, мы и оглянуться не успеем, как этот наш монах уже будет щеголять в митре!» Вот что я сказал себе, господа хорошие, когда чистил апельсин, то есть я хотел сказать, если вы забыли, грыз свое яблоко!
— Гм!.. — хмыкнул монах, высасывая из своей кружки последние капли.
— А вот я, к примеру, такого мнения, — вкрадчивым голосом вставил свое слово Байардель, — что капитаны для того и существуют, чтобы в один прекрасный день стать майорами. Просто им надо дать возможность отличиться.
— Минуточку, — прервал его Ив. — Я говорил с этим монахом, и у меня сложилось такое впечатление, что он понял меня почти так же хорошо, как если бы я пересказывал ему Священное Писание. Я объяснил ему, что мне нужен монах-францисканец, чтобы отправиться на остров Сен-Кристоф и повидаться там с господином де Пуэнси. Может, вы, отец Фовель, знаете какого-нибудь монаха из вашей конгрегации, который хотел бы в один прекрасный день стать архиепископом, а?
— Все мои несчастья, — с обреченным видом проговорил монах, — начались в тот день, когда я встретил вас на своем пути! Вы пытались совратить меня к греху гордыни! Но я отдал бы тонзуру за полную кружку этой живительной влаги, если бы, Господь свидетель, хоть минуту колебался, оказать ли мне услугу такому достославному человеку, как вы, господин Лефор.
— Вот это разговор, святой отец! Давно бы так! Ведь умеете говорить по-человечески, когда захотите! Выходит, вы согласны отправиться к командору и выяснить у него, согласен ли он обменять генерала на господина де Туаси? Если разобраться, чем вы рискуете в этой своей серой сутане, под которой прячутся ваши пистолеты? В полной безопасности, с ног до головы!..
— Так оно и есть! Только, чтобы добраться до Сен-Кристофа, мне не помешал бы какой-нибудь кораблик…
— Терпение! Не все сразу! Вы же не даете прихожанам облатку прежде исповеди! Я достану корабль, а потом мы с вами встретимся, и я объясню вам, святой отец, во всех подробностях, что от вас нужно… А пока мне достаточно, что вы дали свое согласие, и еще поклянитесь, что доставите сюда ответ командора, и без всякого промедления!
Отец Фовель тяжело вздохнул.
— Да хранит нас Бог, — промолвил он как бы про себя, — от того легкомыслия, с каким мы поддаемся чужой воле…
Ив окинул его разгневанным взглядом.
— Мне странно слышать подобные речи, — сердито бросил он, — от монаха, которого отец настоятель может лишить духовного сана быстрее, чем я опрокину в рот эту чарку с вином, от монаха, который совращает негритянок, а потом сваливает на других плоды своих греховных похождений! Помнится, капитан Кид любил повторять пословицу: «Поселите вместе вора и святого отшельника, и либо вор станет святым, либо отшельник превратится в вора». И вот вам доказательство, что это сущая правда. Подумайте, отец мой, хорошенько подумайте. Если вам дорога ваша сутана, если вы хотите остаться в лоне святой церкви, то советую вам — отправляйтесь на Сен-Кристоф. У вас просто нет другого выхода! И тогда, обещаю вам, негритянка Клелия вспомнит, что отцом маленького эбенового Иисуса, которого она носит теперь на руках, был какой-то заезжий моряк, который бороздит моря и океаны одному Богу известно где или уже отдал Богу душу в пасти какой-нибудь акулы. В сущности, для судьи это без разницы!.. И потом еще митра… Да-да, отец мой, вы не ослышались, именно митра! Ах, как бы она пошла к вашим седым волосам, уж, во всяком случае, куда больше, чем этот жалкий колпак, как две капли воды похожий на половинку тыквенной калебасы, из которой я хлебаю вонючий суп своей подружки Жозефины Бабен!
— Я вот слушаю вас, сын мой, а все тело мое горит, словно его погрузили в геенну огненную, которую описал Святой Исайя, когда говорил о второй смерти. У меня так пересохло в глотке, будто я проглотил зажженный пушечный фитиль!
Ив еще раз хлопнул в ладоши.
— Бочонок вина! — гаркнул он. — Целый бочонок доброго вина, чтобы залить огонь, который сжигает этого монаха!
— А как же я? — поинтересовался Байардель. — Конечно, я не совращаю негритянок, не ношу колпака, что напоминает половинку выдолбленной тыквы, и всего-навсего скромный капитан. Но неужели вы думаете, будто с помощью ножа, что висит у меня на поясе, я не смогу срезать себе где-нибудь майорские галуны? Хотя бы за то, что оказался свидетелем этого заговора?
Прищурив глаза, Ив с минуту внимательно изучал капитана, будто хотел заглянуть ему прямо в душу и порыться в ее тайниках.
— Что касается вас, капитан Байардель, верный мой дружище, — то для вас у меня припасено одно дельце, которое под стать вашей храбрости, вашей отваге и вашим военным талантам, вот его-то я и намерен сейчас предложить вашему благосклонному вниманию! Вот только не знаю, хватит ли всех этих достоинств для человека, которому предстоит собственноручно похитить генерал-губернатора, нашего достопочтенного господина Патрокля де Туаси?
У Байарделя перехватило дыхание, будто он вдруг получил прямо в живот мощный удар лошадиным копытом.
— Что-что? — только и выдавил он, не веря своим ушам.
— А то, что слышали, — ничуть не смутившись, повторил Лефор, — я сказал, похитить господина де Туаси! Иными словами, разузнать, где он находится, явиться к нему, сунуть под усы пару пистолетов и связать, как паруса на реях!
— Гмм!.. — неуверенно хмыкнул капитан. — Ничего себе дельце! Ведь господин де Туаси, если не ошибаюсь, назначен генерал-губернатором Наветренных островов самим Регентством. Так что похитить его и связать, как паруса на реях, тут, похоже, пахнет преступлением, за которое расплачиваются на плахе!
— Ну и что? — поинтересовался Ив. — Что из этого?! Может, любезный господин предпочитает что-нибудь другое? Может, ему больше по душе болтаться на веревке? Или он, будь его воля, выбрал бы умереть от пули? Полно, сударь! Как, помнится, говаривал капитан Барракуда: «Кому суждено умереть на веревке, тот в море не потонет», и это сущая правда!
— Да нет, вы меня не так поняли, — с твердостью возразил капитан, — дело не в том, что я боюсь смерти. Просто то, чего вы от меня требуете, дело, в которое хотите втянуть, попахивает не более не менее как преступлением против Его Величества, вы ведь собираетесь действовать супротив воли самого Регентства, не так ли?..
— Да полно вам, капитан! Что это вы, право?.. Да пусть мы с вами оба подохнем на плахе, все лучше, чем дать повод молоть языками, будто где-то на острове Мартиника есть-де двое олухов, которые струсили и не решились пойти на дело, которое дало бы им возможность освободить их любимого генерала, от которого для капитана зависят майорские галуны, а для пирата такая малость, как жизнь!..
Байардель заглянул в глубь своей кружки, она была совершенно пуста. Он надул губы, почесал в затылке, поиграл немного рукояткой своей шпаги, после чего из-под стола раздался громкий стук сапог, свидетельствующий о состоянии крайнего нервного возбуждения, в котором пребывал капитан. Потом заказал себе новую порцию выпивки. Лефор же тем временем не упускал случая, чтобы вставить свое слово.
— Послушайте, дружище Ив, — вымолвил наконец капитан, промочив горло, — если бы вы знали, какое удовольствие поговорить с таким парнем, как вы… Тысяча чертей! Совсем другое дело, нежели с этим францисканцем, которого я встретил здесь случайно и который, вплоть до вашего появления, только и делал, что плакал мне в камзол, жалуясь на неблагодарность негритянок, плантаторов и в особенности судей! Не хочу вас обидеть, монах, но вы только что имели честь послушать здесь человека благородных кровей, понимающего толк в мужском разговоре и знающего цену словам, которые произносит! Что, конечно, не помешает ему, коли будет такая нужда, выступить в суде свидетелем вашего самого что ни на есть безупречнейшего поведения, как я и обещал это давеча… И все-таки одна молитва за меня, живого, конечно, ничто в сравнении с чином майора! Так что я с вами, дружище! Располагайте мной! Что я должен делать?
— Пока ничего, — ответил Ив. — Ждать!.. Этот монах должен привезти нам ответ господина де Пуэнси. А пока нам придется затаиться… Выпьем за генерала!
Они выпили еще по одной доброй кружке. А поскольку монах уже и раньше хватил лишку, пытаясь утопить свои печали, Лефору и Байарделю пришлось подхватить его под руки, чтобы увести из заведения.
С трудом сдерживая смех, Мари рассматривала сидящего перед нею Лапьерьера. Никогда еще не видела она его таким напыщенным, таким самоуверенным, исполненным собственной значительности.
Он поднялся в Замок На Горе в сопровождении двух адъютантов, поджидавших его во дворе подле лошадей. Был разгар полудня, и один из офицеров, спокойно покуривая трубку, сидел на лавке, другой же от нечего делать наблюдал за работою рабов.
Ему было лет сорок, и он был в чине лейтенанта. Звали его Мерри Рул, родом он был из местечка Гурсела, где у его семейства было родовое поместье, что давало ему право зваться господином де Гурсела. Как Лапьерьер временно исполнял обязанности генерала Дюпарке, пока тот оставался в плену, Мерри Рул замещал отсутствующего по той же причине Сент-Обена. Он занимался всеми делами по управлению фортом, снабжением его провиантом, однако предпочитал все время оставаться в тени и не вызывал излишних толков.
Был он среднего роста и обременен прежде срока выросшим брюшком. Хоть и слыл он человеком умеренным и отнюдь не склонным к злоупотреблению напитками, нос у него имел багровый оттенок и сплошь был испещрен красноватыми прожилками, а со щек не сходил какой-то подозрительный малиновый румянец. Он не был красавцем, но нельзя было назвать его и уродом. Не будь у него такого набрякшего, налитого кровью лица, его можно было бы отнести к тому бесчисленному легиону мужчин, о которых никто и никогда ничего не говорит, которые повсюду проходят незамеченными благодаря как незначительной внешности, так и банальности всех своих повадок.
Он подошел к Кенка, который трепал индиго, ни слова не говоря, некоторое время наблюдал за ним, однако с какой-то вкрадчивой настойчивостью все время крутился вокруг таким манером, чтобы оказаться поближе к окну комнаты, где разговаривали Мари и временный губернатор острова.
— Вы приехали ко мне, сударь, — обратилась к губернатору Мари, — с хорошей вестью, сообщить мне, что нынче утром объявлено о всеобщей амнистии и все осужденные без всяких условий отпущены на свободу… Надеюсь, вы ни о чем не жалеете. Ведь таков и был наш первоначальный план… И все же вид у вас какой-то мрачный, не могу понять почему.
— Вы правы, мадам, я действительно явился сюда, чтобы сообщить вам о помиловании осужденных. Однако есть и еще одно дело, ничуть не менее неотложное, заставившее меня срочно поспешить к вам сюда…
Она сделала нетерпеливый жест.
— Полно, сударь! — воскликнула она. — Этак у нас на острове никогда уже не будет мира! Ведь теперь осужденные смогут вернуться по домам. После этого страсти непременно утихнут! Чего же вы еще хотите? Новых преследований? Новых расправ, что ли?
— Нет, мадам. Речь идет о Лефоре… Не знаю, что ему неймется, что ему снова взбрело в голову!.. Откровенно говоря, после долгих размышлений я пришел к выводу, что с нашей стороны было глубочайшей ошибкой обращаться за помощью к такому человеку… С момента этого ужасного кровопролития в форте, с тех пор как он настоял на приговоре к смертной казни невинных людей… согласен, чтобы потом объявить об их помиловании, но все равно эти несчастные несколько дней дрожали от страха в предчувствии скорой гибели… так вот, с тех самых пор он возомнил о себе Бог знает что, считает, будто важнее самого кардинала Мазарини, будто обладает не меньшей властью, чем Его Величество король Франции!
— Вижу, вы, господин Лапьерьер, не на шутку разгневаны. И я бы даже сказала, весьма несправедливы к человеку, который так или иначе оказал вам серьезную услугу… Вспомните, что бы вы без него делали?
— Этот человек, мадам, вампир, который все время жаждет крови. Он даже не подозревает, к каким чудовищным последствиям могут привести его поступки! Поверьте моему слову, он взбаламутит, посеет смуту на всех Антильских островах! И когда я расскажу вам, что он задумал, уверен, вы тоже будете такого же мнения…
— И что же он такое задумал? — с невозмутимым спокойствием поинтересовалась Мари.
— Он собрался захватить в плен самого господина де Туаси!
Лапьерьер бросил эти слова с таким видом, будто ожидал, что они должны произвести на Мари эффект внезапно разорвавшейся бомбы. Однако, вместо того чтобы вздрогнуть от неожиданности или показать хоть малейшее изумление, юная дама громко расхохоталась.
— Но, быть может, вы тогда скажете мне, господин Лапьерьер, что же он затаил против генерал-губернатора, чтобы желать ему подобных несчастий?
— Ах, мадам, Лефор замыслил не более не менее как освободить из плена генерала Дюпарке!..
Она с некоторой суровостью во взоре прервала его речь:
— Что касается меня, сударь, то никак не могу упрекнуть его в подобной мысли… А разве вам, сударь, она не по душе?
— Дело не в том, что мне не по душе сама эта мысль, вовсе нет. Да Господь свидетель, что у меня нет более заветного желания, чем увидеть возвращение нашего дорогого генерала. Что меня возмущает, так это средства, к которым намеревается прибегнуть Лефор в достижении своих целей. Он собирается захватить в плен господина де Туаси и потом обменять его на генерала, вот что он собирается сделать!
Гнев Лапьерьера был столь смешон, что юная дама не сдержалась и снова от всей души расхохоталась.
— Вам смешно, мадам! Вы смеетесь! Похоже, вы воспринимаете все это как веселую шутку, не так ли? А ведь Лефор-то, уверяю вас, отнюдь не шутит, он говорит вполне серьезно и исполнен решимости осуществить свои намерения, вот чего я никак не могу потерпеть. Иногда я вовсе не враг хорошей шутки, мне это даже нравится, но это уж чересчур, это шутка весьма грубого толка! И вы еще не знаете, как далеко пошел этот негодяй в своих безумных планах! Так вот, для начала, поскольку он вовсе не уверен, что командор согласится на подобный обмен, он является ко мне и просит, ни больше ни меньше, предоставить в его распоряжение корабль, дабы отправить на нем на Сен-Кристоф в качестве парламентария некоего монаха-францисканца, который уже и так замешан в каких-то темных делишках: его вроде бы обвиняют, что он сделал ребенка одной негритянке. Но меня бесит не столько то, кого он выбрал в качестве своего эмиссара, сколько наглость, с какой он потребовал от меня снарядить корабль, чтобы отправиться вести переговоры с мятежником! Изменником, с которым мы находимся в состоянии войны!
Мари слушала его молча, не проронив ни слова и ничем не выдавая своих чувств. Поэтому он продолжил свою речь:
— Вы только представьте, снарядить ему корабль! Как вам это нравится? Ведь нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным! Господин де Туаси непременно сообщит об этом кардиналу Мазарини, и тогда нас всех будут считать предателями! Но пусть даже господин де Туаси ничего не узнает об этих планах, все равно, если мы захватим его в качестве своего пленника, то это поставит нас на одну доску с господином де Пуэнси, нас всех будут считать мятежниками!..
— Уж не испугались ли вы, сударь?
— Испугался?! Я знаю это слово, но мне неведомо это чувство, мадам! Я только хотел объяснить вам, что если я стану пособником Лефора, то королевский суд может спросить с меня за это. И тогда меня ждет виселица! Если господину де Пуэнси доставляет удовольствие вести войну против господина де Туаси — это его дело. В конце концов, он борется за звание генерал-губернатора. У него здесь есть свои интересы. Более того, командор — глава Мальтийского ордена, у него слишком влиятельные связи, и если даже его схватят, то за его участь можно не волноваться, его не повесят и даже не посадят в Бастилию, уж поверьте!
— Я прекрасно понимаю вас, сударь, — не без иронии заметила Мари, — помочь возвращению генерала вовсе не в ваших интересах!
— Здесь дело вовсе не в генерале, мадам. Просто я принес присягу на верность королю. И должен хранить верность этой присяге.
— И что же вы ответили Лефору?
— Я попытался уговорить его, разумеется, соблюдая все меры предосторожности, ведь с этим человеком никогда ни в чем нельзя быть уверенным, короче, я убеждал его отказаться от замысла, столь же безумного, сколь и неосуществимого…
— И что же он, согласился?
— Он ответил, что справится и без меня!.. Что сам найдет корабль! Что у генерала хватает на острове друзей, и раз я не хочу помочь ему своей властью, то он сам найдет способ решить свои проблемы.
— Согласитесь, что Лефору характера не занимать!
— Уж скажите лучше, мадам, что он упрям как бык! И чтобы добиться своего, я пригрозил ему, что если он будет упорствовать, то мне придется арестовать его и засадить в темницу за мятеж и измену.
— И вы действительно это сделаете? — побледнев, спросила Мари.
— Без малейших колебаний, мадам. Я служу королю и отечеству и ни на минуту не забываю, что мой долг — безжалостно бороться со всеми, кто может нанести им ущерб!
Мари вскочила с места и, наморщив лоб, принялась широкими шагами кружить взад-вперед по комнате.
Проходя мимо окна, она заметила мундир лейтенанта Мерри Рула и, рассердившись, что кто-то мог подслушать их разговор с Лапьерьером, резко захлопнула створки окна, не забыв при этом окинуть неодобрительным взглядом нахала, чья физиономия сразу показалась ей в высшей степени несимпатичной.
Однако она ни словом не обмолвилась об этом губернатору. Лишь ограничилась замечанием:
— Я только никак не пойму, как бы вы без Лефора выпутались из переделки, в которой оказались совсем недавно!
— Клянусь честью, вы его защищаете! — воскликнул Лапьерьер.
— Я вовсе не защищаю его, — заявила Мари, подойдя вплотную к нему. — Просто я говорю себе, вот человек, которому я поначалу не доверяла, чья верность генералу казалась мне неискренней, и теперь он единственный на всей Мартинике, кто решился хоть что-то сделать для Дюпарке…
— Ценою предательства интересов короля!
— Что ж, оттого его намерения в отношении Дюпарке кажутся мне еще более трогательными… Поймите, сударь, — снова заговорила она после небольшой паузы, — всякий раз, когда со мной заговаривают о судьбе генерала, я не в силах сдержать своих чувств, и все те, кто выказывает готовность сделать хоть что-нибудь, дабы вытащить его из горестного заточения, невольно вызывают во мне симпатии… И я никак не могу понять вашего гнева.
— У меня и в мыслях нет вкладывать в свои слова хоть какие-то угрозы, — возразил, побледнев как смерть, губернатор. — Однако считаю своим долгом предостеречь вас, мадам, что такими речами вы сами, по собственной воле берете на себя роль сообщницы Лефора! И хочу предупредить вас о всех последствиях, которые может иметь для вас подобная неосмотрительность! Повторяю, если Лефор будет упорствовать в своих намерениях захватить в плен господина де Туаси, мне придется арестовать его. Я уже и так проявил к нему слишком много снисходительности. Любой другой на моем месте уже давно заковал бы его в кандалы!
Она смерила его таким презрительным взглядом, что тот, мертвенно-бледный, вдруг сразу зарделся лихорадочным румянцем.
— Еще одно, — тем не менее добавил он, — похоже, вы находите достойным презрения мое поведение в отношении генерала. Однако я пришел сюда поговорить с вами только потому, что считаю вас его подругой. Ведь, в сущности, мадам, вы не обладаете на этом острове никакой законной властью, и я счел необходимым поставить вас в известность обо всех этих делах единственно потому, что знаю, каким влиянием вы пользовались над господином Дюпарке. Убедительное доказательство верности генералу, не правда ли?
— Благодарю вас, сударь, хотя вам явно не помешало бы чуть-чуть побольше усердия!
— Усердия?! — повторил он с какой-то холодной и злой иронией. — Ах, значит, мне не хватает усердия!
И, не в силах более сдерживаться, продолжил:
— Зато уж у вас-то, мадам, его хоть отбавляй, усердия в отношении человека, которого люди считают вашим любовником, у вас, кого молва теперь обвиняет в том, что вы уже бросаетесь в объятья первому встречному!
— Наглец! — с презрением бросила она. — Уж не себя ли вы имеете в виду?!
— Нет, мадам, — возразил он, — я имею в виду отнюдь не себя… В Сен-Пьере упорно поговаривают о некоем шотландце, который однажды явился к вам с визитом. Уж не тот ли это кавалер, которого я видел у вас в тот раз?.. Говорят, он даже провел под вашей крышей ночь! Но никто, мадам, — добавил он с наигранной галантностью, — и мысли не допускает, будто вы могли настолько пренебречь правилами гостеприимства, чтобы заставить его ночевать в постели своей горничной… По чину и почет, как говорит наш друг Лефор…
Мари ограничилась тем, что одарила его улыбкой, исполненной безграничного презрения.
— Итак, дражайшая сударыня, я настоятельно рекомендую вам ни в коем разе не следовать за Лефором по той дорожке, которую он для себя выбрал. В любом случае вы от этого ровно ничего не выиграете… Поясню вам, что я имею в виду: Лефора, если потребуется и если он будет упорствовать, я прикажу заковать в кандалы и, дабы лучше показать свои добрые намерения, отправлю во Францию, пусть он там и предстанет перед судом. Точно так же я намерен поступить и с его пособниками!.. До этого момента я не мог поверить, будто вы можете стать его сообщницей… Однако, полагаю, вы догадываетесь, как много можете потерять, если посеете во мне хоть малейшие подозрения… С другой стороны, если вы уж так жаждете возвращения генерала, неужели вы думаете, что он с радостью смирится, узнав, как вы вели себя в его отсутствие? Неужели вы думаете, что ему будет приятно услышать про этого шотландца, а возможно, и еще многих других ваших увлечениях?
— Какой же вы подлец! — едва слышно проговорила она.
Он без труда уловил всю ненависть, которую она вложила в это слово. Уж не было ли это с ее стороны признанием собственного поражения?
— Теперь вы видите, что наши интересы совпадают. Я бы даже сказал, что они тесно связаны!
— Вы так думаете? — усомнилась она.
Нет никаких сомнений, уж теперь-то он наверняка сбил с нее наконец эту спесь, это чванливое высокомерие. Выходит, она просто блефовала, пускала пыль в глаза, вот и все. Это ясно как Божий день. Да и могло ли быть иначе после всего, что он только что сказал ей? Видно, она слегка запамятовала, что он здесь как-никак временный губернатор, пусть временный, но все-таки губернатор! Что он может приказать арестовать ее так же просто, как и Лефора! И кто же тогда, интересно, станет заботиться о ее судьбе? Разве уже не подозревают, что это она стояла за той страшной резней в Сен-Пьере? Разве уже не ходят слухи, что это она требовала смертных приговоров?
Лефору очень хотелось связать указ о помиловании с освобождением генерала. К счастью, он, Лапьерьер, раскусил его намерения и своевременно принял меры! Так что теперь вся заслуга принадлежит только ему одному. Популярность его на острове выросла как никогда. Завтра он сделает так, чтобы все узнали, будто резня в форте Сен-Пьер была делом рук Лефора, и только одного Лефора! И тогда он останется в полном одиночестве!
А Мари теперь, когда он пригрозил ей, будет знать, кто здесь хозяин, и относиться к нему с должным почтением. С другой стороны, она ведь, в сущности, ничуть не больше его самого заинтересована в возвращении генерала, даже если, как ходят слухи, и вправду тайно обвенчана с Дюпарке! Может, даже совсем напротив, ведь в таком случае генерал сможет потребовать от нее отчета в своем поведении не просто как любовник, а как законный супруг!
— Дражайший друг мой, — переменив тон, обратился он к ней, — неужели вы еще не поняли, что мое самое заветное желание — быть вам полезным? Неужели вы еще не догадались, что только нежнейшая симпатия заставляет меня оберегать вас от необдуманных поступков и направлять ваши шаги для вашего же собственного блага?
Она снова уселась в кресло и опустила голову, чтобы он не смог видеть выражение ее лица, твердо решив дать ему выговориться до конца и узнать, что он намеревается предпринять.
— Поверьте, мадам, сам я никогда не упрекнул бы вас ни в чем. Я догадываюсь о ваших страданиях! Я понимаю, что значит для женщины вашего положения, ваших достоинств, молодости и красоты вот так оказаться жертвой полного одиночества… Должно быть, все демоны-искусители слетелись сюда, пытаясь сбить вас с пути истинного… Право же, никто, как я, не может войти в ваше положение и извинить проступки, слишком понятные и слишком простительные.
Она вынула из-за корсажа крошечный носовой платочек и прижала его к глазам, делая вид, будто не в силах сдержать слез.
— Ах, Мари! — воскликнул он. — Сможете ли вы когда-нибудь простить мне то, что я вам только что наговорил? Поймете ли, что должны отпустить мне мои грехи, ведь стоит увидеть вас, оказаться подле вас, и я уже не в силах владеть собою?
Тело Мари сотрясалось словно от рыданий, она громко всхлипывала. Он решил, что она горько плачет.
— Не плачьте, друг мой! — нежно прошептал он. — Не забывайте, что во мне вы всегда найдете надежную опору, поддержку, которая никогда не подведет вас в беде!.. Ни вы, ни я, мы ничего не можем сделать наперекор судьбе, обстоятельства сильнее нас… Но надо ли вопреки здравому смыслу противиться им, когда они хотят объединить нас, сделать союзниками, товарищами по несчастью, добрыми друзьями?
Но Мари вовсе не плакала. На самом деле она от души смеялась. Она задавала себе вопрос, как далеко он зайдет. И, преодолев недавний гнев, хохотала так искренне, что не решалась убрать платочек, который закрывал ее лицо. Пусть Лапьерьер думает, будто она рыдает! Ей хотелось, чтобы он оставался в этом заблуждении, дабы получше поймать его на крючок.
— Перестаньте же плакать, — повторил он. — Поверьте, Мари, если я буду рядом с вами и сохраню власть на этом острове, вам нечего опасаться, никто не посмеет причинить вам вреда!
— Не могу понять, — сквозь платочек пробормотала Мари, — почему вы проявляете ко мне столько участия?..
— Вы не понимаете?! — высокопарно воскликнул он. — Неужели вы и вправду так ничего и не поняли? Разве вы не видите?! Ах, Мари, дражайшая Мари! — продолжил он, схватив ее руку и принявшись покрывать ее страстными поцелуями. — Неужели вы не догадались, какие нежные чувства я уже давно питаю к вам? Нежели вы не поняли?..
— Замолчите! — приказала она, резко выдернув руку. — Уж не хотите ли вы сказать, будто любите меня?
— Да, — ответил он, — я люблю вас! Не надо лгать, Мари, вы ведь давно знали об этом! Впрочем, я и не пытался этого скрывать… Я люблю вас так, как не сможет любить никто другой на всем свете.
Она хранила молчание. И говорила себе, что, более чем когда бы то ни было прежде, должна соблюдать осторожность и действовать с крайней осмотрительностью. Не дождавшись ее ответа, он не без самодовольства продолжил:
— А сами вы, Мари, неужто вы осмелитесь утверждать, будто никогда не испытывали ко мне никаких чувств? Вспомните тот день, когда я явился сюда и застал вас в гамаке, томной, податливой, готовой к любви, почти уже моею… Ведь согласитесь, вы были уже готовы отдаться мне, не помешай нам тогда этот непрошеный, бесцеремонный шотландский кавалер!
Она глубоко вздохнула.
Внезапно Лапьерьер вскочил с кресла. Быстрыми, нервными шагами направился к окну, которое ранее прикрыла Мари, растворил его и крикнул:
— Эй, Мерри Рул! Богар!
Оба адъютанта тут же откликнулись, однако губернатор успел заметить, что Мерри Рул слонялся прямо под окнами, от него явно не ускользнули ни его ссора, ни его сердечные излияния с Мари.
Лапьерьер даже не подозревал, что такое могло случиться.
— Возвращайтесь в форт, — приказал он. — Мне еще нужно обсудить кое-что с мадам де Сент-Андре, так что я вернусь один. А вы, Мерри Рул, прошу вас, последите как следует за этим Лефором. И при малейшем подозрении, я хочу сказать, если он станет собирать людей, принимать их у себя или слишком много разъезжать, немедленно арестовать и заковать в кандалы! Вы меня поняли, безотлагательно, сразу же в кандалы! И повторяю, при малейшем подозрении!.. Думаю, он уже достаточно себя раскрыл. Вам понятно, что я имею в виду?
С непроницаемым лицом Мерри Рул ограничился лишь кивком головы.
Однако, уже направившись было прочь и видя, как товарищ его вставил ногу в стремя, он вдруг вернулся назад.
— Нынче же вечером, — вполголоса проговорил он, — я засажу его в одиночную камеру, если, конечно, вы не дадите мне иных приказаний…
— Отнюдь, отнюдь нет, — запротестовал Лапьерьер. — Совсем напротив. И побыстрее!
Он снова затворил окно и подошел ближе к Мари. Та уже осушила слезы, и к ней вернулось ее обычное самообладание.
Дождавшись, пока затихнет стук копыт, он снова завладел рукою, которую только что покрывал поцелуями.
— Надеюсь, вы на меня не сердитесь, — проговорил он. — Надеюсь также, что вы верите в мою искренность… Ах, Мари, если бы вы только захотели, вы могли бы царить на этом острове, словно королева! Вы слышите? Как настоящая королева! Все будут преклоняться перед вами, домогаться ваших милостей, если только вы будете со мною!
Она изобразила слабую улыбку, будто уже поддавшись этим сладостным грезам, потом спросила:
— А вы думали о том, что произойдет, если сюда вернется Дюпарке? Если господин де Пуэнси по тем или иным причинам все-таки решит отпустить его на свободу?
— Этого не может быть! — возразил он. — И я хочу сделать вам одно признание…
— Признание? — переспросила она.
Он ответил утвердительным кивком головы.
— Мне стало известно из разных источников, от одного корсара, некоего кавалера де Граммона, который бросал якорь в Бас-Тере, дабы пополнить запасы пресной воды, и от судьи, достопочтенного господина Дювивье, что господин де Пуэнси намерен отправить генерала Дюпарке во Францию… Вы понимаете, что это значит?
— Нет, — слегка охрипшим от тревоги голосом призналась Мари. — Нет, не понимаю, ведь политика, как вы сами понимаете, не женское дело…
— Так вот, дорогая моя, это означает, что не успеет Дюпарке оказаться во Франции, как он тут же станет всеобщим посмешищем! Еще бы, ведь он сам угодил в плен к де Пуэнси! Это ли не доказательство его никчемности?! Все скажут, что его обвели вокруг пальца, оставили в дураках как Туаси, так и командор. С ним будет покончено… Я слыхал, будто когда-то у него уже были неприятности с королевской полицией в связи с одной позорной дуэлью. Так вот, бьюсь об заклад, тут же сделают так, чтобы все это снова выплыло наружу, и ему припомнят все старые грехи, дабы опять заточить в стены Бастилии, и на сей раз надолго! Поверьте мне, друг мой, мы уже никогда его не увидим. И вам волей-неволей придется теперь свыкнуться с этой мыслью!
— Значит, мне надо забыть его! — сокрушенно простонала она.
— Он конченый человек! Конченый для вас, конченый для всех, можете мне поверить…
Она снова встала и приложила к глазам платочек. Однако на сей раз она действительно плакала. Все ее мечты разбились в пух и прах. Стоит ли продолжать борьбу? Имеет ли смысл и дальше притворяться?
Он бросился к ней и, припав перед нею на колено, схватил ее за запястье и со страстью припал к нему губами.
— Послушайте меня, Мари! — вскричал он. — Идите туда, куда зовет вас ваша судьба! Не обманывайтесь, не обольщайте себя ложными надеждами, не доверяйтесь своим иллюзиям! Я здесь, рядом, готовый сделать для вас все, стать для вас всем…
— Благодарю вас, друг мой, — прошептала она. — Но я совсем разбита… Вы понимаете мои чувства. Имейте же хоть каплю сострадания…
— Я понимаю вас…
Он поднялся, обнял ее, и, как и в первый раз, она не оказала ему никакого сопротивления. Потом поцеловал ее. Губы ее были солеными от только что пролитых слез.
— По крайней мере, со мною вам нечего опасаться… Позвольте мне утешить вас.
— Только не сегодня. Мне надо побыть одной… Я знаю, как многим вам обязана, но будьте же милосердны, друг мой, оставьте меня. Вы можете вернуться… возвращайтесь снова… позже, но не сейчас… поймите, мне нужно время прийти в себя.
Сияя весь от счастья, он поцеловал ей кончики пальцев.
— До завтра! — бросил Лапьерьер, направляясь к двери.
Выскочив во двор, он принялся стучать, призывая Кенка, чтобы тот привел ему лошадь.
Мари притаилась у окна, поджидая, когда он наконец ускачет прочь. Не успел он выехать за ворота, как она закричала:
— Жюли! Жюли!..
Однако, не услышав ответа, торопливо поднялась вверх по ступенькам. И оказалась на лестничной площадке в тот самый момент, когда там появилась Жюли.
— Жюли, немедленно отправляйся в Сен-Пьер. Тебе нужно найти Лефора. Они хотят арестовать его! Теперь слушай меня внимательно, чтобы слово в слово повторить то, что я тебе сейчас скажу…
Жюли с радостью скакала в сторону Сен-Пьера, ибо сердце влекло ее туда, ближе к Лефору, о котором она хранила самые что ни на есть трогательные воспоминания. С того дня, когда она почти силой вынудила его заманить ее в ту впадину, так и не представилось случая снова увидеться с ним наедине. Он не сдержал своих обещаний и не сообщил ей ни одного из тех укромных и безлюдных местечек, где они могли бы встречаться вдали от посторонних глаз. «Но уж теперь-то, — повторяла она про себя, — нам непременно суждено встретиться вновь».
Увидев огонь на берегу речки, она сразу поняла, что уже совсем близко от халупы. Кто-то пел песню, обрывки которой достигали ее ушей. Она узнала голос Жозефины Бабен и почувствовала укол в самое сердце.
Она убеждала себя, что не должна испытывать ревности к этой толстенной бабище, бородатой и не выпускающей трубки изо рта, с задницей под стать перекормленной лошади, нет, право, эта женщина не вызывала у нее ни малейшей симпатии… Она не могла себе представить Лефора в объятиях этой сварливой тетки, этого мужеподобного создания с раздавшимися сверх всякой меры формами.
Лошадь ее уже ступила на вполне знакомый деревянный мостик, но не успела она переехать на другой берег, как песня внезапно оборвалась на полуслове.
Не прошло и пары минут, как кто-то гнусавым голосом поинтересовался:
— Ты что, уже назад? Что-то больно скоро! Не иначе как что-нибудь позабыл…
Жюли соскочила с седла, оставила лошадь и побежала к халупе.
— Эй, женщина, мадам Бабен, надеюсь, вы меня узнали?
— Еще бы мне тебя не узнать! Это ведь ты давеча выдавала себя за подружку генерала!.. Ну и повадки же у вашего генерала! В мое время с поручениями посылали офицеров или уж хоть, по крайней мере, факельщиков!..
— Послушайте, женщина Бабен, — проговорила служанка, — нынче я тороплюсь не меньше, чем в прошлый раз. Мне надо срочно увидеться с Ивом Лефором…
— Что ж, коль найдешь, считай, тебе крупно повезло! — отозвалась Жозефина. — Он заглянул сюда за калебасой с порохом и мешочком с пулями, в которых, похоже, ему приспичила большая нужда… А теперь один Бог, а может, и сам дьявол знает, где его сыскать…
— И что же, он вам так ничего и не сказал?
— Будто он мне рассказывает, что у него на уме! Хотя даже когда и проболтается, лучше всего не верить его россказням! Намотай это себе на ус, красотка… А то вид у тебя больно глупый, будто мужики мелют тебе невесть что, а ты и слушаешь развесив уши! Короче, ты, вертихвостка, лучше поостерегись и рот на него не разевай, учти у меня, Жозефина Бабен себя в обиду не даст и постоять за себя всегда сумеет!
— Да нужен мне ваш Лефор, можете оставить его себе, — ответила служанка. — Только если вам случится увидеть его раньше меня, посоветуйте ему не слоняться слишком близко от форта… А вообще-то я бы на его месте сменила обстановку…
— Что это ты там запела, красоточка моя?
— Да где уж мне распевать, это у вас времени хоть отбавляй, поете, что заслушаться можно, а мне теперь не до песен, просто я хотела предупредить, что вашего драгоценного мужика вот-вот засадят за решетку! Привет…
Она ловко вскочила на лошадь и, сделав полукруг, вскоре уже оказалась на мостике.
Настроение у нее было куда менее радостное, чем по пути к халупе. В глубине души и она тоже испытывала куда меньше надежд, чем тревоги. По правде говоря, она не на шутку опасалась, не опоздала ли со своими предостережениями. Может, Ива уже успели схватить? И он сейчас сидит один в какой-нибудь из мрачных темниц форта?
Теперь у нее оставалась только одна надежда: застать его в таверне «Большая Монашка», и она подстегнула лошадь, спеша поскорей туда добраться.
Было уже поздно, луна сияла вовсю, заливая землю светом хоть и тусклым, но вполне достаточным, чтобы различить дорогу, растущие по обеим ее сторонам деревья и даже окрестности.
Когда Жюли добралась до кабачка, ей достаточно было бросить беглый взгляд, чтобы сразу же понять, что лошади Лефора нет среди других, привязанных у входа в заведение.
Она спешилась и вошла внутрь.
В таверне сидели завсегдатаи, собиравшиеся там каждый вечер пропустить чарку-другую, однако народ уже поредел, ибо час был поздний. Она поискала глазами Лефора или Байарделя, не заметив ни того, ни другого, направилась к хозяину.
— Я ищу Ива Лефора, — обратилась она к нему. — Вы его, случайно, не видели? Не знаете, где его можно отыскать?
— Ах, Лефора?.. — переспросил тот. — Что ж, он и вправду заходил сюда нынче вечером, но пробыл совсем не долго. Похоже, куда-то сильно торопился, да и вид у него был какой-то озабоченный, и пары минут не пробыл, как за ним зашли какие-то солдаты…
Жюли почувствовала, как внутри у нее словно что-то оборвалось.
— И что же, он с ними и ушел? — поинтересовалась она. — А сколько их было?
— Двое, но похоже, за дверьми поджидали еще другие…
Сердце у Жюли сжалось от мрачных предчувствий. Она вышла из таверны. Оказавшись на улице, снова взобралась на лошадь, но помешкала, прежде чем отправиться в путь, размышляя, что ей теперь делать. Если разобраться, хоть все вроде бы и говорило в пользу такого печального исхода, ничто, в сущности, не доказывало, что солдаты, зашедшие за Лефором, и вправду его арестовали! Ведь Лефор и сам офицер, и у него, должно быть, немало друзей среди военного люда… Но где и как разузнать, что же случилось на самом деле?..
В форте! Конечно, где, как не в форте, сможет она получить на сей счет вполне достоверные сведения. И, не мешкая более, она направилась в сторону форта.
В гарнизоне форта Сен-Пьер Жюли была личностью весьма известной. Среди карабинеров, мушкетеров и канониров не было ни одного, кто бы хоть раз не обнял ее за талию, не ущипнул сзади или не погладил по щечкам.
Так что у нее были все основания надеяться, что часовыми окажутся поклонники ее прелестей.
Их оказалось двое, это были Сен-Круа и Латюлип, они умирали от скуки и, увидев приближающуюся девицу, возблагодарили небеса, пославшие им столь приятное времяпровождение.
Она спешилась, зажала в одной руке поводья и кнутик, уперла в бок другую ручку и, соблазнительно виляя бедрами, направилась к скучающим стражникам.
Те, достаточно хорошо зная служанку, чтобы она могла удивить их своими повадками, все же несколько оторопели от таких многообещающих телодвижений. Первым нашелся Сен-Круа. Он перехватил другой рукой свою алебарду и поспешил навстречу Жюли. Оказавшись рядом с нею, он сделал движение, будто собирается заключить ее в объятия.
Та слегка стегнула его по спине своим кнутом и крикнула:
— Эй, факел моего сердца, а ну-ка умерь свой пыл! А вдруг нас кто-нибудь увидит с крепостных стен, ведь тогда моя репутация погибнет навеки, и даже вашего жалованья за целый год не хватит, чтобы купить мне другую!
Однако при этих словах она так приветливо улыбалась, что теперь уже оба стражника сжимали ее с обеих сторон, один спереди, другой сзади. Она сделала вид, будто пытается высвободиться из этих объятий, но так, чтобы не слишком обескуражить пылких ухажеров.
— Ладно, — вновь заговорила она, — хватит заниматься глупостями! Интересно знать, достаточно ли у вас смекалки, чтобы знать, что творится в стенах этого форта. Известен ли вам, к примеру, капитан Байардель?
— Ну, этого человека у нас всякий знает, он здесь как белый волк, — ответил Латюлип. — А чего этого тебе в такой час понадобилось от капитана?
— А Ив Лефор?
— Это все равно что спрашивать у лошади, знает ли она дорогу к себе в конюшню!
— А вы его видели, Лефора?
— Радость моя, да забудь ты о Лефоре, нынче вечером у тебя на примете есть один мужик, который стоит десяти таких Лефоров, даже если ему придет на помощь его неразлучный друг Байардель!
— Так что, выходит, он уже спит?.. Тогда если кто-нибудь из вас двоих пойдет и предупредит его, что мне надо срочно с ним поговорить, то, клянусь честью, он об этом не пожалеет!
— А ты поцелуешь разок того, кто потрудится исполнить твою просьбу?
— Да не разок, а все два! — с готовностью воскликнула Жюли. — Два поцелуя тому, кто приведет мне его сюда!
Часовые переглянулись, им не потребовалось слишком много времени, чтобы без слов, одними глазами, вполне понять друг друга и полюбовно распределить роли.
— Ладно, так и быть, я схожу! — вызвался Сен-Круа. — Но это только чтобы сделать тебе приятное, крошка, ведь не дай Бог капитан заметит мое отсутствие, тогда мне несдобровать…
— Хотелось бы узнать, чего это тебе понадобилось в такой час от капитана, от Ива Лефора, — поинтересовался Латюлип, едва оставшись наедине с Жюли. — Брось ты это, только время попусту теряешь, годы-то молодые идут, их не вернешь, неужели не можешь найти себе занятия поразвлекательней!
— Не мели чепухи, — на всякий случай возразила Жюли, — уж не вздумал ли ты, будто такая девушка, как я, станет бегать за всяким солдафоном!
Однако Латюлип, решив не упускать случая и пользуясь тем, что они теперь были одни, уже подошел вплотную к Жюли и вырвал из ее рук поводья, которые мешали осуществлению его намерений. Она подчинилась, идя навстречу его желаниям, и с готовностью подставила губы, в которые он тотчас же жадно впился.
Они успели отпрянуть друг от друга как раз вовремя, чтобы не попасть на глаза уже вернувшемуся Сен-Круа. По правде говоря, тот не стал утруждать себя долгими поисками. А ограничился тем, что сделал вид, будто направился в форт, дошел до внутренней стражи и тут же вернулся.
— Лефора нигде нету, крошка! Уж не знаю, то ли он перебрал нынче вечером рому, то ли подхватил простуду или какую другую хворь, да только, будь ты хоть сам губернатор, его теперь уже не сыскать…
— Как это не сыскать? — не поверила Жюли, к которой тут же вернулись все ее тревоги.
— А вот так! — пояснил он. — Двери у него заперты. И он никого не хочет видеть.
В тревоге девушке послышалось «никого не может видеть», и она тут же вспомнила, что Лапьерьер грозился засадить его в одиночную темницу. Однако все-таки поинтересовалась:
— А капитан Байардель?
— Ну уж этот-то парень не промах! — расхохотался он. — Должно быть, где-нибудь на склоне холма шарит под юбкой у какой-нибудь красотки. А теперь, крошка, пора бы и нам с тобой рассчитаться! И уж ты мне заплатишь сполна, — пообещал он, выпуская из рук алебарду и обхватив ее за талию, осыпая поцелуями шею, щеки и губы девицы со словами: — Вот, получай, это тебе за капитана, это тебе за Лефора, это тебе за Латюлипа, а вот уж это от меня.
— А мне что, так ничего и не причитается? — поинтересовался Латюлип.
— Не торопись, придет и твой черед, — ответил ему Сен-Круа, еще теснее прижимая к себе Жюли.
Слегка поразмыслив, она быстро пришла к заключению, что ей нет никакого резона отказывать себе в утехах, до которых была большой охотницей. Пусть даже Лефора арестовали и засадили за решетку, разве это причина портить себе жизнь? Разве это что-нибудь изменит? Вздор! Она бывала и не в таких переделках, как-нибудь выкрутится и на сей раз…
Некоторое время спустя Жюли с легким сердцем и приятной истомой во всем теле уже скакала по дороге, ведущей к Замку На Горе, напрочь выкинув из головы все тревоги о Лефоре.
В тот самый час, когда Лапьерьер находился в Замке На Горе и разыгрывал с Мари сцену страстной любви, Ив Лефор верхом на своей лошади выехал из крепости и направился в сторону халупы Жозефины Бабен. Он хранил у своей подружки пару-тройку вещей и хотел забрать их, прежде чем идти в таверну «Большая Монашка Подковывает Гуся», там он собирался доверить одно важное поручение капитану Байарделю.
Случилось так, что Жозефина в тот день пребывала в непривычно благодушном расположении духа.
— Явился! Ах ты прохвост несчастный! — закричала она, едва завидев издалека Ива. — Разрази меня Господь, если это не запах моей стряпни привлек тебя в эти края…
И вправду, в тот момент она как раз стряпала на караибский манер черепаху, фаршированную мелкой рыбешкой, и дымок, который курился над ее панцирем, ведь поджаривала Жозефина ее на своей, так сказать, собственной, данной ей природой сковородке, приятно дразнил ноздри бывшего пирата.
— Да, что и говорить, аппетитная тварь что на вид, что по запаху, — с комичным видом согласился Лефор, — да только жаль, что я даже и прикоснуться к ней не успею, не говоря уж, попробовать на вкус…
Жозефина пожала плечами и неодобрительно покачала головой.
— Не иначе как опять вбил себе в башку какую-то новую затею! — бросила она. — Я отдала бы всю эту черепаху вместе с рыбой, которой набито ее брюхо, чтобы узнать, что ты там еще затеял! Бьюсь об заклад, снова собрался в этот Замок На Горе! Ты бы лучше поостерегся, поганец ты этакий! Погоди, доиграешься у меня, негодяй! Смотри, как бы твои шашни не закончились куда хуже, чем начались! Учти, если я только узнаю, что ты переспал с этой бабенкой, пусть хоть всего один раз, приду и перережу обоим глотки, вот и весь разговор!
— Замолчи, женщина, — прервал ее Ив, — и отыщи-ка мне лучше калебасу с порохом и мешочек с пистолетными пулями, которые я, помнится, оставлял где-то у тебя в халупе. Дело в том, что Лефор, которого тебе выпало счастье видеть сейчас перед собой, готовится к одному делу очень деликатного свойства. Он пока еще не знает, как все это пройдет, но, сдается, оно наделает немного шуму…
Она посмотрела на него повнимательней и только тут заметила, что на нем, вопреки обычному, не было его излюбленной, щедро украшенной перьями шляпы.
— Нет, вы только поглядите на него! — заметила она. — Ни дать ни взять матрос! Что это за кожаную беретку ты нацепил себе на парик?
— Эту беретку, женщина, — назидательно возразил Лефор, — я носил на «Жемчужине», когда еще плавал на ней с капитаном Монтобаном, а уж он-то никогда бы не потерпел, чтобы баба вот так трещала при нем без умолку, как позволяю это я в своем преступном попустительстве… А ну-ка живо, одна нога здесь, другая там! Мешочек с пулями и мою калебасу!
Она тут же стремглав бросилась в халупу. Не прошло и пары минут, как она вновь появилась, покорно неся в руках все, что требовалось. Ива она застала за весьма неожиданным занятием: с помощью своей деревянной ложки он старательно скреб черепаший панцирь, аппетитно хрустя мелкими рыбешками, которых ему удавалось оттуда извлечь.
— Ах ты разбойник проклятый! — со смехом воскликнула она. — Последний кусок у меня из глотки вырываешь! А ну-ка прочь от этой твари или оставайся ужинать!
С набитым ртом он не мог дать ей достойного ответа, однако это не помешало ему решительным шагом направиться навстречу Жозефине и, поскольку та замолкла даже прежде, чем поняла, что у него на уме, засунул ей глубоко в рот свою длинную ложку. От неожиданности она выпустила из рук калебасу и мешочек с пулями. Потом разразилась потоком проклятий, которые заставили Ива расхохотаться от всей души. Однако, не теряя времени даром, он обмотал вокруг шеи ремешок калебасы и приладил на поясе мешочек с пулями. Потом, приняв серьезный вид, взял Жозефину за руку и резким движением привлек ее к себе.
— Ты, женщина, — обратился он к ней, — своими нахальными выходками ты оскорбила нынче самого Господа Бога. А потому, чтобы спасти тебя от вечного адского огня, а ты этого добьешься, если будешь и дальше так богохульствовать, я не скажу тебе, ни куда отправляюсь, ни сколько времени буду в отсутствии… Однако, если ты все-таки не хочешь окончательно испортить отношения с Господом и у тебя в душе еще остались хоть какие-то чувства к твоему старому факельщику, прочитай хоть пару раз «Отче наш», чтобы он вернулся к тебе целым и невредимым… и обними его на прощание…
Жозефина утерла слезы, которые было заблестели в уголках ее глаз, и бросилась на шею Иву.
— Пока, — проговорил Лефор, высвобождаясь из ее объятий. — Прощай, и пусть я превращусь в пугало, что вешают на реях пиратских кораблей, если я не вернусь сюда вместе с генералом.
Однако она была слишком растрогана, чтобы уловить смысл его слов, и к тому же горько плакала, уткнувшись головою в свои юбки…
Добравшись до «Большой Монашки», Ив тут же уселся за один из столов и, не обращая ровно никакого внимания на посетителей, которых было не слишком-то много, заказал себе кружку рому.
Ждать ему пришлось недолго, ибо не успел он допить свою кружку, как в дверях заведения появились двое сержантов, которые тут же решительно направились к его столу.
Ив явно знал их, ибо сразу же поприветствовал, назвав по именам:
— Привет тебе, Релаге. Здравствуй, Фагон! Может, воспользуетесь тем, что я еще не успел осушить свою кружку, и разделите ее со мной?
Однако Фагон отрицательно помотал головою.
— Не будем терять времени, — с каким-то мрачным видом ответил он. — Все уже готово…
— А где капитан? — поинтересовался Ив.
— Ждет нас у дверей. Лучше, чтобы нас не видели вместе…
— Какие новости насчет меня?
— Никаких, — ответил Релаге. — Губернатор уехал в сопровождении своих офицеров, в числе которых и его неразлучный Мерри Рул… Однако насчет вас самих ничего нового…
— Да не беспокойтесь вы понапрасну! — заверил его Фагон, пока Ив осушал свою кружку. — Говорю вам, он и пальцем не посмеет вас тронуть! Вы же его знаете! Это же трус первостатейный, где ему на такое решиться…
— Ладно, хватит! — вступил тут в разговор Релаге. — Если вы кончили, Лефор, то лучше поспешим прочь, а то, должно быть, капитан уже нас заждался…
Лефор бросил на стол монету и поднялся, его примеру тотчас же последовали солдаты. Не оборачиваясь, они вышли из заведения. Но не успел Лефор ступить за порог, как чьи-то сильные руки схватили его за плечи и кто-то зычным голосом прокричал:
— Попался, братец! Давай-ка сюда свою шпагу!
С молниеносным проворством Лефор уже наполовину вытащил из ножен свой стальной клинок, но увидел перед собою Байарделя, который умирал от хохота, радуясь удачной шутке, которую только что сыграл с другом.
— Ладно, дружище, шутки в сторону! — воскликнул капитан. — Как только вы придете в себя, вам надо срочно седлать коня и убираться как можно подальше от форта!
Двое сержантов держались чуть поодаль.
— Какие новости? — поинтересовался Ив.
— Насколько я знаю, пока никаких. Лапьерьер отправился в Замок На Горе, прихватив с собой парочку мерзавцев, одного из которых, этого гнусного Мерри Рула, у меня прямо руки чешутся насадить себе на шпагу, уж очень мне не нравится его рожа… Мы нашли лошадь для твоего францисканца, Фагон доставил ее в часовню, так что она уже у него. Как только стемнеет, вы должны быть у родника, что вблизи холма Морн-Фюме, так что, как видите, времени у вас в обрез…
— Не беспокойтесь, дружище, я поспею вовремя, даже если мне придется до смерти загнать эту лошадь, а она самое дорогое, что у меня есть, это ведь лошадь генерала! А как с людьми?
— С людьми?.. — после легкого замешательства ответил Байардель. — Думаю, люди найдутся… Я пока еще этим не занимался, кроме этих двух сержантов, которые преданы мне душой и телом. Что же до остальных, то полагаю, как только у вас будет уверенность, что нам удастся обменять этого господина де Туаси на генерала, все они станут на нашу сторону… Тысяча чертей! Провалиться мне на этом месте, если нам понадобится целый полк, чтобы схватить такого губернатора, как этот!
— Как сказать… — хмыкнул Лефор. — Уверен, Лапьерьер предупредит его о наших планах…
— Ну и пусть, какая разница, мы выберем подходящий момент и застанем его врасплох… Ну все, дружище, вам пора, если не хотите, чтобы этот проклятый Лапьерьер засадил вас за решетку! Не сомневаюсь, что в Диамане никому не придет в голову вас разыскивать, и вы там будете куда в большей безопасности. Прощайте, дружище!
Они пожали друг другу руки, потом Ив направился к сержантам, попрощался с ними, поблагодарив за помощь, и пару минут спустя, проворно оседлав лошадь, уже скакал в сторону Морн-Фюме.
Когда, по его расчетам, до родника, у которого его должен был дожидаться монах, оставалось не более трех пистолетных выстрелов, он рассудил, что ничуть не опаздывает, к тому же францисканец все равно никуда не денется, и замедлил бег своего коня.
А потому не торопясь набил трубку, зажег ее, сунул, старательно погасив, за кожаную ленту своего матросского берета фитиль и дружески похлопал по спине лошадь.
Было свежо, вечерний ветерок раздувал огонь в трубке, придавая табаку какой-то особый аромат.
Грудь Ива распирало от радости. Он любил жизнь, полную опасностей, такова была его натура, и нависшая над ним угроза ареста не только не огорчала его, но, напротив, даже поднимала настроение, он улыбался, представляя себе, как взбесится губернатор, когда узнает, что он смылся и теперь ищи ветра в поле!
Выбор сделан. Как только временный губернатор сказал ему, что, если он будет упорствовать в своих намерениях захватить в плен господина де Туаси, тому придется засадить его за решетку, он сразу подумал, что вообще-то скорее уж предпочел бы оказаться в одном из подземелий Бас-Тера — пусть даже с теми скудными харчами, которыми, должно быть, вынуждены ныне довольствоваться узники господина де Пуэнси, но зато, кто знает, может, по соседству с Дюпарке, — чем томиться в темницах форта Сен-Пьер.
Все говорило в пользу такого выбора. Он уже достаточно пожил на свете и повидал немало людей самого разного сорта, чтобы ничуть не сомневаться: едва станет известно, что он снова попал в немилость, как те, у кого есть хоть какие-то причины отомстить ему и свести с ним счеты, тут же добьются, чтобы его вздернули на виселицу.
Внезапно лошадь его стала выказывать признаки беспокойства, Лефор тут же натянул поводья и остановил ее. Каким-то инстинктом она явно почуяла чье-то постороннее присутствие. Из предосторожности бывший пират вытащил из седельной кобуры пистолеты и зарядил их, крича:
— Эй, кто там?
— Осторожно, сын мой, — прозвучал в ответ чей-то голос, — не убей по ошибке благочестивого слугу Божьего!
— А, это вы, монах! Отлично! Тогда седлайте-ка поскорей свою лошадку и следуйте за моей тенью, а то времени у нас в обрез!..
— Ах, сын мой, — с укоризной в голосе вновь заговорил францисканец, позвякивая бубенцами своей лошади, к которым примешивалось щелканье четок. — Вот уж час, как я вас тут дожидаюсь! Я несся сюда как оглашенный, дух перевести и то времени не было, даже вся селезенка распухла! А вы, я вижу, не очень-то торопились, ехали как на прогулке! И вот теперь вы не оставляете мне даже времени прочитать «Отче наш» и сразу гоните снова в путь!
— Так вы же уже часок отдохнули! Неужели вам мало?
— Ну и ну, сын мой, так не пойдет! Мне дали эту лошадь и сказали, чтобы я отправлялся к роднику у холма Морн-Фуме и ждал вас там, дабы услышать из ваших уст какое-то важное известие насчет моей митры!
— Так оно и есть…
— А куда же вы меня везете?
— Тысяча чертей! Ну и любопытны же вы, отец мой! За этот грех вы трижды прочитаете «Отче наш», и, думаю, сделаете это от всего сердца, когда узнаете, что именно за вашей митрой-то мы с вами сейчас и отправимся!
Тройной перезвон большого бронзового колокола, висевшего на толстенной ветке дерева перед входом в просторный, построенный в колониальном стиле дом, созывал рабов к трапезе.
Вокруг сразу же воцарилось какое-то почти радостное оживление, то тут, то там раздавались громкие крики, звучал смех. Не прошло и пары минут, как весь двор заполнила добрая сотня негров, мужчин, женщин и детей, они бежали в невообразимой суматохе, спеша и расталкивая друг друга. Все были голые или почти голые.
Как только они собрались, каждый со своей миской из выдолбленной тыквы или половинкой калебасы, стуча по ним деревянными ложками, тут же двое негров гигантского роста и телосложения принесли огромный дымящийся котел, этакий медный чан с закопченными от дыма боками.
От него шел запах вареной муки и пыли, однако это не помешало рабам, точно оголодавшим животным, сразу броситься к котлу, чтобы поскорее получить свою порцию.
Снова раздались крики, завязалась драка, послышались обрывки фраз на каком-то гортанном, варварском, непонятном языке. В суматохе едва не опрокинули котел. В этот момент во дворе появился надсмотрщик с кнутом с короткой ручкой, не больше половины расстояния от плеча до локтя, но с хлыстом из перевитых кожаных ремешков такой длины, что позволял надсмотрщику, не сходя с места, отстегать негра в доброй дюжине шагов от него. Он принялся наугад размахивать своим кнутом, снова раздались испуганные крики, кто-то застонал от боли.
В этот момент двери дома растворились, и на пороге показался плантатор.
Это был Лафонтен. На голове большая соломенная шляпа с загнутыми на глаза полями, одет в камзол из грубой ткани и штаны, укрепленные для прочности заплатами из кожи дикой свиньи. На ногах у него красовались широченные сапоги, которые держались пониже икр с помощью кожаных шнурков.
Он стоял, засунув руки в карманы штанов и суровым взглядом обводя эту взбесившуюся, словно свора собак, толпу.
Потом спустился и подошел поближе в надежде, что одно его присутствие, которое обычно производило устрашающее впечатление, хоть он отнюдь не слыл самым жестоким хозяином на острове, поможет утихомирить оголодавших негров. Однако в тот момент какой-то негритенок, вышвырнутый из толпы рабов, подкатился прямо к носкам его сапог.
Молниеносным движением он схватил его одной рукой, приподнял над землей и другой рукой влепил такую затрещину, что мальчишка совершенно обалдел от неожиданности.
Потом Лафонтен сделал знак надсмотрщику, который тут же подбежал.
— Скажи им, — приказал он, — если не перестанут шуметь, то котел унесут назад и они останутся без обеда!..
Надсмотрщику пришлось несколько раз щелкнуть хлыстом, чтобы добиться тишины, после чего он на понятном рабам жаргоне повторил угрозу хозяина…
Лихорадочное возбуждение стало понемногу спадать.
Однако в этот самый момент откуда-то со стороны дороги раздался чей-то громкий веселый голос:
— Похоже, отец мой, мы подоспели прямо к обеду! Вот уж повезло так повезло! Но пусть меня холера задушит, если нам придется хлебать это варево!
Лафонтен повернул голову, поднял глаза, и лицо его тотчас же приняло кислое выражение, красноречиво говорящее о сюрпризе весьма неприятного для него свойства.
— Черт побери!.. — вполголоса выругался он. — Не иначе как этот разбойник Лефор объявился!..
Это изуродованное лицо, этот шрам, а главное, внушительная фигура убедительно свидетельствовали, что это мог быть только Лефор, и никто другой!
Настроение плантатора ничуть не улучшилось, когда в нескольких шагах позади бывшего пирата он увидел голову монаха, покрытую серым колпаком, таким маленьким, что из-под него выбивались пряди совершенно седых волос. Кровь вдруг прилила к его вискам. Ибо теперь он узнал и монаха, это был тот самый францисканец, который с одинаковой сноровкой, усердием и готовностью умел пользоваться как распятием, так и пистолетом!
Лафонтен усилием воли стер с лица гнев, однако не сделал ни шагу навстречу непрошеным гостям, дабы все же дать им понять, сколь мало удовольствия доставляет ему их появление.
Лефор уже спрыгнул на землю, теперь его примеру последовал и монах. Оставив свою лошадь, уже пощипывающую травку, бывший пират тяжелыми, неспешными шагами направился к дому, с веселым любопытством наблюдая, как негры уплетают свою жалкую жратву.
Порядок уже окончательно восстановился, и слышалось лишь чавканье множества ртов, будто здесь одновременно кормили огромную свору собак.
Пошел в сторону дома и монах. Однако передвигался он с явным трудом, согнувшись в три погибели и держась рукой за поясницу, и при каждом шаге лицо его искривляла болезненная гримаса.
— Мессир Лафонтен, примите мои нижайшие поклоны! — зычным голосом обратился к нему Лефор. — Да хранит Господь ваш гостеприимный дом и да дарует он ему процветание!
— Здравствуйте, сударь, — только и произнес ему в ответ колонист. — Догадываюсь, вы голодны и остановились у моего порога, чтобы перекусить в дороге, не так ли?
— Перекусить, поспать, поговорить и все остальное! — ответил Ив.
И, обернувшись в сторону францисканца, добавил:
— Ну, монах, где вы там запропастились, давайте-ка поживее сюда!.. Ничего себе рожи вы строите, и это проделав всего какую-то жалкую пару десятков миль! Советую вам, не мешкая, привести себя в надлежащий вид, ведь ваши приключения только еще начинаются, а если вам так уж хочется нацепить на себя митру, то для этого придется кое-чем и пожертвовать!
— Отец мой, добро пожаловать в это скромное жилище, — обратился к нему Лафонтен. — И вы тоже, Лефор. Оно в вашем распоряжении так долго, как вы того пожелаете…
— Спасибо! — ответил Лефор, первым Входя в дом. — Но, надеюсь, мы недолго будем докучать вам своим присутствием, нам ведь с вами не потребуется много времени, чтобы уладить все дела, не так ли…
— Уладить дела? — с встревоженным видом переспросил его колонист. — А разве у нас с вами есть какие-то дела, которые нам надо улаживать?
Однако, к несчастью для него, на Мартинике, как и на всех островах Карибского моря, существовали неписаные законы, которых никто не мог преступить. Колонист, отказавшийся разделить с путником кусок хлеба, пустить его под свою крышу и предоставить ночлег, покрыл бы себя бесчестьем с той же неизбежностью, что и человек оскорбленный и отказавшийся от дуэли.
— А как же, и еще какие важные! И заметьте, какое у меня великодушное сердце, я ведь приехал к вам, несмотря на оскорбление, которое вы всего пару недель назад прилюдно нанесли мне в суде! Я готов все забыть, сударь, ради богоугодного дела, которое нам предстоит совершить…
— Во всяком случае, я слышал, как вы говорили о митре… — заметил плантатор. — Вряд ли можно найти более богоугодное дело, ведь речь идет о митре…
— Не надо торопиться, дружище, — заверил его бывший пират, устало опустившись на стул и покачиваясь на нем, не спуская насмешливого взгляда с монаха. — Мы еще с вами об этом поговорим, и даже прежде, чем опустится ночь…
— Не хотите ли что-нибудь выпить? — предложил Лафонтен. — Насколько я понимаю, вы проделали немалый путь. Должно быть, вас мучит жажда…
— И жажда, и голод, и все остальное! Надеюсь, дружище, у вас здесь найдется приличная кровать?
— Даже две, — ответил Лафонтен, — две отличные кровати, ведь вас двое, не могу же я допустить, чтобы кто-то из вас ночевал на дворе…
— Да будь у вас всего одна, это все равно ничего не меняет. Ведь у этого монаха такие повадки, что не успеет он лечь в постель, как тут же вскакивает и принимается шарить по баракам в поисках какой-нибудь негритяночки, с которой можно весело провести ночку!
— Сын мой! — побагровев от гнева, вскричал монах. — ’ Еще одно слово — и я немедленно уйду навсегда!
— Уж не в таком ли плачевном виде вы собрались уйти от меня навсегда?! И потом, я всего лишь повторил то, в чем вас с изрядной уверенностью обвинял судья Фурнье, а уж он-то в этих делах разбирается получше нас с вами…
— Господа, — вмешался в разговор Лафонтен, — я бы попросил вас не шутить в моем доме насчет всяких этих историй с негритянками. Моя жена не терпит подобных разговоров, да и я тоже. Вы мои гости, и мне неприятно видеть, как вы ссоритесь…
Проговорив эти слова, он несколько раз хлопнул в ладоши и позвал:
— Зюльма! Зюльма!
Тут же в комнате появилась маленькая негритянка лет пятнадцати. Босоногая, она ступала неслышно, производя не больше шума, чем если бы парила, словно какое-то неземное создание. Кожа ее не была по-настоящему черной, а овал лица, с довольно правильными чертами, был необыкновенно мягким и нежным. Лефор с монахом рассматривали ее с явным любопытством, так непохожа она была на других негров. Лафонтен, заметив их удивление, счел за благо пояснить:
— Зюльма — одна из первых мулаток, ступивших на землю этого острова… Впрочем, родилась она не здесь, а в Венесуэле, от белого отца и матери-негритянки. Какие-то корсары захватили ее вместе с сотней других рабов на одном испанском судне. А я купил ее в Форт-Руаяле… Ей тогда еще было не больше лет десяти от роду. Принеси-ка рому, специй и малаги, — приказал он ей.
Изысканность проступала не только в малейших движениях Лафонтена, но даже в звуках голоса, одновременно мягкого и звучного. В нем сразу чувствовался истинный аристократ, человек утонченный, обученный изысканным светским манерам, с взыскательной строгостью относящийся как к себе, так и к окружающим, и вместе с тем тонкие черты лица говорили о редком великодушии и благородстве.
Вернулась Зюльма с подносом, который ломился от кубков и бутылок. Плантатор, сидевший напротив монаха, не произнеся более ни единого слова, поднялся и принялся готовить пунш с такой кропотливой сосредоточенностью, таким старанием и такими благоговейными, отдающими прямо-таким священнодействием, жестами, что у монаха заранее даже слюнки потекли.
— Сын мой! — воскликнул он, не в силах сдержать восхищения в предвкушении дальнейших радостей. — Какое удовольствие наблюдать, как вы этим занимаетесь! Вы обращаетесь с ромом словно со святым елеем и заслуживаете моего благословения, как всякий, кто с честностью и усердием относится к своему делу, каким бы скромным оно ни казалось другим!
— Этому рому уже десять лет! — отозвался Лафонтен. — Это ром, сделанный из тростника, выращенного на этой земле, и изготовленный на местных винокурнях! Ах, какие же это были прекрасные времена, когда здесь еще можно было сажать сахарный тростник!.. Нет, я вовсе не жалуюсь, просто я вынужден признать, что тогда все могли обогащаться, и компания в первую очередь. Но ей захотелось получить еще больше, и она предоставила монополию достопочтенному господину Трезелю, это и было началом ее гибели.
Это была одна из его излюбленных тем, и, заговорив об этом, он с трудом заставил себя остановиться.
— Говорят, господин Трезель весь в долгах как в шелках, — вставил свое слово отец Фовель.
— В долгах! — воскликнул Лафонтен. — Это называется в долгах! Уж скажите лучше, что он на грани полного банкротства. И знаете, почему? Да потому, что голландцы и англичане с соседних островов научились делать белый сахар, тогда как у нас здесь никто еще не постиг секрета, как его отбеливать… Если бы колонистам дали возможность действовать самостоятельно, они бы уже давно открыли этот секрет, но господин Трезель предпочитает дремать, как собака на сене!
Они сидели в огромной зале, обставленной простой, без особых затей, но весьма удобной мебелью, с большим столом, за которым могло спокойно разместиться два десятка сотрапезников, с испанскими табуретками и стульями с подлокотниками, с глубокими удобными плетеными креслами.
Лафонтен поднял свой кубок со словами:
— За здоровье короля, господа!
— За здоровье короля и нашего генерала! — произнес Лефор, поднимая свой кубок.
И монах с колонистом вслед за ним повторили:
— И нашего генерала…
Едва успели они сделать по глотку, как отворилась дверь в дальнем конце комнаты, и появилась дама в напудренном парике, примерно того же возраста, что и колонист. У нее были красивые глаза и какое-то нерешительное выражение лица — мягкого и нежного, но будто недоверчивого и испуганного, что, вне всякого сомнения, объяснялось привычкой к уединенной жизни — и бесконечно изысканные манеры.
Это была мадам Лафонтен, как представил ее гостям хозяин. Все трое мужчин мигом поднялись с мест.
Колонист отрекомендовал своих гостей и обратился к супруге со словами:
— Мадам, эти господа останутся с нами обедать и переночуют под нашим кровом…
С улыбкой она слегка кивнула головой в ответ, сказала, что тотчас же отдаст необходимые распоряжения, и снова исчезла.
Не успела она затворить за собой дверь, как Лефор тут же взял кубок и осушил его одним глотком. Потом снова удобно устроился в кресле и уставился прямо в лицо Лафонтену.
— У меня такое впечатление, дружище, — проговорил он, — что мое появление здесь немало вас удивило. Сознайтесь-ка, Лефор — последний человек, которого вы ожидали увидеть в своем доме. Откровенно говоря, сударь, в то утро я чудом удержался, чтобы не проткнуть вас шпагой… И это было бы с моей стороны непростительной ошибкой…
Лафонтен с непроницаемым видом не сводил глаз с лица бывшего пирата. Он выдержал паузу, будто желая выяснить, к чему клонит Ив, а поскольку тот так и не решился продолжить, мягким голосом заметил:
— Не думаю, сударь, что вы явились сюда, чтобы оскорблять меня в моем собственном доме, не так ли?
— Ничего похожего, совсем наоборот! Ведь, убей я вас тогда, сударь, я исключил бы из числа живых одного из тех, кто теперь может сослужить неоценимую службу нашей колонии.
С лица плантатора сразу исчезло суровое выражение, его сменило откровенное любопытство.
— Да-да, — продолжил Ив, — ибо я явился сюда вовсе не для того, чтобы представить вам свои извинения, хоть и готов прилюдно покаяться перед вами, если таково будет ваше требование…
— Догадываюсь, что вы намерены о чем-то меня просить. Если я могу быть вам чем-то полезен…
— Да нет, дружище, — возразил Лефор, — лично мне от вас ровно ничего не нужно. Речь идет об услуге, которую вы могли бы оказать нашему генералу.
— Генералу Дюпарке?
— Да, сударь, генералу Дюпарке!
Губы Лафонтена искривила едва заметная довольная улыбка.
— Бог мой! — произнес он. — Да вряд ли найдется на свете человек, который бы более меня горел желанием оказать услугу нашему генералу. Нет, право же, сударь, если уж кто-то и вправду хочет сделать что-нибудь для него, так это я… К несчастью, вот уже почти год, как он в руках де Пуэнси, и никто не знает, как и когда он сможет вырваться из плена. Так что ума не приложу, что бы я мог сделать для него и каким таким манером он мог бы испытывать нужду в моей помощи.
— Ошибаетесь, сударь. У меня есть весьма веские основания полагать, что если вы соблаговолите оказать мне помощь, то не пройдет и месяца, как генерал снова будет с нами!
На лице Лафонтена отразилось глубочайшее изумление.
— Да-да, вы не ослышались, сударь, — невозмутимо продолжил Ив, — если вы соблаговолите помочь мне в этом деле, я доставлю его сюда, живого, в добром здравии и полной готовности очистить эту грязную конюшню, в которую превратился наш форт Сен-Пьер…
— Помочь вам?.. — повторил плантатор. — Но как? Что я могу для вас сделать?
— У вас ведь, кажется, есть корабль, не так ли?
— Да, «Сардуана», она стоит на якоре в одной из бухт Арле. Да-да, моя славная «Сардуана»…
— Одолжите мне свою «Сардуану», и я привезу вам генерала!
Лафонтен изобразил на лице слабую улыбку и недоверчиво покачал головой.
— Теперь я понял, к чему вы клоните! — заверил он. — По правде говоря, Лефор, я даже не знаю, что о вас думать… Странный вы человек. По многим причинам я не питаю к вам особой симпатии, но порой у вас бывают весьма трогательные порывы и намерения… Вы прекрасно знаете, что я готов воспользоваться любой возможностью, чтобы спасти Дюпарке… Но я догадываюсь, что вы намерены предпринять. Вы хотите взять мою «Сардуану» и набрать на нее команду по своему усмотрению… А потом с этой командой, вы, полагаю, рассчитываете атаковать Бас-Тер и освободить из плена генерала, не так ли?
Лефор ждал, когда Лафонтен закончит излагать свои предположения. А поскольку тот замолк, не решаясь продолжить дальше, он холодно поинтересовался:
— Ну а что же, по вашему мнению, случится потом?
— Потом? А потом вы потерпите поражение! Бас-Тер защищают три тысячи солдат! Полно! Неужели вы думаете, будто и мне тоже не приходили в голову подобные планы? Я даже готов был бы оплатить все это из собственного кармана… Но это опасная авантюра, которая заранее обречена на провал. Кроме того, «Сардуана» — не военный корабль, и она не сможет противостоять флоту командора, у которого за спиной стоит еще и флот капитана Уорнера…
Ив тихо усмехнулся, вытащил трубку и принялся набивать ее табаком. Плантатор наполнил кубки. Бывший пират зажег трубку, сделал несколько глубоких затяжек, потом, все еще с улыбкой на губах, проговорил:
— Да нет, дружище, вы не угадали. Мой план, для Которого мне нужна ваша «Сардуана», мой собственный план, который я сам придумал, который созрел вот в этой самой башке, не будет стоить никому ни гроша!
— Любопытно было бы узнать, как вы намерены это сделать!
Ив приготовился было ответить, но в этот момент в зале появились три негритянки, которые принялись накрывать к обеду стол, и Лефор застыл с раскрытым ртом, так и не вымолвив ни слова.
Лафонтен рассмеялся, увидев его с такой странной миной на лице, потом поинтересовался:
— Неужели ваш план представляет такую уж страшную тайну?
— Черт побери! — выругался Ив, все его крупное тело так и затряслось от возмущения. — Да знаете ли вы, что вам грозит, обнаружь стражи нынешних властей под вашей крышей некоего монаха, который мечтает надеть себе на голову митру, вместе с небезызвестным вам авантюристом, которому до зарезу нужен корабль?! Пустой вопрос, откуда вам знать, чем вы рискуете, вам ведь, должно быть, еще не известно, что уже со вчерашнего дня приспешники этого нашего губернатора, что зовется Лапьерьером, пытаются по его приказу надеть на меня наручники и препроводить в этаком наряде прямехонько в форт Сен-Пьер, где и сгноить в одном из его сырых подземелий! Да, сударь, вы не ослышались, временный губернатор Лапьерьер приказал арестовать Лефора за то, что тот имеет твердое намерение освободить генерала Дюпарке… Спросите-ка у этого монаха, как нам пришлось удирать под покровом ночи… Если ром еще не ударил ему в голову и не лишил последних способностей соображать и если мечты о митре не вытеснили из его головы всех прочих мыслей, кроме мании величия, то он вам расскажет, как мы смывались, он — от своего настоятеля, а я — от ищеек его превосходительства!
— Не может быть! — воскликнул Лафонтен. — Неужели господин де Лапьерьер против того, чтобы генерал вновь оказался на свободе? Вы ведь это хотели сказать, так ли?
— Я уже имел честь сообщить вам, дружище, и теперь повторяю: если какой-нибудь мерзавец с алебардой в руках, посланный одним из подручных временного губернатора, найдет нас, этого вот монаха в сером колпаке и вашего покорного слугу с пистолетами, которым так и не терпится залаять, у вас в доме, то ваша участь, позволю себе предупредить, будет столь же печальна, как и наша!
Лицо плантатора приняло вдруг какое-то странное, непроницаемое выражение. Он порывисто вскочил с кресла и, словно глубоко о чем-то задумавшись, прошелся по комнате.
Потом стремительно подошел вплотную к Лефору.
— Сударь, — внезапно посерьезнев, с многозначительным видом обратился он к нему. — Можете ли вы поклясться мне честью, что все сказанное вами только что касательно господина де Лапьерьера есть чистая правда?
— Клянусь вам честью этой шпаги, которая мне дороже своей собственной! — ответил Лефор, хватаясь за эфес.
Плантатор снова задумался, потом проговорил:
— В таком случае, Лапьерьер затеял весьма опасную игру! Я и не подозревал в нем такого честолюбия! Выходит, он вознамерился избавиться от генерала, лишить его всех должностей и занять его место! Человек без воли и характера, чья нерешительность граничит со слабоумием! Нет, этого никак нельзя допустить! Ни за что на свете!
Лафонтен снова принялся нервно мерить шагами комнату. Ив наклонился к Монаху и едва слышно, сладчайшим голосом шепнул ему:
— Считайте, отец мой, что позолота от митры уже красуется на вашей голове…
Лафонтен снова подошел к ним.
— Можете ничуть не сомневаться, — произнес он, — что я готов сделать даже невозможное, чтобы помешать господину де Лапьерьеру добиться этих своих целей. Если бы ему и вправду удалось окончательно утвердиться у власти и бесповоротно занять место генерала, это было бы для острова катастрофой похуже любого землетрясения… Уже сейчас видно, как на Мартинике порядок мало-помалу сменяется полной анархией. И если мы сейчас же не вмешаемся, все может погибнуть безвозвратно. Стало быть, я готов сделать все, что в моих силах, дабы оказать вам помощь. Но прежде мне необходимо знать, в чем же именно заключаются ваши замыслы…
Ив почесал кончиком трубки подбородок, как делал это всякий раз, оказываясь в затруднительном положении, потом наконец произнес:
— А вот это секрет!.. Большая тайна, дружище! И открой я вам ее, она уже перестанет быть настоящей тайной…
— Я полагал, что имею право рассчитывать на большее доверие со стороны человека, который хочет, чтобы я стал его сообщником! Вы просите дать вам мою «Сардуану» и хотите, чтобы я сделал это, даже не поинтересовавшись, каким целям она будет служить?
— Эти чертовы резоны, прямо не знаешь, что и возразить! Ладно, ваша взяла… В конце концов, сударь, если разобраться, ваше любопытство вполне законно… Хорошо, так и быть, я расскажу вам, что задумал, но только после того, как вы дадите мне слово благородного дворянина, что это не выйдет за стены этой комнаты…
Но, как на грех, в тот самый момент появилась мадам де Лафонтен, чтобы сообщить, что кушать подано.
— Прошу к столу, господа. А вы, Лефор, расскажете мне о своих замыслах за обедом. Вы можете спокойно говорить в присутствии моей жены, это лучшая моя половина и, возможно, даже еще более молчаливая и надежная в том, что касается секретов, чем я сам… Итак, прошу за стол, господа!
Они уселись, и Лефор тут же принялся излагать колонисту план, который они задумали с Мари.
В первый день января тысяча шестьсот сорок седьмого года фрегат «Сибилла», оснащенный тридцатью шестью пушками, с капитаном Люже во главе бросил якорь в Сен-Пьере. На борту его находился господин Ноэль де Патрокль де Туаси, генерал-губернатор Наветренных островов, который вдруг принял неожиданное решение перебраться на Мартинику.
На бизань-мачте судна развевался штандарт с золоченой бахромой, украшенный тремя геральдическими лилиями, и многочисленная толпа тут же устремилась к пристани, дабы не пропустить высадку на берег именитых пассажиров.
Лапьерьер в сопровождении Мерри Рула и нескольких фузильеров тоже направился в сторону порта, стремясь как подобает встретить господина де Туаси.
Шлюпки уже отошли от берега и приближались к «Сибилле», спеша поскорее доставить на остров тех, кто находился на борту фрегата. В форте то и дело стреляли пушки. Во всем городке царило какое-то праздничное оживление, особенно когда там появилась депутация иезуитов, возглавляемая отцом Дютертром.
Временный губернатор почтительно поклонился святому отцу, и вскоре все увидели, как офицеры штаба генерал-губернатора перешагнули через борт фрегата и стали спускаться по веревочному трапу.
За ними показался и он сам, после чего шлюпки отделились от борта «Сибиллы». Потом на воду спустили еще одну лодку, в которую сел капитан Люже. Несколько минут спустя генерал-губернатор уже ступил на землю Мартиники и принимал от Лапьерьера заверения в верности.
Господин де Туаси поприветствовал отца Дютертра, потом обернулся в сторону временного губернатора и проговорил:
— Это вы, сударь, замещаете теперь генерала Дюпарке? В таком случае, примите мои комплименты, сударь, в связи с тем, как решительно вы расправились с мятежниками.
Весь зардевшись от смущения, Лапьерьер отвесил низкий поклон.
Господин де Туаси же продолжил:
— Я намерен и впредь полагаться на вашу преданность, ибо весьма маловероятно, чтобы в ближайшее время у нас появилась возможность силою выбить из своего логова этого бас-терского преступника. Увы! Франция переживает ныне тяжелые времена, а острова слишком далеки от матушки-родины!..
Потом обратился к отцу Дютертру:
— Итак, решено, святой отец, я намерен поселиться у вас, в монастыре иезуитов. Благодарю за то, что согласились временно приютить меня под вашим кровом. Не сомневайтесь, что как только мне удастся расправиться с этими сен-кристофскими мятежниками, я найду способ выразить вам свою признательность.
После чего губернаторы и иезуиты в сопровождении группы офицеров направились в сторону форта, где их ждали напитки и угощение по случаю столь торжественного события.
Похоже было, что господин де Туаси, губернатор в изгнании, смягчился сердцем в ответ на превратности судьбы. Во всяком случае, он был любезен и учтив со всеми, кто пришел его встретить. Было такое впечатление, будто он во что бы то ни стало хотел завоевать симпатии жителей этого острова, которые, как он мог догадываться, относились к нему с известной сдержанностью после его позорного отступления перед лицом командора.
Именно этот вопрос волновал его в тот момент более всего остального, ибо едва господин де Лапьерьер произнес в присутствии офицеров и солдат гарнизона все положенные по этикету гостеприимные речи, едва он выслушал традиционные приветствия от членов Суверенного совета, которые тоже присутствовали на банкете, едва прозвучал неизменный тост за здоровье короля, как господин де Туаси тут же поспешил отвести Лапьерьера в сторону и проговорил:
— Вам известно, что некоторое время назад ко мне явилась депутация колонистов вашего острова, они требовали, чтобы я вступил в переговоры с сен-кристофским мятежником с целью добиться освобождения генерала Дюпарке? Мне бы очень хотелось знать, что думают сейчас жители Мартиники об этом генерале. Правда ли, будто многие тоскуют по его власти и правлению?
— Не стану скрывать от вас, господин губернатор, — чистосердечно признался Лапьерьер, — что, вне всякого сомнения, на острове еще много сторонников генерала, однако, похоже, дела здесь и без него идут не так уж плохо. Мы подавили мятеж. Нам удалось это сделать. А мятеж этот все равно бы рано или поздно подняли, даже если бы генерал находился на острове…
— Знаю, знаю, — заверил его господин де Туаси. — И уже сказал вам, как высоко ценю ваши действия в эти тревожные для острова дни. При всех условиях я не намерен вступать ни в какие сношения с мятежником, чтобы добиваться освобождения генерала. К тому же у меня сложилось впечатление, что он вел себя весьма легкомысленно.
— Доверие, которое вы мне оказываете, сударь, делает огромную честь, — ответил Лапьерьер, — а потому не смею скрывать от вас, что, не вмешайся я вовремя со всей суровостью, здесь назревал еще один заговор, который вполне мог бы завершиться успехом. На сей раз речь шла о заговоре, который был направлен против вас, сударь…
— Заговор? Против меня?! Не может быть!..
— И тем не менее это именно так, сударь! Сторонники генерала не смогли придумать ничего лучше, как захватить вас в плен, чтобы обменять потом на Дюпарке, рассчитывая, что командор сочтет вас куда более почетным пленником, нежели генерала!
— И что же?
— Как я уже сказал вам, мне пришлось вмешаться и со всей суровостью расстроить их планы.
— А вам удалось арестовать этих преступников?
— Они в бегах. Скрываются на пустынной части острова, на границе с теми варварскими краями, где живут индейцы-караибы… Но там они уже не представляют для нас ни малейшей опасности. Вообразите, ну что они могли бы там против нас предпринять?
— А вы уверены, что я смогу чувствовать себя в полной безопасности, находясь в монастыре иезуитов?
— Полагаю, вполне, сударь, даже в большей, чем если бы вы поселились в форте. Вряд ли здесь найдется хоть один негодяй, который осмелился бы вломиться в монастырь этих святых отцов…
— Можете быть уверены, сударь, что я смогу достойно отблагодарить вас за эти свидетельства преданности и верности. Если генерал и далее будет оставаться в плену, я походатайствую перед Регентством о назначении вас полноправным губернатором Мартиники. Вы вполне заслужили это услугами, оказанными этой колонии.
— Благодарю вас, господин генерал-губернатор.
Двое губернаторов — один временный, другой в изгнании — разговаривали так тихо, что даже отец Дютертр, которого отделяло от них расстояние не более шага, не уловил ни единого слова. Поэтому он наклонился к господину де Туаси и в свою очередь обратился к нему с вопросом:
— Возможно, вашему превосходительству желательно осмотреть свои покои? Я могу сопроводить вас, и, если вам угодно немного отдохнуть…
Господин де Туаси жестом остановил его.
— Благодарю вас, святой отец, — проговорил он, — но мне сейчас важней всего продолжить беседу с господином де Лапьерьером. Это человек весьма здравомыслящий, и он открывает мне глаза на то, кто является моими истинными друзьями… Вы ведь тоже знали генерала Дюпарке, не так ли? Поначалу мне показалось, будто это благородный дворянин, который и вправду мне предан, ведь он без всяких колебаний оставил остров, чтобы сразиться с моим врагом, но потом я понял, что причиной всему была его прискорбная страсть к авантюрам, которая, похоже, слишком смущает умы жителей вашего острова. Кончилось все тем, что он подал всем весьма жалкий пример, так бездумно отдав себя в руки мятежника. А ко всему его пленение, вместо того чтобы успокоить всех и вся, похоже, напротив, лишь разжигает страсти на острове. Я намерен довести это до сведения Регентства, дабы в случае, если этот человек вернется сюда, его тотчас же отозвали назад, во Францию…
Несмотря на привычку скрывать свои чувства, на лице отца Дютертра отразилось легкое раздражение.
— Не спешите судить, господин губернатор, — перебил он. — Следует лишь сожалеть, что Мартиника лишилась такого достойного и умелого правителя, каким был для нее генерал Дюпарке! Он сделал для этих краев очень много хорошего, это говорю вам я, хоть для меня и не было секретом, как не жаловал он в душе нашу конгрегацию. Но, несмотря на то, ни разу не позволил себе против нас ни малейших враждебных поступков!
— Прошу вас, святой отец, — возразил генерал-губернатор, — не пытайтесь переубедить меня в моих суждениях. Этот человек вел себя как глупец, если позволил заманить себя в плен и стал узником этого шестидесятилетнего старца! Если все преданные мне люди будут поступать таким же манером, мне не останется ничего другого, кроме как расстаться со всякой надеждой и вернуться во Францию… Но можете мне поверить, час моей мести уже близок! И тогда каждый получит по заслугам!
— Ах, мадам, — проговорила Жюли, входя в покои госпожи, — он уже здесь, на острове, я видела его собственными глазами!
Мари, которая в тот момент втирала себе под мышки какую-то благовонную розовую мазь, на мгновение оставила это занятие и с мрачным видом посмотрела на служанку.
— Ты прекрасно знаешь, — недовольно проговорила она, — что я не терплю, когда при мне хорошо говорят об этом человеке!
— Но он такой красивый, такой вальяжный! — восторженно воскликнула девушка. — В жизни не видала мужчины, который был бы так нарядно одет, ну просто как картинка! Бородка у него точь-в-точь как у господина Фуке, утиным хвостиком, и еще эти крахмальные брыжи, ах, все это так благородно…
— Похоже, ты успела рассмотреть его с головы до ног, — прервала ее Мари, — и способна описать мне не только цвет его сапог и камзола, но и какого оттенка у него нижнее белье! Уж мне ли, душечка, тебя не знать!.. Но умоляю, избавь меня от этих подробностей, прибереги их для себя! Скажи-ка лучше, как все это было, что он говорил?
— Ах, мадам, по-моему, он очень даже любезничал с господином де Лапьерьером. То и дело улыбался ему на банкете и даже, кажется, не успел высадиться на берег, как наговорил ему всякие хвалебные слова.
— А ты, где ты была во время банкета?
— Ах, во дворе форта собралась такая огромная толпа, мадам. Сперва я с одним своим приятелем, стражником, сидела в караульном помещении, потом подошла поближе. Был момент, когда я даже терлась среди этих монахов-иезуитов…
— Оставь, — отмахнулась Мари, — меня интересует вовсе не это. Что говорил генерал-губернатор?
— Чего не слыхала, мадам, того не слыхала, но могу узнать. Там был один адъютант, он так и зыркал глазами в мою сторону… целых два раза… Я знаю, как его звать, хоть он пока что так и не решился со мной заговорить, да и вид у него, правду сказать, холоднющий, как вода в роднике, что у холма Морн-Фюме. Его зовут Мерри Рул… Уж он-то был в первых рядах на всех этих церемониях… Приближенный самого господина де Лапьерьера, ему ли не знать, кто что говорил. Если мадам и вправду угодно узнать, что говорил генерал-губернатор, то я могу немедля поехать и встретиться с этим адъютантом, тогда…
— Не стоит, — снова перебила ее Мари. — И что же, господин де Туаси намерен жить в форте?
— Нет, мадам. Он поселится у иезуитов, в их монастыре…
Мари ничего не ответила. Она уже кончила втирать себе под мышки душистую мазь и теперь натягивала на плечи лиф платья, который прежде расстегнула и приспустила вниз. Справившись с пуговками, она будто невзначай поинтересовалась:
— А что Лефор, есть о нем какие-нибудь вести?
— Никаких, мадам. Люди говорят, будто он успел удрать и скрывается где-то в безлюдных краях, где живут индейцы-караибы. Что и говорить, там-то уж его никто не поймает, да только как теперь с ним связаться, ума не приложу…
— Увы! — с грустью посетовала юная дама. — Человек, которому я доверилась, единственный, с кем я связывала все свои надежды, и тот теперь затравлен и загнан в угол!
Она почувствовала, как подступили слезы, но предпочла найти выход переполнявшим ее чувствам, разразившись внезапным гневом.
— Ну, погодите! — воскликнула она. — Этот господин де Лапьерьер мне за все заплатит сполна! И у него еще хватало наглости уверять, будто он меня любит! И обхаживать меня здесь, в этом доме, доме, который принадлежит Дюпарке! Да-да, он мне за все заплатит, и чем дороже, тем лучше, ведь все равно никакая расплата не окупит тех страданий, какие мне приходится испытывать по его вине!.. Пусть только попробует снова явиться сюда, он увидит, как я выставлю его за дверь!
— Ах, что вы такое говорите, мадам!.. — в ужасе воскликнула Жюли. — Неужто вы и вправду собираетесь выставить за дверь самого господина де Лапьерьера? Ведь как-никак, а он теперь здесь временный губернатор, и к тому же, я ведь вам уже говорила, мадам, сдается мне, что к нему явно благоволит сам почтенный господин де Туаси!..
— Ах, оставь, плевать мне на него вместе с этим твоим господином де Туаси!.. Боже, был бы здесь Жак, здесь, со мною рядом! Знал бы он, какие интриги плетутся здесь против него!.. Ах, когда же он наконец вернется?.. И вернется ли когда-нибудь?!
С минуту она хранила молчание. Глубокая мука исказила ее прелестные черты. Она взглянула на себя в зеркало, потом с безысходным отчаянием промолвила:
— Но не отправляться же мне самой к господину де Пуэнси, чтобы на коленях молить вернуть Жаку свободу! Нет, мое место здесь! Ведь если он вернется, кто-то должен немедля рассказать, какие козни строят ему исподтишка враги! Но Боже, как же я одинока, как я покинута всеми…
Она запнулась, словно подыскивая нужные слова, и снова заговорила:
— Знаешь ли, Жюли, порой я задаю себе вопрос, а способна ли женщина, со всеми своими слабостями, противостоять этой гнусной своре? И когда я думаю о себе, о своих замыслах, о той силе, какую чувствую в себе и какая заложена во мне самой природой, о том, на что я способна, то говорю себе, неужели я не смогу одолеть какого-то ничтожного Лапьерьера?! Только вот жаль, что я осталась совсем одна…
— Да, мадам, что верно, то верно, теперь вы и вправду совсем одна, — каким-то бесстрастным голосом повторила Жюли, не на шутку встревожившись печальными раздумьями госпожи.
— Ничего не поделаешь, Жюли, теперь мне действительно не на кого опереться и я совсем беззащитна… Мне нужен человек надежный, на кого я могла бы целиком положиться, мужчина, готовый протянуть мне свою сильную руку, на которую я могла бы уверенно опереться. Я сама стала бы головой, сама решала бы, как нам действовать… Мне казалось, я нашла такого человека в Лефоре, и какое-то время мне верилось, что с ним мы сможем осуществить невозможное… Ах, если бы ты знала!.. Если бы ты только знала, Жюли!..
Она вдруг заглянула прямо в глаза служанки, и от этого взгляда той сразу стало как-то не по себе. Никогда еще не читала она на лице своей госпожи такого смятения, такого лихорадочного волнения и такой непоколебимой решимости.
Теперь Мари заговорила совсем другим тоном, торопливо, скороговоркой, будто вся во власти душевных переживаний и горьких сожалений.
— Нет! — воскликнула она. — Откуда тебе знать, что, будь Лефор здесь, Лапьерьер был бы уже мертвецом! Его бы уже не было на свете! Ты поняла, просто не было бы на свете! Стоило мне только пальцем пошевелить, подать знак Лефору, и его бы уже не было!..
— Ой, страх какой! — испуганно воскликнула служанка.
— Я кажусь тебе жестокой, не так ли? — чуть успокоившись, продолжила Мари. — Может, оно и так, но это сильней меня! Во мне будто что-то вдруг переменилось. И это произошло помимо моей воли. Просто я вдруг поняла, что стала совсем другой, вот такой, какой ты меня сейчас видишь. И не могу отогнать от себя мысль, что, будь у меня за спиной такой человек, как Лефор, все было бы совсем по-другому… Я сама могла бы править этим островом!
После торжественной церемонии по случаю прибытия генерал-губернатора Лапьерьер пригласил отобедать своего любимого адъютанта Мерри Рула, а вместе с ним и капитана Люже.
Люже, моряк лет тридцати от роду, с открытым лицом, ничем не походил на типичного морского волка, какие обычно плавали в этих широтах. Вряд ли можно было найти человека, который был бы менее его склонен к рискованным поступкам и которому бы более претили всяческие авантюры.
В этих особенностях своего характера он был точной копией генерал-губернатора и, возможно, именно благодаря этому сходству так привязан к де Туаси.
Сразу было видно, что капитан Люже во сто крат больше предпочел бы плавать совсем в других краях, а не на этих залитых солнцем параллелях, совсем в других водах, а не в этих обдуваемых западными ветрами морях, ибо ни в малой степени не ощущал той якобы неповторимой романтики Антильских островов, о которой ходило так много разговоров в Европе. Легкая жизнь, какой прельщали людей вербовщики, наслаждение вечной весной — напрасно искал все это Люже с тех пор, как попал в тропики.
Все это он и пытался во время обеда изложить Лапьерьеру.
— Вот в чем я и вправду убедился, так это в том, что если здесь поутру заколоть свинью, которой можно прокормиться целую неделю, то не пройдет и трех часов, как она уже вся будет кишеть червями толщиною в палец. Что я знаю, это то, что ни один честный моряк, плавающий в этих морях, никогда не уверен, доберется ли до порта целым и невредимым, ведь их бороздят сотни корсарских кораблей, нагло цепляя на мачты флаги, на какие не имеют ни малейших прав! И губернаторы смотрят на это сквозь пальцы! Мне удалось убедить господина де Туаси принять на этот счет некоторые меры. Теперь капитан любого корсарского или пиратского судна и вообще любого корабля, который плавает не под своим флагом, должен тут же предстать перед судом, причем приговор будет приводиться в исполнение без всякой задержки!
— Это весьма своевременный почин, — одобрил Лапьерьер. — И я могу только приветствовать такую меру. Действуй и я с такой же беспощадностью, колонии это принесло бы только большую пользу. Ведь, в сущности, главное, чего мы добиваемся, это того, чтобы привлечь сюда из Франции как можно больше людей, которые смогли бы трудиться на этой земле, однако те, кто готов покинуть родину, чтобы попытать счастья здесь, на Антильских островах, колеблются из-за опасностей на море, которые подстерегают их во время путешествия!
— Я уверен, что если бы снарядить и как следует вооружить мощный флот, которому не смогли бы противостоять самые отчаянные испанские и английские корсары, то никто бы во Франции уже не боялся более отправиться сюда, на острова!
— Увы! — вздохнул временный губернатор. — Сомневаюсь, чтобы это входило сейчас в намерения Регентства! Там, во Франции, сейчас слишком озабочены войной и фрондой, чтобы думать о нас, а Островная компания ни за что не допустит вооружения кораблей ради защиты возможных будущих колонистов.
Люже с горечью усмехнулся и покачал головой.
— Там, во Франции! — воскликнул он. — Да, мы воюем сейчас против Испании и против императора. Но нашим с вами землякам и этого мало, они норовят воевать и с итальянцами, которые не сделали для нас ничего, кроме хорошего… Они ненавидят Мазарини, ненавидят Патричелли Эмери только за то, что его назначил суперинтендантом финансов сам кардинал… Хорошо, теперь Мазарини отослал Эмери прочь — и что же, снова крики, снова недовольство, даже бунты. Спрашивается, почему? Да только потому, что Мазарини, видите ли, изволил объявить, будто Эмери возвращается в свои поместья. И всем сразу интересно: «Откуда у этого итальянца вдруг появились поместья во Франции?»
— Все дело в том, — заметил Лапьерьер, — что Мазарини, так же как и Эмери, явились во Францию без гроша в кармане, что дает основания заподозрить, будто они обогатились за счет нашей страны…
Люже нахмурил брови.
— Мазарини — человек государственного ума, — уверенно заявил он. — Уж он-то умеет подбирать достойных людей. И вот вам еще одно доказательство: ведь это он назначил господина де Туаси на место господина де Пуэнси!
Лапьерьер понял, что совершил оплошность, покраснел и попытался выкрутиться из неловкого положения.
— Мы здесь, на Мартинике, — пояснил он, — слишком далеко от Франции, чтобы составить себе верное представление о людях и о том, что там происходит… Достаточно клеветы какого-нибудь шпиона, и вот достойный человек превращается в разбойника… Я не имел чести лично знать кардинала Мазарини, однако то, что вы изволили мне поведать, вполне убедило, что это и впрямь наилучший правитель из всех, кого мы знали до нынешних времен.
— Ну, наилучший, — вновь вступил в разговор Люже, — это, быть может, слишком сильно сказано, не забывайте, ведь у него был блестящий предшественник — кардинал Ришелье!
— Ах да, конечно, — тут же с готовностью подхватил временный губернатор, не решаясь более высказывать никаких суждений, дабы не совершить новой оплошности. — Что и говорить, Ришелье это Ришелье…
— Но вернемся к нашему разговору о пиратах и корсарах. Господин де Пуэнси затеял сейчас весьма опасную игру, что еще раз доказывает, что это изменник и человек без чести и совести. Похоже, он имеет склонность вербовать для Сен-Кристофа не колонистов, а морских разбойников. Он окружил себя всяким сбродом, подонками, которым мы и руки бы не подали, ворами, убийцами, мелкими жуликами… Он снабжает их кораблями и выдает им патенты на плавание, чтобы те могли нападать на испанские суда, а делает вид, будто ведет настоящие боевые действия против Испании на стороне Франции! На самом же деле все это только для собственной выгоды. Мне говорили, что в Бас-Тере сейчас с десяток таких вот устрашающих экипажей, состоящих из негодяев самого дурного сорта. Их называют флибустьерами, ведь голландцы, которые занимались тем же презренным ремеслом, нападая в море на суда, чтобы обчистить их до нитки, звались флибутерами… В сущности, они не признают никаких флагов. И если им попадается на пути фрегат, который, на их взгляд, достаточно богато изукрашен, они тут же пускаются за ним в погоню, пока не возьмут на абордаж. Надо ли говорить, что если экипаж сделает попытку сопротивляться, то он будет безжалостно уничтожен вплоть до единого человека. После чего они перегружают с борта на борт награбленное. Эти пираты делят добычу по законам охоты, причем все это оговорено заранее, с одобрения этого бунтовщика, бывшего генерал-губернатора! И уж можно не сомневаться, что и он тоже получает свою долю! Мало того, капитаны этих корсарских судов, называющие себя флибустьерами, дабы подогреть своих людей на зверские убийства, в девяти случаях из десяти открыто разрешают им присваивать себе так называемую «долю дьявола», иными словами, без всякого стеснения подвигают их на расправы с целью грабежа…
— Уверен, что господин де Туаси не замедлит положить конец этим безобразиям!
Капитан Люже неуверенно пожал плечами и пояснил:
— Дело в том, что там, в Бас-Тере, есть один негодяй по имени Граммон, кавалер де Граммон, который ничего не боится и ни перед чем не остановится! Этот человек, в которого явно вселился дьявол, вознамерился не более не менее как атаковать города на побережье Новой Гренады! Если бы ему и вправду удалась эта авантюра, что никак нельзя совсем уж исключать, учитывая, какими головорезами он себя окружил, то у нас здесь появились бы все основания опасаться за свои жизни, ведь мы куда хуже вооружены, чем испанцы в Картахене-де-лас-Индиас, Каракасе или Маракайбо.
Лапьерьер беззаботно рассмеялся.
— Я вполне доверяю своим пушкам, что стоят в форте Сен-Пьер, — заверил его. — Первый же сомнительный корабль, который осмелится приблизиться к нашему острову, будет тут же отправлен на дно морское! Если им и удастся высадиться на берег, то только в том случае, если они застигнут нас врасплох…
Капитан Люже посмотрел временному губернатору прямо в глаза.
— Врасплох… — задумчиво повторил он. — Но вы даже не представляете себе, что это за люди! Дерзость их не знает предела! У меня даже такое впечатление, будто они нарочно лезут на рожон! Они плавают под своим флагом, и что это за флаг! На нем изображен белый череп на черном фоне, мало того, этот кавалер де Граммон, о котором я только что упоминал, вдобавок ко всему бесстыдно выставил на мачте, на всеобщее обозрение, свой старинный фамильный герб!
Он принялся посасывать лежавший подле него плод манго, потом прервал это занятие, чтобы добавить:
— Должен признаться вам под большим секретом, что мы теряем очень много колонистов. Они считают, что Островная компания буквально пускает их по миру и у них уже нет никакой надежды сделать себе на Гваделупе хоть какое-то состояние. Так что они предпочитают ремесло пирата, а потому дружно бегут в Бас-Тер!
— Что касается меня, то я безжалостно осуждал бы на смертную казнь всякого, застигнутого в море без всяких веских на то оснований! И смею вас заверить, что у нас на Мартинике я никогда не допустил бы подобного массового бегства!
Рот капитана Люже искривила какая-то странная недоверчивая улыбка.
— Да ну! — произнес он. — Похоже, вот тут-то вы, господин губернатор, несколько заблуждаетесь!
— Заблуждаюсь?! Что вы хотите этим сказать?
Моряк немного помолчал, потом ответил с оттенком иронии, которой не смог утаить:
— «Сардуана» — это ведь судно, приписанное к Мартинике, не так ли?
— Разумеется, — с явной тревогой подтвердил Лапьерьер. — Она принадлежит почтенному господину де Лафонтену, одному из самых богатых колонистов нашего острова.
— Так вот, господин губернатор, эту самую «Сардуану» мы встретили в открытом море. Она делала галс… И уж можете мне поверить, что курс она держала отнюдь не на Гваделупу. Такого бывалого моряка, как я, не проведешь, сударь… Если хотите знать мое мнение, то направлялась она прямехонько на Сен-Кристоф!
— Но этого не может быть! — вскричал Лапьерьер. — Господин Лафонтен никогда не позволил бы себе заняться пиратским ремеслом…
Он даже заулыбался, представив себе этого почтенного колониста плавающим под черным флагом с изображением черепа.
— И в доказательство того, что вы обознались, капитан, могу сказать вам, что в последнее время я постоянно поддерживал связь с уважаемым господином Лафонтеном. Дело в том, что он намерен купить себе новых рабов и попросил меня известить об этом в Сен-Пьере… Согласитесь, что человек, который собирается покинуть остров, не обзаводится здесь новыми рабами… Думаю, вы просто спутали «Сардуану» с каким-то другим судном…
— Такой ладный фрегат, видно, что за ним хорошо следят, вся подводная часть просмолена как положено… Да нет, сударь, я никак не мог ошибиться, это была «Сардуана»…
Лапьерьер с минуту подумал.
— Для полной уверенности, адъютант, — проговорил он, обернувшись к Мерри Рулу, который в продолжение всего обеда так ни разу и не раскрыл рта, — пошлите кого-нибудь в Диаман, пусть убедятся, что Лафонтен действительно у себя в поместье… Но если окажется, что этот колонист поддерживает тайные отношения с сен-кристофским мятежником, немедленно арестовать его вместе со всеми сообщниками!
Мари проснулась от первых же криков: «Ала бомбайа бомбе…» Она уже почти час лежала с открытыми глазами, когда в ночной тишине снова раздался этот вопль…
С колотящимся сердцем она вскочила с постели, торопливо накинула розовое дезабилье и бросилась к окну.
Теперь эта фраза, которую ранее чей-то визгливый голос выкрикнул как воинственный клич, превратилась в песнопение, мрачное, заунывное, скандируемое хором. Мари сразу же уловила неровный, прерывистый ритм, напоминающий бой барабана, и ею овладел страх, ибо в звуках этих, нарушавших в ночи уединенную тишину Замка На Горе, не было ничего успокаивающего.
Вглядевшись, она заметила, что изнутри барака пробивался какой-то тусклый свет, впрочем, это ведь оттуда доносился странный шум.
Она подумала: «Интересно, чем там занимается Жюли?» Ведь трудно себе представить, чтобы и служанку тоже не разбудили эти звуки. Мари стремительно выскочила из спальни, бросилась в сторону лестницы и позвала:
— Жюли! Жюли!
Судя по всему, Жюли была испугана не меньше своей госпожи и тоже была настороже, ибо почти тотчас же двери ее комнаты распахнулись и на пороге появилась фигура служанки.
— Вы слыхали, мадам? — тревожно спросила она.
— Странно было бы не проснуться от этакого шума! Ты не знаешь, что там происходит?
Жюли знала об этом не более своей госпожи.
— Тем хуже! — раздраженно проговорила Мари. — В таком случае, ступай спать! Не оставаться же тебе здесь!
— Ах, мадам! — воскликнула Жюли, с трудом обретая дар речи. — Разве вы не знаете, что взбунтовались негры плантатора Аркиана?
— Умоляю, не говори глупостей, Жюли, право же, ты выбрала неподходящий момент.
— Да это вовсе не глупости, мадам. Они перерезали глотку самому Аркиану, убили двоих его детей и жену, а сами успели скрыться… Вы ведь знаете, когда неграм вдруг приспичит удариться в бега, это у них как заразная болезнь или, к примеру, какое-то помешательство, которое передается от одних к другим…
— Да полно сочинять! Они прекрасно знают, что их все равно поймают и ждет жестокое наказание!
— Неужто мадам неизвестно, что этих дьяволов ничто не остановит? Ни хлыст, ни огонь!
— Замолчи! — приказала Мари. — Замолчи! Замолчи! Не то и я тоже потеряю рассудок, как и ты!
Теперь уже с десяток голосов скандировали хором:
Песня с истеричным ритурнелем, монотонно повторяющимся в ритме барабана.
Мари снова взглянула на Жюли. Лицо у той было перекошено от страха.
— Ступай спать, — повторила она. — Возвращайся к себе да запри хорошенько на ключ дверь. А я пойду взгляну, что там происходит!
Она снова, уже в который раз, вспомнила о Лефоре. Как не хватает ей мужских мускулов, чтобы спокойно жить в этих краях! И, подумав об уединенности Замка На Горе, призналась себе, что две одинокие женщины все равно ничего не смогут сделать против разбушевавшейся, вышедшей из повиновения толпы негров… И как оповестить солдат форта? Как обратиться за помощью и к кому?
Видя полное оцепенение Жюли, она схватила ее за плечо и подтолкнула к лестнице, снова повторив, чтобы та отправлялась к себе. Служанка, на сей раз само послушание, покорно подчинилась. Мари поправила на ней спустившееся легкое покрывало, закутала ее, будто имеет дело с перепуганным ребенком, и, направившись к своей двери, проговорила:
— Успокойся, не надо бояться… У меня есть пара пистолетов, думаю, этого хватит, чтобы нагнать на них страху…
Служанка, не произнеся ни слова, уткнулась лицом в покрывало и застыла, двигаясь не больше, чем если бы уже была мертвой.
Мари вернулась к себе и тут же бросилась к окну.
Барак теперь засветился ярче прежнего. Сквозь щели дощатых стен и крыши из пальмовых листьев пробивались отчетливо видимые во тьме пучки света. Мари с недоумением подумала про себя, как негры, которых приучили обходиться без света, смогли устроить себе подобное освещение. В голове пронеслась тысяча предположений: может, кто-то, желая ее гибели, нарочно подстрекал ее негров к бунту? Может, это месть Лапьерьера, обиженного, что она так и не пожелала ему отдаться?..
Потом сказала себе: «Надо во что бы то ни стало узнать, что там происходит…»
Пистолеты Жака висели на стене; она без труда нашла их на ощупь, лунный свет достаточно освещал комнату, чтобы различить очертания всех находившихся в ней предметов. Потом она вернулась к окну, чтобы при более ярком освещении проверить, заряжены ли они. Она вынула пыж и осторожно положила его на стоявший рядом стул. Порох, похоже, сухой. Сдула пыль с кремня. Своими миниатюрными ручками, как бы примеряясь, несколько раз сжала рукоятку, готовясь в нужный момент без промедления выстрелить. Потом туже затянула кушак своего дезабилье, чтобы ночной бриз, раздувая легкую ткань, не стеснял ее движений.
Мари вышла из спальни и бесшумно спустилась по лестнице. Она оказалась во дворе как раз в тот момент, когда пение превратилось в какие-то дикие, почти звериные вопли. Сердце ее тревожно забилось, она почти задыхалась.
Когда она, от волнения почти лишившись сознания, вплотную приблизилась к бараку и поняла, что теперь находится почти в центре каких-то драматических событий, к ней вдруг сразу вернулись силы, вся ее воля, вся решимость идти до конца.
Она не ошиблась. Барак и вправду был ярко освещен изнутри. Она приникла глазом к одной из щелей, и пред ней предстала часть разнузданной сцены, которая происходила в сарае, где спали негры.
Она почувствовала, как ее охватывает ужас, настоящий ужас, от которого она буквально застыла на месте, готовая вот-вот повернуться и убежать как можно дальше, однако острое любопытство все-таки заставило ее остаться.
В самой середине сарая какой-то негр, высокого роста и совершенно голый, с поразительной ловкостью бил всеми десятью длинными, с утолщенными суставами пальцами по стволу дерева. Судя по странному, монотонному ритму, это, должно быть, он и бил в барабан. Однако, приглядевшись получше, она поняла, что принятое ею поначалу за ствол дерева на самом деле выдолбленный изнутри пень, на который сверху натянута высушенная овечья кожа. Так вот он какой, этот барабан… Он звучал гулко и как-то заунывно-мрачно. И в том, как негр колотил пальцами по этой натянутой, вот-вот готовой лопнуть от напряжения коже, было что-то одновременно раздражающее и тревожное. Мари охватило ощущение, будто она оказалась во власти какого-то дьявольского наваждения. Уж не подействовали ли на нее колдовские чары? Ведь так много говорят о магических способностях негров!
Похоже, во власти тех же колдовских чар были и другие негры, она видела, как они исполняли какие-то странные танцы, о которых прежде не имела ни малейшего представления.
Они шли по кругу, в центре которого стоял тот огромный барабан: впереди негритянки, позади мужчины, размахивая палками, кокосовыми орехами, на которых были изображены обезьяньи морды, а некоторые даже, похоже, и настоящими мачете. Время от времени, совершенно неожиданно, они делали крутой поворот и, резко подогнув колени, падали, однако тут же поднимались на ноги и снова занимали свои места в веренице ритмично приплясывающих тел. Песнопения незаметно становились все тише и тише, теперь уже слышалось лишь какое-то едва слышное бормотание, чуть громче жужжания десятка москитов, однако стоило барабанщику завопить: «Ала бомбайа бомбе!» — как эту фразу тут же подхватил хор голосов, да так громко, с такой силой и страстью, что, судя по всему, это подействовало возбуждающе даже на самих негров, ибо большинство из них тут же повалились на землю, извиваясь, словно в конвульсиях; негритянки же при этом принялись срывать с себя жалкие лохмотья, которые кое-как прикрывали их тела, избивали себя кулаками, в кровь расцарапывали кожу, обращали налитые кровью глаза к небесам, будто моля их о чем-то, падали на колени, потом вскакивали и, подрагивая задом, принимались бежать, бесстыдно виляя бедрами.
Внезапно барабан замолк и наступило какое-то затишье. Негры, будто не в силах остановиться, продолжали покачиваться, женщины по-прежнему медленными круговыми движениями вскидывали вверх животы, подергивая плечами, вихляя бедрами и выгибая спины, однако пение, словно по какому-то колдовскому приказу, сразу замолкло, не слышно стало даже топота ног по земляному полу.
«Что же будет дальше?» — подумала про себя Мари.
Она уже не была напугана. Теперь ее охватило какое-то жгучее, всепоглощающее любопытство. Ей и в голову не могло прийти, чтобы рабы, которые были ее собственностью, могли соблюдать такие обряды, предаваться таким невообразимо причудливым, диким оргиям, ведь она всегда считала, что ее негры не такие, как другие, хотя бы из-за того доброжелательного обхождения, которым отличался Замок На Горе.
В тот самый момент, когда ей уж было показалось, что праздник окончен, она увидела, как из рук в руки стали передаваться миски из выдолбленной тыквы, наполненные каким-то напитком, природы которого она никак не могла понять, но который вполне мог быть тафией. Ей тут же подумалось, уж не стащили ли они в замке бочонок белого рома. А может, чтобы сделать из него по-настоящему дьявольский напиток, добавили к рому еще и немного пороху? Она не могла с уверенностью это утверждать, но если уж они способны воровать ром, что могло помешать им добыть и пороху, ведь чего-чего, а этого добра в погребах замка сколько угодно.
На сей раз гнев пересилил в ней и страх, и любопытство. У нее возникло непреодолимое желание тотчас же ворваться в барак и с пистолетами в руках заставить их утихомириться. Ну а не подчинись они ее приказанию, уложить на месте одного-двоих! В конце концов, двумя неграми больше, двумя меньше, разве это цена, чтобы обрести душевный покой?
Несомненно, так бы она и поступила, если бы в тот момент не увидела в тусклом свете просмоленных веток вдруг появившегося Кенка. Он был, как всегда, совершенно голый и казался крупнее, выше ростом и сильнее прочих негров, во всяком случае, выглядел куда более величественно. Неспешной поступью он двинулся к барабану, держа в высоко поднятых руках нечто, напоминающее длинную палку. Сейчас в нем не осталось и следа от того скотоподобного раба, что с тупой покорностью, выбиваясь из сил, с отвисшей челюстью и слюнявыми губами, трудился день-деньской под палящими лучами солнца; в нем появилась какая-то воля и даже благородство.
Приглядевшись, она заметила, что то, что он держал над головой, была вовсе не палка, а мертвая змея, точнее, уж. Ужи были редкостью на Мартинике, здесь встречались лишь гремучие змеи, тайно завезенные туда арроаргами, заклятыми врагами индейцев-караибов, дабы, не неся никаких потерь самим, истребить и уничтожить их племя. Подумать только, негры умудрились найти себе здесь даже ужа!
И тут Мари вдруг все поняла. Сцена, свидетельницей которой она невольно оказалась, была не чем иным, как обрядом в честь Воду, обрядом в честь священной змеи, коей для африканцев был уж. Все эти пляски, все эти песнопения были частью культа Воду!
«Да, похоже, я разволновалась из-за сущих пустяков! — подумала она про себя. — Зря только вылезла из постели…»
Наверное, она, раздираемая самыми противоречивыми чувствами, и впрямь тут же вернулась бы в дом, не раздайся тут в наступившей вдруг тишине барака громкий голос Кенка. Этот голос был совсем не похож на голоса остальных негров. Большинство из них говорили каким-то писклявым фальцетом, голос Кенка же был низким и звучным, словно голос иезуитского священника.
Заунывно монохордом он причитал:
Мари уже начала привыкать к этому странному языку рабов и уловила, что означали заклинания Кенка. Однако она не могла знать, что фраза «Ала бомбайа бомбе», которую он то и дело повторял, была у них чем-то вроде воинственного клича. Клича, чьего затаенного смысла, возможно, до конца не понимали и сами негры, но в любом случае это был клич, которым они выражали свою уверенность в грядущей победе…
Мари решила подождать, пока Кенка закончит свои причитания. Потом она собиралась успокоить Жюли и вернуться к себе в спальню, но вдруг в церемонии появилось что-то новое, чего не было прежде и что говорило — празднество еще только начинается. Женщины и мужчины образовали кольцо вокруг распростертой подле барабана, который назывался «ассотор», мертвой змеи. Снова зазвучали песнопения. Просмоленные ветки, освещавшие помещение, заменили новыми, их стало куда больше, и весь огромный барак засветился еще ярче прежнего.
Все ускоряя ритм, опять загрохотал барабан. Крики «Ала бомбайа бомбе» сделались еще громче и воинственней, сильнее застучали по земляному полу ступни босых ног.
Теперь плясал и Кенка. Он кружился вокруг негритянок, то и дело покидая одну, чтобы сменить ее на другую.
Женщины, как и мужчины, были теперь совершенно голыми; барабан стучал во все более и более головокружительном ритме, и сама Мари уже не могла устоять на месте. Тело ее словно сотрясалось от каких-то толчков, под стать движениям пляшущих негров. Она точно была во власти неведомых чар, о которых много слышала, той черной магии, что вселяла такой ужас в души колонистов.
Барабан тяжело бил три низкие ноты, за которыми следовала напоминающая жужжание трель. При каждом тяжелом, низком ударе Кенка, точно подбрасываемый какой-то невидимой пружиной, резко подпрыгивал вверх, а при жужжащих трелях мелкой дрожью трясся весь с головы до ног. Помимо своей воли Мари в точности повторяла все его движения. Она предчувствовала момент прыжка, и тело ее словно само отрывалось от земли и взмывало вверх, когда же наступал черед жужжания, по спине ее пробегала дрожь, сотрясавшая ее, словно от порыва ледяного ветра.
Сидя на корточках, она положила на колени ставшие теперь ненужными пистолеты. Расширившимися от любопытства, от изумления, что она не в силах противиться этой колдовской магии, глазами наблюдала Мари разворачивающееся перед нею действо. Пляски с каждым мгновением становились все похотливей и сладострастней.
Ром по-прежнему лился рекой, его пили большими глотками, залпом, из полных калебас, при этом ни на секунду не прерывая ни плясок, ни барабанной дроби. Охватившее всех лихорадочное возбуждение все нарастало. Празднество обретало вид какой-то необузданно варварской, исступленной оргии, но внезапно атмосфера в бараке резко переменилась, все словно смягчилось, исполнилось нежного томления. Кружась, подпрыгивая, крутясь вокруг мужчин, негритянки награждали теперь сладострастными ласками тех, кому случалось оказаться поблизости.
Все, и женщины, и мужчины, буквально обливались потом. Эти кисловатые выделения наполняли весь барак каким-то терпким, звериным, мускусным запахом. Кенка был весь покрыт блестящими бусинками пота, словно только что искупался в речке. К запаху пота примешивался острый запах смоляного дыма и тафии — обжигающе едкий, с привкусом серной кислоты, словно запах горячего, только что из перегонного куба, неочищенного крепкого рома.
Должно быть, все уже изрядно напились. И у Мари, которая не пила ни капли, тоже, будто у пьяной, голова пошла кругом. Беспорядочным роем, одна за другой, проносились какие-то неясные, смутные мысли, которых она не успевала задержать в сознании и понять. В полном оцепенении наблюдала она, как женщины без всякого стыда предлагают себя мужчинам, а те взирают на них с нескрываемым пренебрежением.
Она привыкла относиться к своим рабам как к рабочему скоту и не испытывала к ним ничего, кроме глубочайшего презрения; однако теперь смотрела и понимала, что они созданы по тому же образу и подобию, что и она сама, и не могла справиться с охватившим все ее существо смятением, столь сильным, что, казалось, она вот-вот потеряет сознание, рухнет без чувств тут же, на месте, где ею сможет овладеть любой из этих пьяных, озверевших скотов. Но в то же время она старалась не потерять из виду Кенка. Лишь он один интересовал ее, он один не казался ей животным, он один притягивал взор, он один обладал какой-то привлекательностью для нее.
И когда Мари увидела, как вокруг Кенка стала извиваться всем телом юная рабыня по имени Резу, как она со знанием дела, с развратной искушенностью предлагает ему свое тело, ей стало как-то не по себе. Не то чтобы это зрелище по-настоящему огорчило, скорее ее охватило нестерпимое раздражение. Ну и нравы у этих дикарей!
Резу же с улыбкой продолжала свои коварные атаки. Она замедлила ритм своего танца и делала то же, что и другие женщины, уже выбравшие себе мужчину: все ее движения ограничивались теперь лишь мерными, плавными покачиваниями, при этом она все ниже и ниже приседала на корточки, пока наконец не рухнула на землю, изображая плотское наслаждение. Все тело ее призывно трепетало, содрогалось, излучая похоть и сладострастие.
Глаза были закрыты. Мари увидала, как Кенка вдруг застыл на месте, мгновенно прекратив танец. Теперь и она тоже зажмурилась…
Когда же она снова открыла глаза, негр уже держал Резу на руках. Иные пары продолжали, не переводя дыхания, плясать, однако многие мужчины и женщины уже с диким исступлением совокуплялись перед мертвым ужом, вокруг умолкнувшего барабана. Барак тем временем все больше и больше погружался во мрак. Одна за другой гасли просмоленные ветки. И вскоре там воцарилась полная темнота.
При виде Кенка с Резу на руках Мари почувствовала, что вот-вот лишится чувств. Она отвернулась, опустилась на траву. Ее охватило глубокое безразличие ко всему на свете, колдовские чары песнопений и черная магия обряда превратили ее в безвольную, беззащитную жертву.
Словно во сне услыхала она, как кто-то толкнул дверь барака, она с трудом распахнулась, скрипя плохо смазанными кожаными петельными крюками. Мари повернула голову и увидела Кенка. Он по-прежнему нес на руках Резу, ее обмякшее тело казалось почти безжизненным, податливым, готовым отдаться любовным ласкам мужчины. Одному Богу известно, куда он собирался ее унести. Не видя Мари, он направился прямо в ее сторону и неизбежно наткнулся бы на нее в кромешной ночной мгле.
Когда он подошел к ней почти вплотную, она едва слышно, одними губами прошептала его имя: «Кенка!..»
Однако в голосе ее не было и тени былого гнева. Вся она теперь словно расслабилась, размякла, как воск, лишилась последних сил, и шепот этот напоминал скорее какой-то последний, безнадежный зов. Но это не помешало негру узнать голос, обычно внушавший ему такой почтительный ужас. Он повернул голову в ее сторону. Должно быть, он разглядел во тьме силуэт присевшей на землю Мари. Какое-то мгновение он колебался. Окинул взглядом добычу, которая уже была у него на руках, потом стал вглядываться во тьму, ища глазами молодую госпожу. Кенка делал свой выбор. Мари сидела не шелохнувшись: с перехваченным от волнения горлом, вся в тревожном ожидании, не в силах произнести ни звука. Она увидела, как ослепительно сверкнули в лунном свете белки его глаз. До боли сжала кулаки и, понимая, что Кенка все еще так и не выбрал между нею и этой черной рабыней, почувствовала, как сердце ее на какое-то мгновенье пронзил укол ревности.
В ту же самую секунду негр выпустил из рук Резу. Нельзя сказать, чтобы он уронил ее, просто как-то небрежно положил, почти кинул на землю, Мари же, по-прежнему опьяненная танцами, запахом тафии и ритмами большого барабана, сидела все в той же безвольной позе.
Она видела, как к ней все ближе и ближе подходил ее негр, мощный, с сильными, вздувшимися мускулами, неотразимый своей мужской силой.
И он тоже был сильно пьян. Возможно, даже ослеплен! Ведь не мог же он не знать, какие страшные кары ожидали рабов, которые осмеливались насиловать своих хозяек. Но, конечно, он, как и остальные, находился под хмельным воздействием всего этого оргаического празднества, он, державший в своих руках священную мертвую змею…
Мари почувствовала, как ее крепко обхватили мощные руки. И только в тот момент осознала наконец всю глубину пропасти, что отделяет ее от этого мужчины, в котором весь день, с утра до вечера, видит лишь рабочую скотину и который теперь, под покровом ночи, был для нее не более чем самцом, животным.
Но было уже поздно. В плену его рук, его объятий и своего собственного вожделения, она пыталась посмотреть ему в лицо, но глаза Кенка даже не глядели в ее сторону. Он овладел ею так же, как овладел бы любой черной женщиной из барака.
Мари чувствовала себя измученной, истерзанной, но удовлетворенной, когда ее раб оставил ее и снова вернулся к Резу, которая безропотно и покорно дожидалась, когда наступит ее черед.
Из барака все еще доносились сладострастные песнопения, которые смешивались с похотливыми криками и смехом, когда Мари, разбуженная ночной прохладой, умиротворенная, уже не мучимая более тем лихорадочным, тревожным томлением, завернулась в свое одеяние и вернулась в спальню.
От отвращения к себе Мари всю ночь не могла сомкнуть глаз. Вернувшись в спальню, она зажгла свечи и принялась разглядывать себя в зеркале. Ей было так мучительно стыдно за плотское наслаждение, испытанное в объятиях собственного раба, что она с трудом сдерживала рыдания.
Солнце едва взошло, а она уже выскочила из постели. Как и всякое утро на этих широтах, несмотря на ранний час, было светло, как в разгар дня. Она подбежала к окну. Дверь барака была распахнута, сорвана с петель.
Глядя на то место, где произошло ее падение, откуда она позвала Кенка, она подумала: «Вон там… Вон там я не устояла, поддавшись чарам этого чудовищного колдовства!..»
Остались ли там, на земле, следы ее ночного приключения? Узнает ли когда-нибудь хоть один человек, как низко она пала?
Но густая трава, что росла вокруг барака, была лишь слегка примята. Она вспомнила Резу, ее безропотность, ее покорность.
Судя по всему, негры еще спали. Во всяком случае, из барака не доносилось ни единого звука. Наповал сраженные выпитым ромом и любовными играми, негры нуждались в отдыхе.
Мари взяла в руки свое дезабилье и принялась рассматривать его при свете дня. Пот негра оставил на нем какие-то темно-бурые разводы, ничем не выводимые пятна, пот был таким едким, что еще немного, и он насквозь прожег бы ткань ее легкого одеяния. «Должно быть, — продумала она про себя, — такие же пятна, пусть и невидимые глазу, остались и на мне самой, обожгли тело таким же манером, как и этот тонкий муслин». И, еще раз взглянув на эти грязные пятна, резким движением отбросила одеяние прочь.
И только тут она вспомнила про пистолеты, которые, когда ее охватила слабость, положила на землю, о которых потом совсем забыла, спеша поскорее возвратиться домой.
Она дотошнейшим взглядом оглядела траву, но там ничего не было. Мари оцепенела от невыразимого ужаса. А что, если это оружие попало в руки к неграм? Если они взяли его себе, где-нибудь припрятали? Ведь рано или поздно они смогут им воспользоваться! Она понимала, какая страшная опасность нависла бы тогда над ней самой, над Жюли.
Словно в лихорадке, она бросилась к двери, сбежала вниз по лестнице, выскочила во двор и понеслась к бараку.
«Это случилось вот здесь!..» — без конца повторяла она. Но там не было ничего, кроме позорно примятой травы, еще хранившей следы двух сплетшихся тел.
Никаких пистолетов не было и в помине.
Мари подумала, а не ошиблась ли она местом, и принялась искать повсюду вокруг барака.
Усыпленные ночной оргией, негры громко храпели. Было уже совсем светло, а они и не думали выходить на работу, однако в тот момент это ничуть не озаботило Мари. Ей во что бы то ни стало надо было отыскать пистолеты… пистолеты Дюпарке…
Все больше и больше поддаваясь панике, она уже совсем утратила способность трезво смотреть на вещи, явно преувеличивая серьезность происшедшего.
Вернулась к выломанной двери барака и, превозмогая страх, рискнула заглянуть внутрь. В исступлении разгула негры даже не попытались замести следы недавней оргии. Большой барабан «ассотор» все стоял на прежнем месте, рядом с окоченевшим телом мертвой змеи. Повсюду валялись тыквенные сосуды, из которых они пили тафию. Валявшиеся посреди барака, прямо на голой земле, негры по-прежнему не выпускали из объятий подруг своих ночных любовных забав. И те и другие дрыхли, громко храпя и широко разинув рты.
В бараке стояла омерзительная вонь от пота, кислого дыхания и всевозможных отбросов. Несмотря на охватившее ее отвращение, одержимая навязчивой идеей во что бы то ни стало отыскать пропавшие пистолеты, она сделала еще один шаг в глубь барака и, сама не зная зачем, встряхнула одного из спящих негров. Но тот лишь перевернулся на другой бок. Она пнула его ногою, негр что-то пробурчал во сне. Однако этого шума оказалось достаточно, чтобы разбудить еще пару-тройку негров, они вскочили словно ужаленные и, сидя на земляном полу, глазами, красными после возлияний и мертвецкого сна, изумленно уставились на разбудившую их госпожу.
Мари пожалела, что не прихватила с собой кнута. Ах, как бы она сейчас щелкнула им! С каким бы удовольствием отхлестала, исполосовала до крови этих черных тварей! Это было бы ее местью, ее расплатой за унижение, за оскорбление, которое нанес ей этот проклятый Кенка, эта вьючная скотина, чью тяжесть она испытала на своем теле!
В ней вдруг вспыхнула яростная жажда отмщения, неукротимая ненависть к этому мерзкому самцу. Пистолеты! Ах, будь у нее сейчас в руках хоть один из них, она бы без всяких колебаний разнесла ему башку! Ну ничего, погоди у меня, ты еще свое получишь! Он ей за все заплатит сполна! Днем раньше, днем позже, она все равно отомстит ему за свое унижение!
Внезапно она поймала себя на мысли: «Вот погоди, стоит мне только пожаловаться Лефору…» — будто пытаясь застращать этим Кенка и будто Лефор по-прежнему был где-то здесь, совсем неподалеку…
В полном замешательстве, вконец выбитая из колеи, задыхаясь от еле сдерживаемых рыданий, она решила было покинуть этот гнусный барак, но, уже добравшись до двери, оказалась лицом к лицу с огромным негром. Это был Кенка. Она задрожала всем телом и почувствовала, как стыд, смешавшись с необузданным гневом, залил ее лицо жарким румянцем. Щеки горели, будто их опалило огнем.
Он стоял не шелохнувшись, как всегда совершенно голый, упершись руками в проем двери. Мари подняла голову и смерила его суровым взглядом.
И обнаружила, что вид у него вполне обычный, что он смотрит на нее теми же глазами, как и прежде, будто ничего не произошло, будто он напрочь позабыл обо всем, что было.
Он было сделал движение, будто собирается уйти, дабы заняться работой, но она его окликнула.
— Кенка, — обратилась она к нему. — А ну-ка разбуди всех этих негров. Если понадобится, кнутом. Уже поздно, и всем давно пора быть в поле или в мастерских!
Он повернул к ней лицо, лишенное всякого выражения, будто ничего не понял из ее слов.
Однако взгляд у него был какой-то блуждающий, растерянный, и он так и не двинулся с места, продолжая невозмутимо, не моргнув глазом, в упор смотреть на нее, неподвижно стоя в проеме двери. Никогда еще прежде не понимала она с такой ясностью, какая головокружительная пропасть культуры, цивилизации лежит между ними.
Кенка! Как могла она думать о нем? Как это ей могло прийти в голову, будто он чем-то отличается от остальных? Неужели она и вправду могла совершить такой непозволительно опрометчивый поступок и окликнуть его по имени, когда он вышел из барака с Резу на руках? Полно, быть того не может! Должно быть, ей это просто приснилось! Конечно же она и не думала звать его, просто он ее увидел, бросился на нее и грубо изнасиловал! Боже, какой кошмар! Она посмотрела на него с таким невыразимым презрением, смерила взглядом, исполненным такой жестокой ненависти, что негр наконец-то вышел из своего невозмутимого оцепенения, и на лице его отразился смертельный ужас…
Однако это она опустила голову и снова покраснела до корней волос… Справедливо ли обвинять во всем этого дикаря? Не лежит ли и на ней доля вины за все, что случилось?
И все же откуда-то из самых глубин ее существа какой-то голос шептал: «Есть только одно средство вычеркнуть все из памяти, уничтожить все следы, забыть — смерть этого человека!»
Она сделала усилие, чтобы взять себя в руки, усмирить клокотавшую в ней ярость, и каким-то бесстрастным, без всякого выражения голосом спросила:
— Кенка… У меня украли пистолеты… Где они?
Он даже не шелохнулся.
— Если мне их не вернут через несколько минут, я велю позвать солдат из форта, и вас всех высекут кнутом…
На лице Кенка по-прежнему не отразилось никаких эмоций. Тогда, не сдерживая более гнева, она закричала:
— Ты слышишь или нет?! Ты и все твои, вы все будете жестоко наказаны! Я прикажу сжечь пару ваших и еще пару, если этого будет мало! И сжечь живьем, перед фортом Сен-Пьер, чтобы вы знали, как устраивать здесь всякие сатанинские оргии! В вас во всех вселился дьявол! Вас всех нужно сжечь на костре! Вы занимаетесь колдовством и должны сгореть как колдуны…
Не в силах сдержать гнев перед невозмутимой безучастностью дикаря, она вернулась к себе, бегом и с трудом преодолевая огромное желание разрыдаться. Разрыдаться от ярости, от бессилия, от того, что она чувствовала себя замаранной, оскверненной…
Не замедляя шага, она поднялась по лестнице и позвала Жюли. Та, встревоженная звуком голоса Мари, тут же появилась в коридоре и со все еще осунувшимся от пережитых ночных тревог лицом спросила:
— Ах, мадам, что там еще произошло? Что там делают эти негры? Давайте уедем отсюда, нельзя нам больше оставаться в этом доме!
— Не говори глупостей! Давай-ка оденься, да поживей!.. Ты поедешь в Сен-Пьер…
— Слушаюсь, мадам… Надеюсь, мадам, по крайней мере, не ранена? Они не причинили мадам никакого вреда?
Мари нервно пожала плечами. Жюли же с настойчивостью, не в силах понять, сколь оскорбительна она для молодой дамы, продолжила:
— Этой ночью, когда мадам спустилась вниз, я встала и выглянула в окно… И видела, как этот Кенка бросился на мадам…
Мари побледнела как смерть. Она вздрогнула, но не произнесла ни звука.
— Я так — перепугалась за мадам, даже закричала… Я ведь слыхала, что негры насилуют белых женщин и что будто это даже для них какое-то особое лакомство, так что я кричала и звала много раз…
— Замолчи… Ступай приведи себя в порядок… Не теряй попусту времени…
Однако служанка не унималась. Вид у нее был по-настоящему встревоженный. Конечно, изнасилование вовсе не было в ее глазах самым страшным несчастьем; однако негры казались ей куда сильнее белых. И их дикие повадки вселяли в нее какой-то суеверный ужас. Снова мешкая и не спеша подчиняться повелениям госпожи, она добавила:
— Если Кенка сделал мадам что-нибудь дурное, то я расскажу об этом в форте. Пусть его посадят под стражу. Когда он бросился на мадам, я испугалась, как бы он вас не задушил…
— Все, довольно! — теряя терпение, крикнула Мари. — Хватит! Он меня не задушил, он не причинил мне никакого вреда… Но я испугалась и убежала…
Потом, немного помолчав, продолжила:
— Да, я действительно испугалась и уронила пистолеты. Потом закрылась в доме и только нынче утром вспомнила, что забыла про пистолеты… Но их там уже не было… Вот почему я хочу, чтобы ты немедленно отправилась в Сен-Пьер и попросила Лапьерьера…
— Попросила Лапьерьера?.. — с изумлением прервала госпожу Жюли.
— Да, — раздраженно подтвердила Мари, — именно Лапьерьера!.. Мы просто вынуждены обратиться к нему за помощью… У нас нет другого выхода… Ты скажешь ему, что прежде, во времена Дюпарке, этот дом днем и ночью охраняли часовые. Теперь здесь, в Замке На Горе, живут только две одинокие женщины… Короче говоря, надо, чтобы нам снова поставили охрану… И давай поторапливайся… Как подумаю, что, возможно, у этих дикарей теперь есть пистолеты!.. Впрочем, что я говорю! Нет никаких сомнений, конечно же, они у них!.. Так что наши жизни в их руках!..
Лейтенант Мерри Рул де Гурсела напряженно, с суровым видом стоял в гостиной. Он все еще не мог отдышаться, ведь по приказанию Лапьерьера он одним махом преодолел расстояние от форта до Замка На Горе, обогнав по дороге Жюли, и, ни разу не передохнув, соскочил с лошади, только оказавшись во дворе дома Мари.
Он озирался по сторонам, поджидая появление хозяйки и разглядывая один за другим предметы, которые находились вокруг. Впервые в жизни он переступил порог замка. Он столько слышал о роскоши этих покоев, что был удивлен, не находя того, что ожидал здесь увидеть.
По природе своей был он человеком, который все слушал, ничего не говоря сам и ничем не выдавая ни мыслей своих, ни суждений. Вот и теперь он рассматривал окружающие его вещи с таким бесстрастным лицом, не дрогнув ни единой его черточкой, что по нему никак нельзя было догадаться, что он обо всем об этом думает. Он с трудом пытался унять учащенное после бешеной скачки биение сердца, но так умело скрывал свои ощущения, что, когда на нижней ступеньке лестницы появилась наконец Мари, она никак не могла догадаться, что на уме у лейтенанта.
— Позвольте засвидетельствовать вам, мадам, свое глубочайшее почтение… — проговорил он, склоняясь в поклоне.
— Добрый день, лейтенант, — ответила Мари. — Полагаю, вы откликнулись на нашу просьбу о помощи?
— Ах, мадам, — снова заговорил Мерри Рул, — когда ваша служанка добралась до форта Сен-Пьер, она все еще была весьма взбудоражена событиями минувшей ночи. Похоже, вы стали жертвою… даже не знаю, как назвать… Жертвою насилия, и притом насилия самого наигнуснейшего толка, со стороны одного из ваших негров, не так ли?
— Жюли все сильно преувеличила, — заверила его Мари, залившись такой густой краской, что своим видом сама же опровергла собственные заверения, дав основания Мерри Рулу тут же укрепиться в своих подозрениях.
— Господин де Лапьерьер просил меня передать вам, мадам, свои извинения, — продолжил он. — Он хотел бы явиться к вам самолично, дабы своим присутствием принести вам покой и утешение, но его по делу, не терпящему отлагательств, срочно вызвал к себе генерал-губернатор, господин де Туаси. Поэтому вместо себя он послал сюда вашего покорного слугу… Вы можете полностью полагаться на меня, иными словами, вы можете рассчитывать на мою глубочайшую преданность и почтение и довериться мне, — добавил он каким-то вкрадчивым голосом, — так же, как и самому губернатору…
— Благодарю вас, сударь, — ответила Мари, не без труда справившись с замешательством, — но мне хотелось бы заверить вас, что служанка моя весьма сильно преувеличила серьезность происшедшего. Нынче ночью она была так перепугана, что вообразила себе невесть что, вот ей и померещились самые невероятные ужасы! На самом же деле мои негры учинили здесь оргию, обряд Воду, вот и все. Вы ведь знаете, о чем идет речь, не так ли?
— Ах, мадам! Увы, еще бы мне не знать! — воскликнул Мерри Рул. — Вот уже пять лет, как я на этом острове, и за это время, к несчастью, мне не раз приходилось принимать меры, дабы пресечь поклонение этому святотатственному культу.
— В тот момент, когда я пришла туда, эти негры, до бесчувствия напившись рому, сломали дверь барака и бросились в мою сторону… Но они не видели меня, сударь, поверьте, они меня вовсе не видели… Один из них толкнул меня, да так сильно, что я упала… Сами знаете, до какого чудовищного транса доводят они себя во время этих преступных обрядов, а потому, полагаю, вам нетрудно вообразить, что они меня даже не увидели… Жюли же тем временем смотрела из окна и изрядно перепугалась. Впрочем, от страха она вечно сочиняет тысячи всяких нелепостей…
Она на мгновенье замолкла, улыбнулась, потом продолжила:
— Однако должна признаться, лейтенант, что и я тоже не на шутку испугалась, настолько, что, когда меня сбили с ног, я уронила пистолеты, которые держала в руках… Я бросилась в дом, спеша укрыться в своей спальне. Лишь нынче утром я вспомнила про оружие и, не найдя его там, где давеча уронила, велела Жюли поспешить в форт, дабы сообщить вам об этом прискорбном происшествии…
— Само собой разумеется, — ледяным тоном процедил Мерри Рул, — если верить тому, что вы рассказали мне об этом происшествии, то, похоже, у нас нет причин обвинять вас в том, будто вы умышленно оставили оружие в пределах досягаемости своих рабов… Тем не менее…
— Тем не менее?! — возмущенно переспросила Мари.
— Тем не менее, — повторил он все тем же ледяным тоном, — есть все основания утверждать, что вы, мадам, вели себя с неслыханным легкомыслием… Что вы собирались делать у двери барака, перед толпой из двух десятков обезумевших рабов, с двумя пистолетами в руках? Почему вы там оказались? Разве вам не известно, как рекомендуется поступать в подобных случаях?
— Нет, — сухо возразила она, — представьте, мне это неизвестно!
— Ах, вот как! Что ж, в таких случаях, мадам, рекомендуется, и правила на сей счет весьма жестки, как можно скорее поставить в известность гарнизон и просить его немедленного вмешательства! Вы ведь не можете не знать, мадам, что стоит взбунтоваться какой-нибудь горстке из трех-четырех негров, как мятеж тут же охватывает целиком весь остров. Так что во имя общей безопасности всем надлежит, не теряя ни минуты, поставить в известность войска!
— И каким же манером я могла это сделать? — с досадой полюбопытствовала Мари.
— Следует ли мне напоминать, мадам, что здесь с вами была ваша горничная, та самая Жюли, о которой мы уже говорили и которая, между нами говоря, явилась с изрядным опозданием, хоть и слывет отменной наездницей!.. Она вполне могла незамедлительно спуститься к нам в Сен-Пьер… Но даже не будь с вами этой служанки, все равно вы обязаны были предупредить нас самолично, вместо того чтобы безрассудно подвергать себя опасности, бросаясь туда с парой пистолетов в руках!
— Не знаю, — заметила она, — позволил бы себе господин Лапьерьер говорить со мной в подобном тоне. Даже соверши я и вправду нечто предосудительное, все равно ваш тон, сударь, мог бы быть и полюбезней…
— И каким же, позвольте полюбопытствовать, тоном говорит с вами господин де Лапьерьер?
— Он говорит со мной, сударь, тоном, которым пристало говорить человеку благородного происхождения, дворянину, когда он обращается к даме…
— Прошу прощения, — нагло возразил Рул, — но в таком случае, похоже, господин де Монтень был совершенно прав, говоря, что чувства обманчивы. Ведь мне казалось, будто однажды я слышал, как вы упрекали его в дерзости…
В тот момент Мари вспомнила, где она видела этого лейтенанта. Это его она увидела в проеме окна, подслушивающего их с Лапьерьером, когда тот после незабываемой сцены явился к ней со своими пылкими излияниями. Она досадливо закусила губу.
— Какая разница! — помолчав, проговорила она. — Надеюсь, в гарнизоне Сен-Пьера служат не одни только грубые солдафоны и мне удастся найти там офицера, который был бы достоин носить это звание…
— Лейтенант Мерри Рул де Гурсела по прозвищу Медерик весь в вашем распоряжении, мадам…
— Чтобы допрашивать меня, будто я совершила какое-то преступление, или и вправду оказать мне услугу?
— И для того, и для другого, все зависит от долга в отношении его величества…
Мари повернулась к нему спиной и сделала несколько шагов в сторону окна. Она размышляла. Она чувствовала, что форт теперь населен ее врагами. Людьми, которые, вне всякого сомнения, желали бы погубить ее. Неужели Лапьерьера и вправду вдруг призвал к себе генерал-губернатор и по этой причине он не соизволил явиться сюда собственной персоной? Выходит, все эти страстные признания были всего лишь ложью? Теперь она порадовалась, что не поддалась тогда минутному порыву и не призналась Лапьерьеру в своем тайном браке с Дюпарке! Тогда бы они непременно воспользовались этим, чтобы погубить ее, а затем и самого генерала!
Надо пойти на хитрость, слукавить, чтобы выиграть время… Она обернулась к нему и предложила:
— Присядьте, лейтенант…
Мерри Рул повиновался. С минуту она с серьезным видом вглядывалась в его лицо.
— Послушайте, лейтенант, — проговорила наконец она, — я обратилась к властям вовсе не затем, чтобы меня подвергали унизительным допросам. Я велела попросить, памятуя о связывающих нас дружеских отношениях… так вот, я велела обратиться к господину де Лапьерьеру с просьбой, дабы он соблаговолил предоставить мне стражу, как это было здесь во времена генерала Дюпарке.
— Позволительно ли мне будет заметить вам, мадам, что если каждый колонист острова будет требовать охраны, то в Сен-Пьере останется не так много солдат. Позволю себе также напомнить, что во времена, когда генерал Дюпарке был губернатором этого острова, он мог делать все, что ему заблагорассудится! Я не вижу никаких оснований предоставлять стражу для охраны этого дома. Нет ровно никаких оснований, кроме разве что его личной безопасности, когда сам он еще жил в этом замке…
— Выходит, вы отказываете в вооруженной защите двум одиноким женщинам?
— Я не говорил ничего подобного. Мы здесь для того, чтобы поддерживать порядок и обеспечивать защиту колонистам, поскольку эта земля принадлежит Франции…
— Ах, вот как, сударь! — воскликнула Мари, вконец раздраженная этим непроницаемым видом, этой открытой враждебностью, этими уловками и увертками, явным нежеланием быть полезным, оставаясь в строгих рамках законности. — Но в таком случае, сударь, не соблаговолите ли объяснить мне, с какой целью вы явились сюда и что означает ваше поведение? Действуете ли вы по приказанию господина де Лапьерьера или по своему собственному почину? Угодно ли кому-нибудь, чтобы мне и Жюли перерезали глотки, или я все-таки могу рассчитывать на защиту? Должна ли я обратиться с этой просьбой лично к господину де Туаси? Или же мне следует покинуть остров, где мое присутствие нежелательно?
— Ах, как вы вспыльчивы, мадам! Разве я говорил вам, будто ваше присутствие на острове нежелательно? Разве я говорил вам, будто мы не желаем взять вас под защиту? Полно, будьте же благоразумны! Думаю, вы все еще находитесь под впечатлением ужасов минувшей ночи, и вполне понимаю ваше возбужденное состояние. Что ж, в таком случае, раз уж вы сами на этом настаиваете, буду вынужден изъясняться с предельной ясностью и откровенностью… Заранее прошу простить мне невольную грубость, которую буду вынужден допустить в разговоре с вами… Но сможете ли вы простить мне это?
— Разумеется, сударь, ведь я более всего желаю, чтобы между нами не было никаких экивоков и недомолвок.
— В таком случае, мадам, должен заявить вам следующее: прежде всего, вы не имеете на острове Мартиника ни чинов, ни званий, которые давали бы вам право на вооруженную охрану. Мне известно, что у вас здесь имеется две пушки, которые превращают этот замок в настоящую крепость. Могу ли я признаться, что считаю это явным излишеством, в то время как у нас уже есть крепость в Сен-Пьере? Ладно, оставим пока в стороне это мощное оружие, но ответьте мне, что сказали бы люди, дай я и вправду вам двух стражников?.. Если только не менять их каждый день, непременно пойдут разговоры, будто у вас есть протеже в форте, которых вы во что бы то ни стало желаете держать поближе к себе… Ах, вижу, вам уже не по нутру моя откровенность! Знали бы вы, сколько имен произносят с намеком, будто носящим их удавалось добиться ваших милостей… Заметьте, я сказал «будто», ибо вовсе не имею желания наносить вам оскорблений…
Лицо Мари выразило такое негодование, что Рул счел необходимым поинтересоваться:
— Могу ли я продолжать в том же откровенном тоне или рискую заслужить обвинения в дерзости?
— Продолжайте, — холодно приказала она.
— Ладно, видит Бог, вы сами этого хотели! Кроме того, мадам, нападение, жертвою которого вы якобы стали нынче ночью, дело вовсе не такое уж ясное… Ваша горничная видела вас из окна… И прошу заметить, что она, эта горничная, отнюдь не молчит. Готов поверить, что от страха у нее мог слегка помутиться рассудок, но вряд ли можно убедить таких бывалых колонистов, как я или члены Суверенного совета, будто Жюли и вправду лжет…
— Так вы мне не верите! — вне себя от ярости воскликнула Мари. — Но что же вам нужно? Какие еще вам нужны доказательства? Неужели какая-то горничная вызывает у вас больше доверия, чем та, кто сидит сейчас перед вами?
— Прошу вас, не будем говорить о происхождении, — возразил Мерри Рул, — во-первых, свидетельство всегда остается свидетельством, от кого бы оно ни исходило, кроме того, ходят слухи, будто и ваше собственное благородное происхождение вовсе еще не доказано, а некоторые люди, которых я с удовольствием счел бы гнусными клеветниками, и вовсе утверждают, якобы в недалеком прошлом вы были не более чем служанкой на постоялом дворе…
Мари побледнела как полотно. Она поднялась с кресла. И срывающимся голосом с трудом проговорила:
— Покончим с этим, сударь. Вижу, этот разговор все равно ни к чему не приведет. Так что лучше прекратить его сейчас…
Мерри Рул даже не шелохнулся. Он опустил голову, делая вид, будто не заметил, что Мари, по сути дела, указала ему на дверь. Казалось, он о чем-то размышлял, и юная дама, будучи неспособна прочитать на его лице даже малейших отражений чувств, не могла догадаться, о чем же он думал. Она без конца задавала себе вопрос, в чем причины его столь странного поведения. Почему после признания в страстной к ней любви Лапьерьер ведет себя подобным образом и позволяет это делать своим подчиненным? Чего он хочет от нее добиться? Что означает столь резкий отказ обеспечить ей защиту против негров?
— Позволительно ли мне будет, мадам, — спросил вдруг Мерри Рул, — представить вам этот вопрос с совершенно иной стороны?
— Что ж, я слушаю, — сухо разрешила она.
— Видите ли, — начал он почти любезным тоном, — видите ли, дело в том… что в таком положении, как ваше… Поверьте мне, вы живете в доме, который слишком велик и слишком роскошен для вашего нынешнего положения…
— Но этот дом принадлежит генералу!
— Ах, мадам! — с почти душераздирающей печалью в голосе воскликнул Рул. — Видите ли, господину Дюпарке, увы, никогда уже более не суждено вернуться на Мартинику! Пора расстаться с иллюзиями! Нам стало известно из надежных источников, и я полагал, что господин де Лапьерьер уже сообщил вам об этом, что даже если командор де Пуэнси вернет ему свободу, он все равно будет волей-неволей вынужден сразу же возвратиться во Францию, даже не имея возможности хоть ненадолго задержаться на этом острове… Нет-нет, все имущество, которое принадлежит ему здесь, потеряно для него навсегда. Дай Бог, чтобы ему еще хоть как-нибудь возместили убытки. Так вот, повторяю, этот дом слишком велик для вас и слишком удален от города, чтобы в нем могли спокойно жить две одинокие женщины.
В полном ошеломлении Мари смотрела на лейтенанта. Она задавала себе вопрос, к чему, интересно, он клонит и почему снова так настойчиво повторяет, что генерала Дюпарке ждет это неизбежное изгнание. Ей пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы сдержать рвущееся с уст восклицание протеста и не прервать офицера.
— Две одинокие женщины, живя в таком огромном замке, подвергают свою жизнь в условиях нашего острова серьезнейшему риску. Этой ночью вы и сами имели случай убедиться, сколь опасны могут быть негры. Должен уточнить, что, будь на вашем месте мужчина, эти дикари обошлись бы с ним куда менее милосердно… Обычно они с полным хладнокровием просто перерезают колонистам глотки. Нет никаких сомнений, что только благодаря тому, что они удовлетворяют с их несчастными женами свои низменные страсти, они зачастую и оставляют их в живых… я говорю — зачастую, но отнюдь не всегда!.. Кроме того, считаю своим долгом напомнить вам и об опасностях, которые грозят жителям острова со стороны индейцев-караибов. Правда, сейчас у нас есть с этими дикарями некое соглашение, которое они пока что вроде бы соблюдают… Но мы слишком хорошо знаем этих индейцев, чтобы доверять их слову. Ведь они словно дети. Никогда невозможно заранее предвидеть ни их действий, ни того, как они будут реагировать на те или иные события, и нет никакой уверенности, что завтра или послезавтра они не вторгнутся в наши края… И что, позвольте полюбопытствовать, вы будете здесь делать в таком случае, не имея никого рядом, кроме своей Жюли и рабов?
Он замолк, чтобы перевести дыхание и дать возможность Мари обдумать его аргументы. Потом продолжил:
— Нет-нет, мадам! Поверьте, самое лучшее, что вы можете сделать, это покинуть замок. Мы с господином Лапьерьером найдем вам другое жилище, где-нибудь в Сен-Пьере или в непосредственной близости от него, какой-нибудь дом, который бы куда больше соответствовал вашему нынешнему положению и вашим средствам…
— Моим средствам? — возразила Мари. — Вы говорите о моих средствах, разве они вам известны?
— По правде говоря, я не знаю, имеете ли вы состояние. Однако могу сказать, что ваш нынешний образ жизни, похоже, весьма мало соответствует размерам и роскоши этого замка…
— Выходит, если я правильно вас понимаю, вы советуете мне продать Замок На Горе, не так ли?
— Но позвольте, мадам! — воскликнул Рул. — Не вы ли сами только что говорили мне, что этот замок не ваш, что он принадлежит генералу Дюпарке?.. По какому же праву вы смогли бы его продать?
— В таком случае, я положительно не понимаю, к чему вы клоните, — заметила Мари. — Вы уверяете меня, что найдете мне дом в Сен-Пьере или где-нибудь поблизости — а я вполне отдаю себе отчет, с какими трудностями столкнулись бы вы в поисках такого жилища, — и в то же время вы советуете мне покинуть этот замок, который мне ровно ничего не стоит. Этот дом, что вы намерены найти мне в Сен-Пьере, он что, будет предоставлен мне даром? Или же вы собираетесь ввести меня в новые расходы?
Мерри Рул несколько смущенно пожал плечами.
— Я только хочу сказать, — промолвил он, — что этот замок мог бы стать для наших войск отменным стратегическим пунктом. Сейчас ходит много разговоров о разных корсарах, пиратах и флибустьерах. Возможно, вы и сами слышали о знаменитых флибустьерах, которых пригрел и содержит господин де Пуэнси? Так вот, в один прекрасный день Мартиника вполне может стать жертвой нападения со стороны этих морских бандитов. И замок, надежно укрепленный, мог бы служить отличнейшим подспорьем боевым действиям из форта Сен-Пьер…
— Короче говоря, — спокойным тоном заключила Мари, — вы предлагаете мне не что иное, как обмен: покинуть этот замок, оставив его вам, а в награду вы найдете мне какую-нибудь халупу в Сен-Пьере, не так ли?
— Уверен, что помимо этого губернатор выплатит вам солидную компенсацию, ведь он сможет и сам поселиться в этом замке.
— Какой еще губернатор? — поинтересовалась Мари.
— Господин де Лапьерьер…
— В таком случае, так и говорите, «временный губернатор». До тех пор, пока генерал не получил новых титулов и пока его официально не отрешили от этих, господин де Лапьерьер остается всего лишь временным, и не более. Так что выражайтесь поточней, иначе вам не избежать весьма досадных недоразумений… В сущности, могу догадаться, что господин де Лапьерьер не имел бы ничего против того, чтобы покинуть свои апартаменты в форте, пропахшие армейским потом, старой кожей и солдатской амуницией, и перебраться сюда. У него неплохой вкус… И, насколько я понимаю, до сегодняшнего дня вы не считали необходимым убирать отсюда эти две пушки, которые охраняют въезд в замок, эти две пушки, которые, вне всякого сомнения, являются весьма устрашающим оружием в руках двух женщин, что живут в этом доме, не так ли?.. Но, возможно, уже завтра, если я выражу желание остаться в замке, вы сочтете за благо отдать приказ лишить нас этих каронад…
— Нет, эти пушки хороши там, где они стоят. Должно быть, потребовалось немало человеческих усилий поднять их сюда, и понадобится не меньше труда, чтобы доставить их в Сен-Пьер. Нет, мадам, было бы куда легче, нравится вам это или нет, просто-напросто обосноваться в этом замке…
Мари улыбнулась. Угрозы более не пугали ее; во всяком случае, пока Дюпарке находится в плену, а стало быть, официально не отрешен от должности, ей нечего бояться. Даже если предположить наихудшее, она могла бы представить свидетельства, что как-никак является законной супругой генерала, и, следовательно, замок равным образом принадлежит как ему, так и ей…
— Вы дурно осведомлены, сударь, — изрекла она. — Вы не знаете меня, и вы не отдаете себе отчета, что за человек генерал Дюпарке. Пусть он сейчас и в плену, но тень его всегда присутствует в этом замке, который, что бы вы там себе ни вообразили, по праву принадлежит мне… Можете передать господину де Лапьерьеру, что он может обломать себе ногти об эти камни, но никогда не будет здесь хозяином! Во всяком случае, пока я жива.
Внезапно манеры и тон лейтенанта резко переменились. И вполне любезно, почти сочувствующе он проговорил:
— Ах, мадам! Если бы вы знали, как прискорбна мне роль, которую мне пришлось играть пред вами… Ибо, в сущности, я не более чем посредник, исполняющий данное мне поручение, и если вы позволите мне высказать свое личное суждение, не офицера, коим являюсь, а просто человека, то я скажу вам, что вполне одобряю ваше решение.
Она повернула к нему лицо, выражавшее самое живейшее изумление. Изумление, которого она не в силах была скрыть.
Он поднялся, подошел к ней и с какой-то неожиданной мягкостью в голосе проговорил:
— Мадам, я ехал сюда с разбитым сердцем, да-да, с сердцем, разбитым от мысли, какие страдания вынужден буду причинить вам… Однако я подчинился приказу… Вы меня не знаете, вы никогда меня не видели и понятия не имеете, что я за человек. Мне очень жаль. Тем не менее позвольте заверить вас, что в моем лице вы можете обрести самого преданнейшего из слуг… Да, самого верного и преданного… Послушайте, мадам, стоит вам только сказать, и никто не будет служить преданней меня. Моя жизнь, мое оружие — все, чем я владею, будет в полном вашем распоряжении… С вами, ради вас, мадам, я способен свершить великие дела…
— И что же я должна сделать? — спросила Мари, делая вид, будто глубоко тронута его словами. — Что же я должна сделать, чтобы заслужить вашу преданность?
— Я надеялся, что вы меня поймете, — был ответ Мерри Рула, — я искренне на это рассчитывал. Но у вас сложилось обо мне слишком дурное впечатление, ведь мне, увы, пришлось показать свое лицо лишь с самой дурной стороны… Не удивительно, что я произвел на вас впечатление грубияна, хотя в моем сердце старого вояки хранятся целые сокровища нерастраченной нежности… Признаться, мадам, своей красотой и грацией, своими манерами вы произвели на меня неизгладимое впечатление с того самого дня, когда я впервые имел счастье вас увидеть: это удивляет, не так ли?
Мари улыбнулась и, перебив его излияния, заметила:
— Позвольте, но это уже объяснение в любви!
— Не надо смеяться. Ведь я могу быть вам очень полезным. Могу заранее уведомить вас, что губернатор жаждет завладеть Замком На Горе, потому что, окажись замок и вправду в его руках, полагаю, он был бы счастлив подарить вам его снова. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?.. Он утверждает, будто любит вас… Но способен ли этот человек любить?
— Подчиняетесь ли вы приказаниям свыше, делая мне подобные признания? — поинтересовалась Мари.
— Не надо насмехаться над чувствами, которые я ношу в своем сердце. Имейте хотя бы каплю сострадания. Я рассказал вам все это, чтобы доказать, что вы можете мне доверять. Конечно, я солдат, и солдат, привыкший подчиняться приказам, но я еще и мужчина, а перед вами, мадам, мужчина, обделенный счастьем, которого один ваш жест, одно ваше слово может переполнить блаженством…
Она внимательно всматривалась в него, по лицу ее пробежала легкая улыбка. «Что ж, — подумала она про себя, — он вовсе недурен собой, ничуть не менее элегантен, чем Лапьерьер, и куда изощренней умом и изысканней манерами, чем Лефор». Ей не хотелось даже вспоминать про Кенка. Однако Мерри Рул не вызывал в ней ровно никаких чувств. Нет-нет, она даже в мыслях не могла подставить этому человеку губы для поцелуя или вообразить себя в его объятиях…
Тем не менее она понимала, что не должна полностью лишать его всякой надежды, ибо догадывалась, что Рул может стать как союзником, так и беспощадным врагом.
— Ах! — с сокрушенным видом вздохнула она. — Право, даже не знаю, что ответить на ваше предложение… Вы требуете от меня серьезных обещаний, а у меня сегодня, признаться откровенно, недостаточно ясная голова, чтобы я могла здраво судить о вещах… Эта жуткая ночь совсем выбила меня из колеи… Не знаю, что вам там наговорила Жюли, но я и вправду насмерть перепугалась…
— Я смогу защитить вас, мадам…
— Да, но мне нужна защита немедленно, прямо сейчас! Мне нужны двое стражников, которые бы стояли у этих дверей, а вы, похоже, отнюдь не намерены их присылать… Почему? Неужели потому, что кто-то может сказать, будто они мои любовники? Не признались ли вы сами, что мне и так приписывают слишком много похождений? Как вы видите, я вовсе не боюсь называть вещи своими именами…
Мари увидела, как Мерри Рул задумчиво потер переносицу, пару раз тяжело вздохнул. Потом каким-то глухим голосом проговорил:
— Я имею некоторое влияние на господина де Лапьерьера, во всяком случае, пользуюсь его доверием. И клянусь вам, сделаю все возможное, чтобы добиться для вас этой охраны… А в награду могу ли я рассчитывать на вашу благосклонность? Оставите ли вы мне хоть небольшую надежду, которая бы осветила мою жизнь?
— Ах, сударь! — воскликнула Мари, как заправская комедиантка, изобразив на лице обещание. — Право, не вижу никаких причин лишать вас надежды! Ведь я сама живу только надеждой и слишком хорошо знаю ей цену… Конечно, сударь, храните надежду, непременно храните надежду!..
Она встала и с милой улыбкой протянула ему руку. Тот резко вскочил с кресла, бросился к ней, схватил за руку и приник к ней губами. Поцелуй получился долгим и томным, он умудрился вложить в него тысячи вопросов, клятв и заверений. Она не мешала ему, даже делая вид, будто затрепетала от удовольствия.
— Вы можете на меня рассчитывать, — заявил он, отпуская наконец ее руку. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам… Надеюсь, вы позволите мне посетить вас вновь?
— О, разумеется! — разрешила она. — Правда, сударь, мы так и не обсудили с вами одно дело, которое чрезвычайно меня тревожит… Я имею в виду пистолеты…
— Негры никогда не вернут их вам… Даже если у них нет намерения ими воспользоваться, скорее уж они выбросят их в реку…
— Ах! Что же со мной будет! — в отчаянии воскликнула Мари. — О Боже!
— Я скажу, что оружие уже нашлось. Вас не станут тревожить из-за этой неосторожности, положитесь на меня…
Пятясь задом, он уже было направился к двери. Но неожиданно передумал и, гордо расправив плечи, вытащил из-за пояса свои собственные пистолеты.
— Позвольте мне сделать вам этот подарок, — проговорил он. — В этом доме вы не можете оставаться безоружной. Прошу вас, примите мои пистолеты и храните их в память обо мне.
Возвращаясь назад, Мерри Рул встретил по дороге Жюли. Она ехала медленным шагом, ничуть не понукая свою лошадь и нимало не спеша, даже, напротив, было такое впечатление, будто кто-то помимо ее воли, насильно тащил ее к Замку На Горе.
Лейтенант лишь слегка натянул поводья, чтобы небрежным жестом поприветствовать юную служанку. Может, прежде он рассчитывал, что должен вначале заслужить расположение горничной, чтобы потом вернее добиться своих целей с госпожой? Он успел мельком увидеть лицо Жюли. Без единой кровинки, осунувшееся от бессонницы, с темными кругами вокруг глаз, короче говоря, с явными следами ужасов минувшей ночи. Она показалась лейтенанту самой перепуганной женщиной на всем Карибском море.
Он с трудом сдержал смех, ибо, удаляясь от нее, подумал про себя, что Жюли не замедлит поделиться своими страхами с мадам де Сент-Андре. Ведь страх штука заразительная. Вполне вероятно, двух женщин охватит паника. Мари переменит свое решение, покинет замок и явится умолять их найти ей сносное жилище в Сен-Пьере или в его окрестностях. И тогда ей уже не будет спасенья! Она станет пропащей женщиной, зависящей от милостей всякого, кто пожелает.
Лапьерьер ждал с нетерпением. Он не нашел ничего предосудительного в том, что Мерри Рул вошел к нему даже не постучавшись, с той непринужденной вольностью в повадках, к которой он приучил его своим явным расположением, и даже, едва завидев лейтенанта, сам поспешно бросился ему навстречу.
— Ах, Медерик, наконец-то! — воскликнул он. — Ну что? Вы говорили с ней? Как все прошло?.. Вот кресло, друг мой, присядьте, вы никак не отдышитесь! Вижу, вы не потеряли даром ни минуты!
— И вправду, ни единой минуты, — согласился Мерри Рул. — Я без остановок мчался до самого замка, а назад доскакал еще скорее…
— Ну так что? — повторил свой вопрос губернатор. — Ну так что, вы говорили с ней обо мне?
— О! — воскликнул Медерик. — Должен признаться, эта женщина не из слабых!.. Сильно сомневаюсь, чтобы она сдалась без сопротивления. Мы ведь с вами видели нынче утром ее горничную. Та была перепугана насмерть. Так вот! Должен вас заверить, дражайший губернатор, что госпожа ее сделана совсем из другого теста!
— Вы говорили с ней насчет замка?
— Мы говорили о тысяче разных вещей, — проговорил лейтенант, поудобней устраиваясь в кресле. — Она сама призналась мне в пропаже оружия. Эта история с пистолетами… Я немного преувеличил серьезность происшедшего, чтобы припугнуть ее побольше. Я сказал, что правила на сей счет очень строги. Что она допустила преступную оплошность, оставив пистолеты там, где ими могли завладеть негры. Кроме того, я сказал ей, что мы не можем предоставить ей охрану, которую ей желательно иметь… Короче, я сказал ей все, что вы советовали мне довести до ее сведения… Но она все время возвращалась к разговору об опасностях, которые подстерегают двух одиноких женщин, живущих поблизости от этого барака с неграми…
— Кстати, а что с этим бунтом?
Мерри Рул пожал плечами.
— Это всего лишь обряд Воду… обряд Воду, и ничего больше… В общем, ничего серьезного…
— А что она сама? Это правда, что она стала жертвой насилия?
Мерри Рул многозначительно ухмыльнулся.
— Вам угодно, дражайший губернатор, чтобы я высказал вам свое личное суждение? Вы ведь слышали, что рассказывала служанка? Так вот, полагаю, эта Жюли отнюдь не ошиблась!.. Одно из двух: либо мадам де Сент-Андре и вправду изнасиловал один из ее рабов, либо она сама отдалась ему по доброй воле! Ах, дорогой друг, видели бы вы, какой краской вдруг залилось ее личико, когда я дал ей понять, что служанка видела ее в объятьях негра…
— Выходит, вы почти уверены, что мадам де Сент-Андре действительно была изнасилована одним из своих негров?
— Именно так: изнасилована или отдалась сама, так сказать, по взаимному согласию…
— Проклятье! — в гневе вскричал губернатор, с силой стукнув кулаком по столу. — Проклятье! Выходит, все женщины и впрямь одной гнусной породы! С негром! Иными словами, со скотом! Поганым животным, куда более зловонным, чем лошадь!
Мерри Рул снова ухмыльнулся.
— Так или иначе, дорогой друг мой, но, что бы там ни случилось, видели бы вы ее нынче утром, вы не говорили бы о ней с таким отвращением! Черт побери, какая красотка! Что за стать! Что за манеры! Какой блеск в глазах! Клянусь честью, не будь вы в том вполне уверены, никогда бы не подумал, что эта женщина не более чем бывшая служанка на постоялом дворе!
Лапьерьер снова принялся мерить шагами кабинет. Он был вне себя от ярости. Уже в курсе сплетен насчет ее интрижки с кавалером Реджинальдом де Мобре, он подозревал, что это лишь одно из многих ее мимолетных любовных похождений. И сама мысль, что теперь она принадлежала еще и негру, буквально выводила его из себя. Он, который прозевал свой час, он, который согрел постель для другого, он так ничего и не получил, тогда как негр, грязный, вонючий негр добился большего, чем сам он мог когда бы то ни было надеяться!
— Ну, а что насчет замка? — дрожащим от едва сдерживаемого гнева голосом вновь заговорил он. — Намерена она его покинуть или нет?
— И слушать не хочет! Она воображает, будто он принадлежит ей, и, пока она жива, вы только ногти обломаете о его камни…
— Это мы еще посмотрим!.. Послушайте, Медерик, эта женщина уже довольно издевалась надо мною, и теперь одно из двух: или она приползет ко мне на коленях, покорная, униженная, раскаявшаяся в своих грехах, и тогда я охотно прощу ее, или она по-прежнему будет задирать нос, и тогда я ее уничтожу!.. Да, уничтожу с такой же легкостью, как вот это, — добавил он, ломая руками перо.
Не услышав от лейтенанта никакого ответа, он с минуту помолчал, потом продолжил:
— Так или иначе, но, клянусь вам, она будет моей! Теперь у меня в руках вся власть! Генерал-губернатор прислушивается ко мне, уважает меня, поддерживает во всем!.. Он намерен просить кардинала присвоить мне звание… Так что волей-неволей, а этой гордячке все равно придется склонить передо мной голову!
— На вашем месте, — возразил Мерри Рул, — я бы не стал слишком торопить события.
— Торопить события? — переспросил он. — А мне кажется, что я, напротив, веду достаточно тонкую игру. Я послал вас к мадам де Сент-Андре, чтобы, так сказать, прощупать положение вещей, чтобы выяснить, как она отнесется к тому, что ей придется покинуть замок… Теперь мне остается только отправиться туда вслед за вами и успокоить ее, дабы она, как я надеюсь, почувствовала ко мне некоторую признательность. Полагаю, вы говорили с ней достаточно сурово, оставаясь, само собой разумеется, в строжайших рамках законности, не так ли?
— Вне всякого сомнения. Однако, по моему мнению, она из тех женщин, от которых лаской можно добиться куда большего, чем грубостью. У меня сложилось впечатление, будто она питает большие надежды, что вы поможете ей выпутаться из этого тяжелого положения. Возможно даже, она самолично явится сюда и будет умолять вас предоставить ей охрану…
— Отлично! — воскликнул Лапьерьер. — Я же говорил вам, что она приползет сюда на коленях! Выходит, вы того же мнения!
— Видите ли, на вашем месте, дорогой друг, я не стал бы дожидаться, пока она приползет сюда униженная, на коленях… Я бы заставил ее подождать пару-тройку дней… Ровно столько, чтобы она перепугалась до смерти, а она непременно перепугается, даже если ей в этом не поможет Жюли. И вот тогда-то я и послал бы ей эту самую охрану… Иными словами, она никогда не простит вам, если вы вынудите ее унижаться перед вами… А на другой день я отправился бы к ней сам, дабы убедиться, довольна ли она мною… И вот тут, уверен, вы смогли бы добиться от нее всего, чего только пожелаете…
— Дражайший Медерик, — надменно возразил ему Лапьерьер, — поверьте, я знаю женщин отнюдь не хуже вас. Но тактика, которую применили бы на моем месте вы, была бы тактикой, что пристала лейтенанту. А мне надо, чтобы мадам де Сент-Андре как следует вбила себе в головку несколько вещей: во-первых, что генерал Дюпарке никогда уже более не ступит ногою на этот остров и она лишь попусту потратит время, если и дальше будет ждать его на манер Пенелопы — хотя, правду сказать, уж она-то, похоже, не проявляет излишнего рвения, чтобы отвадить от себя ухажеров! Надо, чтобы она наконец уразумела, что теперь я губернатор Мартиники, вся власть здесь в моих руках и я могу сделать с ней все, что угодно, и даже выдворить из замка, если таково будет мое желание! Может, она запамятовала, что я могу обвинить ее в измене за связь с этим шотландским кавалером? Наконец, эта история с пистолетами. Она оставила оружие в том месте, где им без труда могли завладеть рабы, уже одного этого вполне достаточно, чтобы засадить ее за решетку!
— Как это, однако, у вас все лихо получается! — воскликнул Мерри Рул, теряя свою природную сдержанность. — Неужто вы и вправду способны посадить в тюрьму эту молодую прелестную женщину? А вы подумали, что об этом скажут люди?
— Да нет, Медерик, вы меня неправильно поняли. Это я так, к слову. Просто показать, что она виновна и рискует оказаться за решеткой… И более ничего…
Мерри Рул повернулся к губернатору спиной и медленно удалился в другой конец кабинета. Лапьерьера слегка озадачило столь явно неодобрительное отношение лейтенанта.
— Что это с вами, Медерик? — с недоумением поинтересовался он. — Разве вы со мной не согласны?
Рул глубоко вздохнул.
— У меня такое впечатление, — ответил он, — что вы делаете из мухи слона. Вам вот все кажется, будто мадам де Сент-Андре над вами издевается, но ведь у вас нет ровно никаких доказательств…
— Никаких доказательств?! Тысяча чертей! — в сердцах выругался губернатор. — Интересно, какие вам еще нужны доказательства? Этот шотландский кавалер, которого она пригревает под своей крышей, этот негр, которому она отдается, ведь вы же сами мне все это говорили, разве не так?! И после всего этого вы осмеливаетесь утверждать, будто она не насмехается надо мной?! Она что, не могла сама явиться сюда, чтобы просить меня о помощи, но вместо этого она, видите ли, присылает ко мне свою служанку, эту свою Жюли…
Лейтенант, казалось, даже не слышал этих аргументов, ибо снова взялся за свое:
— Повторяю, по-моему, вы ровно ничего не добьетесь, если будете действовать так грубо. А вдруг она и вправду пойдет да пожалуется самому господину де Туаси, она ведь упоминала мне давеча о намерений это сделать… А если она расскажет господину де Туаси, как вы принуждаете ее покинуть этот замок, да еще и упомянет о мотивах этого принуждения, что тогда?.. Что, по-вашему, скажет на это господин де Туаси?
— Господин де Туаси поверит тому, что расскажу ему я! Я только что встречался с ним и уверен, что пользуюсь полным его доверием.
Он сделал несколько шагов в направлении Рула.
— Послушайте, лейтенант, — с недовольным видом обратился он к своему адъютанту, — я недоволен тем, как вы служите моим интересам, я был вправе ожидать от вас большего рвения. Клянусь честью, вы встали на сторону этой женщины! Да-да, вы защищаете ее от меня, вы оберегаете ее от неприятностей, вы злоупотребляете моей дружбой! У меня уже и так есть все основания упрекнуть вас за небрежность, с какой вели вы расследование насчет господина де Лафонтена… Единственное, что вы смогли сообщить мне по этому делу, это то, что он якобы жаловался, будто у него похитили его корабль! Разве это объяснение? Неужели вам не кажется, что он просто-напросто сообщник командора? Может, не он представил в его распоряжение своих рекрутов? Или вы считаете, против него было мало улик, чтобы тут же засадить его в тюрьму?
— Вы делаете мне упреки, которые сами же рано или поздно сочтете незаслуженными. Мне нет нужды перед вами оправдываться. Просто вы сегодня в дурном расположении духа, и я повторяю, что вы совершите непоправимую ошибку, если будете вести себя с мадам де Сент-Андре так, как намереваетесь!
— Послушайте, Медерик! — воскликнул Лапьерьер, но уже более спокойно. — Я ни в чем вас не виню… Забудьте все, что я вам только что наговорил… Но поймите и меня, я уже достаточно натерпелся от этой женщины!
— Так, значит, — снова заговорил лейтенант, — вы отказываетесь предоставить ей охрану, о которой она так просит?
— И речи быть не может!
— В таком случае, так я ей и доложу…
— Вы ни о чем не будете ей докладывать! Я поступаю так, как считаю нужным. В моих руках вся власть, и господин де Туаси полностью меня поддерживает. Если она так уж боится, пусть покинет замок!
— Она никогда не покинет замка!
— А вот это мы еще увидим!.. Кстати, она что-нибудь говорила вам обо мне? Поручала что-нибудь передать?
— Нет, ничего.
— Даже привета?
— Даже привета…
Лапьерьер выругался сквозь зубы, крепко сжал кулаки.
— Медерик, клянусь вам, она и недели больше не задержится в этом замке! Я намерен его конфисковать! Я укреплю его, чтобы он мог оказывать поддержку войскам форта. Я велю оборудовать там роскошные апартаменты для господина де Туаси, и вот тогда мы увидим, одобрит он мои действия или нет!.. Что же до мадам де Сент-Андре, то может перебираться хоть на постоялый двор, если ей так угодно! Но пусть поостережется! Никому еще не удавалось так долго и безнаказанно издеваться надо мною!
Свернув все паруса, «Сардуана» укрылась в небольшой бухте в нескольких кабельтовых от Пуэнт-де-Сабль. У Пьера Дюбюка, капитана судна, друга колониста Лафонтена, немало избороздившего моря вокруг Антильских островов, был там свой «пеленг» — две растущие рядом кокосовые пальмы и еще одна чуть поодаль; по ним он определял местоположение гавани и реки, где можно было пополнить запасы пресной воды.
Однако «Сардуана» все это время неизменно оставалась на якоре, и только одна-единственная шлюпка отошла от ее борта двумя днями раньше, дабы доставить на сушу отца Фовеля и сопровождавшего его добровольца-колониста по имени Легран.
С того самого момента, как монах покинул корабль, Лефор почти не появлялся на палубе, он поднимался туда лишь утром и вечером окинуть взором горизонт со стороны суши и посмотреть, нет ли каких сигналов, возвещающих о возвращении францисканца.
Куда меньше терпения проявлял Пьер Дюбюк. Это был юноша лет двадцати с небольшим, друг отца Лаба, повзрослевший в тропиках и скроенный не менее ладно, чем сама «Сардуана». Никакое дело не могло его испугать, сколь трудным ни казалось бы оно с первого взгляда. Впрочем, он уже успел перепробовать немало разных занятий. Был моряком, потом плантатором, однако благоразумно бросил колонистское дело, едва достопочтенный господин де Трезель добился от Островной компании привилегий по части выращивания сахарного тростника, вот тогда-то он и нанялся на одно английское судно, которое занималось работорговлей, перевозя живой товар с Гвинеи на Барбадос. Он успел немало пережить, много повидать, и чем-либо удивить его было достаточно сложно.
Тем не менее авантюра, в которую он оказался втянут по просьбе Лафонтена, не вызывала у него ни малейшего энтузиазма. Он был из тех, кто уверен, что генерала не освободишь иначе, кроме как с помощью пушечных ядер. Он отнюдь не был дипломатом и презирал тех, кто изображал из себя миролюбивых посредников. Сам любитель крепко выпить, он быстро заметил, что по части спиртного францисканец может дать ему сто очков вперед.
И это оказалось для Дюбюка еще одним основанием не слишком-то верить в успех лефоровского плана. Конечно, он не перечил открыто, однако, едва монах сел в шлюпку, которая должна была доставить его на сушу, саркастически ухмыльнулся и крикнул прямо в ухо Лефору:
— Одному Богу известно, суждено ли нам когда-нибудь снова увидеть этого благочестивейшего из монахов!
— Это почему же, позвольте вас спросить?
— Да потому, что мне слабо верится, будто эти люди в сутане могут добиться успеха где-нибудь еще, кроме как при французском дворе. Что же касается лично меня, то никогда в жизни не стал бы я слушать кардинала, а еще меньше какого-то жалкого монаха… Уж не воображаете ли вы, будто я способен поверить в успех человека, который отправляется на встречу с командором с огромной тыквенной флягой с ромом наперевес вместо наплечника!
Потом, слегка подумав, добавил:
— Впрочем, уверен, что командор де Пуэнси, который, думается, сделан из того же теста, что и ваш покорный слуга, ни за что не примет монаха! Пусть хоть тот посулит ему луну в кармане!
— Зря волнуетесь! — возразил ему бывший пират. — Для церковников нет ничего невозможного, коль скоро дело пахнет парой-тройкой экю или какими-нибудь заманчивыми почестями… А этот отправился в путь в надежде не просто сколотить себе небольшое состояньице, что для него значит не слишком-то много, ибо, думается, этот самый монах ни за какие блага на свете не впадет в грех зависти, но, главное, получить митру, а мне не приходилось встречать ни одного священника, который не продал бы за митру отца с матерью, да еще и братьев в придачу!
Лежа на неудобной койке, с еще тлевшей трубкой под рукой, Ив Лефор не торопясь потягивал ром, когда в его тесной каюте вдруг появился Пьер Дюбюк.
На замкнутом лице Дюбюка застыло выражение глубокого раздражения.
— Сударь, — заявил он, — то, чем вы вынуждаете меня заниматься, не имеет никакого отношения к ремеслу моряка, ибо я чувствую себя во сто крат лучше в своей крошечной бухточке на Мартинике, там я, по крайней мере, могу предаваться радостям рыбной ловли. Ясно как Божий день, что ваш монах уже никогда не вернется назад. Ром, что он увез с собою на плече, был, конечно же, без всякого промедления перелит в брюхо, а в таком состоянии он легко мог допустить какую-нибудь неслыханную дерзость в отношении командора! По правде говоря, я нисколько не сомневаюсь, что вместо митры отец Фовель нашел себе в Бас-Тере уютную сырую темницу… И скорее всего, в это самое мгновение он преспокойно гниет себе там в обществе нашего бедного друга Леграна!
— Если бы отцу Фовелю и вправду угрожала хоть малейшая опасность, можете мне поверить, мы бы уже давно об этом услышали. Уж мне ли не знать этого францисканца… Ни на одном из островов не сыскать ему равного в том, чтобы без промедления выхватывать из-за пояса пистолеты, или в том, чтобы немедля жаловаться Святой инквизиции, если ему не удается одержать верх в каком-нибудь деле. Известно ли вам, что он одинаково способен благословлять пули, которые вылетают из его пистолетов, и огорчать Пресвятую Деву самыми гнусными богохульствами, которые только могут слететь с уст самого последнего испанского простолюдина, пока не добьется того, чего хочет?
— Все это вовсе не исключает, — возразил Дюбюк, ничуть не убежденный доводами, — что он, как и любой простой смертный, не мог нарваться на какого-нибудь полоумного часового, который, не говоря худого слова, начинит вам голову свинцовыми шариками, или наступить на змею, которая прокусит вас до самых костей! Впрочем, не в этом дело… Поможет ли Господь Бог отцу Фовелю или бросит его на произвол судьбы — меня в этом деле интересует лишь одно: как долго, по вашему мнению, нам еще придется его здесь поджидать?
Ив с невозмутимым видом взял свою кружку и поднес ее к губам. Потом поставил на место и, освободив руку, принялся считать по пальцам:
— Значит, так, среда, четверг, пятница, суббота… Сегодня у нас суббота. Подождем святого отца до понедельника! Как условились. Все складывается даже ко всеобщему удовольствию, ведь воскресенье на то и создано, чтобы отдыхать от трудов. А с чего это, спрашивается, нам трудиться больше, чем любому другому слуге Божьему?.. Так что нам осталось подождать еще всего сорок восемь часов…
— Сорок восемь тысяч чертей!.. — словно эхо выругался Дюбюк. — Еще сорок восемь часов чувствовать под пятками якорь и слушать, как якорная цепь трется о стенки клюза! Целых сорок восемь часов! Ладно, но имейте в виду, ни минутой больше, а потом вы можете делать все, что вам заблагорассудится, но если мы тотчас же не поднимем паруса, то, клянусь честью, лучше уж я сразу брошусь в море!
Ив с нахальной миной отвернулся и сделал вид, будто задремал.
Воскресенье прошло, не принеся никаких новостей об эмиссарах, посланных на переговоры с командором де Пуэнси. Это был тоскливый день, не отмеченный ни малейшими происшествиями и даже не скрашенный звуками голоса Дюбюка, молчаливо согласившегося подождать до понедельника.
Однако ровно в полдень в понедельник, даже не потрудившись поставить в известность Лефора, он отдал приказ сниматься с якоря.
Дул легкий бриз. В мгновение ока «Сардуана» распустила паруса и, мягко покачнувшись, подняла якорь.
Ярость, охватившая Ива, была подобна оружейному залпу. Лицо его побагровело. Он отбросил трубку, пнул сапогом кружку с ромом, отыскал свой кожаный берет и резким ударом кулака нахлобучил его себе на голову.
Потом распахнул дверь и, изрыгая проклятия, которым мог бы позавидовать самый последний матрос с гальюна, вырвался в узкий корабельный коридор.
Добравшись доверху, он аршинными шагами заметался по палубе, что было мочи крича:
— Эй, Дюбюк! Что, испугался? А ну, быстро ко мне! Ко мне, черт вас побери со всеми потрохами! Сейчас я вас хорошенько проучу! Так проучу, что вы у меня надолго запомните!
Матросы, спрыгивая со снастей, падали прямо ему под ноги, он грубо расталкивал их, награждая кого тумаком, а кого пинком под зад, от которых те вверх тормашками разлетались в разные стороны…
— Подонки поганые! — кричал он. — Погодите, сейчас я вас всех развешаю по мачтам, чтобы вы оборвали эти чертовы паруса… Где Дюбюк? Где он, чтобы я мог насадить его на свою шпагу! Дюбюк, фанфарон проклятый, а ну ко мне!
Дюбюк неспешно спускался с верхнего мостика, будто заранее готовый к этому взрыву ярости. Перед этим невозмутимым спокойствием, которого, казалось, не мог нарушить даже самый свирепый шторм, Лефор на мгновение почувствовал себя словно выбитым из седла.
— Эй, Дюбюк! — все же воскликнул он. — Похоже, мы плывем?
— Вы не ошиблись, мы и вправду плывем, — как ни в чем не бывало согласился Дюбюк.
— Но не припомню, чтобы я отдавал приказ поднимать якорь…
— Вы не ошиблись! Это я его отдал!
— Черт бы вас побрал, Дюбюк! Я сделаю из вас каплуна на вертеле, если мы тотчас же не вернемся назад!
— Можете возвращаться куда угодно, если есть охота, и даже ко всем чертям, я и пальцем не пошевельну, чтобы вам помешать! Но только «Сардуана» уже достаточно потанцевала на цепи!
Ив, так и не обнаживши своей шпаги, слегка отступил назад, смерил собеседника презрительным взглядом и сладчайшим голосом поинтересовался:
— Что это с вами, дружище? Может, вчерашнее вино оказалось чересчур кислым и свернулось у вас в желудке? Так-то вы держите свое слово? Учтите, что касается меня, то я не вернусь на Мартинику ни за что на свете! Клянусь Пресвятой Девой, лучше уж я запалю весь ваш порох и пойду ко дну вместе с вашей проклятой посудиной!
— Похоже, у вас мозгов не больше, чем у безголовой курицы! Да вы только взгляните на небо! Может, вы ослепли? Вы что, не видите всех этих чаек? Да достаточно поставить на мысе Пуэнт-де-Сабль хотя бы одного часового, и он обнаружит нас, будто мы у него на ладони. А известно ли вам, чего нам это может стоить? Мы рискуем иметь у себя за спиной десяток фрегатов, хорошо вооруженных и куда более быстроходных, чем наша бедняжка «Сардуана». Нас просто потопят к чертовой матери, и все дела, или же, если это вам больше нравится, мы сдадимся в плен, а это верная тюрьма для вас, для меня и для всего экипажа…
Ив оглушительно расхохотался.
— Тысяча чертей! — воскликнул он. — А что, интересно, по вашему жалкому разумению, ждет нас на Мартинике? Может, вы думаете, что там никто не заметил исчезновения «Сардуаны»? Может, вы вообразили себе, будто достопочтенный господин де Лапьерьер только и ждет, как бы встретить вас как победителя, с ружейными залпами, флейтами и барабанами? Полно валять дурака, Дюбюк, пораскиньте-ка лучше мозгами и уразумейте вы наконец, что тюрьмы Бас-Тера ничем не хуже темниц Сен-Пьера или Форт-Руаяля… Только здесь с нами будут обращаться как с военнопленными, а там без лишних слов накинут на шею пеньковый галстучек, и все дела, и это говорит вам сам Лефор!
А «Сардуана» тем временем все плыла себе и плыла. Она уже миновала узкий проход в бухту, вышла в море и, подхваченная более сильным пассатом, надув паруса, грациозно заскользила по волнам. Нос корабля легко покачивался, разрезая серебристые гребешки, а по обеим сторонам кормы, перепрыгивая с волны на волну и поблескивая серебром, взмывали летающие рыбки.
Лефор видел, как берег уходит все дальше и дальше. Он подумал про себя, что ничего не добьется от Дюбюка угрозами и, даже примени он к нему силу, верный капитану экипаж ни за что не простит ему подобного демарша. В конце концов, если разобраться, ведь «Сардуана» нужна ему только для того, чтобы вернуться на Мартинику с ответом командора!.. А если уж командор согласится обменять Дюпарке на господина де Туаси, то, черт побери, неужели же он не одолжит ему какую-нибудь посудину! Кроме того, Лефор слишком хорошо знал, что ждет его в Сен-Пьере или в Форт-Руаяле, чтобы оставаться на борту корабля, который направляется в их сторону!
Он резко переменил тон. И медовым голосом, с приветливой улыбкой проворковал:
— Дюбюк, вы просто гений!.. Я заметил это с самого первого взгляда. Единственный стоящий капитан на всем Карибском море! Тысяча чертей! Кто скажет, что это не так, можно считать, уже мертвец! Ах, Дюбюк, знали бы вы, как много бы я дал, чтобы быть таким же умным, как вы! Слово честного человека, ничего бы не пожалел, только бы быть похожим на вас… И знаете, Дюбюк, что бы я сделал, будь я таким же умным, как вы?..
Не понимая, к чему он клонит, Дюбюк с насмешливым недоумением уставился на бывшего пирата, тот же, будто не замечая этого взгляда, как ни в чем не бывало продолжил свою речь:
— Так вот, я вам сейчас скажу… Будь я на вашем месте, я бы немедленно сменил курс! И направил бы корабль носом на Бас-Тер…
— Вы полоумный! — взревел Дюбюк.
— А я вам что говорил?.. — с сокрушенным видом согласился Ив. — Я как раз и говорил вам, что вы намного умнее меня! Так вот, я повернул бы носом к Бас-Теру, а как только оказался бы на расстоянии трех пушечных выстрелов от форта, лег бы в дрейф, притормозил бы чуток, только чтобы спустить на воду шлюпку да еще успеть спихнуть туда этого старого болвана Лефора… И, клянусь честью, будь я на вашем месте, пусть бы даже потом командор повесил этого Лефора на первом попавшемся суку, я бы нисколько об этом не горевал… — И громовым голосом закончил: — Да, шлюпку! Дайте мне шлюпку, и вы увидите, вы все увидите, на что способен этот болван Лефор! Эй, шлюпку мне!
Не прошло и десяти минут, как «Сардуана» сделала элегантный вираж. На мгновение ветер туго надул паруса, но потом они снова поникли. Теперь надо было славировать, изменить курс относительно ветра, дабы он помог кораблю подойти как можно ближе к берегу. «Сардуана» двигалась довольно медленно, однако Ив и не желал лучшего, ибо не видел никакой нужды оказаться в форте Бас-Тер раньше, чем опустится ночь.
Ив растянулся на своей неудобной койке и наслаждался последними затяжками из трубки, когда к нему в каюту вошел Пьер Дюбюк.
Лефор постучал большим пальцем по трубке, откуда посыпался пепел вперемешку с еще не сгоревшими крошками табака.
— Понял! — проговорил он.
Он сунул в карман трубку, взял в руку кружку с ромом и одним глотком осушил ее до дна. Потом встал, снял с себя кожаный пояс и положил его на койку. После чего взял со стула свои пистолеты, с минуту поглядел на них и протянул Дюбюку.
— Вот, сохраните их, — промолвил он.
Таким же манером он поступил и со шпагой, предварительно обнажив ее и почтительно приникнув к ней губами.
— И это тоже. Можете ею пользоваться, если будет нужда, да только помните, что с теми, кто употребит ее во зло, непременно случаются всякие несчастья…
— Что это с вами? — не понял Дюбюк. — Что мне, интересно, прикажете делать со всем этим арсеналом?
— Сохранить его до моего возвращения. Потом вы мне вернете его назад… Не думаете же вы, что я намерен отдать все это командору, не так ли? Ведь кто знает, какой он окажет мне прием… А потом, вам когда-нибудь случалось видеть парламентария, который бы являлся для мирных переговоров со всем этим арсеналом на поясе? Нет-нет, Дюбюк, единственное, о чем я вас прошу, это беречь как зеницу ока эти дорогие мне вещи, с которыми я расстаюсь с самой жестокой сердечной болью… Но я слишком хорошо знаю свои повадки. Ведь стоит одному из этих обезьян-мятежников, обрядившихся в мундиры христианских солдат, посмотреть на меня свысока из-за своих накрахмаленных брыжей, как я способен тут же на месте отправить их к праотцам! А поскольку господину де Пуэнси вряд ли придется по вкусу, если кто-то примется сокращать наличный состав его армии, то осторожность не повредит… Прощайте, Дюбюк, ведь шлюпка уже спущена на воду, не так ли?
— Да, шлюпка на воде, — ответил капитан.
Дюбюк улыбнулся первым, и Лефор тут же последовал его примеру. Они вместе вышли на палубу. Уже опускалась ночь. В сгустившихся сумерках вокруг форта Бас-Тер мигали береговые огни. Они смешивались с фосфоресцирующими бликами, которые то там, то здесь пронзали чернильно-черную морскую гладь. На небе уже заблестело несколько звезд.
— Сюда, — указал Дюбюк. — Веревочный трап вот здесь. Надеюсь, вам удастся добиться успеха…
— Чтобы я да не добился! — тоном, не допускающим никаких сомнений, хоть и бесстыдно греша против истины, заверил его Ив.
— Весла в шлюпке. Вам остается только придерживаться направления береговых огней. Берегитесь часовых.
И вскоре ночь полностью поглотила Ива. По стуку сапог по дереву, после которого последовал град отборнейших ругательств, сопровождавших поиски весел, капитан понял, что тот благополучно добрался до шлюпки. Плеск воды возвестил, что шлюпка стала удаляться от корабля. Тогда он взял в руки рупор и приказал приступить к маневрам.
Ив же в лодке думал про себя, что ему совершенно некуда торопиться. Как только ему показалось, что он уже достаточно удалился от «Сардуаны», он тотчас же вытащил свою трубку, не торопясь, обстоятельно набил ее табаком и зажег мушкетным фитилем, который держал за лентой своего головного убора, запалив его с помощью кремня. Потом, уже покуривая, снова взялся за весла и только тут задал себе вопрос, как будет действовать дальше.
Уже вплотную приближаясь к берегу, он так и не придумал ничего лучше, как отдать себя на волю счастливого случая.
Он задал себе вопрос, не лучше ли будет покемарить на береговом песочке до восхода солнца и лишь потом отправиться в форт. Ведь не исключено, что командор в этот час отдыхает и отнюдь не склонен принимать визитеров. Однако по зрелом размышлении Ив пришел к выводу, что он не какой-нибудь первый встречный и что предложение, какое он намерен сделать командору, стоит того, чтобы вытащить губернатора из теплой постели.
После чего, уже не позволяя себе более ни малейших колебаний, он проворно натянул сапоги и походкой человека, не сомневающегося в своих намерениях, решительно направился к городу, в сторону форта.
Час был еще не позний. Несмотря на сигналы к тушению огней и мелькавшие то тут, то там на улицах Бас-Тера луки стрелков, Ив заметил, что многие таверны еще открыты. В них было полно народу, народу шумного, горластого, который одинаково громко орал и весело гоготал, оглушительно стуча по столу кулаком или рукоятью шпаги, стараясь привлечь к себе внимание хозяина.
Там царила обстановка, которая была словно нарочно придумана, чтобы искушать дьявола, всегда дремавшего внутри Ива. Он приметил заведение, на котором висела вывеска «Рабочая Коняга» и чьи двери были еще распахнуты настежь. Заглянув внутрь, он обнаружил там гулящих девок, матросов и каких-то типов, которые, судя по их странным нарядам, произвели на него впечатление завзятых драчунов и бретеров. Вино и ром лились рекою. Хохотали девицы… Ив не смог противиться соблазну и вошел в таверну.
Он сразу же приметил человека, который одиноко сидел за столом. С первого взгляда человек этот казался печальным, однако на самом деле лицо его выражало скорее какую-то бесстрастную суровость. Он небольшими глотками отхлебывал из оловянной кружки французское вино, размеренными движениями то и дело поднося ее ко рту, точно механическая игрушка.
На голове у него был длиннющий фетровый колпак, какие носят бретонские моряки, с той только разницей, что он был синим, тогда как бретонские колпаки, похожие на непомерно большие ночные, были красного цвета. Вместо камзола на нем была надета кожаная куртка, вся в жирных пятнах и каких-то ярко-красных разводах, которые вполне могли быть пятнами крови; однако на ногах у него не было ничего, кроме коротких штанов, едва доходивших до середины ляжек, тех штанов, что носят живущие на островах испанцы, они называют их «кальсонерас».
Сшитые из какой-то грубой ткани, эти «кальсонерас» были сплошь испещрены такими же, что и куртка, жирными и кровавыми пятнами.
С решительным видом Ив уселся подле него. Тот вел себя так, будто и вовсе не заметил внезапного соседства. Лефор заказал тафию и осушил кружку еще прежде, чем хозяин успел отвернуться от нового клиента, так Иву было сподручней — не тратя попусту времени, тут же заказать еще одну порцию выпивки.
Теперь он чувствовал себя куда лучше. Он уставился на соседа по столу, который, казалось, даже не замечал его присутствия.
Тем не менее, не поворачивая головы, незнакомец вдруг поинтересовался:
— Что за корабль? Что за команда?
Лефор огляделся по сторонам, пытаясь понять, к кому могли быть обращены эти слова, однако вынужден был признать, что, по всей вероятности, к нему — больше вроде бы не к кому.
И с апломбом, в каком ему не было равных, ответил:
— «Сардуана», капитан Дюбюк…
— Что-то не слыхал… — произнес незнакомец. — Должно быть, кто-нибудь из новеньких?
— Если бы ваши глаза умели видеть в темноте, — возразил Лефор, — вы не могли бы не заметить его всего каких-нибудь полчаса назад, неподалеку от Бас-Тера, на расстоянии не более трех пушечных выстрелов. Однако он повернул вспять и поспешил туда, куда призывал его сам дьявол!
Тут незнакомец наконец-то удостоил Ива взглядом, отражавшим недюжинное любопытство, и, нахмурив брови, переспросил:
— Вы сказали, «Сардуана»? Капитан Дюбюк? Нет, сроду не слыхал ничего подобного!.. Уж не хотите ли вы сказать, что они высадили вас на берег, а корабль сразу же уплыл прочь?
— Черт меня побери, если это не так, и один Бог знает, куда его понесло!
Тут моряк почтительно поприветствовал Ива и представился в следующих выражениях:
— Лашапель, капитан фрегата «Принц Анри IV», сорок шесть пушек… Завтра мы поднимаем паруса, и если ваше сердце вам что-нибудь говорит, то у нас на борту найдется место и для вас…
— И куда же вы, интересно, держите курс? — опорожняя кружку, с кротким видом осведомился Ив.
— На Тринидад. Похоже, там должны пройти испанские галионы из Мексики…
Лашапель как-то дьявольски ухмыльнулся, потом пояснил:
— Только перегрузим с борта на борт товар и сразу назад…
— Вот досада! — пожалел Ив. — Какая жалость! А у меня как назло назначена встреча с командором, и я никак не могу отложить ее до другого раза…
— А!.. Догадываюсь, о чем пойдет разговор! Бьюсь об заклад, явились сюда, чтобы добыть себе корабль и, само собой, толковую команду в придачу! Охота попытать счастье и выпросить у командора патент на плавание, угадал?
— В общем, примерно так оно и есть, — почти согласился Ив.
— Послушайте, дружище, я дам вам один совет, очень полезный совет: главное, это заполучить патент, а когда он у вас в руках, возьмете здесь любой корабль, какой вам только понравится… Да только не радуйтесь прежде времени и не думайте, будто если вам Подфартило с патентом, то дело уже в шляпе… Главное, это корабль и команда! По правде сказать, посудин здесь, в Бас-Тере, хоть отбавляй, да только все они доброго слова не стоят, а команды и того хуже… Послушайте, дружище, мне нравится ваша физиономия… Она очень подошла бы нам на «Принце Анри IV»…
— Никаких шансов! — отрезал Лефор.
— Что значит никаких шансов, сударь? Уж не значит ли то, будто вам не улыбается плавать с капитаном Лашапелем?
— Да нет, ничего такого у меня и в мыслях не было, — ничуть не смутившись, заметил Лефор. — Просто не пойму, с какой это стати мне, бывалому капитану, наниматься простым матросом, пусть бы даже и к какому-то Лашапелю!
— Эх! — воскликнул капитан. — Сразу видно, плохо вы меня знаете! Попробуйте-ка найдите здесь у нас, в тропиках, другого такого капитана — и поймете, что только попусту потратите время! Да переберите хоть всех флибустьеров, а лучше меня вам все равно не найти!
— Флибустьеры, корсары, пираты — все вы друг друга стоите, с тех пор как не стало капитана Барракуды, — как-то вдруг посерьезнев, мрачно изрек Ив. — Слов сколько хочешь, а смелости не больше, чем у червяка, что поселился в сухой лепешке. Вот Барракуда — это был всем капитанам капитан! А ведь я, между прочим, начал заниматься этим ремеслом, когда вы еще и моря-то толком не видели! И уж коли речь зашла о капитанах, то уж их-то я перевидел на своем веку, что и не перечтешь — и Кидов, и Монтобанов, и Барракуд… Вот Барракуда, дружище, умел, к примеру, послать человека к праотцам с такой обходительностью, как никто другой на этом свете! Он вел людей на абордаж так любезно, как вам, прочим, никогда не удастся отвести юную девственницу на первый бал! Надеюсь, — прибавил он тоном, не предвещающим ничего хорошего, — вам и в голову не придет сравнивать себя с капитаном Барракудой? С человеком, который знал латынь и все такое прочее? С человеком, который раздавал матросам экю из своего собственного кармана, чтобы у тех, упаси Боже, не возникло искушения стащить свечку, которую он никогда не забывал зажигать Пресвятой Деве Всепомощнице всякий раз, когда нам доставалась хорошая добыча?
— Тысяча чертей! — в сердцах воскликнул Лашапель. — Вот уж чего нет, того нет, видит Бог, сроду не грешил этакими дворянскими причудами! Да, сударь, я не ношу парика, но, слово честного человека, пойдете со мной на «Принце Анри IV», будут у вас и экю, и свечка в придачу…
— Досада, — снова пожалел Лефор, — что вы поднимаете паруса именно завтра. Ведь никак нельзя сказать, будто голос ваш подобен барабану, ибо слова ваши имеют вес… Будь я проклят, если бы я с большой охотой не отправился с вами в плаванье, не задумай я встретиться с командором… Но меня ждет командор, мессир, и я никак не могу обмануть его ожиданий!
— Да бросьте! — недоверчиво воскликнул Лашапель. — Что вы, ей-Богу, заладили, командор да командор, так прямо он вас и поджидает! Уж не вздумалось ли вам, будто он из тех, с кем можно встретиться, когда вам пришла охота, как бы не так! Скорее всего, он отправит вас к своему адъютанту, лейтенанту Лавернаду, а тот пошлет куда подальше, обратив на вас не больше внимания, чем на любого облезлого пса, который прибежит сюда из саванны!
— Лейтенант Лавернад? — переспросил Ив. — А что это за человек? Я с ним не знаком и впервые слышу его имя…
— Ничего, вы еще его услышите! И дай вам Бог, чтобы это знакомство не принесло вам беды. Это отважный моряк! Один из самых отважных среди тех, кто остался верен губернатору, когда Регентство назначило на его место господина де Туаси… Надеюсь, вы не хотите сказать, будто и об этом тоже сроду не слыхали, а?
— Тысяча чертей! Еще бы мне об этом не знать! — возмутился Ив. — Мне известно и о том, что господин де Туаси поджидает сейчас на Гваделупе, когда наконец кардинал Мазарини соблаговолит прислать ему подкрепление, чтобы атаковать Сен-Кристоф!
— Да ничего вы не знаете! — с презрением воскликнул Лашапель. — Ровным счетом ничего!.. Перво-наперво, господин де Туаси уже давно не на Гваделупе… Будь у вас рассудка хоть на медный грош, могли бы и сами догадаться, раз уж вам довелось плавать с самим капитаном Барракудой… Неужели вы думаете, что, когда господин де Туаси узнал, что командор направо-налево раздает столько же патентов на плавание, сколько акул в море, и у него не счесть всяких кораблей, ему не пришло в голову, что рано или поздно господин де Пуэнси непременно высадится на Гваделупе. Вот он и предпочел взять ноги в руки да удрать как можно подальше от Бас-Тера… Кроме того, если вы думаете, приятель, будто господин де Туаси когда-нибудь получит это самое подкрепление, то, должно быть, у вас просто кулаки в глазах застряли! У Мазарини сейчас и других забот полон рот! Клянусь честью, кардинал Ре со своими псами не дает ему скучать!
— И где же сейчас господин де Туаси?
— Вот видите, я же говорил вам, что вы ровно ничего не знаете? А откуда вы, интересно, появились?
— С Мартиники!
— Господь побери! Да как же это так? Прибыли с Мартиники и даже не знаете, что именно там-то и нашел теперь приют господин де Туаси, и к тому же так перетрусил, что попросил убежища в монастыре отцов-иезуитов?!
— И когда же все это случилось?
— Да уж неделю тому назад!
— Тысяча чертей!.. — воскликнул Лефор. — Мне надо срочно увидеться с командором! И посмотрите, он примет меня с распростертыми объятьями! У меня есть для него такой «сезам», который откроет мне все двери!
— Особенно если вы приплыли с Мартиники, — заверил его Лашапель. — Он прямо обожает людей с Мартиники, только никак не найдет по своему вкусу… Говорят даже, будто какой-то монах предложил ему принять изрядное число колонистов с Мартиники…
— Монах? — переспросил, нахмурив брови, Лефор. — А вы его знаете, этого самого монаха?
— Видал, как вот сейчас вижу вас, в бас-терском форте. Он францисканец и, представьте, хотел убедить меня, будто вплавь добрался сюда из Сен-Пьера! Тысяча чертей! От него так разило ромом, что не удивлюсь, если на него не позарилась ни одна акула…
— Послушайте, капитан Лашапель, — проговорил Лефор, — искренне сожалею, что не смогу плавать с вами на борту «Принца Анри IV». Во всяком случае, на сей раз, и я тем более скорблю об этом, что вы такой приятный собеседник! Но надеюсь, вы все-таки не откажетесь осушить со мной вместе кувшинчик рому за здоровье короля и командора!
Только что протрубили зарю, когда Ив оказался у караульного поста при входе в форт Бас-Тер. На посту пахло дымом, ромом, вином и салом. Факельщики еще дрыхли мертвецким сном в ожидании, когда их разбудят, что явно было уже не за горами, судя по новому караулу, который готовился сменить их на другом конце двора. Часовой оглядел Лефора опухшими от недосыпания глазами, и Ив подумал, что вполне мог бы засунуть свои кулаки в мешки, что висели у него под каждым глазом…
Он скрестил на широкой груди руки и с вызовом проговорил:
— Эй ты, караульный, ступай-ка живо доложи командору де Пуэнси, что с ним по делу первостепенной важности желает переговорить Ив Лефор, что прибыл сюда с Мартиники.
Сержант оглядел бывшего пирата с головы до ног, зевнул, поднял голову и поинтересовался:
— Значит, с Мартиники? И по какому же такому, позвольте спросить, наиважнейшему делу?
— Тысяча чертей! — с негодованием воскликнул Ив. — С каких это пор у командора алебардщики служат еще и секретарями? Может, и кардинал Мазарини тоже держит вас в курсе всех своих государственных дел? И какие же это нужны особые милости, чтобы вы оторвали зад от своего стула и вихрем бросились к генерал-губернатору?
Однако на караульного, судя по всему, эта тирада не произвела ровно никакого впечатления, ибо он снова, будто тот привиделся ему во сне, принялся изучать пришельца.
— Сдается мне, — проговорил наконец он, — что больно уж вы задаетесь для человека, который прибыл сюда с Мартиники! Не пройдет и месяца, как мы тут перевешаем сотню-другую таких гордецов, как вы, вот тогда поглядим, будете ли вы говорить так же свысока, болтаясь на веревке, как стоя ногами на земле!
— Ах ты мерзавец! — возмутился Лефор. — Ну хорошо же, тогда мне, видно, придется самолично отвести тебя к губернатору…
Он встряхнул беднягу, как дерево, с которого хотят собрать плоды, в чем тот, похоже, весьма нуждался, учитывая то обстоятельство, что он никак не мог очнуться ото сна. К счастью для него, в этот самый момент появился офицер в сопровождении сменного караула.
— Что за шум? — спросил он. — Что здесь происходит? — И, обращаясь к Иву, добавил: — Что это вы себе позволяете на караульном посту?! Мне придется посадить вас под стражу! Вы из какого ополчения?
Ив отпустил часового и отступил назад, дабы рассмотреть, с кем имеет дело. Молодой лейтенант с женственным лицом, украшенным тонкими усиками и острой эспаньолкой. Лефор невольно обратил внимание на бравую выправку офицера, во всяком случае, выглядел он куда молодцеватей, чем большинство офицеров Сен-Пьера.
— Ах, как вы меня напугали! — проговорил он. — Похоже, зря я рискнул оказаться на Сен-Кристофе, не прихватив с собой пистолетов и пороховницы! Сдается мне, что если немножко опалить порохом ваши усы, то вы, мой юный петушок, запоете не так громко! Не знаю, так ли вы хорошо владеете своей шпагой, как и голоском, да только у меня такое впечатление, что этот ваш голос мне еще на что-нибудь сгодится, слово Лефора!
— Этот человек сумасшедший! — воскликнул караульный, отряхиваясь и пытаясь устранить нанесенный его мундиру урон. — Полоумный какой-то, его надо связать да упрятать куда-нибудь подальше от честных людей!.. Он представился как будто каким-то графом, или маркизом, или уж не знаю кем с Мартиники!
— Ах ты, лгун бесстыжий! — завопил Лефор. — Да где это ты видел графов или маркизов с таким телосложением, как у меня?! Сударь, я и вправду прибыл сюда с Мартиники, — продолжил он, обращаясь к лейтенанту, — и проделал этот неблизкий путь вовсе не для того, чтобы терпеть оскорбления от какого-то жалкого сержантишки. Я прибыл сюда, чтобы повидаться с командором де Пуэнси.
Офицер не смог скрыть издевательской усмешки.
— Ах, вот как? — проговорил он. — Ни больше ни меньше как с самим командором де Пуэнси?
— Именно так, как слышали, и я не позволю вам сомневаться в моих словах, пока вы не доложите об этом лично его превосходительству…
— И как же прикажете доложить о вас губернатору?
— Ив Лефор! Офицер генерала Дюпарке, верховного правителя острова Мартиника!
— Прошу прощения, — несколько растерянно возразил лейтенант. — Вы сказали, офицер генерала Дюпарке, не так ли? Но разве вам не известно, что ваш генерал находится сейчас в плену, в этом самом форте?
— А вам не известно, что все колонисты Мартиники с нетерпением ждут его освобождения, и я приехал, чтобы увезти его отсюда?
Офицер обернулся к часовому и вполголоса заметил:
— Этот человек просто пьян! Тут не может быть никаких сомнений… Ему место за решеткой!
Лефор снова отступил назад и смерил офицера взглядом.
— Минуточку! — воскликнул он. — Это кого же, позвольте полюбопытствовать, вы собираетесь посадить за решетку? И кто из нас сумасшедший?
— Вы! — не замедлил с ответом лейтенант, жестом подзывая своих солдат.
Те взяли под прицел Ива, направив дула своих мушкетов прямо ему в грудь.
— Что ж, отлично сработано! — заметил он, сознавая собственное бессилие. — Отлично! Давайте сажайте меня в тюрьму, но предупреждаю, капитан Лашапель все равно придет и освободит меня! Слово Лефора! А ваши потроха развесит сушиться на стенах этого форта! Я говорю о капитане Лашапеле, что с корабля «Принц Анри IV».
— А откуда вы знаете капитана Лашапеля? — сразу смягчившись, поинтересовался лейтенант.
— А я у него за помощника или что-то вроде этого… — беззастенчиво солгал Лефор. — Так что давайте сажайте меня в тюрьму, и вы увидите, чем все это кончится, а я умываю руки!
Замешательство офицера сделалось еще более явным. Он знаком приказал своим солдатам опустить оружие и сделал шаг в сторону Ива.
— Надеюсь, вы и сами понимаете, — пояснил он, — что не можете так просто взять и встретиться с самим командором. Вы утверждаете, будто служите офицером у генерала Дюпарке? Чем вы можете это доказать? И потом, вы, кажется, сказали, будто собираетесь увезти его с собой, я не ослышался?!
— Пресвятая Дева! — воскликнул Лефор. — Само собой, стоит мне встретиться с командором, и я увезу генерала с собой! Может, вы в этом сомневаетесь?..
Лейтенант схватился руками за голову и горестно воскликнул:
— Я уже не знаю, то ли этот человек сумасшедший, то ли я сам схожу с ума! Ясно одно, надо срочно переговорить с лейтенантом Лавернадом, что я сейчас и сделаю!
— Во-во! — прервал его Лефор. — Давно бы так! Именно с Лавернадом, да не забудьте сказать лейтенанту Лавернаду, что его желает видеть Ив Лефор, друг отца Фовеля, и что в голове у него созрел преотличнейший план! Так вот, передайте ему все это, и, клянусь честью, не пройдет и трех дней, как вы получите повышение по службе!
— Так вы знакомы с отцом Фовелем?
— Черт побери! Это ведь я привез его сюда за митрой!
— Все, — заметил лейтенант, — с меня хватит! Я уже ничего не понимаю в этой абракадабре. Граф, маркиз, генерал, офицер, монах, митра… Пойду поговорю с Лавернадом! А вы ждите здесь…
Лейтенант вернулся, запыхавшись от быстрой ходьбы и все еще красный от пережитых впечатлений.
— Лефор, — обратился он к Иву, — прошу вас следовать за мной.
Лефор смерил уничтожающим взглядом часового, сунул в карман свою трубку и направился вслед за офицером.
Лейтенант привел его в какой-то узкий коридор и проговорил:
— Подождите здесь…
А сам постучал в дверь, которая была в нескольких шагах от Ива. Отворил дверь и вошел внутрь, плотно не прикрыв ее за собою.
Не прошло и трех секунд, как Ив услышал чей-то возбужденный восклик:
— Лефор?! Черт побери, так чего же вы медлите, ведите его немедленно сюда! Разве я не сказал вам, что жду его?..
Офицер снова появился, покраснев еще пуще прежнего, и доложил:
— Лейтенант Лавернад ждет вас, сударь, соблаговолите войти…
Лефор не заставил себя упрашивать и стремительно влетел в кабинет. Потом отвесил помощнику господина де Пуэнси поклон и застыл в почтительной позе.
Лейтенанту Лавернаду на вид было лет тридцать с лишним. Вопреки опасениям Лефора, он не выглядел человеком, которого только что подняли с постели. Лейтенант был полностью одет, с аккуратно расчесанным париком на голове. И весь он был какой-то опрятный, холеный, вплоть до кончиков ногтей. Руки его были напудрены и пахли духами. Лицо, еще молодое, уже носило на себе печать долгого пребывания в тропиках. Кожа вокруг скул высохла и казалась дряблой, вокруг рта пролегли морщины. Его нельзя было назвать красивым, но в нем чувствовалась порода, а также энергичный темперамент. Он сидел за столом, на котором в полном беспорядке были разбросаны кипы разных бумаг. Лавернад поднял голову, встряхнул кружевными манжетами и с приветливой улыбкой потер руки.
— Добро пожаловать, господин Лефор! — воскликнул он. — Весьма рад вас видеть… Садитесь, прошу, ведь нам с вами есть о чем поговорить, и разговор этот будет долгим, не так ли?
Лефор подошел ближе, уселся в одно из темно-красных плюшевых кресел, на которое жестом указал ему Лавернад, и глубоко вздохнул. Грудь его распирало от какой-то неуемной радости. Теперь уже ничто не казалось ему невозможным.
Лавернад смотрел с такой доброжелательной улыбкой, что он сразу же почувствовал себя вполне непринужденно, тем более что все еще оставался под впечатлением оказанной ему на караульном посту встречи, давая себе обещание рано или поздно отомстить часовому, посмевшему принять его за сумасшедшего!
— Итак, сударь? — обратился к нему Лавернад. — Так, значит, вы прибыли с Мартиники? И каким же манером вы сюда добрались?
Ив неодобрительно покачал головой.
— На «Сардуане», — ответил он. — Вместе с отцом Фовелем, которого я послал к вам парламентарием. Но Дюбюк, капитан, увидев, что отца Фовеля все нет и нет, пожелал возвратиться на Мартинику. А мне удалось вовремя покинуть корабль, чтобы встретиться с вами…
Лавернад снова довольно потер руки.
— Знаете ли вы, — заявил он, — как я рад, что вы пожаловали к нам? Ваш отец Фовель — самый отчаянный путаник, какого мне доводилось встречать в моей жизни… Он утверждает, будто вы обещали ему невесть что… митру, что ли… и потребовал без всякого промедления выдать ему эту самую митру… А где мне, черт побери, прикажете достать в этом форте митру? — закончил он, от души расхохотавшись.
— Лейтенант, — обратился к нему Лефор, — я взял с собой отца Фовеля, ибо у нас бытует такое мнение, будто командор сажает в темницу всякого, кто осмелится прибыть с Мартиники на Сен-Кристоф и разгуливать по острову. Сам я настолько намерен ограничиться ролью парламентария, что в доказательство даже оставил на «Сардуане» свои пистолеты и славную шпагу… Но, надеюсь, отец Фовель изложил вам наш план?
— Разумеется… Да только нам так и не удалось вытянуть из этого монаха ничего вразумительного… Ровным счетом ничего!
— Скажите, командор де Пуэнси согласен на обмен пленниками?
Лавернад внимательно глянул в лицо бывшему пирату и с улыбкой поинтересовался:
— Вы дорожите своим генералом, не так ли?
— Больше, чем собственной жизнью!
— Что ж, отлично! В таком случае могу обрадовать вас, что генерал-губернатор согласен! Только…
— Что только? — сразу встревожившись, переспросил Ив.
— Только господин де Туаси, насколько мне известно, отнюдь не у вас в руках!
Лефор облегченно вздохнул.
— Об этом можете не беспокоиться, — заверил он, — это уже мое дело… Дайте мне добраться до Мартиники, и ровно через сорок восемь часов можете пожаловать и забрать свой товар…
— И что же, вы собираетесь все это проделать один?
— Один… с помощью пары-тройки верных друзей…
Лавернад покачал головой. Лицо его по-прежнему хранило веселое, доброжелательное выражение. Судя по всему, Лефор ему явно нравился, и он, не отрывая взгляда, изучал его, пытаясь до конца понять, что это за человек.
— Жаль, — проговорил он, — что у нас здесь нет пары-тройки людей вашего закала!
— Вы растрогали меня до глубины души, лейтенант! — взволнованно воскликнул Ив. — Вот это разговор! Сразу видно, что вы умеете по достоинству судить о людях и вещах…
— Ах, я много слышал о вас и знаю о ваших подвигах! Мы ведь здесь в курсе этой истории с Бофором! И нам известно, как вам удалось подавить мятеж! Думаете, мы не поняли, что, не будь вас, этому бедняге Лапьерьеру ни за что не удалось бы справиться с событиями и они бы захлестнули его с головой! У нас ведь тоже на Мартинике есть осведомители… Вот почему мне хотелось бы говорить с вами вполне доверительно и со всей откровенностью. Вы сказали, что способны похитить господина де Туаси, и я охотно вам верю… Повторяю: будь у нас на Сен-Кристофе пара-тройка таких молодцов, как вы, это стоило бы дороже десятка флибустьерских кораблей…
— Ха! — презрительно воскликнул Ив. — Видал я ваших флибустьеров! Вашего капитана Лашапеля! Да дайте мне в руки флейту, и я обшарю их всех до единого, даже не потратив на это ни одного пушечного ядра!..
— Послушайте, — прервал его разглагольствования лейтенант, — я хочу отвести вас к командору де Пуэнси. И вы убедитесь, что и мы тоже вполне серьезно изучили ваш план! Вот посмотрите сами, — добавил он, — подойдите-ка сюда ближе…
Ив встал и обошел вокруг письменного стола. Потом наклонился, посмотрел туда, куда указал ему ближайший помощник генерал-губернатора, и увидел множество набросанных рукой отца Фовеля карт Мартиники и особенно форта Сен-Пьер.
— Теперь вы сами видите, что ваша затея и вправду весьма нас интересует, — добавил он.
Ив ткнул пальцем в небольшие крестики, нарисованные на море прямо напротив Сен-Пьера.
— А это, — поинтересовался он, — это что такое?
— Наши корабли, — ответил ему Лавернад.
— Шесть кораблей?! — не поверил он своим глазам. — Целых шесть кораблей?.. Шесть кораблей, чтобы атаковать Сен-Пьер?
— Разумеется, шесть кораблей и восемьсот солдат. Таковы силы, которые мы готовы предоставить в ваше распоряжение, чтобы захватить господина де Туаси и, если понадобится наша помощь, восстановить законную власть генерала Дюпарке…
— Черт побери! — выругался Лефор. — Тысяча чертей! А зачем мне так много? Да я и сам, без вас справлюсь с этим губернатором в изгнании, можете на меня положиться…
— Разумеется. Но, в сущности, командор не держит особого зла на господина Дюпарке и даже считает, что он был превосходным правителем. Поскольку он оказался серьезно дискредитирован в глазах Регентства, принявшего на веру донесения господина де Туаси, и по освобождении намереваются отозвать Дюпарке во Францию, мы просто восстановим его во всех правах, вот и все!.. Ладно, сударь, а теперь прошу вас следовать за мной, я проведу вас к господину де Пуэнси…
Пока Ив шел за лейтенантом Лавернадом, в голове его вихрем проносились тысячи разных мыслей. Казалось, будто все это видится во сне. Привыкший к непрерывной борьбе, вечная мишень для нападок со стороны своего начальства, вынужденный зачастую действовать против собственной воли, он никак не мог поверить, будто план, который он придумал, может благодаря командору и его первому помощнику с такой легкостью стать реальностью.
Время от времени Лавернад оборачивался, чтобы удостовериться, следует ли за ним Ив, и опасаясь, не слишком ли быстро он идет. Но у Лефора были достаточно длинные ноги, и уж в любом случае он ни за что на свете не замешкался бы ни минуты в предвкушении встречи с господином де Пуэнси.
Они пересекли просторную приемную и оказались перед четверкой стражников с алебардами, почтительно вытянувшимися при приближении лейтенанта Лавернада. Тот дружески обратился к первому из них:
— Скажите, Фоверж, командор у себя?
— Да что вы, лейтенант, он всю ночь так и не выходил из кабинета. Вчера вечером допоздна задержался с отцом Фовелем, а когда тот отправился спать, командор все продолжал работать…
Лавернад обернулся к Иву, по-прежнему приветливо улыбаясь, и заметил:
— Ну как? Что я вам говорил, а? Теперь вы и сами видите, что ваш план и вправду весьма нас интересует! Господин де Пуэнси всю ночь бодрствовал, занимаясь нашими делами!
— И совсем напрасно! — заявил ему в ответ Лефор. — Говорю же вам, что я и сам справлюсь с этим господином де Туаси, мне достаточно будет лишь горстки преданных друзей…
— А генерал?
— Что же до генерала, то можете положиться на него так же, как и на меня! Поверьте, он уже давно не сосет грудь своей кормилицы, и достаточно будет вернуть ему свободу, а там уж он сам разберется и возьмет в свои руки все, что принадлежит ему по праву!
Но Лавернад уже его не слушал. Он тихонько, почтительно постучал в высокую двустворчатую дверь, и почти тотчас же из-за нее послышался голос, но такой приглушенный и слабый, что Ив не мог бы с уверенностью сказать, приглашал ли их командор войти или, напротив, велел не беспокоить.
Однако, должно быть, Лавернад обладал более чутким слухом, ибо с осторожностью, будто стараясь не поднимать шума, повернул рукоятку двери, толкнул одну из створок, ловко, по-кошачьи проскользнул в образовавшуюся узкую щель и тихо проговорил какие-то слова, смысла которых Лефор снова не уловил.
Тем не менее он расслышал звук отодвигаемого кресла и снова увидел лейтенанта, на лице которого играла такая широкая улыбка, что Ив начал было опасаться, не ловушку ли ему подстроили.
— Входите, Лефор. — Лавернад отошел в сторону и пропустил вперед бывшего пирата.
Ив уверенно ступил в кабинет. Человек небольшого роста, с седыми волосами и такой же седой бородкой эспаньолкой смотрел весело и живо. Он стоял за письменным столом, на котором лежал его парик, в полурасстегнутом камзоле, со слегка засученными кружевными манжетами; он производил впечатление, будто его от души веселила какая-то невысказанная мысль, это еще больше насторожило бывшего пирата.
— А-а-а!.. — воскликнул господин де Пуэнси. — Вот и наш храбрец пожаловал! Подойдите же ближе, друг мой, дайте-ка я на вас погляжу…
Ив сделал несколько шагов. Командор тоже пошел ему навстречу и с явным восхищением оглядел Лефора с головы до ног.
— Так вот вы какой, друг мой, значит, это вы свернули шею этому Бофору? Это благодаря вам удалось подавить мятеж на Мартинике? Примите мои комплименты!
— Ах, да о чем тут говорить, господин губернатор! — заскромничал Ив. — Мы даже фунта пороху не сожгли!
Губернатор повернул голову в сторону Лавернада, — который стоял чуть поодаль, за спиной Лефора, будто охраняя его.
— Какой здравый смысл, какие прекрасные суждения, — заметил командор. — Во всяком случае, редко встретишь такую удаль в сочетании с этакой бережливостью! Вот это мне по нраву… — И, обернувшись к Иву, добавил: — Отлично, друг мой, а теперь скажите-ка, каким ветром вас занесло в наши края, как вы сюда добрались?
— На «Сардуане», господин губернатор. На «Сардуане», с капитаном Дюбюком. Так же, как и отец Фовель.
Господин де Пуэнси с довольным видом потер руки.
— Одним кораблем больше! — воскликнул он.
— Не следует рассчитывать на него, господин губернатор, — вмешался Лавернад. — Господин Лефор уже объяснил мне, что этому капитану Дюбюку наскучило ждать, и лишь с большим трудом удалось добиться того, чтобы господина Лефора высадили в Бас-Тере, так этому капитану не терпелось поскорее вернуться на Мартинику…
Командор нахмурился.
— Тогда плохи наши дела, — заметил он. — Этот Дюбюк поднимет тревогу. И мы не сможем воспользоваться всеми преимуществами внезапного нападения!
Лефор сделал еще шаг вперед и проговорил:
— Будьте спокойны, господин командор, вот уж об этом и речи быть не может. Дюбюк — почти такой же друг генерала Дюпарке, как и все на нашем острове. Он не выдаст. Худшее, что может случиться, это то, что не успеет он высадиться на берег, как его тут же упакуют за решетку. Но вытянуть из него хоть слово нет никаких шансов!
— Так вы считаете, его могут посадить в тюрьму, едва он высадится на острове?..
— Скорее всего, так оно и будет! Да мы и сами с монахом Фовелем только чудом спаслись от лучников господина де Лапьерьера! Ведь этот господин де Лапьерьер и слышать не хочет об освобождении генерала, уж больно он пригрелся в его служебных апартаментах.
— Тем хуже для господина де Лапьерьера, — проговорил командор. — Весьма сожалею, но нам придется пойти наперекор его желаниям… Кстати, Лефор, у меня есть к вам несколько вопросов. Какими силами располагает сейчас господин де Лапьерьер в форте Сен-Пьер?
— Семьсот пятьдесят, а может, и все восемьсот солдат, сударь.
Губернатор снова переглянулся с лейтенантом.
— Это примерно столько же, сколько мы с вами и предполагали, Лавернад… А как насчет артиллерии, друг мой?
Ив посмотрел на потолок, пытаясь как следует собраться с мыслями, потом почесал подбородок и ответил:
— Считайте, сотня крупных камнеметов да сотни две английских пушек; всего получается штук триста, все это наш генерал захватил у противника…
Господин де Пуэнси как-то сухо закашлял и обратился к лейтенанту:
— Лавернад, попросите Фавержа принести мне чашку целебного настоя из трав.
Лавернад отправился выполнять просьбу, Пуанси же вернулся за стол и снова обратился к Лефору:
— Присаживайтесь, Лефор. Значит, говорите, сотня крупных камнеметов и штук двести каронад… гм… гм… Что ж, в таком случае, я могу обойтись без двух флибустьерских кораблей и завладеть фортом даже в том случае, если хотя бы двум моим судам удастся достигнуть берега…
— Господин командор, — обратился к нему Ив, как следует собравшись с мыслями, — к этому надо бы еще прибавить сотню кавалеристов да с полсотни лучников и алебардщиков. Но могу ручаться, что ни одна пушка в форте не произведет ни единого залпа…
Господин де Пуэнси с нескрываемым изумлением посмотрел на бывшего пирата.
— С чего вы взяли, сударь? Или, может, я ослышался?
— Да нет, сударь, вы ничуть не ослышались, ни единого залпа, если, конечно, вам будет угодно согласиться с моим планом…
Господин де Пуэнси раздраженно махнул рукой.
— Ах, оставьте, еще один план!.. Но ведь у меня тоже есть свой план! Вот уже три дня, как я тружусь над ним не покладая рук, и уверяю вас, друг мой, он уже продуман до мелочей!
— Скажите правду, у вас есть намерение завладеть нашим островом? — нахмурив брови, поинтересовался Ив. — Преследуете ли вы цель стать таким же хозяином на Мартинике, как и на Сен-Кристофе? Если да, то можете на меня не рассчитывать… Вас там считают мятежником, но на это мне ровным счетом наплевать. Однако я знаю, что Мартиника принадлежит генералу Дюпарке, и явился сюда с единственной целью — восстановить его в законных правах… Если в ваши намерения входит подчинить себе остров, тогда нам лучше поскорее закончить разговор, а вы не теряйте попусту время и отправьте меня в тюрьму, где уже томится в неволе наш генерал!
Господин де Пуэнси лукаво ухмыльнулся. Он не успел ничего ответить Иву, ибо в тот самый момент в кабинете вновь появился Лавернад в сопровождении Фавержа, несшего на подносе чашку с дымящимся напитком. Лицо командора радостно засветилось. Он взял чашку и с осторожностью поднес ее к губам. Потом поставил на стол и обратился к помощнику:
— Вы слышали, Лавернад, Лефор опасается, не собираемся ли мы с вами завладеть Мартиникой… — Потом расхохотался и продолжил: — Надеюсь, генерал Дюпарке Не станет держать на меня зла за свой долгий плен, как сам я не собираюсь упрекать его за то, что он пытался сделать пленником меня. Стало быть, думается, у нас есть все основания сделаться в будущем наилучшими друзьями, и, если он снова займет должность губернатора, я, по крайней мере, смогу рассчитывать, что у меня на Мартинике есть верный, испытанный друг и единомышленник…
Он тяжело опустился в кресло и немного поерзал, усаживаясь поудобней.
— А теперь поговорим о вещах более серьезных! Выходит, форт Сен-Пьер надежно защищен. Будем считать, что это так! Мы прибываем туда с шестью кораблями и восьмью сотнями вооруженных солдат. Не забудьте, Лавернад, что именно вы будете командовать эскадрой, так что вам не повредит еще раз послушать то, что я собираюсь поведать. Четыре судна подплывают так близко, что оказываются в пределах досягаемости пушек форта. Не дожидаясь первых залпов, кавалер де Граммон со своими флибустьерами продвигается вперед и делает попытку высадиться на берег… Граммон человек храбрый и отчаянный. Уверен, ему удастся это сделать… Перво-наперво он должен занять форт… Тем временем вы, Лавернад, продвигаетесь со своей эскадрой вперед и стреляете по тем точкам, где еще обнаружится хоть какое-то сопротивление…
— Не годится! — бросил Ив, без всякого стеснения перебивая командора.
— Не годится?! Это еще почему?
— Не годится, — еще раз повторил Лефор, — потому что, к моему великому сожалению, господин командор, ваш план рискует стоить слишком многих человеческих жизней… Кроме того, уверен, что людям на Мартинике не очень-то придется по вкусу, если генерал согласится вернуться к себе на остров с помощью пушечных залпов. Еще раз повторяю, все с нетерпением ждут его на острове, за исключением разве что десятка негодяев, которые во сто крат охотней предпочли бы видеть его мертвым, чем даже здесь, в одной из ваших сен-кристофских темниц! И в первую голову сам Лапьерьер… Но у меня тоже есть своя задумка, и поверьте, это единственный план, который хорош, с какой стороны ни погляди… Ну так что, соблаговолите ли вы меня выслушать или нет?
Господин де Пуэнси окинул Ива суровым взглядом, однако уступил:
— Хорошо, мы вас слушаем…
— Так вот, — начал Лефор, — присутствующий здесь лейтенант Лавернад прибывает со своей эскадрой и останавливается на расстоянии не ближе двух пушечных залпов от Сен-Пьера. Он… то есть я хочу сказать, мы… короче говоря, мы приходим туда ночью, в самую темень! Вы даете в мое распоряжение два отряда стрелков. Мы с ними, с этими стрелками, садимся в шлюпки и причаливаем к берегу. После этого вам уже больше не о чем беспокоиться. В полдень господин де Туаси будет доставлен к вам на борт, связанный по рукам и ногам… И не прогремит ни одного пушечного залпа!
— И как же, позвольте полюбопытствовать, вам все это удастся? Что вы будете делать, оказавшись на берегу? Каким манером вам удастся заставить замолчать форт Сен-Пьер?
Лефор скромно улыбнулся.
— А вот каким, господин командор, — пояснил он. — Значит, мы с двумя отрядами стрелков высаживаемся на берег, да? Потом поднимаемся в форт. Там, в форте, меня будет ждать один человек, его зовут Байардель… Это человек, который держит в своих руках весь гарнизон, и гарнизон этот подчинится ему с еще большим рвением, когда люди, увидев в море вашу эскадру, узнают, что эта эскадра привезла им генерала Дюпарке… Ручаюсь, что в форте не прогремит ни единого выстрела… Предупредив обо всем Байарделя, я отправлюсь в монастырь иезуитов, где нашел себе приют господин де Туаси, захвачу его и доставлю вам…
Командор вопросительно посмотрел на лейтенанта.
Лавернад, не шелохнувшись, с минуту подумал, потом ответил:
— План Лефора, господин командор, на мой взгляд, не так уж плох. Тем более что, если он провалится, ничто не помешает нам вмешаться, иными словами, приступить к осуществлению вашего плана в том виде, как его задумали вы… Более того, в этом случае мы сможем рассчитывать на помощь с берега Лефора и отданных в его распоряжение двух отрядов стрелков!
Господин де Пуэнси воздел руки к небу.
— Ладно, господа, уговорили! Да будет так! Лавернад, уточните с Лефором все детали операции! Поселите его вместе с отцом Фовелем… Будем считать, что дело решено. Не вижу смысла возвращаться к нему вновь!..
Лефор поднялся с кресла, то же самое сделал и губернатор, который направился к нему с протянутой рукой.
— Сударь, — проговорил он, — генерал вправе гордиться верностью, которую сумел внушить своим подчиненным. Он многим вам обязан. И вы можете рассчитывать на меня, я доведу это до его сведения…
— А он уже знает?
— Пока нет… Я хочу сделать ему сюрприз…
Лефор уже было направился к двери, потом обернулся и добавил:
— Господин командор, мы все время говорим только о генерале, но ведь у вас двое пленников: Дюпарке и его кузен Сент-Обен…
— Не волнуйтесь, — смеясь, ответил господин де Пуэнси, — само собой, Сент-Обен вернется вместе с генералом… Прощайте, сударь, и от души желаю вам удачи…
Снова вернувшись в кабинет лейтенанта, Лавернад и Ив еще больше часа проговорили и пришли к согласию по всем вопросам. Лефор был в восторге от лейтенанта.
Лавернад последний раз окинул взглядом все свои записи, карту, где многое изменил в соответствии с замечаниями Ива, в особенности в том, что касалось местоположения судов, поднялся и проговорил:
— Друг мой, нам с вами надо было обсудить столько дел, что я совсем забыл поинтересоваться, удалось ли вам хоть что-нибудь перекусить… Бог мой, должно быть, вы умираете от голода, не так ли? Сейчас я велю проводить вас в келью отца Фовеля и, если пожелаете, подать вам туда обед… Увы!.. — добавил он, и на лице его вновь заиграла обычная доброжелательная улыбка. — Это будет скорее солдатский обед. У нас здесь военный форт, а мы ведь больше не получаем никакого продовольствия из Франции, увы, теперь мы для нее отрезанный ломоть…
Это напоминание о мятеже командора позабавило Ива, он тоже заулыбался и заметил:
— Думаю, лейтенант, вы без всякого риска можете распорядиться, чтобы нам подали обед на двоих, мне ли не знать отца Фовеля. У него аппетит как у старой девы. Спросить его, так он никогда не голоден, но стоит ему почувствовать запах стряпни, как у него тут же разыгрывается волчий аппетит…
— Хорошо… — согласился Лавернад. — Еще одно, Лефор. Я намерен отдать приказ, чтобы все были готовы поднять якоря ровно через сорок восемь часов. Мы выйдем в море на заре. Так нам хватит времени, чтобы добраться до Сен-Пьера, когда начнут сгущаться сумерки, и ничто не помешает нам замедлить ход и сделать так, чтобы оказаться там уже под покровом ночи… А вам надо непременно повидаться с де Граммоном… Думаю, он из тех людей, знакомство с кем доставит вам истинное удовольствие, а кроме того, вам надо будет уточнить с ним некоторые детали вашей высадки на берег, ведь вам с двумя вооруженными отрядами предстоит совершить плавание у него на борту… Я напишу ему записку.
Лавернад снова уселся, взял в руку перо, обмакнул в чернильницу и торопливо набросал пару слов на большом листе бумаги, потом подсушил его золотым песком, аккуратно сложил и протянул Иву.
— А теперь ступайте, — проговорил лейтенант.
Он по-дружески обнял Лефора за плечи и повел в сторону двора.
— Да, — снова заговорил он, — нисколько не сомневаюсь, что вы с кавалером де Граммоном отлично поймете друг друга… Только прошу вас, не придавайте слишком большого значения этим его повадкам испанца благородных кровей… И двух слов не скажет, чтобы не побахвалиться, как он один уничтожил целую армаду… но это человек с головой и сердцем… Вы найдете его на фрегате «Встречный ветер», он стоит прямо перед фортом. Матрос проводит вас туда. Не сомневаюсь, вы сможете ответить на все его вопросы касательно вашей высадки на берег. Если что-либо будет не так, в чем я лично весьма сомневаюсь, немедленно дайте мне знать. Я приму вас в любое время, и вам не придется ждать ни минуты… Я позабочусь обо всем…
Он остановился, жестом подозвал стражника, который зевал перед дверью, и приказал ему:
— Проводите господина Лефора в келью отца Фовеля… — И, обернувшись к бывшему пирату, добавил: — Всего хорошего, сударь, до скорого свиданья! Я лично позабочусь о вашем обеде…
Лефор последовал за алебардщиком.
Комната, где разместили отца Фоверя, и вправду напоминала келью. Она была узкой, с совершенно голыми стенами, и в ней не было никакой другой мебели, кроме двух походных коек, пары стульев и небольшого столика, за которым, склонившись над своим Требником, сидел монах.
При скрипе открывшейся двери францисканец, явно не избалованный слишком частыми визитами и не привыкший, чтобы его тревожили в столь неурочный час, даже подпрыгнул от неожиданности. Однако лицо его побледнело как полотно и по-настоящему перекосилось от ужаса, когда он узнал в вошедшем бывшего пирата.
— Как?! — воскликнул он. — Вы? Здесь?!
— Тысяча чертей, монах! — воскликнул вместо ответа Лефор, захлопывая дверь прямо перед носом алебардщика. — А что мне еще оставалось делать, как не явиться сюда собственной персоной, раз мы столько попусту прождали, не получив от вас никаких вестей! Теперь вижу, вы здесь неплохо проводили время, пока мы там, на «Сардуане», умирали от скуки, теряясь в догадках, что тут с вами могло приключиться! Вы здесь преспокойненько почитывали себе свой Требник, а мы там думали, что вас уже посадили за решетку, повесили, зажарили, и уж не знаю, что еще!..
— Да ладно вам! — произнес в ответ монах. — Признаться, сын мой, я даже рад вас видеть!.. Хотя бы для того, чтобы сказать, что вам больше не удастся так легко обвести меня вокруг пальца. Вы самым бессовестным образом воспользовались моей доверчивостью. Следуя вашим советам, я явился сюда и сразу потребовал встречи с командором. Я объяснил ему, чего вы от него хотите. Он не из тех, кому надо тысячу раз повторять одно и то же… Понял все с полуслова и сразу со всем согласился… Однако стоило мне заговорить о генерале Дюпарке и о митре, которую он должен дать мне в награду за труды, как мне тут же ответили: «Ваш губернатор сидит в темнице и останется там вплоть до нового приказания…» Так мне и не удалось ни разу с ним увидеться!
Ив, не шелохнувшись, смотрел на монаха.
— Пресвятая Дева! — воскликнул францисканец. — Вы слышите, что я вам сказал? Повторяю, мне так и не удалось увидеться с генералом Дюпарке!.. Нисколько не удивлюсь, если эти негодяи так и сгноят его в каком-нибудь каменном мешке! Вот и выходит, что вы уговорили меня отправиться сюда, посулив митру, а взамен мне придется расстаться даже со своим духовным облачением, ведь это единственное, что меня ждет, когда мой настоятель узнает правду…
— А кто вас просит, святой отец, обо всем ему рассказывать? — поинтересовался бывший пират.
— Десять тысяч чертей! Вы что, принимаете меня за такого же гнусного лжеца, как вы сам? Вдобавок ко всему, знали бы вы, чего мне только не пришлось перенести в этом форте! Тысячу оскорблений!.. Не было ни одного кирасира, который бы не попытался ввергнуть меня в грех пьянства… И каждый Божий день этот лейтенант Лавернад изводил меня всякими дурацкими вопросами: «Сколько в Сен-Пьере пушек?.. Да сколько там солдат?.. Да сколько там алебардщиков?..» А если не лейтенант, то сам командор собственной персоной, да-да, сударь, так оно и было. А с ним шутки плохи, чуть что, сразу: «Если вы, святой отец, не ответите на мои вопросы, мне придется посадить вас в темницу…» А что, интересно, я мог ответить всем этим приставалам? Может, вы снабдили меня хоть какими-нибудь сведениями? Вот мне и приходилось на все отвечать: «Спросите у Лефора, это его затея, пусть он вам и отвечает!» Тысяча тысяч чертей и дьявол в придачу, признаться, я рад, что вы здесь, по крайней мере, вы сможете сказать всем этим людям, которые оказались самыми отъявленными негодяями, что…
— Послушайте, отец мой, — прервал его Ив, — давайте-ка для начала хорошенько подкрепимся…
— Ох! Только этого не хватало! — в ярости воскликнул монах. — Даже не заикайтесь мне о еде! Вот уже неделя, как я здесь, и все это время мне ни разу не подавали ничего другого, кроме соленой рыбы да бобов, которых даже не пожелает отведать на необитаемом острове моряк, потерпевший кораблекрушение… Должно быть, этот сорт бобов выведен специально для мятежников, ибо мне не попалось ни одного, в котором проживало бы меньше двух червяков! Так что я уже не могу выносить даже запаха этой соленой рыбы…
— Не знаю, что нам собираются подать на обед, — невозмутимо заметил ему Ив, — но, если вы не голодны, святой отец, можете не есть, просто посмотрите, как человек с чистой совестью и спокойной душою будет наслаждаться пищей на глазах у монаха, который богохульствует, как настоящий разбойник с большой дороги, и обзывает самыми гнусными именами губернатора, самого очаровательного человека, какого только можно себе представить на этом свете!
В тот самый момент в комнату внесли поднос, откуда исходили столь соблазнительные запахи, что кадык монаха так и заходил ходуном. Лефор расхохотался. Отец Фовель торопливо заглатывал слюну.
— Благодарение Богу, — воскликнул бывший пират, разглядывая зажаренную молодую курочку, — что вы не голодны, монах, не так ли?
— Кто это вам сказал, будто я не голоден? — поинтересовался францисканец. — Вы, сын мой, вечно переворачиваете все на свой манер, вот это-то и приведет вас прямо в ад…
— Ладно, святой отец, так и быть, поделим все поровну, да поторопитесь, ибо я намерен познакомить вас с одним благородным господином. Кавалером де Граммоном… Надеюсь, вы сможете вести себя прилично перед этим почтенным дворянином и у вас хватит благоразумия оставить здесь весь свой запас непристойных ругательств. Кавалер де Граммон, отец мой, человек весьма чувствительный и не потерпит богохульства…
Борт фрегата «Встречный ветер» навис над головами Лефора и монаха, словно внушающая страх скала. Из пушечных люков, аккуратно выстроившись, грозно выглядывали жерла орудий, а над всем этим, делая церемонные жесты в адрес гостей, величаво возвышался человек, весь утопающий в кружевах и с обильно украшенной перьями шляпой на голове.
— Эй, там, на корабле! — крикнул Лефор. — Трап, черт бы вас побрал! Спустите трап, да поживей!
Ему не пришлось просить слишком долго, ибо почти сразу же по дну шлюпки застучали деревянные перекладины веревочного трапа.
Едва ступив на палубу, он буквально опешил, не поверил своим глазам, ибо развернувшееся перед ним зрелище было бы куда уместней где-нибудь в театре, чем на борту морского судна.
Между шканцами и верхним мостиком красовался огромный шатер. Штаг с одной стороны был прикреплен к фок-мачте, а с другой зацеплен за фонарь на корме, все это пространство покрывал огромный ковер, полностью заглушающий звук шагов. Повсюду были расставлены мягкие кресла и диваны, на которых в удобных позах сидело множество людей, чье происхождение никак невозможно было определить с первого взгляда, ибо никогда еще в жизни не доводилось Иву видеть типов, одетых с такой причудливой фантазией.
Те, чьи головы венчали ярко-красные бумазейные колпаки на манер бретонских корсаров, были смешно обряжены в камзолы, которые, должно быть, некогда покрывали плечи каких-нибудь испанских адмиралов. Те же, кто гордо носил треуголки, а таких было немало, были либо совершенно голы по пояс, либо в рубашках из атласной материи и с украшениями на каждом пальце, в ушах и в носу. Прочие были завернуты в какую-то грубую толстую холстину, ее мрачно-серые тона оживляло множество пятен и дыр.
Большинство людей этой странной компании были босоноги. Все без исключения выпускали из своих трубок столь обильные клубы дыма, что слабому бризу никак не удавалось разогнать из-под шатра скопившееся там серое облако.
Еще одним признаком, роднившим эту разномастную публику, был целый арсенал оружия, который они носили на себе: у каждого пара засунутых за кожаный пояс пистолетов и длинная шпага, а на ляжках болтались калебаса с порохом и двойные мешочки с пулями.
Ив сразу же заметил, что мужскую компанию разбавляла всего одна женщина. По кругу передавались кружки, кувшинчики на столе были опорожнены лишь наполовину. Все то и дело прикладывались к кубкам, и женщина отнюдь не отставала от всех в этом приятном занятии.
Лефор подтолкнул монаха, застывшего на месте, не в силах оторвать взгляда от этого немыслимого зрелища, и шагнул в сторону шатра.
— Я хотел бы поговорить, — громко и отчетливо произнес он, — с кавалером де Граммоном…
Тотчас же голос, не менее звучный, чем Лефора, прозвучавший откуда-то из-под женских юбок, поинтересовался:
— И кто же это тот христианин, которому приспичило поговорить со мной в столь неурочный час?
— Ив Лефор, — представился бывший пират. — И, смею вас заверить, что христианин, который не поленился проделать неблизкий путь с Мартиники, чтобы лично переговорить с кавалером де Граммоном, не такой христианин, как все прочие.
С появлением Ива и монаха под шатром сразу воцарилось какое-то неловкое молчание. После же заявления Лефора то тут, то там послышались взрывы хохота и грубые шутки. Наконец показался человек, державший в руке благоухающую ромом кружку. Он поднялся с дивана, столь низкого, что, казалось, отделился от женщины, подле которой лениво растянулся. Небольшого роста и, судя по всему, чрезвычайно подвижный; с первого взгляда по черным глазам, смуглому цвету лица, бесшабашности в манерах и какой-то добродушной вульгарности его можно было принять за уроженца Прованса.
Это и был кавалер де Граммон. Отпрыск знатного рода, он из-за каких-то грешков молодости был вынужден скрываться на островах. Все свое состояние он истратил на любовницу; была у него на счету и неудачная дуэль, но это был истинный дитя Парижа — любитель выпить, игрок, распутник, что не мешало ему быть незаурядным, а порою, в особо тяжелых обстоятельствах, и поистине гениальным тактиком. Он любил жить легко и не думая о завтрашнем дне и в приступах гнева, как и в разгуле самого безудержного веселья, нещадно богохульствовал и поминал имя Господа всуе. При всем при том был он человеком любезным и обходительным, остроумным, щедрым до расточительности, приветливым, снисходительным к чужим грехам, готовым всегда прийти на помощь слабым и беззащитным, милосердным к беднякам — это делало его любимцем всякого, кого сводила с ним судьба.
— Вот рекомендательное письмо лейтенанта Лавернада… — продолжил Лефор. — Прочитав его, вы поймете, что нам с вами есть о чем поговорить…
— Вы сказали, нам есть о чем поговорить? — словно не поверив своим ушам, переспросил Граммон. — Уж не хотите ли вы сказать, сударь, будто собираетесь приступить к беседе без кружки вина в руках? И не соблаговолите ли для начала присесть вместе с нами? Вижу, вы явились сюда в сопровождении монаха, которому, возможно, сан не позволяет присоединиться к нашему застолью, но мы можем отослать его на корму, где никто не помешает ему читать свой Требник.
— Сударь, — обратился к нему Ив, — этот монах-францисканец, которого вы видите рядом со мною, владеет шпагой, пистолетом и кружкой с вином ничуть не хуже, если не лучше, любого из вашей почтенной компании.
— Что ж, тем лучше! В таком случае, идите же поскорее к нам, присаживайтесь, господа!.. Эй, Дубле! Соре! Дайте-ка этим благородным господам выпить да усадите их поудобней, ибо, сдается мне, они намерены поговорить с нами о деле, которое сейчас живо интересует всех нас: речь идет о нападении на Сен-Пьер!
Кавалер снова занял свое место подле женщины. Всякий раз, когда поднимался или просто шевелился, казалось, будто он вырастает из ее юбок; причиною тому была ширина юбок, маленький рост капитана и глубокий диван, на котором они расположились. Впрочем, он лежал, растянувшись по-турецки и положив голову на бедро своей дамы, и поднимался лишь затем, чтобы поднести к губам кружку.
Монах нашел себе место справа от матроса, чья голова была до самых бровей затянута темно-красным платком, он был в костюме испанского вице-короля, пестро разукрашенном вышивкой и золотыми галунами, с которым весьма плохо вязались короткие «кальсонерас» и совершенно босые ноги. Слева от него оказался человек с обнаженным торсом, густо поросшим ярко-рыжей шерстью, у него не хватало одной ноги. Недостающую конечность заменяла плохо обструганная деревяшка, привязанная к поясу с помощью перевитых толстых кожаных ремней. По этой самой причине его и называли Деревянной Ногой. Он говорил зычным голосом, то и дело прерывая свои речи мокрым кашлем и во все стороны харкая и брызгая слюной и мокротой. Ив же расположился между венесуэльским адмиралом и другим пиратом, с ног до головы одетым в коровью кожу. Не вызывало ни малейших сомнений, что все эти тряпки, так же как и шатер, кресла, диваны и толстый ковер, были трофеями, захваченными в море на каких-нибудь испанских кораблях.
Лефор чувствовал себя в этой компании, напоминавшей ему о прежней жизни, вполне непринужденно и привычно. При этом он не преминул заметить, что женщина отнюдь не лишена привлекательности и к тому же не делает ни малейших усилий, чтобы это скрыть. На вид ей можно было дать не больше восемнадцати, по цвету лица и глазам, точно черный янтарь, в ней сразу узнавалась иберийская красота. Надо было быть совсем слепым, чтобы не понять, что под платьем на ней не было ничего, кроме розовых чулок, которые она охотно показывала всякий раз, когда скрещивала ноги, иногда до самых подвязок; подвязки были голубые, украшенные небольшими сиреневыми и красными цветочками.
Глядя на нее, бедный отец Фовель заливался пунцовым румянцем, ибо эта женщина — почти обнаженная, которая, не произнося ни единого слова, то и дело заливалась резким, пронзительным смехом, причем чаще всего совершенно невпопад, — прямо так и излучала похоть и сладострастье.
Кавалер называл ее Пинар, и, судя по всему, она тоже составляла часть добычи, захваченной на какой-нибудь возвращавшейся из Мексики крупной галере, однако, похоже, не слишком-то тужила о своей участи, если судить по гортанному, похожему на клекот зеленого попугая, смеху и ласкам, которыми она мягкой рукою то и дело осыпала лоб своего прекрасного кавалера.
Гийом Соре и Франсуа Дубле, игравшие роль адъютантов Граммона, разлили по кружкам вместимостью с добрую пинту горячительные напитки и снова вернулись на свои места. Кавалер, казалось, полностью потерял интерес к гостям и не обращал на них ровно никакого внимания.
Он подтрунивал то над одним, то над другим, поддразнивал Пинар, то и дело прикладывался к своей кружке, просил огня для трубки, вспоминал историю захвата «Виктории» или как он потерпел кораблекрушение неподалеку от Кубы…
Однако наконец взгляд его упал на монаха, и он будто бы даже вздрогнул от неожиданности.
— Святой отец, надеюсь, и вы тоже предпримете вместе с нами это приятное путешествие? Вы ведь, как и мы, намерены высадиться в Сен-Пьере, не так ли?
— Увы, сын мой! — тяжело вздохнул монах. — Придется вернуться туда, куда зовет меня долг, налагаемый моим духовным саном…
— Уж скажите лучше, святой отец, где вас ждет не дождется ваш настоятель! — вставил свое слово Лефор, потом, повернувшись к кавалеру, пояснил: — Дело в том, что отец Фовель приплыл в Бас-Тер в надежде получить митру. И теперь сильно опасается, что ему суждено вернуться несолоно хлебавши!
— Митру?! — тут же подхватил капитан. — Митру… Погодите-ка, дайте подумать… Ну конечно! Эй, Соре!.. Окажите любезность, сходите-ка поройтесь в наших сундуках! Помнится, нам как-то довелось захватить митру епископа Картагены. Поглядите, прошу вас, не подойдет ли она по размеру этому славному францисканцу, и отдайте ему, пусть у него останется добрая память о времени, проведенном на борту «Встречного ветра»!.. Да-да, теперь припоминаю, похоже, этот епископ Картагенский был в точности такого же сложения, как и наш добрейший святой отец, так что ничуть не удивлюсь, если этот головной убор придется ему прямо впору!
— Бедняга епископ! — воскликнул Соре. — Одному Богу известно, в брюхе какой акулы обрел он вечное успокоение!
— Заткните глотку! — заорал кавалер, пряча лукавую усмешку. — Как у вас хватило дерзости говорить этакие слова в присутствии священника! Подобные речи, друг мой, пристали только отпетому негодяю. И я не потерплю, чтобы здесь, при мне, оскорбляли слух этого святого человека!
— Пресвятая Дева! — с извиняющимся видом ухмыльнулся Соре. — Да ведь, помнится, этому самому епископу взбрело в голову сплясать сегидилью в день Святого Людовика! Да благословит Господь нашего достойного монарха… вот и угодил прямо черту в лапы!
— Ты опять за свое? Ты что, решил до смерти запугать этого монаха?
Тут в разговор вмешался Лефор.
— Не бойтесь, капитан, — успокоил он, — этот францисканец — наидобрейший из людей, которым когда-либо случалось выстрелом из пистолета прострелить башку ближнего, и я не знаю второго, кто рассуждал бы разумней, чем он, стоит ему выпить пару-тройку сетье французского вина.
— Гм!.. — хмыкнул, кашлянув, Деревянная Нога. — Это только лишний раз доказывает, как я не устаю повторять всем и каждому, что наидобрейший из людей вовсе не обязательно добрый человек, так же как и самый наиразумнейший из всех под небом тропиков вовсе не всегда может похвастаться обычным здравым смыслом!
— Кто это здесь вдруг заговорил о здравом смысле?! — воскликнул Дубле. — И что, интересно, значит в нашем мире этот самый здравый смысл? Не живем ли все мы в согласии с законом, а стало быть, наперекор всякому здравому смыслу?
Отец Фовель засучил рукава своей сутаны, будто вот-вот готовясь пойти на абордаж, и изрек:
— Главное, это жить по заповедям Верховного Судьи!..
— Господь меня подери со всеми потрохами! — выругался Деревянная Нога. — Вы только поглядите на этого монаха! Он уже заговорил о судье! Может, он станет нас уверять, будто ни разу в жизни не согрешил, может, он у нас безгрешный?!
— Тысяча чертей! — вступил тут в разговор Дубле. — Разве тебе не известно, что наказание и суд, суд и наказание — суть совершенно одно и то же, просто две стороны одной и той же монеты?!
— Уж не хотите ли вы сказать, что мы должны повесить этого монаха? — поинтересовался кавалер, явно от души развлекаясь, однако храня серьезнейшее выражение лица, в то время как Пинар хохотала за двоих.
— Пресвятая Дева! — вновь вступил в разговор Соре. — По-моему, нам самое время выпить. А все, кого уже вздернули на веревке, отлично знают обычай, что, когда пробил час выпить по чарке, пусть суд еще не закончился, обвиняемый должен быть повешен, не важно, виновен он или нет!
Граммон поставил на стол свою кружку и похлопал в ладоши, требуя тишины.
— Одним словом, — изрек он, — пользуясь своим правом помилования, я бы простил этого монаха за то, что он явился на борт нашего фрегата «Встречный ветер», рискуя испортить нам настроение унылым зрелищем своей серой сутаны. Пусть же он получит митру епископа, нашедшего последнее успокоение в акульем брюхе, кружку доброго вина и пусть выслушает нас, не вмешивая Господа в дела, о которых мы будем говорить, ибо они его совершенно не касаются!.. А речь у нас пойдет о Сен-Пьере, — продолжил он, — да-да, о Сен-Пьере, который надо захватить, чего бы нам это ни стоило. Так вот, господин Лефор! Передайте лейтенанту Лавернаду, что он может считать, дело уже сделано! Правда, мы пускаемся в это плавание, только чтобы сделать приятное нашему уважаемому командору. Мы с моими молодцами получили бы во сто крат больше удовольствия, если бы нам подвернулась какая-нибудь галера, доверху нагруженная золотом!
— Золотые слова! — заметил Лефор. — Я как раз и пришел сюда поговорить с вами, потому что план, который вам известен, претерпел некоторые изменения… На берег высажусь только я один с парой отрядов фузилеров, и все пройдет без единого пушечного залпа…
И он разъяснил флибустьеру план, который был окончательно принят командором.
— Что за вздор! — с недовольной гримасой проворчал Граммон, едва Ив закончил свою речь. — Тоже мне придумали, фузилеры!.. Да нет, в общем-то, мне по душе ваша идея, она вполне в моем вкусе, только на что вам сдались эти фузилеры?! Я дам вам три десятка своих молодцов. Так будет куда верней. Даже если ваш капитан Байардель в последний момент струсит и откажется вам помогать, только при одном виде моих лихих морских братишек сен-пьерский гарнизон сразу сдастся без единого выстрела…
— Это уж точно! — согласился Лефор. — Кроме того, есть еще одна причина, по которой я особенно охотно принимаю ваше предложение: мне жутко хотелось бы видеть физиономию почтенного господина де Лапьерьера, когда я с этаким эскортом предстану перед ним, дабы свести с ним давние счеты!
— Ну а теперь давно пора выпить по чарке! — прогремел кавалер.
Соре наполнил кубки.
— Мы поднимаем якоря через сорок восемь часов… — снова напомнил Лефор.
— Я велю приготовить вам каюту на этом фрегате, сударь…
Потом внимательно оглядел бывшего пирата и с удивлением воскликнул:
— Да вы без оружия! Надобно без промедления исправить это досадное недоразумение… Помнится, у нас была шпага, которая принадлежала губернатору Новой Каледонии, и пистолеты, что служили верой и правдой одному полковнику испанской армии… Все это будет вам весьма к лицу! Ну, а теперь, господа, прошу вас, давайте-ка выпьем до дна за наш союз и за митру этого почтенного францисканца!
Двенадцатого января, ранним утром, еще затемно, на борту «Встречного ветра», словно блуждающие огоньки, то тут, то там замелькали светлые точки. На расстоянии не более одного кабельтова от него тоже вдруг замигали такие же огоньки, и в какой-то момент можно было подумать, будто только что исчезнувшие с неба звезды внезапно проснулись в море, куда случайно упали, объятые сном.
Вскоре на фрегате — так же, как и на пяти других кораблях, — послышалось громкое лязганье цепей и блоков, топот ног, перебранки, грубая ругань, оскорбления, и все это прерывалось краткими приказаниями.
Делались последние приготовления, заряжали последние пушки. Монах спал на мотке каната, от которого пахло смолой и который был похож на свернувшуюся змею. Лефор рядом с кавалером де Граммоном, разодетым в нарядные шелка и в большой шляпе с перьями, вокруг которой утренний бриз развевал многоцветные ленты, следил за отплытием судна.
Солнце едва начало появляться из-за моря, когда послышался стук якорной цепи о стенки клюза. К тому времени фрегат уже поднял все паруса. Должно быть, его можно было заметить в море издалека, ибо в результате какого-то повреждения один из больших парусов заменили ярко-алым латинским парусом, отчего он походил на какую-то экзотическую островную птицу, случайно затерявшуюся в стае чаек.
Фрегат покачнулся, повернулся другим бортом и пошел по ветру. Казалось, он вот-вот взмоет ввысь и на зыбких волнах понесется к горизонту, откуда медленно выплывал бледный диск солнца. Однако «Задорный», флагманский фрегат, которым командовал лейтенант Лавернад, внезапно преградив ему путь, вырвался вперед с такой скоростью и грацией, что даже сам кавалер не смог сдержать возгласа восхищения.
Не прошло и нескольких минут, как «Встречный ветер» уже шел в кильватере «Задорного», от которого не должен был отставать вплоть до самого Сен-Пьера, четыре же остальных судна разного водоизмещения выстроились цепочкой вслед за фрегатом кавалера.
Было условлено, что лейтенант Лавернад будет каждые два часа подавать сигналы, дабы удостовериться, все ли в порядке на фрегате. Тут же, без всякого промедления, он получил утвердительный ответ, плавание и вправду, судя по всему, обещало пройти без сучка без задоринки.
Второй завтрак ровно в полдень был подан прямо на палубе, как и обычно, когда «Встречный ветер» находился в море. Наскоро покончив с трапезой, люди, которые в тот момент не были заняты какими-либо работами, собрались на корме выкурить по трубке, во время плавания это было единственное место, где разрешалось курить, не рискуя при этом своей головой. Лефор подумал, что теперь вполне может пойти и спокойно вздремнуть. Все шло хорошо. Он сиял от счастья. Вряд ли во всех тропиках можно было бы отыскать в тот момент человека, который был бы счастливей И довольней, чем он.
Когда он уже подошел к трапу, чтобы спуститься в отведенную ему тесную каюту, он увидел, как на мостике появилась красотка Пинар, через плечо у нее висел какой-то весьма необычной формы музыкальный инструмент с четырьмя струнами. Она извлекала из него душераздирающие звуки, пронзающие сердце. Он заметил, что девушка тоже рассталась со своим праздничным нарядом. Теперь на ней было платье, которое напоминало прежнее лишь тем, что тоже держалось на плечах с помощью узеньких бретелек и было таким тесным, ткань так плотно облегала фигуру, любую округлость, выпуклость и даже малейшую впадинку на ее теле, что она казалась совершенно обнаженной.
«Голая, как задница у бабуина», — пронеслось в голове бывшего пирата…
Однако это платье, коротенькое и с разрезами, открывало взорам не только розовые чулки Пинар, но и подвязки с сиреневыми и красными цветочками, а также полоски красующейся поверх чулок атласной кожи, которая белизной могла сравниться разве что с крылом чайки.
Пилар поднялась по ступенькам, ведущим на верхний мостик, соблазнительно отставив бедро, будто ей мешал идти висящий через плечо инструмент, и то и дело бросая по сторонам многообещающие взгляды, которые бы наверняка заставили сгорать от ревности благородного кавалера, не лежи он сейчас в гамаке, погруженный в послеполуденную сиесту.
Не успела она подняться на верхний мостик, как все не занятые делом матросы, позабыв о своих трубках, тут же расселись вокруг деревянных перил, являя собою зрелище ночной любовной серенады, только наоборот, со слушателями внизу и певицею на балконе.
Пинар улыбнулась, явно польщенная таким вниманием. Она извлекла из своего инструмента несколько резких, звенящих нот, потом, вложив в пальцы побольше силы, заиграла громче и закружилась в танце. Она извивалась, словно змея, и все тело ее изгибалось с такой легкостью и плавностью, что казалось, оно было вовсе без костей.
Поначалу бывший пират думал, что девушка испанских кровей и не говорит по-французски, ведь до сих пор она только смеялась. Однако вскоре он понял, что ошибся, и потом все больше и больше убеждался, что она отнюдь не была добычей, захваченной вместе с прочими трофеями, а скорее всего, успела уже побывать на многих кораблях, как французских, так и английских, ибо сперва напевала какой-то корнуэльский мотив, а потом сразу же перешла на одну из тех незатейливых песенок, что звучали во всех уголках Антильских островов:
Веселая команда хором повторяла последнюю фразу, будто издеваясь над самими собой, ведь среди них не было ни единого человека, кто бы, плавая по тропикам, хоть раз, на одном из островов Карибского архипелага, не оказался бы жертвой какой-нибудь креолки — то есть вовсе не обязательно цветной, но непременно женщины, рожденной в колонии, — ибо, как признавал в своих рапортах даже сам командор, «они зажигаются точно порох, неудержимы в сладострастье и наделены любовным магнетизмом».
Пинар танцевала босой. И в своей стремительной невесомости лишь большими пальцами ног едва касалась помоста. Время от времени она резкими движениями перебрасывала с плеча на плечо свой инструмент, однако ни на мгновенье не прекращая играть и неизменно сохраняя все тот же такт, все тот же стремительный ритм.
Теперь матросы дружно хлопали в ладоши, выкрикивая «гакамба» или «кика». Некоторые из них, собравшись парами, даже время от времени подпрыгивали, выкидывая коленца из своего родного бретонского «бурре», ни разу не сделав ничего невпопад и ничем не нарушив общего ритма, ибо всем было не занимать музыкальности, ведь она была у них в крови…
Разбуженный этим невообразимым шумом, отец Фовель высунул голову из мотка каната, служившего ему постелью, и тотчас же увидел красотку безукоризненного телосложения, чей вид тогда, под шатром, уже чуть не стоил ему апоплексического удара, едва он ступил на палубу фрегата. Так что ему не понадобилось слишком много времени, чтобы вырваться из объятий Морфея. И, словно в полной власти чарующих аккордов, направился в сторону Лефора, пританцовывая и бормоча припев, который был у всех на устах:
Казалось, трудно было выбрать более неподходящий момент для его появления. Достигнув крайней степени возбуждения, Пинар, следуя непреложным традициям тропиков, резким жестом скинула корсаж. И предстала пред всеми с обнаженной, перерезанной надвое ремнем музыкального инструмента, грудью, чьи соски, нежно золоченные лучами восходящего солнца, походили в обрамлений буроватых ободков на две спелые инжирины. За корсажем тут же последовала и юбка, которая, правду сказать, уже более не скрывала никаких особых секретов. Однако, скидывая с себя один за другим предметы одежды, она ни на мгновенье не прекращала играть, умудряясь даже быстрее перебирать своими тонкими пальчиками струны, все ускоряя ритм музыки. Когда она предстала совсем обнаженной под ослепительными лучами, как мрамор и белее облаков, что барашками блуждали по едва поголубевшему небу, с нервными, мускулистыми, похожими на два тонких веретенца ногами и бедрами, напоминающими очертаниями лиру, все крики, все песни, все восклицания мужчин, словно по мановению какой-то волшебной палочки, разом замолкли. И в полной тишине, восхищенно разинув рты, они не могли оторвать глаз от восхитительного создания, точно снизошедшего с небес, дабы ублажать их своей красою, своими танцами и своими песнями…
Из этого восхищенного оцепенения их внезапно вывел чей-то оглушительный хохот. Они все разом резко обернулись.
Опершись о мачту, с кнутом в руке, с какой-то зловещей ухмылкой на устах на них смотрел кавалер де Граммон.
Матросы было сделали попытку смыться от греха подальше.
— Всем оставаться на местах! — приказал он. — Я сказал, всем! Праздник не окончен, ребятишки, он еще только начинается!
Он сделал пару шагов к лестнице, ведущей на верхний мостик.
Пинар, будто не видя его, продолжала самозабвенно плясать. Она была словно во власти каких-то колдовских чар, кружилась, делала в воздухе какие-то немыслимые пируэты, потом, вскинув руки и выпустив свой инструмент, вдруг стремительно завертелась волчком.
Медленно, вкрадчиво, будто боясь вспугнуть ее, Граммон поднялся по ступенькам, отделявшим его от верхнего мостика. Добравшись, он остановился и щелкнул своим длинным кнутом. Узкий ремешок пояском обвил тонкую талию Пинар и тотчас же отскочил прочь, оставив на мраморно-белоснежном теле кровоточащий красный след. Девушка тотчас же упала на колени и жалобно закричала.
Кавалер еще дважды стегнул ее, один раз повыше грудей, в другой чуть пониже, и два новых рубца окрасили нежную кожу.
Пинар испустила истошный вопль, в котором уже не было ничего человеческого.
Кавалер снова громко расхохотался и, перегнувшись через ограду мостика и протягивая свой кнут, крикнул своей команде:
— Кто следующий? Кому охота отстегать кнутом эту шлюху? Я ведь всегда говорил, ребятишки, что во всех женщинах живет дьявол! И нет другого средства, кроме кнута, чтобы выманить его оттуда… Думается, мне уже удалось слегка приоткрыть ему дверцу наружу… Ну, кто следующий, кому кнут? Экю тому, кто возьмет его первым!
Деревянная Нога пинком своей деревяшки отпихнул матроса, который уж было поднял руку, чтобы поймать кнут.
— Да пусть меня холера задушит, — воскликнул он, — если я хоть раз в жизни упущу возможность заполучить экю!
Он схватил рукоятку кнута и пару раз щелкнул им над головой, будто набивая руку.
Потом, прихрамывая, вприпрыжку проковылял на верхний мостик. Граммон было открыл рот, собираясь что-то сказать, но свист ремешка заглушил его слова, и никто так и не услышал, что же сказал кавалер. А Деревянная Нога уже снова поднял руку, намереваясь продолжить экзекуцию. Но капитан остановил его.
— Будет, по разу на каждого! — проговорил он, перехватив кнут.
Потом выпустил его из рук, чтобы бросить ему монету, которая засверкала в лучах солнца, словно трепещущее тельце прыгающей с волны на волну летающей рыбки.
— Ну, кто следующий?.. — воскликнул Граммон.
Пинар вопила как безумная. Она сгребла свое тряпье и, по-прежнему на коленях, отбросив в сторону инструмент, неловко пыталась хоть как-то прикрыть тело и защититься от новых ударов. Она кричала от боли и осыпала проклятьями кавалера. Было видно, что она владела многими языками, ибо с поразительной легкостью переходила с испанского на английский, а потом с английского на французский. После Деревянной Ноги за кнут взялся флибустьер с изуродованным носом, чья нагота была прикрыта немногим больше, чем у самой Пинар, его сменил еще один «морской братец», небольшого роста, приземистый, но коренастый и С руками толщиной почти в мачту…
Каждый из них получил по экю; однако тут кавалер счел, что девушка уже достаточно наказана. Он подозвал матроса и приказал ему вылить на девушку, при этом еще раз обозвав ее поганой шлюхой, ведро морской воды и бросить ее в трюм, где, как он обещал, ее ждут не дождутся корабельные крысы…
Однако, прежде чем сойти с мостика, он, по-прежнему смеясь, снова обратился к своей команде:
— Я дарю вам эту девку, ребятки!.. Потешьтесь с ней, пока есть время, ведь нынче ночью мы будем уже в Сен-Пьере, а там нас ждут дела посерьезней… Но помните, по разу на брата, как с кнутом!..
Фонарь на корме «Задорного» уже несколько минут был совершенно неподвижен, а «Встречный ветер» все еще продолжал плыть. Море было спокойным, точно озеро. Лишь время от времени его невозмутимую гладь то тут, то там из глубины пронзали фосфоресцирующие огоньки. Ночь была такая темная, что в густом мраке нельзя было различить даже лохматых верхушек кокосовых пальм, растущих на холмах повыше Сен-Пьера; обычно они ясно вырисовывались на темно-синем бархате неба.
Однако все знали, что пройдет совсем немного времени и на небосводе одна за другой замерцают звезды, взойдет луна, и тогда из форта можно будет невооруженным глазом увидеть где-то далеко в море, вне досягаемости пушечных залпов, рангоуты стоящих на якоре кораблей.
Иву едва хватало времени, чтобы со своей тридцаткой молодцов успеть высадиться на берег, не дожидаясь, пока там объявят тревогу.
Фрегат величественно подплыл к «Задорному», оказавшись так близко от него, что лейтенант Лавернад, который, держась за поручни, стоял на палубе, успел крикнуть:
— Готовы?
— Готовы! — приложив ладони ко рту, чтобы его наверняка расслышали, ответил кавалер де Граммон.
Потом, взяв рупор, прокричал в него какую-то команду, и тотчас же больше дюжины матросов начали карабкаться вверх по снастям, чтобы свернуть паруса. Ход судна сразу же резко замедлился. Дул такой слабый бриз, что вскорости «Встречный ветер» почти совсем потерял скорость, а потом, повернувшись на девяносто градусов, и вовсе замер.
По подсчетам Граммона, они должны были находиться над песчаной отмелью. И он отдал команду бросить якорь.
Обернувшись, Лефор увидел, как сзади, выстроившись цепочкой, один за другим останавливаются остальные корабли. И подумал про себя, что если из форта увидят эту внушительную армаду, то Лапьерьеру уж точно будет не до сна. Он радостно потер руки. Подошедший к нему матрос сбросил веревочный трап, нижний конец его с каким-то странным звуком плюхнулся в воду.
Стремительным шагом Ив направился на бак и хлопнул в ладоши. Этого сигнала оказалось достаточно. Ему не было нужды поднимать голос. Тридцать флибустьеров тут же сгребли свои карты, кости и поблескивающие на настиле палубы монеты и, как один, дружно вскочили с мест.
— Вы знаете, в каком порядке вам спускаться на воду, — крикнул им Лефор. — И каждый знает, в какой шлюпке его место. Не забудьте, никто из вас не должен ступать на берег прежде меня, и ваши шлюпки должны следовать за моей на небольшом расстоянии, ровно настолько, чтобы не потерять меня из виду и чтобы в случае, если из форта откроют огонь, мы все разом не угодили под пули… Потом, братцы, когда высадимся на берег, вы выстраиваетесь за мной следом и идете цепочкой, будто патруль! Ни единого выстрела… Само собой, если кто-то будет вам слишком уж сильно докучать, не вижу ничего дурного, если вы перережете ему глотку, но только без шума. Вот и все! Теперь вперед!
Он тут же поспешил к бортовому ограждению, перешагнул через него и стал спускаться по трапу. Не прошло и минуты, как он ступил в шлюпку, где его уже ждал гребец. Он повременил, пока до шлюпки не доберутся еще восемь человек, потом подал команду отчаливать.
Не успела шлюпка чуть-чуть отойти в сторону, как на воду тут же спустили другую, где заняла места следующая партия флибустьеров. И четыре лодки стали медленно удаляться от фрегата.
Вскоре на борту можно было услышать лишь мерный плеск весел, все моряки, словно сговорившись, дружно гребли в такт друг другу.
Лапьерьер подрезал фитиль, опущенный в пальмовое масло и распространявший какой-то красноватый свет, так отличавшийся по цвету от горевших на столе свечей. Мерри Рул замолк, дожидаясь, пока тот покончит со своим занятием.
— Ну же, Медерик, продолжайте, — проговорил он, — я весь внимание…
— Так вот, — снова заговорил Рул, — «Сардуана» вернулась в Форт-де-Франс. Капитаном на ней был Пьер Дюбюк. И он не смог дать вразумительного ответа ни на один из вопросов касательно этого плавания. Для каких целей ему понадобилось судно? Действительно ли он воспользовался им без ведома Лафонтена? И куда он плавал? Все это нам так и не известно. Единственное объяснение, какое он соблаговолил дать, сводится к тому, что, как любой колонист острова, он имеет полное право заниматься охотой и рыбной ловлей и не обязан никому давать отчет, где раскидывает сети! Согласитесь, что это неслыханная дерзость со стороны какого-то безродного простолюдина!
— И что из этого следует?
— Что из этого следует? — переспросил он. — А из этого следует, губернатор, что этот Пьер Дюбюк кажется мне весьма подозрительной личностью. Вы помните, что говорил нам капитан де Люже? Ведь небезызвестный сен-кристофский мятежник направо-налево раздает патенты на плавание и его может получить любой изменник, который явится к нему искать защиты и покровительства. Так вот, мне думается, этот Ив Лефор, который умудрился проскользнуть буквально у нас между пальцев, уплыл на «Сардуане» на Сен-Кристоф, чтобы встретиться там с командором де Пуэнси!
— Вот уж испугали! Тоже мне беда! И пусть себе остается там хоть до второго пришествия! Обыкновенный головорез, и не более того! Одним подонком меньше, ведь его присутствие на острове не доставило бы нам ничего, кроме неприятностей! Слишком уж он предан этому своему генералу… А там, на Сен-Кристофе, он уже не сможет причинить нам ровно никакого вреда…
— Как знать! — усомнился Рул.
— Что значит, как знать? Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, губернатор, что, возможно, этот Лефор так и не отказался от своего замысла. Вспомните-ка… Ведь это ему в голову пришла нелепая затея взять в плен господина де Туаси, чтобы обменять его на генерала. А теперь представьте, если он сделает это предложение господину де Пуэнси и тот согласится с его планом?
— Да нет, Медерик! Ну что вы, право! Лично я вполне уверен!.. Нет, ни за что такой человек, как господин де Пуэнси, не пойдет на подобное бесчинство… Спору нет, он мятежник, но не глупец же! Отнюдь нет! Ну какими, скажите на милость, титулами и званиями обладает этот бывший пират, чтобы завоевать его расположение и доверие? И потом, когда предлагают подобную сделку, то не с пустыми же руками… а с рук на руки, ты мне, я тебе! Даже если представить себе, будто он, Пуэнси, и вправду соблаговолил выслушать его россказни, скорее всего, он прежде с полным правом возразил бы: «Хорошо, согласен, но сперва вы доставьте мне господина де Туаси, а уж потом я верну вам вашего генерала!» А кому-кому, нам-то с вами известно, что одному Лефору нипочем с этим не справиться! Мы же тут не спим, черт побери!
— Пусть так, — с сомнением в голосе согласился Рул, — но представьте себе, если господину де Пуэнси настолько придется по вкусу замысел Лефора, что он даст в его распоряжение силы, которых будет вполне достаточно, чтобы захватить в плен генерал-губернатора, что тогда?
— Вздор!.. — поморщился Лапьерьер, пожимая плечами. — Ладно, оставим это, лучше расскажите-ка мне о мадам де Сент-Андре… Вы ее видели?
— Мне хотелось бы, губернатор, сперва закончить с этой «Сардуаной». Забыл сказать вам, что завтра я намерен представить вам на подпись указ о конфискации этого судна. У нас вполне хватает улик и против владельца, и против капитана, чтобы отобрать его без лишних разговоров. Это даст нам ладный, добротный корабль, который к тому же весьма пригодится нам для связей, которые мы намерены установить с Гваделупой.
— Отлично! — одобрил Лапьерьер. — Весьма удачная мысль!
— И, видит Бог, губернатор, точно таким же манером нам надобно поступить и с Замком На Горе. Давеча я был с визитом у генерал-губернатора де Туаси, и не успел я изложить ему эту историю с замком, по сути дела, настоящей крепостью, представляющей угрозу для всех нас, и угрозу тем более реальную, что живущая в нем персона — подруга генерала Дюпарке — готова в любую минуту перейти на сторону мятежников, лишь бы добиться освобождения своего любезного дружка, как он тут же ответил: «Вы совершенно правы, сударь! Надобно немедленно выдворить мадам де Сент-Андре из этого замка, что вовсе и не принадлежит ей по праву, а если бы даже и принадлежал, не может и далее оставаться вооруженным, угрожая нам своими пушками и держа в страхе весь форт Сен-Пьер…»
— Раз так, — подхватил Лапьерьер, — то какие еще могут быть сомнения? Теперь нас прикрывает даже власть самого генерал-губернатора. Так что вы завтра же, не теряя времени, доведите наше решение до сведения мадам де Сент-Андре…
На лице Лапьерьера заиграла злорадная улыбка.
— Ну погодите, вы еще меня узнаете! — воскликнул он. — Выходит, эта дама полагала, будто у меня недостает характера? В лучшем случае, она относилась ко мне с нескрываемым пренебрежением! Что ж, теперь поглядим, у кого больше характера! И вы увидите, Медерик, как она покорится моей воле!.. Хочет остаться в замке, пусть спрячет коготки и ведет себя как шелковая!
Рул как-то странно покашлял.
— Что это с вами, Медерик? — поинтересовался губернатор. — Может, вы другого мнения?
— Я думаю, — ответил лейтенант, — о том, какие последствия может иметь для вас столь грубое обращение с мадам де Сент-Андре. Что касается конфискации Замка На Горе, то трудно придумать решение, которое было бы для нас сейчас более необходимым и полезным… Но заклинаю вас, будьте осторожны! Остерегайтесь опрометчивых поступков!..
— Остерегаться?! Побойтесь Бога, да кого же мне прикажете остерегаться?
— Генерала Дюпарке!
Лапьерьер от души расхохотался.
— Тысяча чертей! Выходит, и вы тоже? Клянусь честью, и вы тоже на стороне генерала! Вы тоже готовы предать меня! Только и слышно: генерал здесь, генерал там… Очнитесь, друг мой, ваш генерал за решеткой, и, полагаю, ему суждено просидеть там еще немало времени! И уж не какому-то Лефору вытащить его из бас-терских темниц, думаю, у них там достаточно толстые стены… Кроме того, даже если допустить, будто господин де Пуэнси в припадке какого-то безумия вдруг возьмет и выпустит генерала на свободу… Знаете ли вы, куда он оттуда отправится? Мнение губернатора де Туаси на сей счет вполне определенно, и он ни за что его не изменит: его тут же отправят во Францию…
Внезапно он замолк, настороженно прислушался и, прервав минутное молчание, спросил:
— Вы слышите, Медерик? Что это такое?
Но Мерри Рул, не дожидаясь вопроса, уже лихорадочно вскочил с места. Лицо его внезапно приобрело какой-то бледный, землистый оттенок.
— Тревога!.. — изменившимся голосом проговорил он. — Дай Бог, если это окажутся англичане!..
Со всех концов форта вовсю били колокола. Со двора доносились возбужденные крики.
— Англичане!.. Англичане!.. — пожав плечами, воскликнул Лапьерьер, направляясь к окну с намереньем растворить его. — Вы становитесь просто невыносимы, друг мой, вам повсюду мерещатся этот Лефор с генералом! Ну а если даже к нам пожаловал со своей эскадрой сам господин де Пуэнси, надеюсь, мы сможем принять его как подобает, не так ли? Полагаю, наши каронады еще не заклепаны? Они еще увидят, на что мы способны!
Во дворе быстро собиралась толпа солдат, разбуженных тревожными звуками колоколов. Одни торопливо застегивали камзолы, другие затягивали пояса; то и дело бряцало, ударяясь друг о друга, разное оружие.
Лапьерьер стремительно зашагал к двери, раскрыл ее и громко закричал:
— Эй, стража! Стража! Ступайте приведите ко мне капитана Байарделя, да поживей! — Потом вернулся к Рулу со словами: — Хоть один человек нашелся, который сам выразил желание целый месяц не покидать гарнизона! Хотел потом получить длительный отпуск! Ну, он у меня еще пожалеет, сомневаюсь, черт бы его побрал, чтобы ему удалось здесь отоспаться! Хотя, по правде говоря, я даже доволен: с Байарделем мне всегда как-то спокойней… Что ни говори, а это один из наших лучших офицеров!
Сотни огней одновременно пронзили ночь в форте. Они перемещались очень низко, не более сажени от земли, и мелькали туда-сюда в таком беспорядке, который красноречиво говорил о смятении и панике людей, бегавших с этими фонарями в руках. Байардель, подняв над головой внушительный сигнальный фонарь, внимательно рассматривал одно за другим лица окружавших его людей.
Уже давно поджидал он эту тревогу, и она не застала его врасплох, ведь он не спал, когда она прозвучала. При первых же ударах колокола он тут же вскочил и бросился во двор.
Разбуженные по тревоге, наскоро накинув мундиры, неловкие спросонья, из всех дверей выбегали алебардщики. Капитан встречал их во дворе и, когда офицеры не могли узнать своих, дабы построить их вдоль стен, группировал по роду оружия.
— Отряды ополчения, справа от меня! — горланил Байардель. — Тысяча чертей! Фузилеры, сюда, по левую сторону! Банда трусов! Да при таком бардаке у нас каждый улан получит по пороховнице, а фузилерам придется стрелять из копий! Канониры, по местам! И чтобы никто не смел стрелять без приказа офицеров…
Ряды ополченцев прибывали с каждой минутой.
Сержанты считали своих, делили на отряды, что было совсем непросто из-за темноты, царившей меж высокими стенами крепости.
Байардель переходил от группы к группе, тянул время, будто проверяя, на месте ли патронташи, не забыл ли кто впопыхах ранец, достаточно ли хорошо затянуты пояса, выговаривая кому-то за то, что неправильно держит ружье, кому-то за то, что не так наклонил пику.
Потом снова подошел к отрядам ополченцев и гаркнул:
— Командир ополчения, встать во главе полка!.. А где же это господин де Лаоссе? Куда подевался наш господин де Лаоссе?
Какой-то сержант подошел к капитану и пояснил:
— Должно быть, господина де Лаоссе задержали в Морн-Вере какие-нибудь очень важные семейные дела!
— Понятно! — с ухмылкой ответил Байардель. — Знаем мы эти важные семейные дела! Если господин де Лаоссе и дальше будет продолжать в том же духе, у нас на Мартинике скоро появится много новых колонистов, ведь всем известно, что добрых колонистов делают только в теплых, удобных постелях! Капитан Поликронн, примите командование полком, пока господин де Лаоссе не уладит всех своих семейных дел!..
Распределив сотни три солдат по полкам и родам оружия, он, следуя давно намеченному плану, послал их всех к бойницам, еще раз строго наказав, чтобы не вздумали стрелять без его команды.
В несколько минут двор опустел. Потом забил барабан, и туда хлынула новая волна солдат. То были отряды, которые собирали только во вторую очередь — молодые рекруты, остающиеся в резерве, чтобы в случае нужды обеспечить подкрепление. Как и первую партию, он принялся обстоятельно сортировать вновь прибывших.
Ополченцы уже выстроились по правую сторону от него, когда появился часовой, сообщивший ему, что временный губернатор Лапьерьер срочно вызывает его к себе в кабинет.
— Ах, вот как! — воскликнул Байардель. — Значит, губернатору вдруг пришла охота со мной побеседовать! Нечего сказать, удачный же он выбрал момент для неспешной беседы! Так вот, передайте ему, что завтра у нас будет целый день, чтобы не торопясь поболтать обо всем на свете, если, конечно, господам англичанам будет угодно предоставить нам такую возможность…
— Но послушайте, капитан, — не отставал от него стражник, — губернатор очень нервничает и, похоже, намерен срочно сообщить вам нечто очень важное!
— Странное дело, — ничуть не смутившись, ответил Байардель, — вот и англичанам тоже вдруг пришла охота со мной покалякать… Ну и ночка нынче выдалась, что это вдруг всем так приспичило перекинуться со мной словечком! Хоть на части разорвись! Что ж, ничего не поделаешь, видно, придется мне все-таки сперва заняться англичанами! Вот так и передайте своему губернатору!
И, больше уже не обращая никакого внимания на часового, побежал к рядам фузилеров, которые на ощупь, щелкая затворами, заряжали свои ружья.
— Эй, капитан Байардель! — послышался голос, который сразу заставил его резко обернуться и в котором он узнал голос лейтенанта Мерри Рула. — Как прикажете это понимать? — строго спросил лейтенант. — Так-то вы повинуетесь приказаниям губернатора! Он послал за вами, а вы, видите ли, отказываетесь повиноваться?.. Сколько же прикажете за вами гоняться?.. Это открытое неповиновение и нарушение военной дисциплины, Байардель…
— Лейтенант, — возразил офицер, — не знаю, может, ваш губернатор надеется отразить атаку англичан с помощью подзорной трубы, которую он нацелил на них из окна своего кабинета. Что же касается меня, то я не знаю лучшего средства потопить вражеский фрегат, чем доброе ядро, которое угодит ему прямо в пушечный люк!
— Так вы уверены, что это англичане?
— А кто же еще? — осведомился Байардель. — Может, вам приходилось когда-нибудь видеть индейцев-караибов, которые бы являлись к нам на таких складных корабликах?
— В таком случае, сударь, не понимаю, почему вы до сих пор не отдали приказа открыть огонь? — сурово поинтересовался лейтенант.
— Если бы мы воевали с акулами, тогда конечно! Я бы уже давно приказал пальнуть по ним разок-другой. Тут вы правы, лейтенант, но при том расстоянии, на каком сейчас находятся эти корабли, не думаю, чтобы мои ядра причинили им слишком большой вред!
Мерри Рул сердито что-то проворчал сквозь зубы, а что — Байарделю так и не удалось разобрать. Лейтенант уже повернулся, собираясь вернуться в апартаменты Лапьерьера, когда откуда-то со стороны ворот в форт раздались истошные вопли:
— Пираты! Пираты!..
— Так, значит, это все-таки пираты!.. — воскликнул Рул. — Я ведь предупреждал вас, капитан, что они могут высадиться на берег! И вы это допустили?! Вы даже не попытались помешать им?! Ну погодите! Вы мне за все заплатите! Подумать только, а губернатор так доверял вам! А теперь, что вы теперь собираетесь делать? Вы намерены что-нибудь предпринять, черт бы вас побрал, или нет?
— Еще бы! Конечно, намерен! — ответил Байардель. — Пойду покалякаю с губернатором, раз уж ему так не терпится меня увидеть. Заодно попрошу его одолжить мне свою подзорную трубу, надо же чем-то отбросить в море этих проклятых пиратов…
— Вы что, с ума сошли, капитан?! Совсем рассудок потеряли?! Нашли время идти к губернатору!.. Лучше возьмите пару-тройку отрядов фузилеров и постарайтесь отразить атаку этих бандитов. Это приказ!
— Слушаюсь, лейтенант! — радостно подчинился Байардель.
Потом отошел на несколько шагов в сторону и повернулся лицом к отряду молодых фузилеров, которые ждали приказа с заряженными ружьями в руках.
Он поднял руку и крикнул:
— Слушай мою команду! Первая десятка, выйти из строя и встать слева от меня…
Они повиновались приказу с той же четкостью, с какой выполняли подобные маневры во время послеполуденной муштры во дворе форта.
Однако в тот момент, когда капитан Байардель во главе своего небольшого отряда уже повернулся было к воротам, одновременно прогремело сразу несколько мушкетных выстрелов. Стрельба доносилась издалека, и теперь у лейтенанта не оставалось никаких сомнений — враг высадился на берег!
Страшная тревога охватила Рула. Хоть он и прекрасно знал, что форт обладает достаточными силами, чтобы отразить атаку с моря, но не мог избавиться от какого-то тревожного предчувствия. Ведь пока еще нет никакой уверенности, с каким врагом они имеют дело. А этот возглас: «Пираты!» — напомнил ему, что командор де Пуэнси действительно окружил себя изрядной бандой разных морских разбойников. Уж не они ли атаковали Сен-Пьер?
Тем временем Байардель уже вел своих людей к воротам форта.
— Погодите, капитан! — окликнул его Рул. — Эй, капитан, еще одно слово!.. Доберитесь до неприятеля и атакуйте его, если сочтете, что располагаете достаточными силами, да не забудьте, едва вам станет ясно, с кем имеете дело, немедленно сообщить об этом в форт. Это очень важно. Кроме того, если увидите, что силы противника превосходят ваши собственные, то без всяких колебаний возвращайтесь назад и укройтесь в форте. Здесь мы будем в полной безопасности и сможем продержаться сколько потребуется, какой смысл подставлять под пули наших храбрецов и втягивать их в бой, который не имеет никаких шансов на победу…
— Слушаюсь, лейтенант.
И ворота открылись, выпуская Байарделя и десяток его солдат. С того самого момента, когда он услышал тревожные удары колокола, капитан не испытывал никакой нужды вглядываться в море, ибо у него не было никаких сомнений, что речь идет о попытке Лефора. Он уже давно поджидал этого часа. Однако, едва оказавшись за воротами форта, он, благодаря полной луне, ярко освещавшей форт и море, смог различить в зеленоватых водах бухты шесть неподвижных кораблей. Шесть кораблей, явно вне досягаемости пушек форта.
Он задался вопросом: как же эти так называемые «пираты» умудрились высадиться на землю Мартиники, оставаясь незамеченными из бойниц форта? Потом в его душу закрались сомнения. Шесть кораблей! Нет, это никак не вязалось с тем, как он, со слов Лефора, мог представлять себе его появление на острове!
Он отдал солдатам приказ лечь и не двигаться.
Не успели они расположиться, как в наступившей тишине послышался топот множества ног. Судя по всему, они не слишком-то беспокоились, как бы их не обнаружили, во всяком случае, он явственно услышал, как напевали какой-то мотивчик. Прислушавшись лучше, он скоро узнал песенку, которую знали все обитатели островов. Даже удалось различить слова:
Он уловил даже взрывы хохота, бряцанье бьющегося друг о друга снаряжения, потом едва приглушенные проклятья.
Тут к нему стала возвращаться покинувшая его было уверенность. Он знал, что Лефор вполне способен завербовать себе какой угодно сброд, а уж тем более пиратов, как возвестили о том крики стоявших в дозоре часовых.
Однако уверенность еще не была полной, и, подумав об опасностях, которые грозили бы острову, если его приказ не открывать огня и вправду будет выполнен, а это окажется вовсе не Лефор, он решил подойти ближе к отряду и один…
Так, убедись он в своей ошибке, у него будет достаточно времени, чтобы поднять тревогу…
— Никому не двигаться с места, — вполголоса приказал он своим людям. — Ждите меня здесь.
Он проверил, легко ли ходит в ножнах его шпага, вытащил из-за пояса пару пистолетов и храбро зашагал прямо посередине дороги.
Однако ему не пришлось идти слишком далеко. На первом же повороте он увидел исполинскую фигуру, за которой в полном беспорядке шагали еще человек тридцать. Нет, он не ошибся, это был Лефор.
Он остановился, снова засунул за пояс свои пистолеты и, приложив ко рту ладони, крикнул:
— Эй, Лефор! Привет, дружище!
Великан тоже остановился. И Байардель явственно услышал слова:
— Задуши меня холера, ребята, если это не друг! Говорил же я вам, что нас здесь ждут! Вперед! За мной!
Он снова зашагал, но теперь уже громко крича:
— Байардель! Эй, капитан! Где вы там?
— Прямо перед вами, дружище… Идите сюда!
— Тысяча чертей! Эта проклятая луна совсем меня ослепила, никак не могу вас разглядеть. Вы один?
— Со мной десяток людей, которые сейчас присоединятся к вашим…
— Как там в форте, нас ждут?
— Не так чтобы очень, дружище! Лейтенант Рул приказал вытащить на свет Божий весь порох и все пули, которые имелись у нас на складах, пушки заряжены по самые глотки, но пока я не дам команды, никто даже фитиля не запалит!
После чего друзья кинулись друг другу в объятья.
Байардель с изумлением посмотрел на сопровождавших приятеля флибустьеров, сделал гримасу и осведомился:
— И много у вас еще этаких нарядных молодцов?
— Две сотни! — с гордостью ответил Ив. — Да еще шестьсот боевых солдат, считая фузилеров, алебардщиков и канониров!
— Черт побери! Хотелось бы мне посмотреть на физиономию Лапьерьера и его адъютанта, когда к ним пожалуют такие гости!
— Ладно, дружище, а теперь пойдемте-ка скорее в форт, не будем терять времени!..
Они сделали еще несколько шагов и наткнулись на скорчившихся в какой-то яме солдат капитана. Услышав, как тот по-приятельски беседовал с предполагаемым неприятелем, они были в полном замешательстве и уже не знали, что и подумать.
— Друзья мои! — торжественным голосом обратился к ним Байардель. — Давайте поприветствуем Лефора, который возвращает нам нашего славного губернатора, генерала Дюпарке! Поприветствуем его, как он того заслуживает, и станем ему почетным эскортом и проводим его до форта Сен-Пьер…
Радостные возгласы пронеслись по рядам юных новобранцев, потом вдруг прогремело несколько выстрелов. Так, на свой манер, отпраздновали они возвращение генерала.
Мерри Рул вошел в кабинет губернатора. В руке он держал пистолет, однако взведенный курок свидетельствовал о том, что он еще не успел им воспользоваться. Лицо было мертвенно-бледным. Судя по всему, он бежал сюда со всех ног, ибо никак не мог отдышаться, а растрепанный парик съехал набок.
— Губернатор!.. — едва переводя дыхание проговорил он.
— Ну, выкладывайте! Что там еще? И что означает этот вид? Надеюсь, форт еще не взлетел на воздух?
— Послушайте, губернатор, — проговорил Рул голосом, дрожащим от ярости и усилий справиться с волнением. — Похоже, нас предали…
— Предали?! — переспросил Лапьерьер.
— Да, губернатор, предали, я только что был у бойниц… Хотел отдать приказ открыть огонь… Но ни один канонир даже фитиля не запалил… Вы слышите, ни один! Я пытался им угрожать. Даже наставил на голову одного негодяя свой пистолет, но тот лишь нагло ухмыльнулся и посмотрел на своего сержанта…
— Ну и что дальше?
— А дальше, губернатор, я понял, что стоит мне выпустить хоть одну-единственную пулю, как тотчас же тридцать шпаг разорвут меня на куски!
— Неслыханно! Стадо свиней! Сборище подонков! Сукины дети! Предать нас?!
Лапьерьер подошел к своему столу и стукнул по нему кулаком с такой силой, что дерево издало какой-то жалобный, глухой стон.
Потом повернулся, быстрым шагом подошел к Рулу и положил руку ему на плечо.
— Медерик, надо что-то делать! — проговорил он. — Надо в самом зародыше подавить этот мятеж! А что делают алебардщики, лучники, фузилеры?.. Надеюсь, они-то сохраняют нам верность?
— Не могу знать, — ответил Рул. — Я сразу бросился сюда, чтобы предупредить вас…
— Хорошо, а теперь выберите наугад с десяток канониров и прикажите немедленно расстрелять их прямо во дворе форта! Вы поняли? Расстрелять десяток, в назидание прочим!.. Прямо во дворе! Чтобы все видели!.. И предупредите остальных!.. Предупредите эту шайку негодяев! Скажите им, что вы намерены расстрелять десяток смутьянов для начала! Десяток! Ступайте, Медерик, исполняйте, да побыстрее…
— Губернатор, а вы слышали, что кричали у ворот форта?
— Нет… А что там кричали?
— Кричали, будто на нас напали пираты… Пираты!.. Вам не кажется, что это могут быть пираты господина де Пуэнси?..
— Пираты или кто другой, какая разница! Давайте-ка лучше для начала расстреляйте десяток этих предателей! Десяток, не больше, поняли?.. А если остальные откажутся подчиняться приказам… Они будут иметь дело со мной! Они воображают, что у меня не хватит характера с ними справиться! Все на этом острове будто сговорились, принимают меня за какого-то безвольного слюнтяя!.. А все потому, что я слишком великодушен… И все злоупотребляют моей добротой… Все, Медерик, давайте, живо исполняйте, что я вам сказал!.. Или, пожалуй, нет, погодите!
Мерри Рул, который было уже попятился к двери, остановился.
— Нет, лучше я сам туда пойду! — ледяным тоном проговорил Лапьерьер. — Я хочу сам поглядеть на этих тварей и самолично буду командовать расстрелом! Вы еще меня узнаете…
Блуждающим взглядом он оглянулся вокруг, ища свою шпагу. Увидел ее на одном из кресел, лихорадочным жестом схватил в руки. Он весь дрожал от ярости, однако внутри его все больше и больше пробирал холодок страха.
— Послушайте, Медерик, — снова заговорил он, — пожалуй, я лучше схожу к бойницам и сам поговорю с этими канонирами. Я просто спрошу у них, что им больше по вкусу: чтобы им перерезали глотки пираты, если это и вправду окажутся пираты, или трудиться впроголодь, живя как свиньи, если корабли все-таки английские! А вы, вы возьмете пару десятков фузилеров и приведете их во двор форта, туда, в самый дальний конец, прямо к большой стене…
Он крепко затянул пояс. Потом надел шляпу, нахлобучив ее с силой и яростью, что даже не заметил, что она сидела задом-наперед. И широким шагом, с видом человека, принявшего решение и одержимого идеей выполнить его, чего бы ему это ни стоило, направился к двери.
Рул молча следил за ним. Он был все так же мертвенно-бледен, но теперь выглядел каким-то совсем подавленным. Потом наконец, словно стряхнув оцепенение, направился вслед за губернатором и нагнал его, когда тот уже открывал дверь.
Но только они успели выйти в коридор, как разом вздрогнули от внезапного ружейного залпа.
Когда они выбежали во двор, там, казалось, царило полное безмолвие. Но это была одна только видимость. То тут, то там, оставшись без командиров, праздно слонялись фузилеры и алебардщики. Некоторые, собравшись группами по четыре-пять человек, вполголоса о чем-то мирно беседовали, другие, усевшись на каменные тумбы, к которым обычно привязывали лошадей, безмятежно покуривали трубки.
— Пресвятая Дева Мария! — взвизгнул Лапьерьер. — Это что еще за представление?! Так-то вы защищаете форт, болтая языками, с трубками в зубах?! Где хранитель пороховых погребов? Где ключи от складов с боеприпасами?
— Послушайте, губернатор, — обратился к нему Мерри Рул, — я послал Байарделя на разведку, нам во что бы то ни стало надо выяснить, с кем мы имеем дело. Так что он отправился навстречу неприятелю… Если это и вправду пираты, он пришлет кого-нибудь, чтобы дать нам знать.
Лапьерьер с недоумением пожал плечами.
— И он подчинился вашему приказанию? И этот упрямец сделал так, как вы ему сказали? Отправился, чтобы попасть в плен к неприятелю, когда он так нужен нам здесь, в крепости?! Наш самый лучший офицер! Человек, который лучше всех умеет держать в руках защитников этой крепости!
Губернатор подошел к группе солдат, которые, не узнав его в темноте, тихо болтали между собою. Он схватил двоих за плечи и хорошенько встряхнул.
— Чем вы здесь занимаетесь? Чего вы, интересно, ждете? Может, вам сюда рому подать? Или постельки постелить? Что вам приказано делать? Куда подевались ваши офицеры, где ваши сержанты? Рул, очистить двор! Даю вам пять минут. Пять, и ни минутой больше. Чтобы через пять минут я не видел в этом дворе ни единого мундира. Вы поняли? Все по своим местам! Надо, чтобы этот форт захаркал огнем и пламенем! Фузилеры — к брустверу, алебардщики — к воротам!
Он повернулся к воротам форта и почувствовал, что вот-вот рухнет от изумления, увидев, что они широко распахнуты. Несколько мгновений он простоял, широко разинув рот, не в силах проронить ни слова. Потом, задыхаясь от ярости, заорал:
— Рул! Эти ворота!.. Вы видите? Они открыты!.. Нас предали! Дьявольское отродье, клянусь честью, все эти предатели будут расстреляны, все до одного! Стража! Эй, стража!..
Он схватил лейтенанта за рукав и, таща его за собой, бросился к воротам. Но не успел он пробежать и полпути, как вдруг остановился как вкопанный. Навстречу ему, прямо через ворота форта, двигался десяток людей. Впереди шагал Байардель.
— Ах, Байардель! — воскликнул он. — Вот и вы! Наконец-то!
Он вдруг сразу почувствовал себя уверенней и спокойней.
— Как же это понимать, капитан? — поинтересовался он. — Так-то вы защищаете форт? Так-то вы выполняете приказания? Вы видите этих людей? Чем, интересно, они здесь занимаются? Почему они не у бруствера или у бойниц?
— Господин губернатор, — возразил Байардель спокойным голосом, который так странно отличался от истеричного визга Лапьерьера, — я делал то, что приказал мне лейтенант Мерри Рул. Поскольку я вижу его рядом с вами, думаю, он не откажется подтвердить мои слова…
— Ладно, какая разница! Вы провели разведку? Что же вы выяснили? Кто там? Пираты или англичане?
— Пираты, — ответил Байардель.
— Так, значит, испанские пираты?..
— Нет, французские…
— Матерь Божья! — воскликнул Лапьерьер. — Мятежники, предатели! Но надеюсь, вы стреляли? Вам ведь удалось уничтожить этих негодяев, не так ли? Раз уж вы допустили, чтобы они высадились на острове, то, полагаю, вы по, крайней мере, перебили их на подступах к форту!
— Нет, сударь, — был ответ Байарделя.
Губернатор даже подпрыгнул от неожиданности.
— Как это нет? Что значит нет?! — охрипнув от негодования, уже не прокричал, а как-то прокаркал губернатор. — Может, я ослышался? Вы в них даже не стреляли? А что же тогда там была за стрельба, я ведь слышал собственными ушами? Учтите, капитан, если я увижу хоть одного живого врага, которого можно было достать из мушкета со стен этой крепости, вам несдобровать! Велите этим людям разойтись по своим местам! Прикажите открыть пальбу из каронад! Пусть даже эти корабли слишком далеко и мы не сможем до них достать, но хоть будет какой-то шум! Покажите этим негодяям, что мы способны ответить и постоять за себя! Возьмите десять отрядов, двадцать, если потребуется, но отгоните мне этих подлецов обратно в море!
Байардель, который стоял, зажав в руке рукоятку обнаженной шпаги, сунул ее под мышку и направился в сторону губернатора.
— Сударь, — четко и внятно произнес он, — весьма сожалею, но вынужден просить вас отдать мне свою шпагу.
Лапьерьера зашатало. Он уцепился за локоть Мерри Рула. Однако нашел в себе силы переспросить:
— Что? Что вы сказали?
— Господин губернатор, я сказал, что прошу вас отдать мне свою шпагу, а заодно и лейтенанта Мерри Рула де Гурсела…
— Наглец! — возмутился тут лейтенант. — Вы предатель! А вам известно, как казнят предателей? На месте, без суда и следствия!
— Именно так, бандит! — выпалил Лапьерьер, почувствовав поддержку друга и вновь обретая утраченную было самоуверенность. — Расстрел без суда и следствия!
— Послушайте, господин губернатор, — продолжил Байардель, — было бы весьма прискорбно, если бы мне пришлось прибегнуть против вас к насилию. Я вовсе не собираюсь сажать вас под арест. Я только прошу отдать мне вашу шпагу и вернуться вместе с лейтенантом Рулом в свои апартаменты. У ваших дверей будет выставлена стража, но весьма надеюсь, что к полудню вы будете уже снова на свободе!
— Мерзавец! На свободе!.. Да я и так на свободе, а вот вы сейчас же будете расстреляны! Рул, позовите людей и прикажите им арестовать этого предателя…
Тут Байардель повысил голос и, обращаясь ко всем солдатам, которые еще оставались во дворе форта, крикнул:
— Слушайте все, друзья мои! К нам возвращается генерал Дюпарке! И отныне вы должны подчиняться только ему одному! Генерал Дюпарке скоро будет на свободе! Да здравствует генерал!
После минутного замешательства со всех концов двора раздались оглушительные возгласы:
— Да здравствует генерал!!
— Не слушайте тех, кто прикажет вам стрелять по этим кораблям! — продолжил Байардель. — Там французы, ваши друзья, ваши братья!.. С минуты на минуту вы увидите здесь, на этом дворе, Ива Лефора, которого вы все знаете и который передаст вам приказания генерала!..
— Да здравствует генерал!.. — снова прокричала сотня глоток.
Тогда капитан почти вплотную подошел к Лапьерьеру и обратился к нему со словами:
— Теперь вы сами видите, что любые попытки сопротивления были бы с вашей стороны совершенно бесполезны. Полно, сударь, мне достаточно только слово сказать… Так что дайте-ка мне свою шпагу, и вы тоже, лейтенант. Я передам ваше оружие Иву Лефору, который должен появиться здесь со своими людьми с минуты на минуту. Вы будете находиться под домашним арестом в своих апартаментах и, как я уже сказал, скорее всего, еще до полудня будете отпущены на свободу…
Лапьерьер отпустил рукав своего адъютанта. Тот резким движением высвободился и подошел поближе к капитану.
— Послушайте, Байардель, — обратился он к нему, — почему же вы мне раньше все не объяснили? Почему бы вам не сказать мне, что к нам возвращается генерал… Я охотно и по доброй воле отдаю вам свою шпагу, хотя предпочел бы оставить ее при себе, чтобы поддержать вас и помочь генералу!
Лапьерьер обернулся к нему и окинул злобным, презрительным взглядом.
— Подлец! — сквозь зубы процедил он. — Еще один предатель! Но вы еще более низкая тварь, чем Лефор!
— Сударь, — ответил Рул, — ведь я-то всегда был верен генералу! Полагаю, если генерал вернется, то он по-прежнему будет губернатором этого острова, не так ли?
Лапьерьер с отвращением сплюнул. Байардель же взял из рук Мерри Рула шпагу и сунул ее себе под мышку, где уже торчала его собственная.
— Полно вам, губернатор, — проговорил он. — У вас еще будет время свести счеты, вам ведь предстоит оставаться с глазу на глаз в ваших апартаментах вплоть до завтрашнего полудня. Вашу шпагу, прошу вас. Поверьте, куда лучше для вас, если вы отдадите ее мне, а не Лефору с его людьми… Не знаю, что думает о вас Лефор, но подозреваю, что ничего хорошего!
— Вы даете мне слово, что мне не причинят никакого вреда?
— Даю слово! — заверил его капитан. — Я имею приказ не дать вам воспрепятствовать осуществлению планов генерала до завтрашнего полудня. После чего вы сможете вновь вернуться к исполнению своих обязанностей. Вам будет возвращена вся полнота власти до тех пор, пока не вернется генерал Дюпарке. Только он — и он один — вправе принять окончательное решение касательно вашей участи…
Не произнеся ни слова, Лапьерьер вынул из ножен свою шпагу и протянул ее капитану.
В тот самый момент, будто нарочно дожидаясь этого жеста, чтобы появиться наконец во дворе форта, в крепость ворвались десятка три молодцов под предводительством Лефора. Губернатору не понадобилось слишком много времени, чтобы различить высокую, внушительную фигуру бывшего пирата в беспорядочной толпе флибустьеров, которые громко хохотали, говорили всякие непристойности и уже вовсю братались с солдатами форта.
— Ну что ж, капитан, а теперь отведите меня в мои апартаменты, — проговорил Лапьерьер, — коль уж вам выпала такая миссия. Однако, по правде говоря, я предпочел бы остаться там один… Мне нисколько не улыбается провести там ночь в обществе этого человека… — заключил он, бросая высокомерно-презрительный взгляд в сторону Мерри Рула.
Но к нему уже приближался Лефор. Он шел медленно, не торопясь, вразвалку, слегка покачивая из стороны в сторону своими широченными плечами.
— Минуточку, — обратился он к Лапьерьеру, — сделайте милость, погодите еще минуточку… Я так давно не имел счастья полюбоваться физиономией нашего славного временного губернатора, что не могу отказать себе в удовольствии хоть чуток поглазеть на него вблизи.
Флибустьеры, босоногие, одетые в какие-то странные лохмотья, до сих пор державшиеся на почтительном расстоянии и занятые болтовнею с солдатами, стали мало-помалу подходить все ближе и ближе, Лефор же тем временем тянул время, не спеша, со всех сторон оглядывая поверженного врага и зная, сколь чувствителен тот к малейшему унижению.
— Что-то у вас, господин губернатор, больно уж взъерошенный вид, — заметил он. — Шляпа задом-наперед, парик набекрень… Можно подумать, будто вы побывали в какой-то лихой переделке, а между тем мы ведь вас даже пальцем не тронули!
Он оставил в покое Лапьерьера и с не меньшим вниманием принялся оглядывать Мерри Рула.
— Знаю, господин Лефор, — заговорил тот, — что обстоятельства говорят против меня. Однако капитан Байардель подтвердит вам, что я подчинился его приказу без малейшего сопротивления. Что касается меня, то я всегда хранил верность генералу, и единственное мое желание — быть вам полезным, если речь идет о том, чтобы служить его интересам…
Лефор, глазом не моргнув, спокойно слушал речи лейтенанта.
— Кроме того, сударь, — продолжил тот, — прошу вас не забывать, что если вы нынче и чувствуете себя победителем, если генералу и удастся вновь обрести свободу, то во всем этом есть доля и моих заслуг… Мне ведь было приказано посадить вас под арест… Но я приложил к вашей поимке столь мало рвения, что вам без труда удалось ускользнуть…
Ив несколько озадаченно почесал подбородок.
— Ладно, это мы потом увидим, — сказал он. — Байардель, распорядитесь отвести этих господ по домам. Можете разлучить их, если уж им так хочется, в некотором смысле я их даже понимаю, и того и другого… Стражу у каждой двери… Уже скоро рассветет, а я так еще и не закончил дела…
Для Мари начинался еще один тоскливый день. Солнце проникало в спальню, протягивая свои тонкие щупальца сквозь кружевной узор занавесок и сразу придавая всей обстановке какой-то радостный, веселый вид, но ничто не могло заставить осветить улыбкой ее печальное лицо.
Она устала, ее непрерывно угнетала мысль, что отныне уже не изменится ее однообразное, тоскливое существование. Ив Лефор куда-то исчез, Лапьерьер стал врагом, Мерри Рул, несмотря на свои нежные заверения, вряд станет ей надежной опорой, ибо она не могла не догадываться, что ему куда важнее действовать заодно с временным губернатором, и никто, ни один человек из тех, на кого она могла бы рассчитывать в своих страхах и смятении, не в состоянии оказать ей помощь. Вдобавок ко всему прочему ее весьма тревожило присутствие на острове господина де Туаси. Этот господин де Туаси не испытывает ни малейших симпатий к генералу. Не говорил ли он сам, что, если генерал окажется на свободе, его сразу же отправят во Францию?
Но как, каким таким чудом сможет теперь Дюпарке снова обрести свободу?
Этим вопросом и терзалась Мари. Временами ее охватывало такое безнадежное отчаяние, что она была близка к истерике. И если и не разражалась рыданиями от сознания своей беспомощности перед лицом ополчившихся на нее враждебных сил, то только потому, что не желала показывать своей слабости ни Жюли, ни своим неграм.
Но так ли уж она слаба? Порой она начинала в этом сомневаться, а временами даже чувствовала в себе такие душевные силы, такую несокрушимую волю, какие редко встретишь у женщин, но потом сразу же убеждала себя, что все равно ей одной не справиться со всеми своими недругами.
Ей часто приходило желание оседлать лошадь и проехаться верхом по окрестностям замка. Она вспоминала тот день, когда они с Лефором очутились вдвоем на склоне холма, в тот день ей казалось, будто она навсегда привязала к себе этого человека, которого она считала неуязвимым… Но как все это было давно, как далеко! И ей снова становилось нестерпимо горько от сознания собственного бессилия. Разве не надеялась она одержать верх над Лапьерьером? Не рассчитывала добиться поддержки от господина де Туаси? И что теперь осталось от всех этих надежд? Побежденной осталась она сама!
Не лукавя с собой, подводила она печальные итоги своих стремлений, своих попыток добиться желаемого и своих промахов. Господин де Туаси непреклонен. Ни за что на свете не согласится он даже пальцем пошевелить, чтобы добиться освобождения Дюпарке. Лапьерьер, этого она могла бы приручить, он был бы предан ей как собака, при условии, если она уступит его вожделениям, но и в этом случае ей не стоит особенно рассчитывать, будто он станет хоть что-нибудь предпринимать, чтобы вызволить из плена Дюпарке. Лефор же совсем исчез, неуловим, как говорят, затерялся где-то в этих «варварских краях», вблизи границ, отделяющих их от поселений индейцев-караибов.
Оставался один Мерри Рул. Но если разобраться, Мерри Рул не более чем соперник Лапьерьера, ведь и им тоже движет лишь желание обладать ею! И, добейся он своего, уж, во всяком случае, не ему тогда стремиться к освобождению Жака. Даже совсем напротив! Со всех сторон она видела только одних врагов. Которые к тому же готовы были в любой час перейти в открытое наступление. Лапьерьер собирается выгнать ее из замка. Конечно, этот замок принадлежит ей, и никому другому, но у губернатора в руках вся власть и он может сделать все, что ему заблагорассудится!.. Мерри Рул… Что он сможет сделать против воли губернатора? Да к тому же не в интересах ли лейтенанта, чтобы она осталась без крыши над головой: разве не станет она больше зависеть от его милостей, если окажется одна в Сен-Пьере?
В то утро она снова, уже в который раз, перебрала в памяти все свои горести и разочарования, подытожила невзгоды и беды. Впереди ждал еще один день, который нужно было как-то прожить!
Она подсчитала, что было тринадцатое января тысяча шестьсот сорок седьмого года, почти год, день в день, с тех пор, как Жак попал в плен к Пуэнси. Какие могут быть причины у командора, чтобы вот так, ни с того ни с сего, выпустить его на свободу? Да никаких! А ведь жизнь идет своим чередом… Похоже, для мятежного генерал-губернатора все образуется не худшим образом. Должно быть, ему оказал помощь и поддержку Мальтийский орден. А пошатнувшаяся власть Мазарини не в состоянии ему противостоять…
Мари поднялась, накинула розовое дезабилье, столь тонкое, что солнце, проходя сквозь легкое плетение ткани, высвечивало на полу четкие очертания ее прелестного тела, и подошла к окну.
Кенка трудился во дворе. Как обычно, он был совершенно голым. Она уже сдалась и более не пыталась заставить его хоть как-то прикрывать наготу. Теперь у нее не хватало мужества настоять на своем даже с собственными рабами. Мало-помалу она уже начинала забывать, что однажды ночью ее тело принадлежало этому рабу. Снова, как прежде, она видела в нем лишь негра, рабочую скотину, и не испытывала, глядя на него, ничего, кроме страха, как бы, если в жизни ее так и не произойдет никаких перемен, у нее опять не возникло желания переспать с этим мужчиной, как бы ее снова не потянуло к нему! Ведь временами и воля ее оказывалась бессильной!..
Она отошла от окна и отправилась к Жюли.
И в этот самый момент до нее донеслись громкие возгласы служанки:
— Мадам! Мадам! Идите сюда, поглядите-ка!..
Она снова бросилась к окну. Жюли была во дворе. Она забралась на лафет одной из пушек и, прикрыв глаза от солнца ладонью, вглядывалась в море, не переставая кричать при этом:
— Мадам! Мадам! Идите же скорей!
— В чем дело? — поинтересовалась Мари. — Что за крик? Что там происходит?
— Ах, мадам! — чуть потише проговорила служанка. — Вы только посмотрите! Прошу вас, мадам, идите же поскорей сюда! Там шесть кораблей, на рейде, у Сен-Пьера… Они очень далеко, но, похоже, стоят на месте…
— Шесть кораблей?! — воскликнула Мари. — Уж не грезишь ли ты? Ты уверена? Там и вправду шесть кораблей?
А про себя подумала: «Зачем бы это в Сен-Пьер могли пожаловать сразу шесть кораблей?»
И тут ее словно озарило. Что может быть проще: ведь господин де Туаси столько раз обращался к кардиналу Мазарини и Регентству за помощью, должно быть, там наконец услышали его просьбы! Теперь он сможет отправиться на Сен-Кристоф и атаковать господина де Пуэнси!
Она быстро подсчитала, что вместе с флотилиями, которые имеются в Сен-Пьере и Форт-Руаяле, собрав всех колонистов, сохранивших верность королю, и прибавив к тому эти вновь прибывшие силы, он смог бы вполне успешно атаковать мятежного губернатора! И на сей раз победа может ему улыбнуться!
Но тогда Дюпарке сможет вновь обрести свободу. Увы, все не так радужно, как ей бы хотелось! Оказавшись на свободе, Дюпарке, скорее всего, никогда уже больше не вернется на Мартинику. Господин де Туаси сразу же отправит его во Францию!
Она не знала, радоваться ей или огорчаться, думая о прибытии этого внушительного подкрепления. В конце концов, это не может принести ей ровно никакой пользы, и эти шесть кораблей не возродили в ней ни капли надежды.
Тем не менее она затянула кушак своего дезабилье и спустилась во двор.
Жюли, все еще стоявшая на лафете ржавеющей пушки, прыгала от радости, словно ребенок, получивший долгожданную игрушку.
Увидев Мари, она воскликнула:
— Поглядите, мадам! Фрегаты! Целых шесть фрегатов!.. Похоже, они на якоре!..
Мари вскарабкалась на лафет и, встав подле нее, тоже прикрыла глаза от ярких солнечных лучей.
— Как они далеко от гавани! — удивленно воскликнула Мари. — Интересно, почему они не подошли поближе, как все другие корабли, которые приплывают сюда из Франции?
— А правда, почему? — согласилась Жюли. — Мне это и в голову не пришло… Можно подумать, они боятся пушек, что стоят у нас в форте, и не решаются подойти ближе…
Мари согласно кивнула головой.
— Как странно… — заметила она. — Может, это господин де Туаси напал на Мартинику?
— Ах, что вы, мадам! — возразила Жюли. — Мы бы уже услышали стрельбу!
— Ты права, — согласилась Мари, — до нас пока что не донеслось даже ни одного мушкетного выстрела…
Она долго вглядывалась в растянувшиеся аккуратной цепочкой суда, словно пытаясь разгадать их тайну.
Потом вдруг резко спрыгнула с лафета и обратилась к служанке:
— Жюли, детка, лучше всего, если бы ты сейчас, как обычно, съездила в Сен-Пьер и на месте разузнала бы там все новости… Попытайся выяснить, что же там происходит!
— Ах, это уж не извольте сомневаться! — заверила ее служанка. — Я живо узнаю, из каких краев эти корабли.
— Не в этом дело, — возразила Мари, — меня куда больше интересует совсем другое… Надо, чтобы ты заехала в форт… Если понадобится, попробуй сама повидаться с Мерри Рулом. Я хочу знать, что замышляют эти господа, губернатор с господином де Туаси… Что-то они последние дни совсем притихли, не иначе как втайне готовят какую-нибудь новую западню!
— Не извольте беспокоиться, мадам! — заверила ее Жюли. — Я непременно увижусь с Мерри Рулом…
— Вот это мне и нужно! А теперь не теряй времени, вели Кенка оседлать твою лошадь…
Она приподняла подол своего дезабилье, чтобы пройти по высокой траве, уже густо разросшейся вокруг пушек. И направилась к дому. Но, уже дойдя до дверей, резко обернулась, будто ее вдруг ужалило какое-то ядовитое насекомое.
— Жюли! — закричала она. — Эй, Жюли! Мне только что пришло в голову!.. Поди же сюда, поближе, я хочу сказать тебе кое-что на ухо.
Лицо ее вдруг сделалось таким странным, а выражение столь решительным, что служанка в изумлении тут же бросилась к дверям.
— Что с вами, мадам?
— Просто мне подумалось, Жюли, — глухим голосом проговорила она, — мне вдруг пришло в голову, что, возможно, мы могли бы вырваться из рук господина де Лапьерьера… Ведь один из этих кораблей вернется во Францию. Мы могли бы договориться и получить место на борту…
— Мадам желает вернуться во Францию? — не веря своим ушам воскликнула Жюли.
— Почему бы и нет? Если это единственное средство скрыться от этих людей, их злобы, их интриг?
— А что мы будем делать во Франции?
Мари обхватила руками голову. Ведь об этом она даже не подумала. На что, на какие средства жить в Париже? Разве для этого хватит тех небольших денег, что оставил ей перед отъездом Дюпарке? Ведь там, во Франции, у нее уже не будет больше этой скромной плантации индиго, которая здесь, худо-бедно, все-таки позволяет ей хоть как-то сводить концы с концами!
— Ах, сама не знаю! — в отчаянии воскликнула Мари. — Но ты все-таки узнай… Ведь как-никак, а во Франции у нас хотя бы есть друзья…
Растянувшиеся вдоль берега Рокселаны постройки монастыря иезуитов возвышались даже над укрепленными стенами форта. Из форта к монастырю вела та же дорога, что и к крепости. Он скрывался в конце аллеи из пальм и перечников. За этими зелеными кущами виднелись кроны диких кофейных деревьев, и увенчанная крестом часовня сверкала своей ослепительной белизной на пурпурном фоне горы, к которой, казалось, доверчиво прислонилась, ища защиты.
В одной из пристроек этого безмолвного, сурового монастыря и нашел приют господин де Туаси. Царящая здесь атмосфера как нельзя лучше соответствовала его молчаливому характеру, его любви к монашескому покою и отвращению ко всякого рода авантюрам, хотя населяющие монастырь святые отцы никогда не заставляли себя ждать там, где возникала нужда в людях сильных духом и не знающих страха.
По правде говоря, визиты редко нарушали здесь его уединение.
Они ограничивались лишь необходимостью поддерживать постоянную связь с фортом, с этой целью к нему время от времени наведывались то Лапьерьер, то Мерри Рул, доставляя донесения или увозя его распоряжения.
Ноэль де Патрокль де Туаси ничуть не страдал от этого уединенного существования, которое сам себе избрал. Он любил тишину и одиночество. Он закрывался в келье, такой же простой и суровой, как и кельи других святых отцов, и строчил там пространные донесения Регентству.
В этих своих посланиях он подробно описывал, как мятежный губернатор пытается посеять смуту и на других островах, объявляя, к примеру, будто Островная компания собирается вслед за сахарным тростником поставить под запрет и табачные плантации, а также задумала непомерно повысить налоги на индиго. Ясно, что все это происки, чтобы подорвать его, господина де Туаси, власть и авторитет!
Потом добавлял, что не может предпринять никаких решительных мер против командора, ибо не располагает достаточными силами, чтобы расправиться с ним в его логове, и с наивной откровенностью признавался, что обитатели островов оказывают больше доверия мятежнику, чем ему самому.
«Даже господин де Уэль де Птипре, — писал он, — коего я поначалу полагал преданным его величеству и способным почитать в моем лице волеизъявление монаршье, пусть бы и преследуя при этом только свои собственные выгоды, даже он и то нередко оказывается против меня. Хоть этот господин де Уэль и объявляет себя заклятым врагом господина де Пуэнси, что истинная правда, вряд ли он действовал бы иначе и причинил бы мне больше вреда, если бы был с ним заодно. Честолюбие этого человека не знает границ. Он, к примеру, присвоил себе замыслы Жана Обера, дабы добиться назначения вместо него преемником господина Л’Олива, а едва заняв это место, принялся без устали интриговать против Обера, обвиняя его в тайном сговоре с дикарями-караибами Доминики с целью вторжения на Гваделупу. Силою обстоятельств Жан Обер сделался мятежником и, дабы спастись от гнусных домогательств господина Уэля, бежал на Сен-Кристоф к господину де Пуэнси, где и нашел применение своим знаниям и рвению, которых нам так не хватает… Надобно без всякого промедления отрешить господина Уэля от должности, как это было уже сделано с господином де Пуэнси. Рано или поздно они все равно объединятся против королевской власти…»
Донесения горою скапливались на его письменном столе. Он покинул Гваделупу, чтобы не видеть более этого Уэля, которого считал своим союзником и который на деле оказался врагом, но велел забрать с собой на Мартинику все эти реляции, дабы поскорее отправить их во Францию с кораблями, которые делали остановку на этом острове.
Единственным развлечением, какое позволял себе этот суровый, благочестивый человек, были серьезные беседы с доминиканцем отцом Дютертром, также нашедшим приют в иезуитском монастыре.
Отцу Дютертру едва перевалило за тридцать, но он уже успел прослыть самым блестящим миссионером и проповедником Мартиники. Прежде чем оказаться в Сен-Пьере, где он намеревался лучше изучить нравы дикарей, которых предстояло обратить в христианскую веру, святой отец немало постранствовал по близлежащим островам.
Отец Дютертр был рослый малый с белокурыми волосами, выдающими в нем уроженца севера, столь же отважный, сколь и образованный: с помощью отца Фейе, предоставившего в его распоряжение свой карты, он взял на себя труд написать историю островов. Ему тоже доставляли истинное удовольствие беседы с генерал-губернатором.
В то утро, тринадцатого января тысяча шестьсот сорок седьмого года, господин де Туаси собирался осчастливить Мазарини еще одним донесением. Намедни Мерри Рул открыл перед ним новые горизонты.
Этот самый Замок На Горе, если вооружить лучше его, ибо, в сущности, пара пушек, что стоит при въезде, не более чем парадное украшение, мог бы служить мощным подкреплением форту Сен-Пьер. А такой возможности никак нельзя упускать. Все, что он слышал о господине де Пуэнси, заставляло его не на шутку опасаться вторжения на остров пиратов, которым мятежный губернатор с такой охотой раздает патенты на плавание! Учитывая местоположение замка, любая эскадра, которая явилась бы атаковать Сен-Пьер, оказалась бы меж двух огней.
Он намеревался, таким образом, уведомить кардинала о мерах, которые он предпринимает, дабы пресечь разгул пиратства в Карибском бассейне, которому всеми силами потворствует господин Лонгвилье де Пуэнси. И весьма рассчитывал повысить этим свой престиж в глазах Мазарини.
Увидев выходящего из монастыря отца Дютертра, генерал-губернатор поднялся с места и неспешно подошел к миссионеру. Они с улыбкой раскланялись, и святой отец, первым нарушив молчание, поинтересовался:
— Вы слышали шум, что доносился нынче ночью из форта?
— Нет, я ничего не слыхал, — признался господин де Туаси. — А что там такое случилось?
— Уверен, что ничего серьезного. Так, пара мушкетных выстрелов. Надо полагать, просто случайность. Поначалу-то я было перепугался, уж не вторгся ли кто на остров, но поскольку за этим не последовало никакой стрельбы, я тут же снова заснул… Да нет, скорее всего, Ничего серьезного, иначе бы мы уже знали…
— Думаю, так оно и есть, — согласился господин де Туаси.
Собеседники молча сделали несколько шагов по померанцевой аллее. Генерал-губернатор держал в руках бумаги, на которых торопливо делал какие-то пометки.
— Святой отец, — проговорил он, — мне хотелось бы поговорить с вами об одном замысле, который пришел мне в голову вчера вечером. Вам известен Замок На Горе?
— Тот, где жил генерал Дюпарке? Я пока не имел чести посетить его лично, ведь во времена генерала меня еще не было на Мартинике, однако я много слышал об особе, которая живет сейчас в этом замке, некой мадам де Сент-Андре…
— Вот именно! — согласился господин де Туаси. — Особа, которая живет сейчас в этом замке, и вправду зовется мадам де Сент-Андре, но позволю себе заметить, что занимает она его, не имея на то ровно никаких прав. Ведь генерал, насколько мне известно, и не думал ей его дарить. Кроме того, сооружение это солидно укреплено и принесло бы куда больше пользы, если бы принадлежало нашим войскам…
— Уж не собираетесь ли вы реквизировать этот замок? — перебил его святой отец.
— Вы прочитали мои мысли. Известно ли вам, что господин де Пуэнси формирует команды пиратов?
— Вы хотите сказать, флибустьеров…
— Это одно и то же…
— Да нет, не совсем. Пираты, как вам известно, делают все, что им заблагорассудится, флибустьеры же господина де Пуэнси никогда не выходят в море, не получив патента на плавание, подписанного лично генерал-губернатором… Иными словами, они признают власть…
— …мятежную…
— Мятежную, не спорю, однако не станете же вы отрицать, что господин де Пуэнси все еще сохраняет в своих руках немалую власть. Он пользуется уважением у англичан. Даже испанцы, которые вообразили, будто эти края принадлежат им по праву и, стало быть, не уважают никого не их крови, даже они и то относятся к нему с известным почтением… Во всяком случае, куда почтительней, чем ко всем нам…
— Знаю, — согласился губернатор, — увы, это так и есть! Положение весьма прискорбное, которое, похоже, не известно Мазарини, иначе бы он давно согласился прислать сюда силы, необходимые, чтобы положить конец этому безобразию! Хотя и в этом виноват все тот же господин де Пуэнси! Его флибустьеры, которых вы, святой отец, упорно не желаете путать с пиратами, все равно остаются убийцами и грабителями. Ведь недаром говорят, что они имеют свою долю со всех призов!
— Сын мой, — возразил священник, — я понимаю и вполне разделяю ваше негодование. И никак не могу одобрить действий господина де Пуэнси. Все эти преступления по сути своей порочны и противны как законам природы, так и божественной заповеди, гласящей: «Не укради добра ближнего своего». Ведь говорил же святой апостол Павел: «Украдший да не увидит Царствия Небесного».
— Но ведь к грабежам, святой отец, следует добавить и грех более тяжкий — убийства! Сколько раз проливали они кровь невинных и праведных?
— Знаю, знаю, — как-то несколько торжественно согласился отец Дютертр, — знаю, что, не имея более никакого освященного законом права прибегать к оружию, он не должен был бы ни пользоваться им, ни карать им кого бы то ни было…
— Золотые слова, святой отец! — воскликнул господин де Туаси. — Как было бы хорошо, если бы вы собственноручно довели это до сведения кардинала! Как было бы хорошо, если бы вы объяснили ему все это, дабы у него создалось ясное представление, что думает об этом мятежнике ваша конгрегация!
— Сын мой, — ответил ему на это отец Дютертр, — но должен вам заметить, что в таком случае генерал Дюпарке, который отправился на борьбу с мятежником, станет в глазах Регентства одним из тех, кто сохранил верность королю и отечеству…
— Но позвольте! — сразу заволновался господин де Туаси. — Не надо забывать, что генерал действовал на свой страх и риск. Правда, я реквизировал все силы островов, чтобы поставить на место этого презренного командора, но я надеялся, что никто не станет предпринимать никаких действий, не испросив прежде моего дозволения… Я хотел организовать массированную атаку, чтобы одним махом бросить туда все силы, какими я располагал… Генерал же вместо этого предпочел действовать в одиночку. Иными словами, он просто-напросто лишил меня сил, на которые я был вправе рассчитывать, и дал без нужды уничтожить их англичанам, союзникам нашего врага!
— Но вы же не можете отрицать, что человек этот согрешил не по злому умыслу, а по оплошности, и заслуживает известного снисхождения.
— Отец мой, если мы сможем очистить карибские воды от мятежников, то, думаю, нам следовало бы воспользоваться случаем, чтобы заодно освободиться и от людей, которые не считают нужным слепо повиноваться приказаниям тех, кто облечен верховной властью. Кстати, я слышал, дама, проживающая сейчас в этом замке, состояла в связи с генералом. Что объясняет, почему она остается под его крышей, более того, говорят, будто она готова перейти на сторону мятежников, лишь бы добиться освобождения Дюпарке! А это уже угроза, святой отец, угроза, которую я не могу оставить безнаказанной!
Когда они дошли до конца аллеи, взгляд отца Дютертра скользнул поверх невысокой стены, со всех сторон окружавшей монастырь иезуитов, и уперся в море. Он вздрогнул и резко схватил господина де Туаси за плечо.
— Что это за корабли? — спросил священник. — Может, вы поджидаете эскадру из Франции? И вы ничего мне об этом не сказали?
— Да нет! — заверил Туаси. — Вроде бы никаких кораблей в эти дни не ожидалось… Неужели это Мазарини наконец-то прислал мне подкрепление?
— Боже милостивый! — воскликнул отец Дютертр. — Судя по всему, так оно и есть. Во всяком случае, это никак не могут быть вражеские фрегаты, ведь пушки форта не сделали ни единого залпа!.. Теперь я догадываюсь, что за стрельбу я слышал нынче ночью. Должно быть, это были предупредительные сигналы, приказывающие кораблям остановиться…
— И все-таки ума не приложу, — возразил губернатор, — почему господин де Лапьерьер, который по делу и без дела присылает ко мне лейтенанта Мерри Рула, не счел нужным сообщить о прибытии этой флотилии?
— Знаете, господин генерал-губернатор, пожалуй, попрошу-ка я отца Фейе спуститься в Сен-Пьер и разузнать, что там происходит. Это отличный наездник, и у него не займет много времени обернуться туда и назад…
— Ну уж нет! — возразил губернатор. — Нет, лучше уж я съезжу туда сам. Единственное, о чем я попрошу вас, святой отец, соблаговолите приказать одному из своих рабов оседлать мне коня. Заодно я воспользуюсь возможностью высказать господину де Лапьерьеру, что думаю о его упущении…
— Полно, господин губернатор, не стоит так сердиться. Я слышу, кто-то стучится в дверь… Не иначе с посланием из форта для вас… Сейчас мы все узнаем. Если не возражаете, не станем мешкать…
— Не спешите, святой отец, я хотел бы сказать вам еще всего пару слов… Я наскоро набросал на этих бумагах несколько пометок, и мне было бы весьма важно знать ваше суждение о том, как я намереваюсь покончить с флибустьерами командора де Пуэнси…
— Как вам будет угодно, — нехотя согласился священник.
Двое собеседников повернули назад и снова направились по аллее.
Однако не успели они сделать и пару шагов, вдруг разом остановились как вкопанные, услышав какие-то странные голоса. Обменялись изумленными взглядами.
— Вы слышали? — спросил отец Дютертр. — Думаю, лучше нам пойти и выяснить, что же там происходит… Давайте поспешим…
Он было сделал жест, пытаясь поторопить губернатора, но в тот же самый момент их взорам вдруг предстал десяток оборванцев, босоногих, но вооруженных шпагами, кинжалами и пистолетами. Только один из них, тот, что шел впереди, был одет как полагается. Он шел быстрым шагом, держа руку на рукоятке пистолета, что был у него за поясом. Росту он был много выше среднего, а физиономия его, с переломанным носом и словно делящим лицо надвое глубоким шрамом, выдавала в нем скорее разбойника с большой дороги, чем честного солдата. Это был Лефор.
— Господин генерал-губернатор Ноэль де Патрокль де Туаси! — вскричал он громовым голосом. — Вы мой пленник.
Господин де Туаси побледнел как полотно. С минуту он поочередно окидывал блуждающим взором то Лефора, то святого отца, который, словно вдруг лишившись дара речи, застыл с разведенными в стороны руками.
Ив, направившись в их сторону, обратился к доминиканцу:
— Глубоко сожалею, святой отец, что столь грубо потревожил ваш покой. Однако государственные дела первостепенной важности, которые мне выпало улаживать, вынуждают меня действовать без всяких церемоний, и надеюсь, что вы соблаговолите простить мне мои вольности…
— Да знаете ли вы, где находитесь? — гневным голосом вскричал отец Дютертр. — Может, вам не известно, что вы в монастыре иезуитов и жилище это неприкосновенно?!
— Тысяча извинений, святой отец!
— Если бы я располагал достаточными силами, я бы просто вышвырнул вас вон!
Ив указал рукою на стоящих позади него людей, неподвижных, с горящими глазами, чьи позы не предвещали ничего хорошего.
— Вдвое больше таких же бравых молодцов поджидают меня вокруг этого неприкосновенного жилища, — заверил он. — Но можете не беспокоиться, святой отец, я не собираюсь ничего разрушать, я со всем уважением отношусь к собственности, которая принадлежит отцам-иезуитам. Я намерен похитить отсюда только одного человека — господина де Туаси.
— Что вам угодно, сударь? — высокомерно поинтересовался генерал-губернатор.
— Мне угодно, чтобы вы сдались и без малейшего сопротивления последовали за мною.
— И от чьего же имени вы действуете?
— От своего собственного. Позвольте представиться — Ив Лефор, офицер генерала Дюпарке!
— Но ведь генерал Дюпарке в плену, он сидит за решеткой в форте Бас-Тер!
— Именно так, сударь! Вы ведь отказались предпринять какие бы то ни было шаги, дабы вернуть ему свободу. А вот господин де Пуэнси теперь согласился поменяться: он нам генерала, а мы ему вас. Просто один жилец из темницы уйдет, а другой придет на его место, вот и все дела… Так что давайте-ка, сударь, поторапливайтесь, лучше пошли со мной по-хорошему, и тогда, даю слово, вам не причинят никакого вреда!..
С расширившимися от ужаса глазами господин де Туаси озирался вокруг, ища поддержки.
— Надеюсь, вы не допустите, святой отец, чтобы меня вот так похитили из вашего монастыря! Вы же сами говорили, что это жилище неприкосновенно!
— Увы, сын мой! Что могу я сделать против этих дикарей? Как смогу я противостоять силе?
В тот момент один из флибустьеров сделал шаг вперед и, показывая веревку, которую держал в руках, предложил:
— Может, свяжем его, и дело с концом…
— Не стоит, — возразил Лефор, — уверен, он будет умницей и согласится пойти с нами по доброй воле…
— Негодяи! — взревел тут господин де Туаси. — Шпагу мне! Ах, будь у меня шпага, я бы так дешево не сдался!
— Какой разговор! Да будь моя воля, я бы тут же велел одолжить вам какую-нибудь шпагу, — заметил Ив. — И с превеликим удовольствием скрестил с нею мою, которая ржавеет без всякого употребления. Но вся беда в том, что господин де Пуэнси хочет получить взамен живого пленника, а в этом случае я привез бы ему бездыханного покойника… Так что перестаньте блажить, сударь, решайтесь, мы и так уже заждались!
Небольшая шлюпка приближалась к правому борту «Задорного». Ив Дефор, выпрямившись, стоял на носу, и раскачивающие шлюпку волны, казалось, ничуть не мешали ему сохранять равновесие. С того самого момента, как они отчалили от берега, он так и стоял, не шелохнувшись, упершись кулаками в бока, твердо держась на ногах. Таким и видел его лейтенант Лавернад, наблюдавший за ним сквозь свою подзорную трубу.
Позади, меж двух гребцов, в глубине лодки полулежал человек. Он был как две капли воды похож на человека, который, еще и года не прошло, растянувшись на мехах, прибыл на остров и был торжественно встречен генералом Дюпарке. Это был генерал-губернатор Ноэль де Патрокль де Туаси.
Шлюпка ударилась об обшивку «Задорного», тотчас же был спущен трап.
— Сударь, — проговорил Ив, обращаясь к пленнику, — поднимайтесь первым.
Господин де Туаси поднялся и сделал шаг вперед, но тут шлюпку резко покачнуло от встречной волны, и он рухнул на дно. Ему пришлось ухватиться за уключины, чтобы снова подняться на ноги, и, поддерживаемый под руки бывшим пиратом, он наконец с грехом пополам добрался до веревочного трапа.
Лейтенант Лавернад в окружении своего помощника и командира корабля стоял на палубе. На губах его играла какая-то странная улыбка. Он посмотрел на господина де Туаси, который все больше и больше походил на измученную курицу, которую только что насильно искупали, потом на Ива Лефора, навстречу которому устремился в искреннем порыве, протягивая руку для приветствия.
— Сударь, — сердечно проговорил он, — уверен, командор лично поздравит вас с успешным осуществлением вашего плана. Позвольте мне от себя выразить вам свое глубокое восхищение тем, как блестяще провели вы эту операцию. Мы не потеряли ни одного из наших людей и не спалили ни единой унции пороха!
Впервые в жизни бывший пират чувствовал себя настолько взволнованным, что был даже не в силах ответить на дружеское приветствие. К глазам подступили слезы. Наконец-то его оценили по достоинству! Наконец-то задача его близка к завершению! Он прекрасно сознавал важность того, что совершил, и ценность услуги, которую оказал этим всей колонии. Однако не чувствовал от этого никакой гордости, лишь удовлетворение от доведенного до конца и хорошо выполненного дела.
Лавернад тем временем уже обращался к губернатору:
— Весьма сожалею, сударь, что события приняли для вас столь печальный оборот. К несчастью, мы по-прежнему находимся в состоянии войны, и это ведь вы, если мне не изменяет память, первым явились в Бас-Тер, направив на нас свои пушки. К вам будут относиться, как к пленнику, со всем уважением, какое вам положено. Однако сейчас мы находимся в море и, как ни прискорбно мне об этом сообщать, не сможем предоставить вам удобств, на какие вы могли бы рассчитывать. Дабы утешить и придать вам мужества, замечу, что и сам генерал Дюпарке вот уже год терпит те же лишения, которые ждут теперь вас…
Господин де Туаси поднял голову и смерил взглядом своего противника.
— Позволительно ли мне спросить вас, сударь, как вы намерены со мной поступить?
Лавернад недоуменно пожал плечами и ответил:
— Моя роль, сударь, ограничивается лишь тем, чтобы доставить вас к командору де Пуэнси. Только он, и он один, будет решать вашу участь…
И, увидев, что у пленника слегка подкосились ноги, словно желая подбодрить его, добавил:
— Не думаю, чтобы командор стал слишком долго задерживать вас у себя; по крайней мере, это дает вам хоть одно преимущество перед генералом. Скорее всего, он отправит вас обратно во Францию, где, увы, сударь, вы уже не сможете снова предъявлять свои права на наши острова…
— Я в вашей власти, сударь, — ледяным тоном ответил господин де Туаси.
Лавернад сделал знак капитану судна, тот подошел ближе.
— Что, каюта этого господина готова? Содержать его там как арестованного. Никаких контактов. Ни одна живая душа не должна даже подозревать, что он находится у нас на борту. Полнейшая тайна.
Капитан корабля подозвал двух матросов, которые повели господина де Туаси в сторону коридоров, ведущих к каютам. Тогда Лавернад повернулся к Лефору.
— Друг мой, — обратился он к нему, — надеюсь, вы не откажетесь выпить со мной графинчик доброго французского вина. Вы принесли сюда успех, который надобно должным образом отпраздновать…
— Какой разговор! — воскликнул бывший пират. — И мы выпьем с вами за здоровье генерала, командора и нашего славного отца Фовеля, который, должно быть, с нетерпением ждет, когда наконец ему на голову наденут вожделенную митру!
Лавернад дружески обнял Лефора за плечи и повел его к себе в каюту.
Он протянул кубок Лефору, потом взял свой, и, смеясь, оба дружно воскликнули:
— За генерала, за командора и за отца Фовеля! Да хранит их Господь во здравии и да исполнит он все их желания!
Ив первым поставил на стол свой опорожненный кубок.
— Лейтенант, — проговорил он, — мне хотелось бы передать весточку одной даме, моей подруге, которая живет неподалеку от Сен-Пьера. Будет достаточно, если кто-нибудь снова вернется на берег и вручит эту записку капитану Байарделю, а уж он передаст ее кому надо… Могу ли я попросить вас дать мне перо и бумагу?
Лавернад кивнул головой и поинтересовался:
— Так, выходит, вы намерены сопровождать нас до Бас-Тера?
Ив скривил губы.
— Выходит, так, — ответил он. — Терпеть не могу, когда дело не доведено до конца. Не то чтобы я не доверял слову командора, но мне будет куда спокойней, если я самолично встречу генерала Дюпарке, когда он выйдет из своей темницы, и провожу его до Сен-Пьера. Никогда бы не простил себе, если бы доверил это дело кому-нибудь другому!
Лейтенант кивнул головой и ограничился замечанием:
— Хорошо, сейчас я дам вам перо и бумагу, а потом пошлю кого-нибудь доставить вашу записку капитану Байарделю… После чего мы немедленно снимемся с якоря…
Он встал, открыл ящик своего письменного стола, достал оттуда бумагу, перо и чернильницу и, положив все это перед Ивом, заметил:
— Хотелось бы мне познакомиться с этим вашим капитаном Байарделем… Он ведь похож на вас, не так ли?
— Как родной брат! — ответил Ив.
— В таком случае, почему бы вам обоим не обосноваться у нас на Сен-Кристофе? Генерал теперь вот-вот снова займет свой законный пост на Мартинике. На острове опять воцарится мир и спокойствие… А нам, нам так не хватает людей вашей закваски…
Лефор задумчиво почесал пером, которое держал в руках, подбородок.
— Знаете, лейтенант, — проговорил он, — жизнь научила меня, что никогда не следует ждать благодарности от тех, кому ты сделал добро. Так что если однажды ваш командор даст мне патент на плавание куда-нибудь в Испанию, то, кто знает, может, я и не откажусь!
— Капитан Лефор, — каким-то вдруг торжественным тоном произнес Лавернад, — по правде говоря, этот патент на плавание у меня в кармане. Там у нас, в Бас-Тере, есть один фрегат, шестьдесят четыре пушки, все вооружение в полном порядке, только и ждет, чтобы его спустили на море… Не хватает только капитана. А называется это судно, капитан Лефор, «Атлантом»…
Ив посмотрел в глаза Лавернаду, призадумался, потом, будто приняв наконец решение, промолвил:
— Знаете, я буду иметь в виду ваше предложение… Кто знает, может, когда-то мне и придется им воспользоваться… Да только — всякому овощу свое время… Но если уж вы хотите доставить мне истинное удовольствие, — добавил он, немного поразмыслив, — тогда повторите при генерале Дюпарке, когда мы с ним увидимся, те слова, которые вы только что мне сказали: «…Капитан Лефор…» Просто больно уж мне охота поглядеть, какую он при этом скорчит физиономию!.. Знаете, люди так чудно устроены, что им вечно приходится орать на ухо то, что они так и норовят напрочь позабыть, если, конечно, речь не идет об их собственных делах!
Мари уже давно поджидала Жюли и, отчаявшись, решила завтракать в одиночестве.
Она едва притронулась к еде и уже умирала от тревоги, когда во дворе замка послышался цокот копыт.
Уверенная, что это долгожданная Жюли, она со всех ног бросилась навстречу. Однако служанка оказалась еще проворней.
Лицо Жюли сияло от радости. От нетерпения и быстрой езды она с трудом переводила дыхание, на щеках играл лихорадочный румянец. Она прижала руки к груди, потом залилась каким-то нервным смехом, который не на шутку озадачил Мари.
— Ты заговоришь в конце концов или нет?! — взволновалась она. — Даю слово, ты напилась там в форте с каким-нибудь фузилером!
— Ах, мадам! Мне столько всего надо вам рассказать, что прямо не знаю, с чего и начать!.. Такие дела, мадам, что даже не верится!.. Лефор… Господин де Туаси…
Она как-то резко хохотнула, потом воскликнула:
— Ах, мадам! Я такое узнала!.. Вот это месть так месть!.. Так им и надо! Вы только послушайте! Эти корабли, над которыми мы с вами ломали голову… В общем, эту эскадру послал сюда господин де Пуэнси… Они прибыли нынче ночью. Из форта их даже не заметили, а может, и заметили, да слишком поздно. Десятка три людей уже успели высадиться на берег… А вел их Лефор…
— Лефор? Ив Лефор?! Не может быть!
— Еще как может, мадам… Да, Лефор… Собственной персоной… тот самый, что приезжал тогда сюда…
— Ты его видела?
— Нет, мадам, сама-то я его не видела, но зато генерал вскорости вернется сюда… Его освободят из плена… Весь Сен-Пьер об этом говорит, по правде говоря, там сейчас только об этом и говорят… — Мари глубоко вздохнула, кровь отхлынула от лица, ее охватила такая слабость, что она с трудом удержалась на ногах.
— Пожалуй, мне лучше присесть, — едва слышно прошептала она. — Все это так неожиданно, так невероятно… А ты уверена, что все это правда? Ты не ослышалась? Генерал снова будет на свободе? Но как?
— Так оно и есть, мадам. Вот я и говорю, Лефор высадился на берег с тремя десятками людей. Они уже давно условились с капитаном Байарделем, так что он спокойно вошел в крепость, и даже ни одна пушка не пальнула. Сперва Лефор обезоружил господина де Лапьерьера и его адъютанта, этого Мерри Рула, и посадил их под домашний арест, пока не отплывут корабли… А потом отправился в монастырь иезуитов вместе со своими солдатами, которых называют флибустьерами. В монастыре они захватили в плен господина де Туаси и тут же переправили его на фрегат!
— Пресвятая Дева! — воскликнула юная дама. — Неужели это возможно? Выходит, Лефор… Нет, это невероятно!..
— Я вполне понимаю вашу радость, мадам… Вот это реванш так реванш!..
Мари с трудом справилась с переполнявшими ее чувствами.
— Скажи, — спросила она, — а что Лапьерьер с Мерри Рулом? Что с ними будет?
— Теперь их, должно быть, уже выпустили на свободу. Корабли-то уже, наверное, подняли якоря, а Байардель получил приказание отпустить их на свободу, как только отплывут фрегаты…
— А Лефор?
— Говорят, тоже уплыл на Сен-Кристоф на одном из этих кораблей… Ах, мадам, тысяча извинений, совсем забыла… Когда я уже уезжала из форта, один из солдат командора принес капитану Байарделю какую-то записку, а он отдал ее мне, чтобы передать вам… Вот она.
Сквозь слезы Мари торопливо пробежала глазами лаконичное послание бывшего пирата, потом еще раз перечитала его вслух для Жюли:
— «Пусть эта бумага передаст вам почтительные приветы от одного верного друга. Вы увидитесь с этим другом, не пройдет и двух недель, да только вряд ли в тот момент ваши взоры будут обращены в его сторону. Тогда, мадам, у вас найдутся дела поважнее, чем думать о нем и даже встречаться с ним, и не ему вас за это упрекать. В ожидании этот друг почтительно целует ваши пальчики.
— Что бы это все значило? — не поняла Жюли.
— По правде говоря, — призналась Мари, — я и сама толком не поняла, что означает вся эта таинственность… «Вряд ли в тот момент ваши взоры будут обращены в его сторону… У вас найдутся дела поважнее…»
— Да нет, мадам! — воскликнула служанка. — Напротив, все ясно как Божий день. Я ведь вам сказала, что генерал вот-вот вернется. Что его отпустят на свободу. Вот Лефор его и привезет… И он хочет сказать, что в тот момент вам будет совсем не до него, ведь вы, мадам, будете слишком заняты встречей с господином Дюпарке…
— Неужели это правда, даже не верится!
— А чего тут сомневаться, мадам, так оно и будет! Видели бы вы, как рады жители Сен-Пьера! А уж солдаты! Клянусь вам, ни одного не нашлось, кто бы посочувствовал, видя кислую рожу временного губернатора!.. А Байардель… Говорят, его теперь произведут в майоры! И представьте, когда увели господина де Туаси, он даже не сопротивлялся. Ах, мадам, много бы я отдала, чтобы увидеть такое собственными глазами!.. Говорила я вам, что таких, как Ив Лефор, больше не сыскать… Это ведь он все сделал…
— Все это так, — заметила Мари, — да только не знаю, не совершили ли они ошибки, не прихватив с собой заодно и господина де Лапьерьера…
— Да неужто вы думаете, будто он может учудить что-нибудь опасное теперь-то, после всего этого?! — воскликнула Жюли. — Да ему уже и в форте-то никто не подчиняется! Все только смеются, да и только… Ничего, погодите, вот вернется генерал, он еще нам за все заплатит…
— Да, ты права, Жюли, — со счастливой улыбкой на устах согласилась Мари. — Вот это реванш!
Она поднялась, ей надо было побыть одной, собраться с мыслями. Но в тот день Мари так и не удалось отдохнуть, ибо судьбе было угодно, чтобы она сразу осознала всю глубину своей победы.
И правда, не успела она уединиться в спальне, как к Замку На Горе подъехал какой-то всадник. В дверях его встретила Жюли.
— Мадам отдыхает, — проговорила она. — Не знаю, сможет ли она вас принять, но сейчас пойду доложу…
Это был Мерри Рул.
Жюли предложила ему присесть и исчезла. Госпожу свою она застала в спальне, та перечитывала записку Лефора.
Увидев сквозь полуоткрытую дверь Жюли, она выпустила из рук бумагу и окинула ее вопросительным взглядом. Глаза ее, рот, все лицо так и лучились от смеха.
— Мадам! — вполголоса, боясь, как бы ее не услышали снизу, выпалила Жюли. — Реванш продолжается: там прискакал этот адъютант господина де Лапьерьера, желает вас видеть.
— Мерри Рул? — удивилась она.
— Он самый, мадам, Мерри Рул собственной персоной, и, как всегда, не поймешь, что у него на уме… Так что, примете его или нет?
— Ну разумеется! Должно быть, он хочет мне что-то сообщить!.. Может, я от него узнаю какие-нибудь важные новости… Попроси его немного подождать…
Жюли снова исчезла, а она слегка припудрила осунувшееся от слез лицо, придала ему выражение суровое, но спокойное и торопливо переоделась в строгое темное платье, в котором выглядела безутешной вдовой. Потом неспешно стала спускаться по лестнице.
При звуке ее шагов Мерри Рул сразу вскочил и бросился ей навстречу. Однако, не дойдя до нее, остановился и, склонившись в глубоком поклоне, почтительно приветствовал молодую даму.
— Добрый день, лейтенант… — едва слышно проговорила она. — Чему обязана вашим визитом? Вас, должно быть, послал ко мне господин де Лапьерьер? Уж не для того ли, чтобы поговорить со мной насчет этого Замка На Горе?
— Вовсе нет, мадам. Я приехал, чтобы сообщить вам потрясающую новость, новость, которая, мне думается, доставит вам огромную радость, и мне хотелось быть первым, кто принесет вам это известие.
— Ах, неужели? Не может быть! — проговорила она, мастерски изобразив удивление.
Однако сердце сразу же тревожно забилось в груди. Она уже догадывалась, какую потрясающую новость собирается сообщить ей Рул. Она ведь уже знала ее от Жюли. И теперь ей предстоит получить подтверждение тому, во что она все еще не решалась поверить.
— Да, мадам, — заявил Рул, — я явился сюда, чтобы сообщить вам, что с завтрашнего дня у ваших дверей будут дежурить два стражника…
— Ах, неужели! — воскликнула Мари, изменившись в лице и чувствуя, как у нее буквально подкашиваются ноги. — Благодарю вас, сударь… Присядьте же, прошу вас…
— Да, — подтвердил лейтенант, — я отдал распоряжение, чтобы пара часовых несла охрану у дверей вашего дома. Они будут сменяться ежедневно, но содержание их вам придется взять на себя…
— Благодарю вас, — еще раз повторила она. — Полагаю, что за это я должна благодарить также и господина де Лапьерьера?
Лицо Мерри Рула скривилось в недовольной гримасе.
— Мадам, — несколько смущенно заявил он, — должен сообщить вам также, что нынче в ночь в Сен-Пьере произошли весьма серьезные события. — Он улыбнулся, а затем продолжил: — Не думаю, впрочем, чтобы вас огорчил оборот, который приняли эти события. В сущности, вы, должно быть, и сами догадывались, что господин де Лапьерьер не питал к вам никаких дружеских чувств и даже совсем напротив… Я знаю, какие именно коварные планы вынашивал он в отношении вашей персоны. Он задумал поставить вас на колени и силою добиться вашего расположения с помощью целой вереницы гнусных затей, которые заставили бы вас глубоко страдать… Так, после последнего моего визита к вам, когда я, держа свое обещание, попросил его предоставить вам охрану, он ответил категорическим отказом и даже, более того, сознался мне в своем намерении реквизировать этот замок, дабы вооружить его для своих собственных нужд…
— Ах Боже мой! Неужели это правда? — изумилась Мари.
— Да, мадам. И должен признаться, что так оно и было бы, ибо ему даже удалось заручиться поддержкой господина де Туаси, не случись тех событий, о которых я только что вам упоминал…
Он внимательно уставился в пол, глубоко вздохнул, будто на него давила какая-то тяжесть, потом, после долгой паузы, продолжил:
— Этой ночью, мадам, к нам в форт прорвался Лефор с отрядом сен-кристофских флибустьеров, за спиной у них была флотилия из нескольких вооруженных до зубов фрегатов, они посадили под арест нас с господином де Лапьерьером.
Мари подняла на него глаза, в которых сверкнула надежда.
— Вот так, — снова заговорил он, — у нас отняли наши шпаги и до отплытия эскадры посадили под домашний арест. Тем временем Лефору с помощью своих флибустьеров удалось захватить в плен господина де Туаси и переправить его на один из фрегатов, дабы сделать узником господина де Пуэнси, а взамен командор отпустит на свободу генерала Дюпарке…
— О Боже! — воскликнула Мари, стараясь скрыть радость, что наконец-то получила подтверждение своим надеждам. — Так, значит, скоро к нам снова вернется генерал?
— Весьма возможно, мадам. Пусть господин де Пуэнси и считается мятежником, но оттого он не перестал быть истинным дворянином, и его слову можно верить…
— Но отчего же, — поинтересовалась Мари, — вы говорите «считается мятежником»? Ведь в глазах Регентства он и вправду настоящий мятежник, не так ли?
— Увы, мадам, так оно и есть! Но это не мешает ему быть разумным правителем, который сделал много хорошего для наших островов, так же, как, впрочем, и генерал. Приходится только сожалеть, что кардинал Мазарини, возможно, послушавшись дурных советчиков, отрешил его от должности… Но генерал непременно вернется, в этом нет никаких сомнений. Что же до господина де Лапьерьера, то события минувшей ночи сделали его таким посмешищем, что вряд ли он осмелится показаться кому-нибудь на глаза в те дни, которые еще остались до возвращения настоящего губернатора.
Он снова как-то смущенно улыбнулся.
— Будучи нынче ночью подвергнут тем же оскорблениям, я тем не менее вовсе не считаю себя униженным, во всяком случае, не до такой степени, чтобы, как иные, забыть о долге и оставить свой пост! Ведь, полагаю, мадам, вам известно, что уж я-то всегда хранил верность генералу Дюпарке, не так ли?
Не говоря ни «да», ни «нет», Мари ограничилась лишь каким-то неопределенным жестом.
— И именно потому, что я всегда был ему верен, я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы заменить недееспособного временного губернатора, пока к нам не вернется генерал. Ведь не может же этот остров, пусть даже на пару дней, оставаться без всякой власти… Надеюсь, мадам, вы со мной согласны?
— Ну разумеется, сударь.
— Моя верность генералу Дюпарке сделала из господина де Лапьерьера, который казался моим другом, моего самого смертельного врага… Но поскольку теперь он уже, по сути дела, не имеет никакой власти, то я решил начать с того, чтобы удовлетворить ваше желание и поставить сюда часовых.
— Еще раз благодарю вас.
— Я вполне отдаю себе отчет, — признался он, — что обязанности, какие занимал я при господине де Лапьерьере, возможно, заставляли думать, будто я полностью разделял его убеждения и, как и он, желал, чтобы генерал Дюпарке никогда не вернулся на этот остров. И в доказательство этому могут привести тот факт, что я заодно с самим господином де Лапьерьером был лишен оружия и посажен под арест. Когда вернется генерал, найдутся люди, которые будут пытаться выдвинуть против меня обвинения, очернить меня в его глазах. Как, чем смогу я тогда оправдаться? Ведь побежденные всегда не правы, несмотря на то, что верность моя, мадам, не подлежит никакому сомнению. Могу ли я надеяться, что вы сможете это подтвердить?
— Но позвольте, сударь, — возразила Мари, — я ведь не занимаюсь делами острова. Да у меня и нет на это никаких прав; впрочем, вы же сами не так давно говорили мне то же самое…
— Но разве вы не подруга генерала?
— А вот это, — с лукавой улыбкой возразила она, — уже не более чем домыслы господина де Лапьерьера!
Он почувствовал, как в нем поднимается злость. В тот момент он особенно ясно понимал, какая безудержная отвага толкнула его прийти сюда после всех событий минувшей ночи. Но для него это был вопрос жизни и смерти, только так мог он обеспечить свое будущее!
— Ах уж этот господин де Лапьерьер… — заметил он. — Но ведь он был не единственным, кто так думал. Это, если угодно, единодушное мнение всех обитателей острова Мартиника… Я ведь, кажется, уже упоминал вам, что ходят упорные слухи, будто вы с господином Дюпарке тайно обвенчались?.. В любом случае, всем известно, каким влиянием над ним вы пользовались, и несомненно, вновь обретете его, едва он вернется назад…
Поскольку она по-прежнему глядела на него с улыбкой, но не произнося ни единого слова, он сменил тон и с жаром воскликнул:
— Ах, мадам! Вы не можете знать, какие обязанности накладывает звание солдата. Он должен всегда подчиняться приказу. Раз уж ты поступил на военную службу, то должен слепо повиноваться, никакого отказа, никаких отговорок. У солдата нет другого выбора, кроме как исполнять то, что приказывает ему вышестоящее начальство. Вот и выходит, что даже самый наипреданнейший слуга короля, подчиняясь сержанту, если он простой солдат, или лейтенанту, случись ему дослужиться до сержанта, может сделаться самым жестоким цареубийцей!.. Виновен ли он? Несет ли ответственность за свое преступление?.. Если рассуждать по-человечески, то следовало бы сказать: «Нет!» Однако, если его мятежное начальство не одержит верх, он все равно будет осужден. А дерзни он не повиноваться приказу, все равно его ждет наказание, и, возможно, еще более жестокое… Так вот, мой случай, мадам, весьма сходен с тем, что я только что вам описал… У меня не было другого выхода, кроме как подчиняться распоряжениям временного губернатора. Губернатора, назначенного лично самим генералом. Мог ли я подозревать его в измене? И можно ли всерьез ставить мне в вину, что я подчинялся приказаниям того, кто был назначен на эту должность человеком, неизменно внушавшим мне чувства самой сердечной верности?
— Вы весьма искусно построили свою защиту, сударь! — ответила Мари. — Видит Бог, послушать вас, недолго подумать, будто вы и вправду совершили что-нибудь предосудительное! Но если вы хранили верность генералу, то чего же вам опасаться? Не думаете же вы, будто он станет винить вас за предательство господина де Лапьерьера?
— Но ведь когда Лапьерьер пойдет ко дну, он попытается увлечь за собою всех, кого сможет… Вы ведь понимаете, что я имею в виду?..
— Да нет, по правде говоря, не совсем…
— Да полно вам! — запальчиво воскликнул он. — Будто вы не знаете господина де Лапьерьера! Будто вы никогда с ним не встречались! Будто вы сами ни разу с ним не говорили! Помните, что он вам здесь однажды говорил? Он ведь угрожал вам, не так ли?.. Так вот, припомните-ка хорошенько, чем он тогда вам угрожал…
— Это была наглая выходка, сударь! А подобные воспоминания я всегда стараюсь как можно скорее изгладить из памяти… — сухо ответила она.
— Покорнейше прошу извинить меня, мадам, но сейчас речь идет уже не обо мне, а о вас — о вас и ради вас! Можете ли вы поручиться, будто в отсутствие генерала вели себя совсем уж безупречно?
Мари побледнела как полотно и, выпрямившись, свысока окинула его презрительным взглядом.
— А вот теперь уже вы позволяете себе дерзости, сударь, — проговорила она. — Я бы просила вас взвешивать свои слова.
— Помнится, однажды вы позволили мне говорить с вами со всей откровенностью, — ответил он. — Не соблаговолите ли еще раз даровать мне это право?..
Она утвердительно кивнула головою с обескураживающей холодностью, которую он, одержимый своей идеей, похоже, даже не заметил.
— Лапьерьеру известно много разных вещей, — как-то глухо произнес он. — Об этом кавалере де Мобре, к примеру… Кроме того, у него есть всякие подозрения… Как и многие, он подозревает, не было ли у вас чего с вашим негром Кенка и, упаси Боже, не только с Кенка, но и с другими тоже… Сознаете ли вы, какие опасности вас подстерегают, если Лапьерьер, упаси Боже, в приступе гнева расскажет обо всем этом генералу Дюпарке? Если он поделится с ним всем, что знает, и намекнет о своих подозрениях?
— Что же он такое может знать? И в чем, интересно, он может меня подозревать? — осведомилась Мари.
И Рул, уткнув в нее указующий перст, назидательно воскликнул:
— Но ведь эту фразу, мадам, которая только что невольно сорвалась с ваших уст, можно считать почти признанием! Что он может знать? В чем он может вас подозревать? Да в чем угодно! И если это будет вашей единственной защитой, люди поверят всему, что им скажут!.. Я уже приезжал сюда, чтобы предложить вам свою дружбу. Ну так как же, нужна ли она вам? Готовы ли вы в обмен на мою дружбу предложить мне свою?
— Что вы подразумеваете под дружбой, сударь?
— Но, кажется, я уже достаточно ясно дал вам это понять?..
— Похоже, мы с вами по-разному понимаем одни и те же слова, — заметила Мари. — Помнится, вы уже предлагали мне дружбу, когда были здесь в последний раз, однако смысл, какой вы в это вкладывали, наводит меня на мысль, что вы путаете дружбу с совсем другим чувством. Любовь, дружба, вожделение, страсть — похоже, у вас в голове, сударь, все эти чувства несколько перемешались…
— Уж не думаете ли вы, — с какой-то мукой в голосе поинтересовался он, — что чувства, которые я к вам испытываю, стоят меньше, чем чувства какого-то заезжего кавалера или презренного негра?
Увидев, как она внезапно побледнела словно полотно, он поспешно добавил:
— Поймите меня правильно, мадам, и не придавайте словам смысла, которого я не собирался в них вкладывать. Я всего лишь хотел сказать, что мои чувства достойны такого же уважения, как и чувства любого другого. Может, вы думаете, я не страдал, когда узнал о подозрениях господина де Лапьерьера? Ошибаетесь, мадам! Я люблю вас, и страдания мои тем более мучительны, ибо я вполне отдаю себе отчет, что вы для меня недоступны, я ведь прекрасно вижу это по вашему взгляду. Да, страдания мои тем более мучительны, ибо я знаю, что вы вполне доступны для всех прочих. И вот что я говорю себе. Я говорю себе, что пожертвовал бы ради вас всем — собою, своим будущим, честью, состоянием, репутацией, — чем, несомненно, не могли бы похвастаться те, кому уже удавалось добиться вашей благосклонности, а ведь я прошу не более чем вашей дружбы… Да, именно дружбы, и поверьте, сегодня я, как никогда раньше, понимаю и ценю смысл этого слова. Так неужто же я так и не заслужил награды и мне совсем не на что надеяться?..
— Что ж, ладно, сударь, будем друзьями!.. Друзьями в том смысле, как понимаю это я. Однако вынуждена лишить вас надежд, которые вы, похоже, питали, когда были у меня в прошлый раз. Нет, сударь, не надейтесь, никогда, ни за что на свете не стану я вашей любовницей…
— Что ж, так тому и быть, — помрачнев, промолвил он. — Но речь сейчас не обо мне, а о вас… Ах, мадам, никогда не стоит зарекаться, кто знает, что готовит нам будущее… Взять хотя бы печальный пример господина де Лапьерьера! Кто бы мог подумать еще вчера, что сегодня он превратится в ничто?
В ответ она ограничилась любезной улыбкой, после которой, несмотря на произнесенные ею только что слова весьма жестокого свойства, он почувствовал, как в нем снова пробуждается слабая надежда.
Впервые после возвращения с Мартиники Ив Лефор и отец Фовель снова оказались бок о бок в кабинете командора де Пуэнси.
Утром того же дня фрегат «Задорный» бросил якорь перед Бас-Тером. Лавернад отвел пленника к мятежному генерал-губернатору, который пожелал лично его допросить, а сам сразу же вернулся к бывшему пирату.
Лефор ждал, когда же наконец господин де Пуэнси сообщит ему об освобождении Дюпарке. На его взгляд, «Задорный» мог бы тут же, не медля, двинуться в обратный путь. Однако командор, похоже, не слишком-то спешил покончить с этим делом.
— Господин Лефор, — обратился он к нему, — я весьма доволен тем, как вы провели эту операцию. По правде говоря, я даже не ждал такого полного успеха и, признаться, в глубине души мало надеялся, что все пройдет так гладко. Тем больше оснований у меня высказать вам свое восхищение… Я уже видел губернатора де Туаси и имел с ним долгую беседу…
Он на мгновение замолк, кивнул головой и улыбнулся каким-то своим мыслям, потом сразу продолжил:
— Не знаю, о чем только думают люди нашей с вами страны? А главное, о чем думало Регентство… И в первую голову кардинал Мазарини! Право же, странное у этих людей из компании и у тех, кто нами правит, представление об этих островах! У этого бедняги, господина де Туаси, не было никаких шансов добиться успеха здесь, на островах… Вы заметили, у него ведь взгляд загнанного зверя?
— Насколько мне известно, господин губернатор, — заметил Лефор, — его очень тревожит, как вы распорядитесь его участью…
— Ну, тут я его успокоил! Нет-нет, я вовсе не собираюсь держать его здесь, в Бас-Тере! Не хватало еще, чтобы я остался в истории островов человеком, погубившим это неудачное создание Божье, не способное ни на какие поступки или решения… Так вот, господин Лефор, примерно неделю назад мы захватили одно голландское судно, которое явно грешило контрабандой. Капитан корабля произвел на меня впечатление человека вполне порядочного, во всяком случае, не хуже и не лучше других, и я решил дать ему шанс. Вместо того чтобы повесить его, как он того заслуживает, я намерен отпустить его на свободу, поручив взамен доставить во Францию нашего генерал-губернатора Ноэля де Патрокля де Туаси!..
При этих словах командор громко расхохотался. Потом смех затих, и он спросил:
— Не правда ли, именно эту участь уготовил он генералу Дюпарке, приди мне в голову мысль отпустить его на свободу?
— Так оно и есть! — подтвердил его слова Ив. — Во всяком случае, такие слухи ходили в Сен-Пьере! Кстати, если уж вы заговорили о генерале, хотел бы напомнить вам, господин губернатор, что…
Господин де Пуэнси жестом заставил его замолчать.
— Лейтенант Лавернад уже пошел за господином Дюпарке. Должно быть, сейчас он как раз излагает ему обстоятельства и условия его освобождения. Так что не волнуйтесь, через пару минут он уже будет здесь. Вы сможете поприветствовать его, а у него будет возможность поблагодарить вас за все, что вы для него сделали…
Казалось, командор прочитал на физиономии Лефора все чувства, которые волновали его в это мгновение, потому что он покашлял, потом вдруг проговорил:
— Скажите, господин Лефор, вы по-прежнему полны решимости снова вернуться на Мартинику? Кажется, лейтенант Лавернад уже говорил вам об одном фрегате, «Атланте», с шестьюдесятью четырьмя пушками на борту, которому не хватает, чтобы немедленно выйти в море, только капитана, достойного командовать таким славным судном?
— Мне думается, — медленно, с расстановкой ответил Лефор, — что генералу еще некоторое время не обойтись без меня на Мартинике. За этот год там произошло столько событий, о которых он не знает, а я единственный, кто мог бы как следует растолковать ему, в чем там дело! Но я уже говорил лейтенанту Лавернаду: «Атлант» — это именно тот фрегат, на котором я бы охотно проводил время…
— У меня здесь есть готовый патент на плавание… Я мог бы прямо сейчас вписать в него ваше имя, друг мой… Не думайте, будто это случайное предложение, — немного помолчав, произнес губернатор. — У меня есть один грандиозный план. Пусть меня и считают мятежником, но я мятежник во имя блага французской короны! Мне думается, что здесь, в этих морях, можно основать великую колониальную империю… А для этого мне нужны отважные моряки. Впрочем, не исключено, что наступит день, когда Франции понадобятся и мои пираты, как их изволят сейчас величать… Если Кромвель, этот покровитель Республики, все-таки решит — а, похоже, именно таково его намерение — изгнать с островов всех французов, то ему придется иметь дело со мной и моими флибустьерами!
На лице господина де Пуэнси заиграла спокойная улыбка.
— Должно быть, вас немало удивили мои слова, — снова заговорил он. — Вам ведь известно, что я связан договором с капитаном Томасом Уорнером, не так ли? Превратности войны вынуждают нас не слишком-то привередничать в выборе союзников. Здесь всем заправляет победа. Вот когда я одержу ее окончательно, то есть когда я стану здесь хозяином, полноправным владельцем острова Сен-Кристоф…
— Владельцем острова Сен-Кристоф?..
— Ну разумеется… Что, и это тоже вас удивляет? Смотрите сами! Островная компания по вине своих неразумных правителей вот-вот вконец обанкротится! Ума не приложу, зачем надо было обрекать себя на разорение, давая этому достопочтенному господину Трезелю все привилегии на выращивание сахарного тростника! Эта компания уже на шаг от гибели и, не получив от своих акционеров новых капиталов, будет волей-неволей вынуждена выпутываться из этого положения за счет продажи своих земель! Вот тут-то я от имени Мальтийского ордена и приобрету у них Сен-Кристоф. И с этого дня никто уже не посмеет больше называть меня мятежным губернатором, ибо, клянусь честью, я тотчас же соберу всех своих флибустьеров и захвачу с ними все крупные испанские города в Южной Америке, все испанские владения на Антильских островах! Мы создадим империю, о какой не мечтали даже Кортес или Писсарро!
Он замолк. Монах с отсутствующим видом перебирал четки, не принимая никакого участия в разговоре. Лефор же не отрывал разгоревшихся глаз от командора. Если бы ему не надо было сопровождать на Мартинику генерала, он бы тут же, ни минуты не раздумывая, с головой бросился в авантюру, о которой говорил ему господин де Пуэнси.
— Не беспокойтесь, друг мой, у вас есть время поразмыслить, — снова заговорил господин де Пуэнси. — Этот патент на плавание я сохраню для вас. Можете явиться за ним, когда пожелаете! Он будет ждать вас здесь. Мой замысел сулит вам славу, почести и богатство. Не забывайте об этом, друг мой!
— Все это, — воскликнул тут бывший пират, — имеет для меня не больше цены, чем заряд мушкета, который делает длинный огонь! Слава, почести — все это разменная монета, какой расплачиваются с проходимцами и дураками, что же до богатства, то оно годится разве что на глоток-другой рому в какой-нибудь таверне…
При упоминании о роме отец Фовель сразу встрепенулся, выпустил из рук прикрепленные к веревочному кушаку четки и воскликнул:
— Кто это здесь заговорил о роме в столь неурочный час?
— Да помолчите вы, монах! — огрызнулся Лефор. — Дайте же мне закончить!.. Так вот, я и говорю, господин губернатор, что славой и почестями могут довольствоваться люди вроде этого францисканца, который только и мечтает что о митре, дабы прикрыть ею свою тонзуру, о митре, которая, может, так навсегда и останется для него недостижимой мечтой! На богатство же мне вообще наплевать! А вот что мне и вправду доставило бы истинное удовольствие, так это независимость, свой корабль, где я был бы полным хозяином, с людьми, которых я выбрал бы по своему вкусу и которые бы беспрекословно мне подчинялись. Я уже говорил лейтенанту Лавернаду, может случиться, что не пройдет и двух месяцев, как я снова буду здесь!
Господин де Пуэнси рассмеялся, хотя вид у него был немного расстроенный, но не стал настаивать, ибо по стуку сапог в коридоре догадался, что прибыли Лавернад и генерал Дюпарке.
— Похоже, это наши друзья, — объявил он.
Первым вошел Дюпарке. Быстрым взглядом Ив с ног до головы окинул его высокую фигуру. Он часто задавал себе вопрос, каким найдет его, изменится ли он, похудеет ли от лишений плена. Но сейчас сразу заметил, что генерал, напротив, даже слегка располнел. Ему вернули шпагу. Положив одну руку на эфес и подняв кверху другую, он почтительно склонился перед господином де Пуэнси, его примеру тотчас же последовал и его спутник, в котором Лефор узнал Сент-Обена, кузена Дюпарке. Тот тоже немного раздался, что сразу же успокоило бывшего пирата насчет того, не слишком ли сурово здесь обращались с узниками…
Потом Дюпарке обратился к отцу Фовелю:
— Позвольте приветствовать вас, святой отец, и поблагодарить за все хлопоты и все лишения, которые вам пришлось претерпеть ради меня и моего кузена.
Францисканец стряхнул оцепенение, гремя четками, поднялся с места и низко поклонился вчерашнему узнику. Однако тот недолго задержался перед монахом. Он резко обернулся, и не успел Ив даже догадаться о его намерениях, как уже оказался в его крепких объятьях. Дюпарке крепко расцеловал его. Бывший пират закашлялся, пытаясь справиться с волнением и не показать охвативших его чувств. Потом принялся невнятно бормотать какие-то отрывочные фразы:
— Ах, генерал… Чертовски рад вас видеть… В добром здравии… Вас ждут не дождутся в Сен-Пьере…
Дюпарке чуть отступил назад и окинул серьезным взглядом человека, которому был обязан своим освобождением.
— Капитан Лефор, — громко проговорил он, — вы заслужили признательность своего генерала. Я никогда не забуду, чем вам обязан, и, клянусь, вы никогда не пожалеете ни о своей верности, ни о проявленном вами мужестве.
— Капитан Лефор… — словно зачарованный повторил Ив. — Я не ослышался, генерал, вы ведь и вправду назвали меня капитаном?..
— Да нет, вы вовсе не ослышались, — ответил Дюпарке.
Господин де Пуэнси поднялся с кресла и с иронической улыбкой на устах подошел ближе к бывшему пирату.
— Я-то, друг мой, чуть было не поверил, — слегка насмешливо проговорил он, — будто вам и вправду наплевать на славу и почести… Должно быть, я просто неверно истолковал ваши слова!.. Тем не менее от души поздравляю вас с продвижением по службе. Думаю, только справедливо, что теперь вы будете иметь чин капитана и в армии генерала, ведь здесь мы вам его уже присвоили.
Лефор явно смутился, однако глянул прямо в лицо генералу и выпалил:
— Сударь, вряд ли я смог бы осуществить все это в одиночестве. Мне очень помог в этом монах, которого вы видите здесь, среди нас. Он помог, ибо мне удалось внушить ему, будто за все это вы наденете ему на голову митру… Он вообразил, что вполне дорос, чтобы стать епископом… В известном смысле это ему и вправду не повредит, ведь он здесь вопреки воле своего настоятеля…
— Ничего, думаю, мне удастся уладить все с настоятелем, — обнадежил его Дюпарке. — Что же касается епископского сана, то такие вещи теперь не в моей власти, хотя, если понадобится, я, конечно, мог бы замолвить словечко…
— И не забудьте про капитана Байарделя, — добавил Лефор. — Не будь его, пушки из форта наверняка отправили бы нас на съедение акулам… У него тоже есть свои амбиции. Он уверен, что ни один капитан на Мартинике не сможет стать лучшим майором и лучшим комендантом крепости, чем он…
Дюпарке с улыбкой кивнул головой. Потом поинтересовался:
— Ну что, теперь вы позаботились обо всех своих союзниках?
— Нет, не обо всех, — решительно ответил бывший пират. — Есть еще один. Но о нем я скажу вам позже, на ухо, когда мы выйдем в море…
Ив Лефор и отец Фовель сидели в кают-компании за столом, на котором красовался внушительный ломоть свежей свинины и бокалы, которые бывший пират не забывал то и дело наполнять добрым французским вином, вызревшим на холмах вблизи Парижа; оно текло из бутылки словно жидкий рубин.
— Сын мой, — облизывая пальцы, обратился к нему францисканец, — должен заметить, что вы уже получили чин капитана, а у меня так до сих пор и нет обещанной митры! Не хочу, чтобы вы приняли это как упрек, но не могу не обратить вашего внимания, что вы разжились наградами прежде меня!
Ив вытащил изо рта свиную кость и с возмущением заорал:
— Разжился наградами?! Ну и выраженьица же у вас, святой отец! Будто мы с вами тут добычу делим! Может, вы не слыхали, что сказал генерал? Может, вы не верите, что это человек, который всегда держит свое слово, или сомневаетесь, что он уладит все с вашим настоятелем? Уж не взбрело ли вам в голову, будто он обманет и не замолвит за вас словечко насчет этой самой митры? А потом, что вы, ей-Богу, заладили про эту митру? А вы уверены, что я вам и вправду ее обещал? А если и так, думаю, это у меня просто так вырвалось, для красного словца, что ли… Сами знаете, как я люблю выражаться красиво, вот и сорвется иногда с языка такое, чему потом и сам удивляешься… Сами посудите, разве можно принимать за чистую монету все, что вылетает у меня из глотки… А потом, вспомните-ка, вас ведь еще на Мартинике ждут дела и поважнее! Сдается мне, та история с сыночком вовсе даже еще не закончилась…
— Гм!.. Гм!.. — поперхнулся отец Фовель. — Вы опять вытаскиваете на свет Божий эту гнусную клевету! Неужто вы и вправду думаете, будто я мог завести шашни с той негритянкой! Уж с кем, с кем, но только не с ней!
— Да ну! А вот тот колонист, ее хозяин, почему-то совсем другого мнения, да и похож сынок как две капли воды, сама Клелия заметила, а это досадное обстоятельство, святой отец, может расположить судью совсем не в вашу пользу!..
— Да замолчите вы наконец или нет? Ах, сын мой, должен заметить вам, что у вас нет ни чести, ни совести! Мне даже иногда кажется, что вы, прости меня Господи, просто отъявленный негодяй! Разве это не вы заронили тогда сомнение в душу судьи Фурнье? Не вы ли имели нахальство заявить ему, будто я большой любитель ловить рыбку в мутной водице?!
— Отец мой! — назидательно заметил Ив. — Господь наш никогда не отрекается от чад своих. Почему бы и вам не поступить таким же манером?.. Ведь если этот негритенок и вправду ваше кровное дитя, не лучше ли по-христиански, не лукавя, признать свое отцовство, чем изворачиваться, лгать и богохульствовать похуже самого неотесанного пушкаря!
— Лучше не вводите меня в грех, сын мой, ибо даже вид ваш внушает мне отвращение! — вне себя от ярости прошипел святой отец. — Вот я смотрю на нас, и вы кажетесь мне еще гнуснее, чем мясо этой презренной свиньи…
— Которое вы уписываете за обе щеки!
Монах пожал плечами и долго хранил молчание. Однако, до дна опрокинув свой кубок, снова принялся за свое:
— Думаете, я не слыхал вашего разговора с командором? Ха-ха, как бы не так! Я перебирал четки, но не пропустил ни единого слова!..
— Ну и что? — ковыряя кончиком своего ножа в зубах, поинтересовался Ив. — Что из этого следует?
— Отчего вы не согласились?..
— Но я ведь и не отказался, правда? — возразил Ив. — Впрочем, вам-то какое до этого дело? Вот уж вас это совсем не касается…
— Очень даже касается. Как я понимаю, на митру мне больше рассчитывать нечего, а с отцом-настоятелем после моего побега у нас все равно отношения уже не сложатся… Я немного разбираюсь в хирургии, а если нет, могу отменно причащать тех, кто все-таки предпочтет отправиться в лучший мир. Да мне бы цены не было на таком корабле, как этот самый «Атлант»!..
— Бог мой! Надо же, а мне это даже и в голову не пришло! — признался Лефор. — Подумать только, святой отец, как же я мог забыть, что вы стреляете из пистолета так же ловко, как и отпускаете грехи, а если уж в тот час, когда кому-то очень приспичит навеки распрощаться с оружием, ваши советы насчет того, как поскорее добраться до доброго Боженьки, не будут им большой подмогой, то и вреда они принесут никак не больше любого пушечного ядра… Ваша правда, святой отец. Если мне суждено когда-нибудь стать флибустьерским капитаном, накажи меня Бог, если я не сделаю вас своим судовым священником, и уж тогда нам сам черт не брат!..
Тут дверь кают-компании распахнулась и появившийся в ней командир корабля доложил о прибытии генерала с Сент-Обеном и лейтенантом Лавернадом.
Ив вскочил и поспешил им навстречу. Дюпарке уже ступил на палубу и с видимым наслаждением вдыхал воздух свободы. Заметив Лефора, он тотчас же окликнул его:
— Капитан!.. Идите же сюда, прошу вас… Похоже, нам с вами есть о чем потолковать!
— Слушаюсь, генерал.
— Отлично, тогда проводите меня в каюту, и мы с вами немного поболтаем.
Они спустились в коридор и добрались до каюты, которая была специально приготовлена для Дюпарке. Он закрыл дверь и предложил:
— Вы можете курить, капитан…
Лефор поблагодарил, вытащил свою носогрейку, не спеша набил ее табаком, потом опустился на низкий диван.
— Капитан, — начал Дюпарке, — помнится, вы говорили мне не только о людях, достойных вознаграждения, но также и о тех, кто, по вашему мнению, заслужил наказания. А я пообещал вам, что каждый получит по заслугам. И теперь еще раз подтверждаю свои слова. Так кто же те люди, кого бы вы желали покарать?
— По правде говоря, сударь, — ответил Ив, — я вижу только одного человека, который по-настоящему виновен. Это господин де Лапьерьер. Лапьерьер, который хотел посадить меня под арест, когда я раскрыл ему свои намерения предложить командору обменять господина де Туаси на вас. К счастью, мне удалось удрать… Прежде я имел почти такой же зуб и на его адъютанта Мерри Рула, но, похоже, это благодаря ему я так и не попал за решетку.
— Расскажите мне все, что вы имеете против Лапьерьера.
То и дело затягиваясь своей трубкой, Ив подробно изложил все, что накопилось в нем против этого человека. Генерал внимательно слушал его, кивая головой и время от времени прерывая его восклицаниями, свидетельствующими то о негодовании, то об искреннем изумлении.
Когда Ив закончил свое повествование, генерал встал и принялся в задумчивости ходить взад-вперед по тесной каюте.
— Нет никаких сомнений, — внезапно прервал он молчание, — что господин де Лапьерьер вполне заслужил наказания. Он вообразил, будто достиг вершины власти и почестей. Чем выше заберешься, тем больнее падать, а кроме того, я считаю, что в таком положении люди не вправе ошибаться, позволять себе неверные суждения. Однажды и мне тоже случилось совершить ошибку такого сорта. И я только что заплатил за нее, и, поверьте, весьма дорого, ибо вопреки видимости я оставил там много сил и здоровья. Однако я не жалуюсь и не таю никакого зла на господина де Пуэнси, ведь он поступил со мной точно так же, как поступил бы с ним я, случись нам поменяться ролями. Он вынужден был защищаться, ведь это я атаковал его первым. И мне куда труднее простить генерал-губернатору де Туаси, чем какому-то там Лапьерьеру. Положение обязывает, а должность генерал-губернатора требовала от него особой мудрости и рассудительности. Но это оказался человек бесхарактерный, до мозга костей пропитанный иезуитским лицемерием и к тому же озлобленный своей неспособностью добиться того, на что при всей своей посредственности умудрился получить законные права. Ах, окажись на его месте человек другой закваски! Все случилось бы совсем иначе! Решительно все! Вообразите себе, капитан, что на месте господина де Туаси оказался бы командор и это его Регентство или Мазарини — что, в сущности, одно и то же — назначило бы сменить предшественника на этом посту! Вы можете себе это представить? Клянусь, господин де Пуэнси живо расправился бы с соперником! Уверяю вас, капитан, он тут же атаковал бы Бас-Тер, и там бы уже давно развевались белые флаги! Ах, черт возьми, как жаль, что я только теперь понял, что это за человек! Я видел, что он делает и на что он еще способен! Голова его буквально кишит всякими идеями и замыслами. И вдобавок ко всему он наделен железной волей и поистине беспримерным упорством в достижении своих целей! Конечно, Мазарини совершил чисто итальянскую глупость, отрешив его от должности! Впрочем, нисколько не сомневаюсь, что в конце концов господин де Пуэнси сможет одержать верх над всеми этими мелкими дворцовыми интригами… Хотите знать мое мнение о командоре? Так вот, капитан, этот человек, если только пожелает, может стать настоящим монархом огромного морского королевства! Императором, более богатым и более могущественным, чем любой европейский суверен! Вот так, капитан!.. Это уж можете мне поверить!.. Вот о чем даже и не подозревают там у нас, во Франции, вот чего они никогда не поймут, ибо не умеют ценить по заслугам людей, которые живут в тропиках!
— Ах, генерал! — воскликнул Лефор. — Не надо больше об этом! Завоевать целую империю! Тысяча чертей! Стоит мне такое услышать, как я готов тут же со шпагой в руке кинуться куда угодно! Нет-нет, прошу вас, не говорите больше при мне о таких вещах, не то увидите, как я, точно взбесившийся баран, начну с ревом метаться по кораблю и натыкаться на все переборки!
Он вынул изо рта трубку и стряхнул пепел. Лицо у него налилось кровью от волнения, которое он с трудом пытался обуздать. Дюпарке окинул его слегка насмешливым взором и заметил:
— В любом случае Лапьерьер заслужил наказания, и он будет наказан! Я еще подумаю, какой кары он достоин… А теперь, капитан, вы должны назвать мне имя еще одного человека, который заслужил моего вознаграждения, того господина, имени которого вы не пожелали давеча произнести вслух…
Широкая улыбка растянула шрам, надвое разделивший лицо Лефора.
— Этот господин, генерал… на самом деле это дама…
— Дама?! Подумать только! Дама! И кто же она?
— Это дама, генерал, которую вы хорошо знаете…
При всей своей выдержке Дюпарке невольно залился краской.
Ив же еще более непринужденно развалился на диване и, напустив на себя вид важный и таинственный, изрек:
— Да-да, генерал, именно, дама! Дама, которая сделала для Мартиники в точности то, что сделал бы в подобных обстоятельствах сам генерал Дюпарке, не окажись он в тот момент против своей воли так далеко от острова. Помнится, я уже рассказывал вам о происках Бофора? Так вот, генерал, именно эта самая дама призвала меня тогда к себе и заявила примерно следующее: «Послушайте, Лефор, Лапьерьер вел себя как самый настоящий идиот. Он у них на крючке. Надо спасать остров от анархии». А я ей ответил: «Мадам, предоставьте мне полную свободу действий, добейтесь от Лапьерьера, чтобы он оказал мне полную поддержку, и, слово честного человека, мятеж будет разгромлен в зародыше!» И она поверила мне, генерал… А дальнейшие события показали, что она была совершенно права… Потом однажды эта дама сказала мне: «Я придумала, как освободить генерала Дюпарке. Но чтобы осуществить мой замысел, мне нужен человек, которому я могла бы полностью довериться и который бы уже на деле доказал свою храбрость». Сами понимаете, господин генерал, я сразу понял, что дама обращается ко мне за помощью, и ответил: «Скажите, мадам, что я должен сделать, и считайте, что это уже сделано…» И тогда она доверила мне свой замысел, как предложить командору де Пуэнси обменять вас на господина де Туаси… И как видите, сударь, я снова сдержал слово!
Но Жак уже стоял перед Ивом. Дыхание его стало прерывистым, на щеках заиграл яркий румянец.
— Ах, Мари! Моя Мари!.. — вполголоса произнес он. — Так, значит, это она все придумала! Моя дорогая Мари…
— Именно так оно и было! — невольно растрогавшись, выпалил Лефор. — А чего ж тут удивляться: ведь в них, в женщинах, сидит сам дьявол, и когда они чего-нибудь сильно захотят, расшибутся, а найдут себе в помощь еще одного дьявола и непременно добьются своего!..
— Это ничуть не умаляет ваших заслуг, капитан, но, признаться, я счастлив узнать, что эта дама так много для меня сделала! Что она не забыла меня…
— Вот уж что нет, то нет! — заверил его Ив. — И если хорошенько разобраться, то вы обязаны всем именно ей куда больше, чем мне. Без нее, генерал, вы потеряли бы Мартинику. Лапьерьер столько играл с огнем, что она все равно в конце концов взорвалась бы как вулкан, ничуть не хуже Монт-Пеле, нашей Лысой горы, когда ей придет время проснуться и похаркать огнем!..
Солнце только что взошло, и видневшаяся на горизонте земля казалась черной полоской на лазурном фоне моря и неба, оба такой одинаково бледной голубизны, что их было трудно отличить друг от друга.
Чуть позже стали различаться пласты темной земли, издали напоминающие наваленные на блюдо лепешки из маниоки. И наконец Дюпарке, выйдя на палубу, увидел Сен-Пьер, окруженный этим неповторимым нагромождением багровых гор, белоснежные пики с четко обрисованными в легкой дымке очертаниями, которые возвышались средь лесов, где еще никогда не ступала нога человека, и сочные, словно покрытые бархатом, лоскутки плантаций, выделяющиеся на бледно-зеленом, волнистом фоне саванны.
Должно быть, кто-то в форте, кажущемся оттуда какой-то четырехугольной глыбой, застрявшей на склоне холма и окруженной Рокселаной и ее притоками, заметил приближающийся фрегат, ибо не успел «Задорный» бросить якорь, как в крепости прогремели выстрелы.
Судя по всему, эта пальба не застала лейтенанта Лавернада врасплох, ибо почти тотчас же в ответ грянули холостые залпы из всех каронад триборта, которые буквально сотрясли все судно и окутали его густым облаком дыма.
Это был традиционный салют. Теперь с минуты на минуту должны были заговорить пушки форта. И они не заставили себя ждать.
Из одной бойницы за другой вырывались струи дыма и пламени. Стоя на палубе, не в силах оторвать взгляда от Сен-Пьера, вне себя от счастья, наслаждался теперь Дюпарке этими знаками любви и уважения. Но одновременно он пытался разыскать глазами в густой зелени каменистую белую дорогу, что вела в Замок На Горе. Мари, ждет ли она его там? Догадалась ли, что этот щегольской фрегат, с такими почестями вошедший в гавань Сен-Пьера, возвратил домой вчерашнего пленника? Смогла ли она разглядеть в морской дали этот корабль?
Когда якорная цепь уже гремела о стенки клюза, он хлопнул в ладоши. Тотчас же появился командир корабля.
— Передайте капитану Лефору и капитану Сент-Обену, что я хочу их видеть подле себя. И спросите отца Фовеля, не соблаговолит ли и он тоже выйти ко мне на палубу.
Через несколько минут Ив Лефор почувствовал, как ему на плечи легла правая рука генерала, левой же он крепко прижимал к себе Сент-Обена. Где-то рядом примостился и отец Фовель.
А на воду уже, не мешкая, спустили шлюпку. Прежде чем занять в ней место, генерал пригласил лейтенанта Лавернада быть его гостем на острове, на что приближенный командора ответил:
— Думаю, генерал, сегодня вам и других дел хватит в избытке. И гость вроде меня был бы вам только в тягость, но, кто знает, может, очень скоро судьба снова занесет меня на Мартинику, и уж тогда я не премину воспользоваться вашим гостеприимством…
Дюпарке, Сент-Обен, Лефор и Фовель заняли места в шлюпке, та отчалила от борта «Задорного» и вскорости пристала к берегу.
По-прежнему, не переставая, громыхали пушки. Вдоль дебаркадера безукоризненным строем стояли солдаты. Когда генерал поднялся, приготовившись выйти на берег, факельщики тотчас же обнажили шпаги.
Потом дружный громкоголосый возглас огласил окрестности:
— Да здравствует генерал Дюпарке!
Лейтенант Мерри Рул сделал шаг навстречу генералу. Потом отвесил губернатору такой низкий поклон, что Лефор уж было подумал, не собирается ли он упасть ниц, но тот лишь коротко и внятно проговорил:
— Готов служить верой и правдой, господин губернатор, Богу, Его Величеству и вам!
Дюпарке протянул ему руку, пытаясь слегка приподнять от земли и прервать затянувшийся и слишком уж низкий поклон.
— Пора в форт, сударь, — проговорил он.
— Господин губернатор, я велел привести для вас коня.
— Я предпочту пройти пешком. Мне хотелось бы вновь увидеть всех этих славных людей, — ответил генерал, по очереди приветствуя солдат, которые кричали от радости, что наконец-то дождались его возвращения, да так громко, что порой перекрывали даже грохот пушек.
И под барабанный бой и звуки флейты, в сопровождении идущих строем солдат, они двинулись по тропе, ведущей к форту.
Какая сила воли потребовалась Мари, чтобы не велеть оседлать свою лошадь и тут же помчаться в Сен-Пьер! Какую тревогу пережила она в тот день, казавшийся ей нескончаемым!
Вокруг Замка На Горе уже начали сгущаться тени. Негры, не работавшие в мастерских, при первых же ударах колокола скрылись у себя в бараке, и в поместье сразу воцарилась мертвая тишина.
Мари вышла из замка, подошла к пушкам и забралась на лафет. В стремительно опускавшейся ночи с каждой секундой становилось все темнее и темнее, в той ночи, что не знала сумерек, она видела, как в Сен-Пьере один за другим зажигались огни. Ей даже удалось разглядеть сигнальные огни фрегата как раз в тот самый момент, когда он, развернув паруса, стал медленно удаляться от Сен-Пьера. Особенно видны были красные и зеленые кормовые фонари, которые так ярко отражались в воде.
И тут сердце ее сжалось от дурного предчувствия. Она подумала, а вдруг там, в форте случилось что-нибудь непредвиденное, что-то плохое для нее, во всяком случае, какое-то событие, которое помешает Жаку явиться сюда, чтобы встретиться с нею.
И со слезами на глазах она покинула свой наблюдательный пост, чтобы вновь вернуться в дом. Она пыталась, как могла, умерить сердечную муку, прикинуться равнодушной, уговаривая себя, пусть он и не приедет к ней, она не должна корить его за это, ведь все равно теперь уже ей не придется ждать долгие-долгие часы, прежде чем она сможет с ним объясниться.
Вернувшись в спальню, она уже более не сдерживала рыданий.
Она думала про себя: «Неужели Лапьерьер все-таки рассказал?»
Но когда ночь окончательно сгустилась, ей все-таки удалось окончательно взять себя в руки. Эта слабость, эти рыдания, напомнила она себе, никак не к лицу той женщине, какой она желала отныне стать, женщине, которой удалось добиться освобождения Дюпарке. И, последним усилием воли осушив слезы, она позвала Жюли, веля ей накрывать к ужину.
И когда та появилась, Мари уже вполне овладела собой. Может, только лицо казалось чуть печальней, чуть жестче обычного, но глаза выражали непреклонную решимость.
— Давай-ка садиться за стол! — крикнула ей Мари.
Жюли уже зажигала последние свечи, расставленные по большому столу, но вдруг прервала свое занятие, увидев, что госпожа, насторожившись, прислушивается к какому-то доносившемуся со двора шуму.
— Мадам что-нибудь услышала? — поинтересовалась она.
— Должно быть, просто померещилось, — ответила Мари. — Мне показалось, будто я слышала лошадиное ржание, но, видно, ошиблась…
Однако на самом деле она вовсе не так уж была уверена, будто и вправду ошиблась. Сердце ее вдруг тревожно забилось, казалось бы, без всякой видимой причины. Какое-то предчувствие говорило ей, что вот-вот, с минуты на минуту, что-то должно произойти. Когда Жюли собралась было отойти, она удержала ее за плечо и спросила:
— Погоди, неужели мне и вправду мерещится? Разве ты не слышишь конского топота?
Мари уже придвинула себе кресло, совсем приготовившись сесть за стол, как вдруг ее словно подбросило вверх и она взволнованно закричала:
— Нет, нет, мне вовсе не мерещится! Я же не сумасшедшая! Сюда и вправду кто-то едет… Пойди взгляни, прошу тебя, Жюли… Да возьми фонарь…
Однако она не стала дожидаться услуг своей горничной, сама кинулась к двери, отворила ее и исчезла в ночной тьме.
Нет, она не ошиблась. Там, во дворе, действительно кто-то был, и, хотя человека этого полностью скрывала от нее завеса темноты, она вполне явственно слышала звуки, которые он издавал, привязывая у ворот своего коня.
Похоже, он нарочно старался поднимать как можно меньше шума, однако шпоры все-таки слегка стучали о камни мостовой, а конь, приплясывая, позвякивал стременами.
— Кто там? — крикнула Мари. — Кто там приехал?
Она не испытывала настоящего страха, разве что только какую-то смутную тревогу, хотя в этих вкрадчивых повадках незнакомца не было ничего успокаивающего…
— Эй, стража! — громко окликнула она. — Интересно, где они все?.. Куда подевались часовые! Так-то вы охраняете замок!..
— Тс-с!.. — услышала она голос, который показался ей незнакомым.
В тот же момент, скрипнув крюками, с шумом захлопнулись ворота и она, не в состоянии увидеть того, кто вдруг неожиданно кинулся прямо на нее, сразу оказалась в чьих-то крепких руках и почувствовала, что ноги ее оторвались от земли. Тьма с той стороны, где стоял незваный гость, была такой густой, что она даже не заметила его приближения. Ее же силуэт четко вырисовывался в ореоле света, вырывавшегося из полуоткрытой двери в дом.
Она почувствовала, как шелковистые усы нежно коснулись ее щек, а чувственные губы жадно приникли к ее губам. И прежде чем ответить на поцелуй, она прошептала:
— Жак! Наконец-то…
У нее перехватило дух. Конечно, он слишком уж крепко, изо всех сил сжимал ее в объятьях, но куда больше стесняло грудь охватившее ее нестерпимое волнение, от которого она вот-вот готова была лишиться чувств.
Она слышала, как Жак шептал ей в ухо ее имя, покрывая все лицо быстрыми, нежными поцелуями.
Она же, будто завороженная музыкой этого волшебного имени, без конца повторяла:
— Жак… Жак… Жак…
Все окружающее для них словно сразу же растворилось, исчезло как дым. Они еще не могли разглядеть лиц, но уже вновь обрели, узнали друг друга. Она приникла к его груди, со страстью стараясь прижаться к нему все тесней и тесней. Наконец проговорила:
— Я видела корабль. Я слышала выстрелы. Я знала, что ты там! Но Боже, Жак, как же долго я тебя ждала!
— Я тебе все объясню, — ответил он.
В тот момент в дверях показалась Жюли с фонарем в руке, который ей никак не удавалось зажечь.
— Мадам, вы где? — крикнула она.
— Здесь! — ответил ей радостный голос, но это был голос мужчины. — Мы здесь!..
— Генерал! — всхлипнула служанка от внезапно подступивших слез.
— Разве могло быть иначе, Жюли! — заметил Дюпарке. — И я непременно хочу, чтобы вы помогли нам как следует отпраздновать мое возвращение…
Он обнял Мари за плечи и, слегка отстранившись от нее, спросил:
— Надеюсь, вы еще не ужинали?
— Нет. Мы как раз собирались садиться за стол…
— Жюли! — позвал Жак. — Приведите-ка моего коня. Я нарочно привязал его у ворот, чтобы не производить шума, ведь я хотел сделать вам сюрприз… Там, в седельной сумке, вы найдете все, чтобы устроить настоящий пир. Приготовьте-ка нам ужин, да побыстрее…
Он повел Мари в дом. В его руках она весила не больше оцепеневшей от холода птички. Она словно парила над землей, и ей одновременно хотелось и плакать, и смеяться.
Тесно обнявшись, они переступили порог замка. Потом остановились у освещенного свечами стола. Жак окинул взглядом скудную трапезу, которую приготовила Жюли. И снова повернулся к Мари, впившись взглядом в эти карие, цвета лесного ореха, глаза, которые так сияли любовью. Обнял ее за шею и еще раз пылко поцеловал.
Им так много надо было сказать друг другу, но они были так влюблены, что не испытывали потребности говорить. Оба ощущали ту радость бытия, какая бывает у выздоравливающих после тяжкой болезни, когда они будто вновь возвращаются к жизни. Ни у одного не было сил произнести ни звука, кроме единственного слова — имени любимого…
Ужин уже подходил к концу. Жак потягивал французское вино, такое светлое, что всякий раз, поднося к губам бокал, он ясно видел сквозь прозрачную жидкость силуэт сидящей напротив Мари.
Они уже поговорили, сбивчиво, бессвязно, то и дело перескакивая с одного на другое. Мари думала, что сможет так на многое открыть глаза генералу. Однако с удивлением обнаружила, что он уже в курсе всех событий. У нее в голове не укладывалось, как можно было узнать обо всем за столь короткое время, и она призналась ему в этом; но он объяснил, что Лефор возвратился с Сен-Кристофа вместе с ним и ничего не упустил из того, что произошло здесь за год его отсутствия.
Потом они поговорили о Лефоре, об отце Фовеле, о Бофоре с его кликой, о капитане Байарделе и о Мерри Руле, но о последнем было упомянуто лишь вскользь. С уст Мари рвался один вопрос — Лапьерьер? Она ведь еще не знала, успел ли он оклеветать ее перед Дюпарке, и никак не решалась спросить генерала.
Но он заговорил об этом сам.
— Похоже, — заметил он, — мой адъютант, я имею в виду господина де Лапьерьера, вел себя в отношении вас отнюдь не с той учтивостью, какой мы были бы вправе от него ожидать.
Она боялась, как бы не выдать своего волнения, но посмотрела ему прямо в глаза.
— Кто вам об этом сказал? — спросила она.
— Ну, сначала Лефор, а потом и господин де Гурсела, — ответил он. — Если верить лейтенанту Мерри Рулу, я возвратился как раз вовремя, чтобы уберечь вас от многих огорчений. Лапьерьер задумал ни больше ни меньше как реквизировать этот замок, чтобы превратить его во второй форт; иными словами, он собирался выгнать вас отсюда, чтобы отправить один Бог знает, под какую крышу! Однако я также узнал, что лейтенант снова поставил здесь стражу. Кстати, что вы думаете об этом Руле?
— Думаю, этот человек верен вам, — заметила она.
— Я того же мнения! А поскольку каждый здесь должен получить от меня по заслугам, у меня есть большое желание назначить этого Мерри Рула майором Мартиники.
— Что ж, по-моему, он человек здравомыслящий и не без способностей. К тому же в нем есть та суровость, которая позволит ему стать достойным мэром Мартиники и обеспечить покой и порядок на острове.
— Да, я тоже так думаю.
— А что будет с Лапьерьером?
— Я мог бы вздернуть его на виселице за измену. У меня есть на это все права… Однако я этого не сделаю. Просто отправлю его во Францию. Он покинет остров на первом же судне, какое прибудет оттуда и бросит якорь у нас в Сен-Пьере.
— Должна сказать, не слишком-то суровое наказание! — не без досады заметила Мари.
— Вы находите? Но ведь у него уже все равно нет будущего, карьера его безнадежно загублена. И там он не сможет причинить мне никакого вреда!
— Вы ошибаетесь, еще как сможет! Он сможет навредить вам во Франции куда успешней, чем здесь, где мы, я имею в виду себя и ваших друзей, всегда защитим вас, как уже сделали однажды! Во Франции же он непременно станет плести интриги и распускать сплетни, которые дойдут до двора и рано или поздно достигнут ушей кардинала.
— Но к тому времени это уже не будет иметь для меня никакого значения, — ответил Жак.
Она с изумлением бросила на него вопрошающий взгляд.
— Да-да, ровно никакого, — подтвердил он. — Ведь я намерен последовать примеру командора и купить Мартинику у компании, она на грани разорения и, чтобы хоть как-то выжить, будет вынуждена распродавать все Антильские острова.
— О! Жак! — в сильном волнении воскликнула она. — Если это правда, если вы и в самом деле сможете купить этот остров, ведь тогда вы будете править здесь почти как король…
— Почти… — повторил он. — Как король — вассал короля Франции, что, впрочем, ничуть не помешает мне здесь, на острове, пользоваться властью не меньше любого монарха…
Она нервно сжала маленькие кулачки.
— Жак, — твердо проговорила она, — надо сделать это во что бы то ни стало!..
— Именно так я и собираюсь поступить. Более того, я намерен завладеть также Гренадой и Сент-Люсией, где произрастает наилучшее какао. Правда, во Франции какао пока что еще не в чести, но увидите, со временем и там его тоже полюбят… Впрочем, с испанцами порой куда легче договориться, нежели с нашими соотечественниками.
Мари задумчиво повторила:
— Гренада и Сент-Люсия! Но ведь на Гренаде живут индейцы-караибы!
— Разумеется! Мне даже известно, что пару лет назад Уэль де Птипре уже пытался завладеть этим островом, но дикари оказались настолько сильны, что оттеснили его обратно в море вместе со всеми его людьми… А мне, еще до вашего приезда на Мартинику, уже приходилось иметь дело с вождем этих дикарей, неким Кэруани, и нам удалось тогда прийти к соглашению о дружбе и даже взаимной поддержке. Что недоступно Уэлю, то вполне достижимо для меня…
— Послушайте, Жак, — вновь обратилась к нему она, — здесь не должно быть никаких колебаний. Я помогу вам… Вы ведь не знаете, как сильно я переменилась, какой я стала, пока вас не было рядом! Я буду вам поддержкой и опорой. Я тоже отправлюсь вместе с вами к дикарям… Надо немедля приступать к осуществлению ваших замыслов. Для начала надо увеличить население этого острова, привлечь новых колонистов, чтобы они приплыли сюда и обосновались на Мартинике. Чем больше их станет, тем сильнее мы будем, чтобы завоевать, превратить в наши колонии другие острова… А чтобы привлечь сюда колонистов, Жак, на этот счет у меня есть свои соображения.
Он улыбнулся, довольный произошедшими в ней переменами, потом поинтересовался:
— И что же вы предлагаете предпринять, дабы привлечь на Мартинику новых колонистов?
— Мне думается, — ответила она, — во Франции хватает людей с темным прошлым, но которые хотели бы искупить свою вину, честно трудиться, чтобы сделать себе состояние в краях, где их никто не знает, к примеру, здесь, у нас…
— Согласен, и что дальше?
— Так вот, мы предложим этим людям сесть на корабль и отправиться в колонию. По прибытии сюда им будет обещано, что их не станут тревожить ни лучники, ни правосудие, но при одном условии: все они должны выдержать то, что я назвала бы искупительным сроком. Для начала все они должны три года прожить как простые батраки у колонистов, которые нуждаются в рабочих руках. По истечении же этого трехлетнего срока они вправе обрести полную свободу, самостоятельно обосноваться на острове, обзавестись домом, плантациями и всем прочим… Мало того, что это быстро превратит наш остров в процветающую колонию, но у нас к тому же еще всегда будут под рукою люди храбрые, отчаянные, умеющие рисковать и способные на все…
— Мари! — воскликнул Дюпарке. — Но это же просто замечательно! Прекрасная идея, и я нисколько не сомневаюсь в ее успехе!.. Черт побери! Я должен сам поговорить об этом с кардиналом! Пусть попробует меня не выслушать! Мы непременно добьемся удачи!
Тридцатого апреля тысяча шестьсот сорок седьмого года Жак Дюпарке намеревался отплыть во Францию. Он рассчитывал лично увидеться с кардиналом Мазарини и получить от него все дозволения, необходимые, чтобы осуществить его замыслы и добиться процветания острова.
Около одиннадцати часов перед дебаркадером появилась богато убранная карета из Замка На Горе, в ней сидели Мари и Жак. Экипаж медленно объехал весь порт, принимая приветствия выстроившихся в два ряда солдат и офицеров, потом направился к расположенному повыше форта монастырю иезуитов.
В монастыре уже собрались члены Суверенного совета вместе с майором острова Мерри Рулом, там же были и Байардель, успевший сменить прежнюю форму на роскошный мундир морского капитана, а также нарядившийся в капитанскую форму новоиспеченный начальник береговой охраны против туземцев Ив Лефор и надевший по такому случаю ярко-красное платье и фиолетовые чулки юрист Дени Мелан.
Не успела карета остановиться перед монастырем, откуда всего пару месяцев назад Лефор с тремя десятками флибустьеров похитил господина де Туаси, как отец Теэнель тут же выступил вперед и взялся за ручку дверцы.
Дюпарке первым спрыгнул на землю и помог сойти Мари.
Отец Теэнель приветливо улыбался. Он наклонился к Мари и прошептал ей что-то на ухо так тихо, чтобы никто, кроме нее, не смог расслышать его слов. Потом, обратившись к Жаку, глава иезуитского ордена торжественно проговорил:
— Мог ли я думать, сын мой, когда все мы появились на этом свете, что мне выпадет честь дать свое благословение самому прекрасному союзу, какой только доводилось когда-нибудь благословлять хоть одному духовному лицу.
Как только все вошли в монастырь, двери за ними тотчас же снова закрылись.
Дени Мелан, юрист, сделал в реестрах гражданского состояния Суверенного совета запись следующего содержания:
Второе заявление исходило от отца Теэнеля:
Мари была счастлива. Жак сиял от радости. Правда, у него на то были и более веские причины. Ведь Мари только что призналась ему, что ждет ребенка, и он уже подсчитал, что как раз по его возвращении из Франции он станет отцом.
Он уже заранее был озабочен, как найти в Париже достойную гувернантку, которая бы смогла надлежащим образом заняться воспитанием его будущего первенца, и весьма надеялся оставить ему наследство, которое было бы ничуть не хуже королевской короны!
Лазарет ярким пятном выделялся на склоне холма, неподалеку от речки Отцов-иезуитов. Его глинобитные стены — белые, желтые, розовые, голубоватые — сверкали под солнцем точно драгоценные камушки в роскошной оправе из пышной зеленой листвы. Строение выглядело намного меньше самого здания монастыря иезуитов, зато оно возвышалось прямо над бухтой Сен-Пьера. И если поглядеть на него оттуда, создавалось впечатление, будто постройка прилепилась прямо к откосу Монтань-Пеле, сливаясь с многоярусной пестротой карабкающихся по холму лачуг и хижин.
Капитан Байардель не отрывал глаз от лазарета, одновременно стараясь сдержать лошадь, чьи копыта так и скользили по круглой белой гальке, устилающей дно пересохшей речки. Он как раз достиг острова в той его части, которая напоминала мрачную выжженную пустыню, ощетинившуюся темными гранитными ядрами, что выплюнула Монтань-Пеле в дни гнева, свидетелем чему не довелось еще быть ни одному белому жителю острова.
И над всем этим возвышался лазарет. Едва успев преодолеть самые труднопроходимые места, капитан Байардель тут же пришпорил лошадь и через пару минут уже был перед строением, со всех сторон окруженным обширным садом, где среди сгибающихся под тяжестью золотых плодов апельсиновых деревьев взад-вперед прохаживались со своими Требниками местные святые отцы.
Капитан привязал свою лошадь, пересек сад и вошел в первую просторную залу. В ней стояло десятка три походных коек, почти все занятые и такие низкие, что лежавшие на них больные оказывались не более чем в полсажени от пола.
Он стал внимательно оглядывать палату, будто ища взглядом кого-то из ее обитателей, но не успел закончить осмотра, как к нему неслышными шагами приблизился отец Анто со словами:
— Ему уже лучше, сын мой. Вчера вечером он пришел в себя, и хирург форта, господин Кене, вполне уверен, что при своем завидном здоровье он теперь непременно выживет… Вы желаете его видеть?
— Только затем и приехал, святой отец, — ответил Байардель. — А говорить-то он может?
— Еще бы! Я вам больше скажу, сын мой, с тех пор как он пришел в себя, только и делает, что говорит без умолку, даже чересчур, из-за чего изрядно ослабел и потерял много крови. У него сильные кровотечения…
— Тогда отведите меня поскорей к нему, святой отец, мне надо задать ему пару вопросов…
— Ступайте со мной, сын мой, — пригласил его святой отец.
Они прошли через дверь и оказались в узком коридорчике, чья свежая прохлада приятно удивила капитана. Чуть обогнавший его священник остановился, поджидая спутника. Когда Байардель уже поравнялся с ним, тот заметил:
— Должен предупредить вас, это весьма строптивый больной. С самого нынешнего утра, спозаранку, у него только и разговору, как бы поскорее покинуть лазарет. Утверждает, будто опозорен и даже часа лишнего не останется на острове, где рискует стать всеобщим посмешищем!
— И куда же, интересно, он намерен отправиться? — вне себя от изумления справился Байардель.
— По-моему, он и сам еще толком не знает… Упоминал что-то о Сен-Кристофе, о капитане Лашапеле, о лейтенанте Лавернаде… потом еще о каком-то дозволении на плаванье — в общем, сплошной вздор, об этом даже и говорить-то не стоит!..
— Буду сильно удивлен, если он сможет уйти слишком далеко… с пулей в груди, — заметил капитан. — Немало мне довелось повидать на своем веку умирающих, которые уж одной ногой в могиле, того и гляди, отдадут Богу душу, а все еще бормочут о каких-то дальних странствиях.
— Ах, сын мой, какой уж тут умирающий! Сроду не видывал ни одного больного или раненого, которого было бы так трудно удержать в постели… Кстати, а вам известно, кто же это с ним так скверно обошелся?
Байардель поджал губы и утвердительно кивнул головой.
— И кто же это? — поинтересовался священник.
— Тсс!.. Надеюсь, святой отец, вы простите мне мою скрытность, но мне хотелось бы прежде поговорить об этом с ним самим…
Иезуит тяжело вздохнул и указал пальцем на дверь.
— Что ж, будь по-вашему, сын мой, он здесь. Входите же. Я предпочту оставить вас наедине. Он утверждает, будто моя сутана нагоняет на него тоску, а для больного в таком состоянии тоска не самое лучшее лекарство…
Байардель поклонился святому отцу. И уж было взялся за ручку двери, когда тот вернулся и снова приблизился к нему.
— Да, кстати, чуть не забыл, — добавил священник. — Он требовал позвать к нему отца Фовеля. Кажется, это тот самый монах-францисканец, который без позволения своего настоятеля отправился тогда с ним на Сен-Кристоф…
— Да, святой отец, это он и есть.
— Так вот, он непременно желает его видеть. Если вам случится проезжать мимо их монастыря, буду весьма признателен, если вы доведете сие до сведения отца Фовеля.
— Не извольте сомневаться, сделаю при первой же возможности! — заверил его Байардель, растворив дверь и уже входя в комнату.
Ив Лефор лежал на походной койке. Он был почти в чем мать родила, и топорщившаяся вокруг окровавленной повязки густая, курчавая черная шерсть делала его похожим на какого-то большого раненого зверя. Тело оказалось слишком длинным для обычной походной койки, и огромные ступни — величиною побольше вальков, какими пользуются прачки, когда отбивают белье — уже не помещались на ней и свободно висели над полом. Бывший пират, зверски вращая глазами, с хмурым видом озирался по сторонам, и само выражение лица его не предвещало ничего хорошего.
— Тысяча чертей! — воскликнул он при виде друга. — Тысяча чертей и дьявол в придачу! Наконец-то, капитан, а то я уж совсем заждался! Надеюсь, теперь-то вы поможете мне выбраться из этого заведения. А то сил моих больше нет! Жрать ничего не дают, зато вокруг без конца шляются эти святые отцы, друг за дружкой, один уйдет, другой придет, и, только успеешь задремать, тут же будят тебя своими четками. Они меня уже даже соборовали! Вы только представьте, дружище! Последнее причастие, и кому — мне!.. Это ж надо придумать — сыграть этакую шутку с парнем вроде меня, не иначе как им пришла в голову эта каверза, чтобы поставить меня на ноги… Хорошо еще, не отдал Богу душу… Так нет же, потом является этот хирург Кене с таким длиннющим ножом, вроде кинжала, и давай ковыряться у меня в груди, в дыре, что, похоже, пробила в ней чья-то пуля!.. Нет-нет, капитан, хватит с меня этого врачевания! Если вы мне настоящий друг, найдите какое-нибудь приличное платье и помогите поскорей отсюда смыться! Кстати, а где это я нахожусь? Судя по всему, прямо в иезуитском гнезде?..
Лефор вдруг прервал свою речь и закашлялся. Кашель был таким сильным, что койка тут же затрещала, и Байардель уж было испугался, как бы она и вовсе не рассыпалась. Потом Иву пришлось перевернуться на бок, чтобы как следует прокашляться. Когда он наконец отхаркнул мокроту, капитан заметил, что она обагрена кровью.
— А теперь, дружище, послушайте-ка меня, — заявил он. — У вас ведь может открыться кровотечение. Да полежите вы, черт бы вас побрал, спокойно! Сперва придите хоть немного в себя, а уж потом вместе подумаем, как половчее отсюда удрать! Здесь вы как-никак в лазарете, и за вами, похоже, недурно ухаживают!
— Ладно, теперь мы можем поговорить по-человечески. Мне всегда намного лучше после того, как прокашляюсь… Так вот, дружище, достаньте-ка мне поскорей какую-нибудь сносную одежонку, не могу же показаться на людях, точно ободранный козел!
— Погодите, сударь, эк вас сразу понесло! — прервал его Байардель. — Вы бы сперва попытались мне наконец объяснить, что же это с вами такое стряслось!
— Да ничего такого, просто свинцовая пуля калибра шестнадцать на фунт вошла мне меж ребер, а выскочила где-то со спины. Вот и все! Так, во всяком случае, утверждает Кене, а я знаю об этом не больше вашего!
— И вам неизвестно, кто же выпустил в вас эту свинцовую пулю?
— Откуда мне знать? Была уже ночь. Выхожу я из таверны «Большая Монашка Подковывает Гуся». Седлаю, значит, свою кобылу и даю ей полную волю, потому как в такой час она лучше меня знает дорогу! И тысяча чертей!.. Когда мы с ней уже въезжаем на деревянный мостик, что ведет к хижине моей бедной подружки Бабен, вдруг слышу, рядом как бабахнет, и в тот же миг будто кто со всей силы пырнул меня в грудь. Ну, вы меня не первый день знаете, дружище, за мной тоже дело не встало, хоть вокруг такая темень, хоть глаз выколи! Тут же выхватываю пистолеты и выпускаю сразу две пули в то самое место в кустах, откуда только что сверкнул огонь. И уж потом валюсь с лошади. Должно быть, там меня вчера вечером кто-то и подобрал…
— Вчера вечером?! Да что вы, дружище, почитай, уж недели три минуло, как с вами приключилась эта катавасия! А припомните-ка, чем вы занимались прежде, чем отправиться в таверну «Большая Монашка Подковывает Гуся»?
Лефор сокрушенно вздохнул.
— Разве такое забудешь! — нехотя проговорил он. — Заглянул в халупу Жозефины Бабен. Уж месяца три, как мы с ней не видались! Но вы ж ее знаете, дружище, хотя бы по слухам! Вся беда в том, что эта баба просто жить без меня не может! Когда меня нет, она места себе не находит, готова свою селезенку сварить, печень сожрать, но стоит мне появиться — сразу оскалится, как гиена, и давай чихвостить почем зря!.. А уж в тот вечер, скажу я вам, она была в ударе! Устроила мне сцену ревности, да еще какую!.. Да-да, дружище, вы только представьте, приревновала меня к служанке, что живет в семействе Дюпарке, к этой самой Жюли! Клялась и божилась, будто весь Сен-Пьер уже знает, что я изображал с ней зверя с двумя спинами… Короче, пришлось пнуть ее разок-другой сапогом, чтобы хоть как-то привести в чувство… ну а потом пошел в таверну, потому как в глотке очень пересохло… Вот и все дела!
— Выходит, дружище, — заметил Байардель, — вас ранили, когда вы ступили на этот деревянный мостик. И говорите, в ответ выстрелили сразу из обоих пистолетов, так, что ли?
— Тысяча чертей! Обе пули вылетели как одна! И на этот раз я действовал даже проворней, чем когда мне пришлось выслеживать на дороге, что ведет к Замку На Горе, этого подонка Бофора, ведь ему тоже вздумалось прикончить меня тем же самым манером!
— Что же, друг мой, — заверил его Байардель, — вы можете гордиться своей сноровкой! Обе пули попали точно в цель. Почти что в одно и то же место! Своего убийцу вы уложили на месте… Я как раз затем и приехал, чтобы порадовать вас этой вестью…
Ив широко разинул рот и, не силах шелохнуться от изумления, уставился на капитана.
— И кто же это такой? — выдавил он наконец.
— Жозефина Бабен.
Байардель боялся, как бы чересчур не ошеломить этой вестью приятеля, не сразить его наповал откровениями столь неожиданного толка. Но Ив вопреки всем его ожиданиям вдруг вскочил на колени и, простирая к небесам свои огромные лапищи, завопил:
— Ах она, сука поганая! Сыграть со мной — со мной! — этакую шутку! Счастье ее, что она сразу отдала Богу душу! Попадись она мне теперь в руки!.. Тысяча тысяч чертей и сам Господь в придачу! Это чтобы какой-то гнусной бабенке пришло в голову взять да и отправить меня к праотцам! Видно, думала, стерва, что я и пикнуть не успею?! Срам-то какой! Да, дружище, просто стыд и позор… Теперь я опозорен навеки…
— Но и вы тоже не остались в долгу — если, конечно, это может хоть как-то вас утешить…
— Утешить?! Интересно, что может утешить меня в этаком состоянии? Да вы только гляньте на меня! В одной рубахе, нагой, как ободранный ягненок! С повязкой, которая и вздохнуть-то мне толком не дает! Шпагу стащили! Пистолетов своих я, может, и вообще больше никогда не увижу… Весь мундир — одни лохмотья! В груди дырища, впору подглядывать, словно в замочную скважину… И вы только представьте себе, дружище, как все эти рожи будут ухмыляться и потешаться надо мной, стоит мне отсюда выбраться! Да пропади я пропадом! Хотите верьте, хотите нет, но я готов стянуть монашескую хламиду с первого же капуцина, какого мне удастся ухватить за подол! Клянусь честью, я больше ни минуты не вытерплю в этой келье, которая провоняла свечными огарками, горьким лавром и святой водицей! Мне бы сейчас глоточек рому, дружище! Вот что сразу поставило бы меня на ноги! И мне плевать, святой он или нет, главное, чтобы крепкий!..
Байардель бросил на Ива исполненный жалости взгляд.
— Что и говорить, не повезло вам, дружище, — промолвил он. — Что правда, то правда… А знаете ли вы, что генерал наш стал отцом славного мальчугана, которого в его честь тоже назвали Жаком? Жак Диэль д’Эснамбюк, мальчик девяти фунтов весом и восемнадцати дюймов ростом, что дает все основания полагать, если он и дальше будет расти так же быстро, как и в материнской утробе, то обещает стать богатырем почище вас!
Бывший пират растроганно покачал головой.
— Черт подери! — проговорил он. — Представляю, как доволен генерал.
— Доволен… Доволен!.. Да уж скажите лучше, на седьмом небе от счастья! И караибам теперь несдобровать, это уж можете мне поверить!
— Караибам?.. А при чем здесь, скажите на милость, караибы?
— Да притом, что генерал, как вам известно, встречался в Париже с самим Мазарини. И если Островная компания согласилась продать господину де Пуэнси, который выступал от имени Мальтийского ордена, остров Сен-Кристоф, то ей, похоже, вполне хватило заработанных на этой сделке семидесяти тысяч ливров, чтобы снова почувствовать себя на плаву и отказаться от переговоров с генералом насчет Мартиники… И теперь в отместку генерал намерен завладеть Гренадой и Сент-Люсией. Он говорит, что рано или поздно компании все равно придется подчиниться его воле, и он хочет, чтобы маленький Жак, только что появившийся на свет Божий, смог носить на голове нечто вроде короны! Короче, он собирается напасть на гренадских караибов…
Ив Лефор разом побагровел. Жилы на шее напряглись и сделались похожими на толстые канаты, потом он глубоко вздохнул, да так, что перехватывающая ему грудь окровавленная повязка натянулась до предела и затрещала, будто вот-вот лопнет.
— Боже милостивый и сто чертей в придачу! — выругался он. — И когда же вы отплываете?
— Завтра поднимаем паруса. Мне поручено командовать эскадрой. У меня под началом будет три фрегата и семь сотен людей. Три фрегата с тридцатью шестью пушками каждый… Мы надеялись, что с нами пойдет и лейтенант Лавернад со своим «Задорным», да только, похоже, его уже ждет не дождется командор де Пуэнси.
— Черт бы побрал эту поганую бабенку, эту гнусную шлюху Бабен, и пусть она вечно поджаривается в аду! — в сердцах воскликнул Ив. — Кстати, братец, что это за небылицы вы мне здесь плетете? И при чем здесь, позвольте вас спросить, лейтенант Лавернад?
— Ах да, вы же еще не знаете, что лейтенанту Лавернаду пришлось сделать остановку в Сен-Пьере. Дело в том, что генерал купил у командора де Пуэнси пятьсот бочек пороху, и именно Лавернад доставил их к нам сюда, на Мартинику… Он останется здесь еще пару дней, надо починить кое-какие поломки, а потом снова вернется на Сен-Кристоф…
— Теща Иисуса Христа! — снова запричитал Ив все с таким же налитым кровью лицом и сжал кулаки так крепко, что суставы затрещали, словно выточенные из высохшего дерева. — Выходит, вы вздумали воевать без меня с караибами, так, что ли?!
Но он не смог продолжить свою речь, новый приступ кашля снова заставил его харкать кровью и прилечь на правый бок, ибо, похоже, в этом положении он страдал меньше всего.
— В некотором смысле будет даже лучше, если вы не поплывете вместе с нами. И думается, вы, не хуже меня зная дикарей, вполне разделите мое мнение, ведь поход, который мы затеяли, вовсе не обязательно закончится победой. По правде говоря, я куда с большей охотой атаковал бы Сен-Кристоф. Это чтоб вы поняли, насколько мне внушают опасения эти караибы… А тут еще этот маленький Жак, которому не стукнуло и месяца. Конечно, в будущем его белокурую головку будет украшать корона, но сейчас-то малыш больше всего нуждается в добром бульоне и хорошем молоке. И только представить себе, если погибнет генерал, не будет больше мадам Дюпарке — не думаю, чтобы эта очаровательная крошка Луиза, которая благоухает парижскими духами и по-прежнему одевается так, будто собирается на придворный бал, но не способна принять даже малейшее решение, сможет заменить несчастному сиротке сразу и мать, и отца.
Ив все-таки взял себя в руки, пару раз глубоко вздохнул, собрался с силами и, зажав большим пальцем ноздрю, смачно высморкался.
— Иисус Христос! Пресвятая Дева Мария! — воскликнул он, одной рукой схватив ворот рубахи, другой — низ и резким движением разорвав ее сверху донизу. — Иисус Христос! Пресвятая Дева Мария! А теперь, капитан, объясните же мне наконец, что здесь такое происходит! Должно быть, эта потаскуха Жозефина и впрямь хорошо меня достала, раз я ни слова не понимаю из того, что вы мне здесь рассказываете. Что это за очаровательная Луиза? И что, интересно, собирается делать у этих дикарей мадам Дюпарке, если туда намерен отправиться ее супруг? И вообще что за дела — оставлять на произвол судьбы дитя, которому не минуло еще и месяца… И место ли там молодой роженице, у которой, должно быть, еще ноги подкашиваются от слабости?
— Не стоит так сердиться, дружище, — вновь попробовал было увещевать его Байардель тоном, каким обычно говорят с чересчур капризными больными, — конечно, я тоже неправ. Я совсем забыл, что хоть вы здесь валяетесь уже целых три недели, но полагаете, будто попали сюда только вчера… Вы уж не таите на меня зла… Сейчас я вам все объясню. Так вот, Луиза — это одна из кузин генерала, которую он привез сюда из Франции, чтобы она стала гувернанткой его сына. Очень милая дамочка, хоть и чересчур холодновата на мой вкус…
— Гм-гм-м!.. Холодновата!.. Очаровательна!.. Так обычно говорят о женщине, когда ее мало знают, но стоит познакомиться с ней поближе, и сразу оказывается, будто в нее сам черт вселился!..
— Да нет, говорю же вам, мадемуазель Луиза де Франсийон — кузина генерала Дюпарке и к тому же самое обворожительное и изысканное создание на всем острове, само собой, после супруги нашего генерала… Вот ей-то и доверено растить маленького Жака, пока отец с матерью будут укрощать дикарей!
— Матерь Божья! Тоже мне, нашли место для мамаши, которая только что произвела на свет ребеночка!..
Байардель как-то сухо кашлянул, потом заметил:
— Гм-м!.. Должен напомнить вам, есть на свете женщины, которые совсем неплохо стреляют из мушкета!
— Тысяча чертей! — выругался Ив. — И у вас хватает наглости называть женщиной эту уродину, эту обезьяну в юбке, которая носила имя Жозефины Бабен?! Неужели вы можете сравнить это исчадие ада в женском обличье с мадам Дюпарке?! Имейте же хоть немного совести, дружище!..
Капитан явно смутился и некоторое время хранил молчание. Ив же в разорванной сверху донизу рубахе, целиком открывавшей все его мощное тело, которое теперь судорожно подергивалось — так, очевидно, выглядит безумец в смирительной рубашке, — нисколько не заботясь о своей ране, с силой колотился спиной о походную койку, которая, казалось, вот-вот не выдержит чудовищных ударов и развалится, а ее матерчатое днище треснет по всем швам.
Наконец, слегка успокоившись, он проговорил:
— Стало быть, завтра и отплываете?
— Да, завтра утром поднимаем парус…
Ив снова побагровел, и капитан уж было подумал, что он сейчас зайдется в новом приступе кашля. Однако вопреки его ожиданиям, хотя шея Ива снова напружилась и жилы на ней опять приобрели багровый оттенок, никакого взрыва не произошло. Напротив, Ив, явно неимоверным усилием воли обретя вдруг спокойствие, заметил:
— Что ж! Ладно! Ступайте себе, куда хотите! Но клянусь, и недели не пройдет, как вы горько пожалеете, что меня нет с вами! Все вы — генерал, Мари Дюпарке, да и вы сами, капитан!.. Да-да, все вы, ох как горько вы пожалеете, что с вами не будет Ива Лефора!.. Ну да ладно, что с вами делать, отправляйтесь! Будете потом локти кусать, да слишком поздно!.. Плывите себе хоть ко всем чертям!..
Он снова громко засопел, производя звуки, похожие на шум мехов, используемых для раздувания огня в винокурнях, потом почесал подбородок и изобразил некое подобие любезной улыбки.
— Послушайте-ка, дружище, был бы вам чувствительно признателен, если бы вы перед отплытием оказали мне одну услугу. Вот какое дело… У всех здешних святош такие постные физиономии, что один их вид может свести в могилу человека, здорового не только телом, но и душою. Я знаю только одного священника, который способен рассмешить до слез, а уж можете поверить, чего мне больше всего не хватает с тех пор, как меня заперли в четырех стенах мрачной кельи, так это хорошего смеха!.. Так что уж будьте милосердны, загляните к отцу Фовелю и передайте ему, что я хотел бы с ним повидаться…
— К отцу Фовелю?..
— Само собой, к отцу Фовелю, а к кому же еще? Думается, это единственный монах, который смог бы понять дьявола, если бы тому — вместо того чтобы осуждать его, даже не выслушав — дали хоть немного высказаться! Тысяча чертей, ведь даже дьяволу надо дать шанс защитить себя от нападок! Уверен, я бы неплохо позабавился, выслушивая его доводы!..
— Хорошо, дружище, я непременно загляну к отцу Фовелю, можете на меня положиться. Прямо сейчас, как попрощаюсь с вами, так и отправлюсь…
Фрегатам потребовалось четыре дня, чтобы совершить путешествие, которое обычно при благоприятном ветре занимало не более нескольких часов. Однако Карибский бассейн, знаменитый скрещением всех ветров, в это время года встретил их полным безветрием, сильно задержавшим в пути.
Наконец вдали показалась земля, которую Байардель, со слов лоцмана экспедиции Пьера Дюбюка, назвал Гренадою.
Медленно, с прямо-таки кошачьей осторожностью, корабли приблизились к берегу.
У них не было никакого окончательного плана нападения. Ибо, несмотря на полезные сведения, полученные от Дюбюка, они еще многого не знали о нравах и повадках местных дикарей. Единственное, что было им доподлинно известно, — это то, что те самые несговорчивые и самые кровожадные из всех дикарских племен. Уэль де Птипре, атаковавший их несколько лет назад и, несмотря на солидное вооружение и многочисленность войска, оттесненный этими жестокими воинами назад в море, предпочитал не делиться воспоминаниями о своем позорном приключении.
Немногое, что удалось узнать Дюпарке из своих бесед с индейцами-караибами, живущими на Мартинике, сводилось к тому, что гренадские индейцы внешне всегда преисполнены самых что ни на есть благих намерений, предпочитают ни в чем не перечить собеседнику, особенно если тот щедро поит и вволю кормит их, однако в конце концов ведут себя, словно дети малые. В тот момент, когда они уже вроде бы окончательно выказывают готовность пойти на самые решительные уступки — вдруг без всякого предупреждения нарушают все уговоры и соглашения и без всякого зазрения совести убивают тех, в честь кого лишь накануне устраивали пышные празднества, принимая как самых дорогих друзей.
А стало быть, по замыслу генерала, основной целью экспедиции было скорее истребить эти туземные племена, чем одержать над ними победу, а потом с позиции силы попытаться прийти с ними к каким-нибудь соглашениям. Единственная закавыка состояла в том, что он не знал ни численности воинов, с которыми ему предстоит иметь дело, ни места, где выгоднее всего вынудить врага к решающей битве.
А потому фрегаты не спеша шли вдоль берега, стараясь изучить местность и разглядеть скопления хижин, дабы выявить, где прячутся наиболее многочисленные племена, которые следовало бы истребить в первую очередь.
Дюпарке с подзорной трубою в руке стоял на капитанском мостике, рядом с ним находилась Мари, одетая в мужское платье, которое было ей очень к лицу, делая из нее очаровательного пажа, какого только можно было себе представить. Прелестные глаза неотрывно следили за мужем, и она тотчас же обращала взор в ту сторону, куда поворачивалась его подзорная труба.
Байардель приказал спустить почти все паруса на флагманском фрегате «Бон-Портская Дева», он теперь замедлил ход, что позволяло Дюпарке, не упуская ни малейших подробностей, изучать ближние берега.
Как и Мари, он любовался нагромождением гор, которые, казалось, зависали где-то между небом и землею, точно гигантский театральный занавес, разрисованный безвестным художником живыми и яркими красками.
Однако не видно было ни одной хижины, ни единого вигвама, словно берег был совершенно необитаем. Не считая, разумеется, двух других фрегатов, следовавших в кабельтове[1] позади флагмана. На палубах собрались солдаты из колонистов с оружием наизготове, судя по их воинственному виду, они были готовы в любую минуту ринуться в бой.
Дюбюк приблизился к стоявшим особняком Мари, Жаку и капитану Байарделю. Дюпарке тотчас же заметил его присутствие.
— Сударь, — обратился он к нему, — честное слово, у меня такое впечатление, будто этот остров необитаем! Похоже, здесь нет ни одной живой души… Вы вполне уверены, что эта ваша Каренажская бухта и вправду находится где-то в этой части острова?
— На западном берегу, генерал, — ответил лоцман. — Голову даю на отсечение, что где-то здесь, на западном берегу, только вот не припомню, на какой широте. Однако гавань эта так велика и так хорошо просматривается со стороны моря, что никак нельзя пропустить ее, если мы и дальше будем плыть так же близко от берега.
— А вам не кажется, Жак, — заметила Мари, — что было бы куда благоразумней, если бы индейцы не знали о нашем приближении? Зачем нарочно показываться им на глаза?
— Да затем, — ответил ей генерал, — что для нас было бы выгодней, если бы они напали на нас первыми.
— Впрочем, — вступил в разговор Дюбюк, — даже если эта часть острова и впрямь необитаема, стоит нам бросить где-нибудь здесь якорь, и уверен, наше присутствие заметят еще до наступления ночи!
— И все же, — упорно стояла на своем Мари, — если бы мы высадились где-нибудь здесь и солидно обосновались вместе с пушками и запасом провизии в каком-нибудь легко обороняемом месте, нам было бы куда сподручней первыми напасть на противника. Тем более что некоторые из наших солдат могут охотиться, а это обеспечило бы нас свежим мясом и позволило сберечь провиант, который мы привезли с собою с Мартиники.
Жак обернулся к Дюбюку и проговорил:
— Этот остров, если верить оценкам Христофора Колумба и вашим собственным утверждениям, не больше трех лье в ширину и четырех в длину. Стало быть, площадь его так мала, что мы могли бы без труда занять его целиком. А потому, на мой взгляд, в идее мадам Дюпарке, определенно, есть резон. Мы пока еще не знаем, сколько времени нам предстоит вести войну, так что и вправду было бы куда благоразумней немного приберечь съестные припасы. По-моему, мы вполне могли бы поделить надвое своих солдат. Одна часть высадилась бы на берег, другая осталась бы в море. Так мы смогли бы держать дикарей между двух огней, что, вне всякого сомнения, изрядно припугнуло бы противника.
— Отличная мысль! — одобрил капитан Байардель. — Вы видите эти холмы, генерал? Каждый из них — готовая крепость. Уверен, укрывшись там, солдаты смогут отразить любое нападение не хуже, чем если бы они засели в нашей сен-пьерской крепости!
— Ну, конечно, вы правы! — окидывая радостным взглядом жену, воскликнул Дюпарке. — Ваша идея, дорогая, выглядит весьма соблазнительно, здесь есть над чем поразмыслить. А вы, Дюбюк, что вы об этом думаете?
— То же, что и вы, — поддержал его Дюбюк. — Более того, полагаю, такой маневр позволил бы одному из фрегатов обойти вокруг весь остров, а в случае необходимости и вступить в переговоры с дикарями…
— Ах, вот это уж лучше не надо! — живо возразила Мари. — Не кажется ли вам, что идти к индейцам и вступать с ними в переговоры означало бы бессмысленный и ничем не оправданный риск?..
Некоторое время спустя фрегаты легли в дрейф.
А отряд в три сотни человек высадился на берег. Они должны были беспрекословно подчиняться Мари, сотня же других колонистов осталась на двух судах — «Тельце» и «Святом Лаврентии», — которые бросили якоря в небольшой, надежно защищенной бухточке. Капитан Байардель получил приказание охранять эти фрегаты, а также высадившийся на берег отряд. Что же до фрегата «Бон-Портская Дева», то генерал вместе с лоцманом Дюбюком и тремястами колонистами на борту намеревались продолжить плавание вдоль берегов острова в надежде вступить в переговоры с индейцами.
С «Тельца» было снято несколько пушек, их установили у склона одного из холмов — на ровном, как стол, небольшом плато, со всех сторон надежно прикрытом скалами. Судя по всему, стрельба из этих орудий должна была оказаться весьма действенной против любой атаки с суши, с какой бы стороны она ни исходила. Кроме того, вздумай дикари предпринять против высадившихся колонистов хоть какой-нибудь недружелюбный демарш, их по-прежнему держали бы под прицелом, а в случае необходимости незамедлительно открыли бы по ним огонь корабельные каронады.
Теперь Дюпарке мог отплыть с легким сердцем — ни Мари, ни его солдатам было совершенно нечего опасаться.
Пролавировав добрую часть послеполуденного времени, фрегат «Бон-Портская Дева» наконец вошел в бухту, которую Дюбюк называл Каренажской. Все дело в том, что это подобие гавани, отлично защищенной со всех сторон, с первого же взгляда как две капли воды напоминало стоянку кораблей в окрестностях Сен-Пьера, которая носила то же самое название. Правда, здешняя бухта была куда шире и глубже, что позволяло ей давать приют даже весьма крупным судам.
«Бон-Портская Дева» так близко подошла к берегу, что теперь Дюпарке, не прибегая к помощи подзорной трубы, мог явственно разглядеть вигвамы индейцев, их грубо выдолбленные из мягких стволов бавольника деревянные каноэ и даже подхватываемый ветром, курящийся над селениями легкий дымок. Вот-вот уже должна была опуститься ночь.
Здесь им не грозила никакая хоть сколь-нибудь серьезная опасность со стороны дикарей, не имевших в своем распоряжении ничего, кроме этих утлых лодчонок — их можно было без труда рассеять картечью. А потому генерал без особых сомнений отдал приказ бросить якорь.
Он широким полукругом, медленно обвел подзорной трубой с одного конца до другого всю бухту.
Дюбюк по-прежнему стоял подле него, не произнося ни слова, терпеливо дожидаясь, пока тот заговорит с ним первым. Осмотр длился довольно долго. Много раз генерал замирал, подолгу всматриваясь в какие-то примеченные им ранее места, и ничто не ускользало от его придирчивого взора.
Наконец он сунул меж пуговиц камзола свою подзорную трубу и, повернувшись к Дюбюку, заметил:
— Есть что-то странное в повадках этих дикарей. Не удивлюсь, если они на свой манер готовят нам весьма своеобразную встречу… Вы заметили, что в селении царит полное спокойствие, и это невзирая на наше появление, которое должно было показаться этим людям событием весьма устрашающего свойства? Интересно, почему они не прячутся?.. Почему продолжают невозмутимо заниматься своими обычными делами, так, будто ничего не случилось? Нате-ка, Дюбюк, держите, удостоверьтесь сами!
И он протянул лоцману свою подзорную трубу, которую тот немедленно поднес к глазам. Дюбюк поступил тем же манером, что и несколько минут назад генерал. Тем не менее он, более привычный к повадкам караибов, смог заметить множество мельчайших деталей, незначительных на первый взгляд, однако наводивших его на самые глубокие размышления. К примеру, он тоже заметил, что мужчины то и дело суетливо сновали взад-вперед по селению, женщин же вообще не было видно, а перед хижинами повсюду зажигали костры, будто им не грозила никакая опасность.
— Ну так что? Что вы на это скажете? — сразу поинтересовался Жак, едва Дюбюк вернул ему подзорную трубу. — Не прав ли я, опасаясь, что эти дикари готовят нам какой-то хитрый подвох?
— Гм-м… — хмыкнул Дюбюк. — То, что вы принимаете за притворное безразличие, возможно, вопреки всем вашим подозрениям вовсе никакая и не хитрость. Не исключено, что эти люди просто готовят нам встречу, какой мы, по их разумению, заслуживаем. Уж мне ли их не знать!..
— Что вы имеете в виду?
— Я хочу сказать, что излюбленное занятие этих караибов — поджигать дома и корабли своих врагов. Чтобы спалить хижину, они пользуются длинными стрелами, лишь слегка заостренными с одного конца, зато снабженными с другого этаким хвостом из пакли, пропитанной пальмовым маслом, который они поджигают, прежде чем выпустить ее из лука. Стрела вонзается в пальмовую крышу — и вся хижина в огне. Примерно таким же манером поступают они и с кораблями, вся разница только в том, что вместо стрел здесь используют нечто вроде горящих головешек, которые изготовляют из своих пирог. Правда, у них нет пороха, но они умудряются до отказа начинить эти хрупкие челноки всякими легко воспламеняющимися материалами, а потом нацеливают их прямо на вражеский корабль, и тот взлетает на воздух — если, конечно, на борту нет бдительного караула…
Он снова глянул в сторону острова, потом продолжил:
— А чтобы спалить хижину и перебить всех ее обитателей, у них есть свой коварный прием: они выпускают эти самые зажигательные стрелы, а потом выжидают с луками в руках, пока люди не начнут выбегать из объятого пламенем жилища, и тут без всякого труда расстреливают одного за другим…
— Не кажется ли вам, что мне было бы не без пользы попробовать договориться с этими караибами?
— Кто знает, — задумчиво проговорил Дюбюк, — только для этого — я хочу сказать, для того, что вести с ними какие бы то ни было переговоры, не рискуя при этом своей жизнью и жизнями тех, кто будет с вами, — надо сперва произвести на них впечатление, то есть показать свою силу…
— Что ж, нет ничего проще! — с невозмутимейшим видом заметил Дюпарке. — В таком случае, прикажу выстрелить из пушек. Думается, добрый пушечный залп заставит их выйти мне навстречу — если и не с дружелюбными намерениями, то уж хотя бы с оружием в руках!
Он подозвал капитана судна и велел прислать к нему старшего канонира. Не прошло и нескольких секунд, как тот, запыхавшись, примчался на зов.
— Послушайте, — обратился к нему Дюпарке, — надеюсь, вы заметили, что фрегат наш дрейфует на якоре. Бриз со стороны острова как раз разворачивает нас сейчас к нему левым бортом. Погодите немного, пока корабль не окажется носом к берегу, а потом воспользуйтесь этим положением и прикажите одновременно дать залп из всех пушек правого и левого борта. Только все орудия должны выстрелить разом, и я желаю столько дыма, чтобы каждый, кто окажется в тот момент на борту, не смог разглядеть соседа, даже если будет стоять с ним бок о бок!
Небо темнело с каждой минутой. Генерал снова вынул подзорную трубу и стал внимательно разглядывать остров.
Но еще прежде чем он успел сделать хоть какое-то замечание, Дюбюк воскликнул:
— Что я вам говорил?! Теперь вы слышите?..
Жак опустил подзорную трубу и прислушался.
— Барабан! — согласился он. — И вправду барабан! Думаете, с его помощью они передают друг другу какие-то вести?
— По-моему, генерал, весть о нашем прибытии уже давно распространилась по всему острову. И уж поверьте моему слову, они все давно готовы оказать нам достойный прием. Поскольку дикари еще не знают наверняка, остановились ли мы подле их острова, просто чтобы пополнить запасы пресной воды или преследуем какие-нибудь недружелюбные цели, то они приготовились обороняться, скрывая от нас свою систему защиты. Они делают вид, будто заняты своими обычными делами, чтобы потом внезапно кинуться к оружию… Этот барабан, должно быть, разносит весть, что часть наших солдат высадилась в одном из пунктов Гренады и что они возводят укрепления. Так что теперь мы уже стали для них врагами… И нет никаких сомнений, что они не замедлят ответить нам тем же!..
Не успел Дюбюк закончить это исполненное здравого смысла замечание, как воздух буквально сотрясся от оглушительного залпа. В какой-то момент оказавшимся на палубе матросам показалось, будто недра «Бон-Портской Девы» разверзлись у них под ногами и они вот-вот будут погребены под волнами вместе с обломками их судна. Одновременно всех окутало облако дыма, да такое густое, что все разом закашлялись, не в силах продохнуть, и пропитанное столь едким запахом горелой серы, что у матросов и колонистов голова пошла кругом, будто они хватили изрядную порцию спиртного.
Капитан фрегата как раз проходил неподалеку от генерала, когда облако начало мало-помалу рассеиваться. Дюпарке шагнул в его сторону, взял в руки рупор и, склонившись к люку, прокричал:
— Повторить такой же залп еще раз!
Второй залп, как и первый, жестоко сотряс весь фрегат, все, что на нем находилось, от киля до бизань-мачты. Пришлось подождать, пока окончательно рассеется густое облако дыма, прежде чем можно было узнать, какое впечатление на аборигенов произвела эта демонстрация силы.
Однако результат был весьма обескураживающим. Люди на острове по-прежнему безмятежно занимались своими обыденными делами.
— Дюбюк! — громко позвал Дюпарке. — Послушайте, Дюбюк! У меня возникло большое желание пойти поговорить с ними… Не согласитесь ли отправиться вместе со мной, иначе мы не сможем понять друг друга! Теперь они уже знают, на что мы способны. Интересно, что они намерены предпринять в ответ на наши пушки, которые наделали здесь немало шуму? А что, если нам теперь, после всего этого, отправиться к ним и попробовать договориться по-хорошему?
Лоцман с минуту поразмыслил.
— Думаю, — ответил он наконец, — можно было бы попробовать, но при условии, что мы будем крайне осмотрительны и предпримем все меры предосторожности. В нашем распоряжении три сотни людей. Можно было бы высадиться на берег, взяв с собой две сотни. Двести солдат, которые останутся на берегу и будут готовы оказать нам помощь в случае, если нам придется обороняться. Остальные останутся на борту и смогут без труда обстрелять селение из пушек и предать его огню. Думается, было бы даже нелишне, если бы, едва эти две сотни людей высадятся на берег, фрегат выпустил вхолостую еще парочку пушечных залпов — просто чтобы дать понять этим дикарям, что у нас еще кое-кто остался и на борту!..
Тем временем барабан зазвучал в каком-то новом ритме, более живом и учащенном.
Дюбюк бросил взгляд на Жака.
— Думаю, они все поняли, — заметил он. — Похоже даже, сейчас они держат большой военный совет, и если мы успеем высадиться прежде, чем они закончат, у нас будут шансы добиться своих целей. Уж мне ли не знать эту публику: шуму поднимут, хоть уши затыкай, едят и пьют каждый за десятерых, а чуть дойдет до дела, потребуется защитить своих собратьев от общего врага — их и след простыл… Вот уж настоящие дикари!
Две сотни людей Дюпарке высадились на песчаный берег, и первым делом половина их под бдительным присмотром другой половины занялась сбором сухого хвороста, чтобы разжечь огонь и приготовить ужин. Лагерь было решено разбить прямо на земле. Жак назначил часовых, которые, вытянувшись цепочкой, должны были охранять лагерь.
Вскоре в ночи затрещало десятков пять костров. Заняли свои посты часовые. Индейцы до сих пор еще не подавали никаких признаков жизни, никто еще даже мельком не видел их тел, натертых маслом и краской «руку», чей алый цвет делал их похожими на людей, с которых заживо содрали кожу.
Тем временем барабаны не умолкали ни на мгновенье, по всей видимости, собирая окрестных дикарей. Они сообщали какую-то весть, которая, передаваясь тем же манером от селения к селению, доходила до самых крайних точек острова.
Были распределены суточные рационы провизии, моряки и колонисты поели, выпили по кружке рому, но продолжали сумерничать, не спеша располагаться на ночлег, ибо у большинства из них было предчувствие, что ночь обещает быть не без происшествий. Жак подозвал Дюбюка и справился, готов ли тот сопровождать его в селение.
Заручившись согласием Дюбюка, генерал выбрал еще двоих колонистов, Лашикотта и Эрнеста де Ложона, бравых на вид молодцов, которые не только не обрели холодного блеска в глазах, но и не стали пустыми фанфаронами, хоть и неизменно оказывались в самых опасных местах.
Все четверо проверили свои пистолеты, по нескольку раз для надежности побряцали в ножнах шпагами и неспешным, но уверенным шагом двинулись в сторону вигвамов.
Они шли на звук барабана. По словам Дюбюка, он созывал на военный совет, этакое всеобщее собрание, на котором должны принять важные решения, чтобы оттеснить в море непрошеных гостей.
Однако согласие обещало быть весьма трудным, ведь барабан бил уже не один час, что, впрочем, ничуть не удивило лоцмана. В сущности, как не преминул заметить Дюбюк, у дикарей нет такого единого вождя, который пользовался бы безоговорочной властью, тот же, кого они сами себе избирали, на самом деле не имел никаких реальных полномочий. При всей агрессивной воинственности караибов всякий, кто призвал бы их объявить войну, до какого фанатического исступления ни довел бы он их своими речами, никогда не мог быть уверен, что в назначенный день они и вправду пойдут за ним. Как правило, признанный вождь собирал их у себя в хижине, до отвала кормил и допьяна поил, и когда все доходили до нужной кондиции, излагал свои лихие прожекты. Подогретые спиртным и вкусной пищей, они горячо и единодушно выражали свое полнейшее согласие, однако, как правило, все это не шло дальше благих пожеланий. У вождя всегда оставались отнюдь не беспочвенные опасения, как бы эти отважные воины уже наутро полностью не отказались от своих намерений… И тогда ему приходилось прибегать к помощи древней старухи, так называемой «биби», наделенной редкостной силой красноречия и к тому же достигшей столь преклонного возраста, что дозволял ей даже взывать к мужчинам — обычно дикари относились к женщинам с величайшим и нескрываемым презрением и те при них и пикнуть не смели. Так вот, эта самая «биби» обращалась к соплеменникам с торжественной речью, всячески распаляя в них жажду мести долгим и подробнейшим перечислением обид и оскорблений, нанесенных караибам недругами, и описывая как жестокость последних, так и достоинства предков, погибших по их злой воле. После чего старая ведьма извлекала и бросала на обозрение членов верховного собрания высушенные конечности погибших на войне собратьев. Доведенные до экстаза мужчины бросались на них и принимались с остервенением царапать ногтями, разрывать на части, грызть зубами и жевать эти священные трофеи. С дикими воплями, колотя себя в грудь, клялись они теперь хоть сей же час пойти войной на врага и настолько распалялись в этой своей неистовой жажде мести, что, когда в подпитии покидали покои вождя, редко обходилось без кровавых разборок или попыток свести застарелые счеты. Во всяком случае, по окончании этаких оживленных дебатов неизменно находили одного-двух, а то и больше не в меру расхрабрившихся вояк, сраженных наповал мощным ударом по затылку крепкой караибской дубиной, носящей название «буту»… Однако и эти жертвы отнюдь не исключали, что в назначенный день так никто и не явится принять участие в вожделенном акте мщения за поруганную честь племени, кроме разве что отдельных энтузиастов, которых в тот момент просто-напросто одолел каприз слегка поразмяться и потягаться с врагом.
Вот почему по-настоящему массированные атаки со стороны индейцев-караибов были явлением довольно редким, однако это вовсе не исключало, что всякий раз, когда такое все-таки случалось, они оказывались воистину устрашающими.
Ночь уже окончательно опустилась, и четверо путников шагали теперь почти бок о бок, боясь потерять друг друга во тьме.
Они уже вышли на ровную площадку, плотно утоптанная поверхность говорила о том, что это привычное место сборищ местных жителей, и тут внезапно раздался пронзительный женский вопль.
Ему эхом ответили другие, и почти одновременно в просвете меж двух хижин появились трое индейцев, их блестящие от масла красные тела отражали языки пламени костров. При этом были вооружены луками куда большего размера, чем они сами, а на поясах висели колчаны, в которых свободно могла поместиться пара десятков стрел. Луки у них в руках были натянуты и заряжены стрелами, но поскольку они явно не спешили их выпустить, Дюбюк одним прыжком подскочил к ним поближе и сказал на языке караибов:
— Мы ваши друзья. Мы хотим поговорить с вашим вождем.
Индейцы ничего не отвечали. Они по-прежнему продолжали угрожающе держать под прицелом своих луков четверых пришельцев, которые не знали, как вести себя в подобных обстоятельствах, однако не рисковали воспользоваться своими пистолетами, боясь, как бы на них тут же не набросилась сотня дикарей.
В конце концов до караибов, должно быть, все-таки дошло, что белые, которые только что обратились к ним на их языке, похоже, уже имели случай говорить с кем-то из их племени, и вполголоса обменялись между собой несколькими фразами, которые показались Дюпарке очень отрывистыми и гортанными.
После чего один из них вынул из своего лука стрелу, сунул ее в колчан и по-кошачьи вкрадчивой походкой направился по извилистой тропинке, вьющейся между хижинами.
Дюбюк ни на шаг не сдвинулся с места. Он счел за благо объяснить двоим оставшимся вооруженным аборигенам, что пушечные залпы, что раздались с корабля, были салютом в честь острова и выражали радость экипажа от предвкушения встречи с индейцами-караибами, которых они считают своими братьями.
— Мы хотим поговорить с вождем племени! — еще раз повторил Дюбюк в надежде получить хоть какой-нибудь ответ.
Наконец один из караибов произнес:
— Кэруани пошли сказать.
Дюбюк перевел ответ Жаку, и все четверо принялись ждать, не выказывая ни малейшего нетерпения. Аборигены же словно застыли этакими каменными изваяниями и продолжали неподвижно стоять все в тех же не предвещавших ничего хорошего позах.
Костры сухо потрескивали, то и дело издавая щелчки, похожие на выстрелы. Со стороны хижин доносился какой-то едва слышный разговор, нечто вроде женского шепота, время от времени прерываемого голосом более резким и пронзительным. Дюбюку не удавалось понять, о чем шла речь. Ведь многие женщины здесь вовсе не из племени караибов. Они не принадлежали к нему ни по расовым признакам, ни по характеру, ни по языку. Все они происходили из племени арроаргов, злейших врагов караибов, которых те безжалостно истребили. Однако победители сохранили женщин — для удовлетворения своих естественных надобностей и продолжения рода. Ничто не могло уберечь от уничтожения племя арроаргов — радушных, веселых, добрых, с на редкость кротким нравом. Это ведь они посадили манцениллы, чтобы помешать врагам приближаться к их острову, но караибы застали их врасплох, завезя на острова ядовитых змей, от которых весьма трудно было потом избавиться, даже несмотря на то, что почва на многих островах отнюдь не благоприятствовала выживанию на ней пресмыкающихся.
Что же касается языка, на котором говорили эти женщины, то изъяснялись они на нем только между собой, и для любого индейца было бы бесчестьем даже случайно воспользоваться им в разговоре — ни одной женщине, пусть даже самой любимой и обожаемой, никогда бы и в голову не пришло обратиться к супругу на этом презренном наречии.
Вопреки ожиданиям генерала навстречу им вышел отнюдь не вождь, а десяток воинов, вооруженных луками и дубинами.
Тела их, как и у других аборигенов, были сплошь покрыты слоем краски «руку», и на них не было ничего, кроме набедренных повязок — узкой полоски материи, обмотанной вокруг талии и бедер. Нечто вроде тюрбана — у кого голубого, у кого ярко-красного цвета — поддерживало вокруг лба ряд пестрых перьев, которые полностью скрывали волосы. На шее у некоторых были ожерелья из морских ракушек, кое-кто из них вдобавок к луку и дубине еще сунул за набедренную повязку остро отточенный каменный топорик, сделанный из зеленоватой вулканической породы — «небесного камня», отличающегося необыкновенной твердостью.
Группа воинов приблизилась к четверым французам и, так и не произнеся ни единого слова, остановилась примерно в десятке саженей от пришельцев, но тут от них отделился один из аборигенов и направился прямо к Жаку, чья одежда и повадки, видимо, навели его на мысль, что именно он среди них главный.
Абориген произнес несколько слов таким монотонным голосом, что по интонации Жак никак не мог догадаться, выражает ли индеец удовлетворение или, напротив, настроен весьма агрессивно. А потому с недоумением посмотрел в сторону Дюбюка. Но Дюбюк уже спрашивал о чем-то дикаря на его родном наречии. И, дождавшись ответа, переводчик пояснил:
— Он интересуется, зачем мы пожаловали на этот остров. Я ответил, что цели наши вполне мирного свойства и что мы желали бы повидаться с вождем племени, чтобы поговорить с ним. Он заверил, что вождь, которого зовут Кэруани, готов принять нас.
Словно в подтверждение его слов дикарь, что вел переговоры, сделал жест в сторону четверки французов и отвернулся, будто приглашая их следовать за ним.
Они двинулись через селение. Разведенные перед хижинами костры трещали, рассыпая вокруг снопы искр. На решетках из железного дерева жарились дымящиеся куски еще кровоточащего мяса. Слегка раздувшись на раскаленных углях, оно издавало весьма аппетитные запахи. Женщины, сидя на корточках, присматривали за этой примитивной стряпней. Все почти полуголые; у наиболее молодых, довольно белокожих, были крепкие, округлые груди, у самых смуглых была кожа цвета золота. В качестве украшений они нацепили ожерелья и браслеты из ракушек, у некоторых даже попадались выточенные вручную жемчужины, да еще кольца в ушах — такие большие и тяжелые, что растянутые мочки отвисали у них вплоть до самых плеч.
Тут же со всех сторон, спеша поглазеть на пришельцев, сбежались дети, все они были в чем мать родила. С луками в руках, сделанными соответственно их росту, они плотным кольцом окружили четверку французов, что-то крича и угрожающе тыкая в них пальцами.
Барабан продолжал бить все в том же темпе. Ритмом своим он напоминал звук «ассотора» — негритянского барабана почитателей культа Воду.
Однако едва Дюпарке со своими спутниками, по-прежнему сопровождаемые аборигенами, ступили на площадку, заметно более обширную, чем первая, барабан тут же, словно по волшебству, смолк. Из прямоугольной хижины, попросторней остальных, но тоже с глинобитными стенами и крышей из пальмовых листьев, вышел человек поистине гигантского роста. Большой костер, разведенный перед отверстием, служившим входом в жилище, освещал его внутреннее убранство.
Дикарь внушительного роста встал перед хижиной и, скрестив на груди руки, поджидал четверых пришельцев. Это, вне всякого сомнения, и был вождь племени. Впрочем, едва они подошли к нему достаточно близко, он и сам, постучав себя огромной лапищей по груди, отрекомендовался как Кэруани.
Тем же манером представился ему и Жак.
С этого момента разговор продолжался при посредничестве Дюбюка, который переводил реплику за репликой.
— Зачем, — осведомился Кэруани, — вы наделали столько шума? Зачем стреляли из пушек, если говорите, что явились сюда как друзья?
— Так мы привыкли приветствовать тех, кого уважаем, — был ответ Дюпарке.
— Это очень хорошо… — заметил дикарь. — Дюпарке… я слыхал его имя. Это имя великого воина…
— Вот те на! — воскликнул генерал, обращаясь к Дюбюку. — Интересно, откуда он обо мне знает. Спросите-ка у него. Было бы любопытно узнать, каким манером мое имя могло дойти до его ушей…
— Наш вождь — генерал, — пояснил Дюбюк караибу, — вот так и надо его называть. Ему было бы приятно узнать, где вы слышали его имя.
Лицо Кэруани озарилось улыбкой.
— Наши братья с Мадинины сильно его уважают. Они заключили с ним договор, и он, не то что большинство белых, которых знают караибы, всегда держит свое слово.
Генерал с трудом скрыл удовольствие, какое доставили ему эти речи. Они были хорошим предзнаменованием. Судя по всему, благодаря такому удачному началу появлялась реальная возможность уладить множество вещей, даже не прибегая к оружию. Теперь оставалось лишь выяснить, чего стоят обещания дикарей!
— Наши братья с Мадинины называют его своим кумом, — продолжил тем временем Кэруани. — Теперь и мы тоже будем называть его так же, ведь он друг индейцев.
Дюпарке поклонился и ответил, что глубоко тронут и сам тоже намерен говорить с Кэруани как кум с кумом.
Дикарь был не только внушительного роста, но и обладал весьма развитой мускулатурой. Одетый не более всех остальных, он носил в одном ухе кольцо, а набедренную повязку его украшали перья, точно такие же, как и те, что красовались вокруг его лба, того же самого цвета и того же самого размера. Но под этой повязкой скрывался еще один пояс, украшенный бубенцами, которые при малейшем его движении глухо постукивали, точно орехи в мешочке.
Обратившись к Дюбюку, он сказал, что приглашает войти в хижину, и, не дожидаясь ответа, первым нагнулся перед входом.
Индеец бросил в потрескивающий костер охапку пальмовых листьев, и Жак, едва войдя в хижину, сразу же заметил, что внутри ровно столько же света, сколько и дыма. На полу, поджав ноги, сидели трое караибов неопределенного возраста и одна старуха. Женщине, судя по морщинистой коже на лице и шее, делающей ее похожей на старую черепаху, было, возможно, не меньше ста лет. Глядя на нее, казалось, будто плоть ее вокруг глаз, на щеках и скулах кто-то умудрился старательно изжевать. Она была совершенно голой.
Вошедших она не удостоила даже мимолетным взглядом. И вела себя так, будто они невидимки. Что же до сидевших вместе с нею в кружок мужчин, то когда Кэруани предложил гостям усесться тем же самым манером, они не пошевелились, словно были вырезаны из дерева. Сам он тоже удобно уселся прямо напротив старухи и в нескольких словах объяснил, что «кум Дюпарке», который также зовется генералом, пожаловал к ним с дружеским визитом. Потом добавил, что они зря встревожились из-за того шума, поднятого по своем прибытии кораблем, потому что между белыми так принято приветствовать друг друга. Между тем, будто продолжая беседу со своими сородичами, он вдруг обратился к Дюпарке и без обиняков задал ему прямой вопрос.
— Тогда почему же, — выпалил он, — вы оставили на севере две огромные лодки, полные солдат, и высадили воинов, которые начали строить крепость и поставили туда пушки?
Дюбюк перевел, добавив при этом от себя:
— Я же говорил вам, что они нас заметили и передали эту весть с помощью своих барабанов.
— Ответьте ему, — велел Жак, — что я оставил воинов на севере острова, потому что хотел договориться именно с ним. Я желал бы поселить здесь колонистов, которые могли бы быть ему полезны, снабжая его селение продуктами, в которых он нуждается, и ромом. Объясните ему, что я не мог спросить у него разрешения прежде, чем высадиться на острове, потому что в тот момент не знал, где его найти.
Когда Дюбюк закончил переводить, Кэруани издал губами какой-то странный звук. Жак не смог сразу понять, является ли это признаком недовольства или же Кэруани вполне удовлетворился его объяснением.
Вождь же тем временем продолжал вполголоса и с невероятной быстротой переговариваться с тремя караибами, явно не обращая никакого внимания на старуху.
Дикари вынуждали вождя наклоняться то вправо, то влево. Один из них начертил указательным пальцем на земляном полу какую-то геометрическую фигуру, которая показалась Дюпарке изображением той местности, где он оставил Мари.
Но тут старуха, которой, похоже, не полагалось принимать участия в мужской беседе, вдруг испустила странный гортанный вопль и бросила прямо в центр геометрической фигуры кусок раковины, который неизвестно откуда вдруг появился у нее в руке.
«Это, — подумал про себя Дюпарке, — как раз то самое укрепление, что возводит сейчас с моими людьми Мари…»
Кэруани, похоже, сделал ей замечание, однако та ответила на него довольно злобно, дав генералу все основания предположить, что старая карга отнюдь не отличается покладистым нравом и с ней ему будет договориться куда труднее, чем с остальными. А потому обратился к Дюбюку с вопросом:
— Вам удалось понять хоть несколько слов из того, о чем они говорят между собой?
— Очень немного, — ответил лоцман. — Но есть одно слово, которое постоянно у всех на устах, — это тафия. Захвати мы с собой ром, думаю, добились бы мигом от дикарей всего, чего захотим, не выпустив ни единого пушечного ядра!
— Ром?! — удивленно переспросил генерал. — Ром!.. Черт побери, да ведь у нас на корабле его немало! Но если достаточно иметь ром, чтобы купить этих индейцев, почему же тогда здесь после высадки потерпел поражение Уэль де Птипре?
Он обвел взглядом дикарей и старуху. Мужчины по-прежнему оживленно переговаривались о чем-то между собой, все так же едва слышно и с той же быстротой. Что же до женщины, то она, разумеется, понимая все, о чем те говорили, закрыла лицо. Теперь у нее и вправду был вид разъяренной черепахи. Неожиданно, когда Кэруани произнес какие-то слова, сопроводив их решительными жестами, призванными, по-видимому, придать им побольше веса, она вдруг вся затряслась, заерзала на ягодицах, что смотрелось бы весьма комично, если бы лицо ее при этом не приняло какого-то непримиримо жестокого выражения.
«Из-за этой старухи мы потерпим поражение», — подумал про себя Дюпарке. Однако внешне ничем не выдал своих дурных предчувствий и спокойно, без малейшего волнения, обратился к Дюбюку:
— Вы совершенно уверены, что речь шла о тафии?
— Тсс!.. Не надо произносить вслух это слово! — оборвал его толмач.
Но оно уже достигло ушей Кэруани. Он буквально подпрыгнул.
— Тафия! Тафия! — заорал он, нацелившись красным, будто с него только что содрали кожу, указательным пальцем прямо в грудь генерала.
— Скажите им, что я говорил о роме, — торопливо пояснил Дюпарке лоцману, — потому что имею запас его у себя на корабле и завтра же пришлю им немного в дар. Главное, не уточняйте, ни сколько у меня есть, ни сколько я собираюсь им прислать.
Теперь уже все четверо мужчин с вытаращенными от вожделения глазами, указывая пальцем на генерала, хором повторяли это магическое слово: «Тафия! Тафия!..»
Тут старая ведьма издала такой звук, будто ее вырвало. На самом деле с уст ее сорвался обрывок какой-то фразы, но произнесла она его так, будто и вправду срыгнула эти слова. Она вскочила на ноги. Обвела четверых индейцев долгим взглядом, исполненным такого уничтожающего презрения, что, будь он смертельным, ни одному из присутствующих в хижине не удалось бы прожить и минуты. Потом с отвращением сплюнула и вышла походкой, которая, вероятно, по ее замыслу, должна была казаться царственной.
Генерал ждал, что Кэруани хоть как-то выкажет сожаление в связи с этим неожиданным уходом. Однако он, напротив, как ни в чем не бывало преспокойно продолжал беседовать с троицей своих соратников. Один из них подправил указательным пальцем план, что нарисовал ранее на земле. Положил на прежнее место ракушку, потом похлопал в ладоши, опрокинулся на спину и скороговоркой забормотал какие-то отрывистые фразы, которые вполне могли быть молитвой. Закончив, он вновь принял прежнюю позу.
Жак все время думал, какую же роль здесь играет эта самая гнусная старуха. Не находя ответа, он обратился с этим вопросом к Дюбюку, и тот пояснил:
— Это и есть «биби» — женщина, которую почитают по причине преклонного возраста. Вообще-то они презирают всех женщин и убивают их одним ударом дубины, испытывая при этом не больше угрызений совести, чем когда поймают рыбину, но они уважают тех из них, которые достигают столь преклонных лет — должно быть, как раз по той самой причине, что им удается выжить, несмотря на все жестокости, каким их здесь подвергают. Им кажется, будто они священны или находятся под особым покровительством демонов… Интересно, какую пакость эта «биби» отправилась нам готовить…
— А вы слышали, что она говорила?
— Немного, только какие-то обрывки. По-моему, вождь со своими соратниками готовы были бы продать за ром половину своего острова, старуха же предпочитает начать войну. Не подними мы такого шума, когда бросали здесь якорь, то не исключено, что она предложила бы просто-напросто перебить нас…
Дюпарке тяжело вздохнул. Переговоры между индейцами тем временем уже закончились. Кэруани уже даже выпрямился, приготовившись подняться на ноги. Однако пока еще не раскрыл рта и не произнес ни слова, ибо, судя по всему, еще не вполне отдышался от оживленной беседы, какую только что имел со своими собратьями.
Тем не менее он указал рукою на трех соратников, с силой похлопал себя по груди и произнес одну-единственную фразу, но с таким разгневанным видом, что дал повод Дюпарке опасаться самого худшего. И был неправ. Кэруани вовсе не сердился. А тон этот, по всей видимости, был нужен лишь для того, чтобы дать понять остальным, кто здесь хозяин, и отбить у них охоту обсуждать его предложения.
— Нам надо, — перевел Дюбюк, — десять, десять, десять и еще раз десять бочонков тафии.
Жак знал, что они умели считать только до десяти, и все прочие подсчеты сводились к десяткам и их многократному повторению.
— Значит, сорок бочонков, — подытожил он. — Что ж, думаю, столько у нас на корабле вполне найдется, но только не говорите им об этом ни слова.
В тот момент снаружи раздались истошные вопли. Трудно было не узнать голоса «биби», но к нему примешивались и другие голоса, более стройные, хоть и ничуть не менее пронзительные.
— Ну вот, началось! — заметил Дюбюк. — Я же говорил, что «биби» готовит нам одну из своих пакостей.
Жак увидел, что караибский вождь нахмурил брови, что во всех концах света и у любых рас означает живейшее неудовольствие.
— Никому не стрелять без моей команды, — приказал Дюпарке. — Можете не сомневаться, что при первом же выстреле в селение ворвется две сотни хорошо вооруженных и готовых к атаке солдат. Так что нам надо будет только продержаться до их появления.
Не успел он произнести эти слова, как в хижине вновь появилась «биби». На ее голой как колено, общипанной до единого волоса, блестящей голове отражались языки пламени. Теперь она и вправду была похожа на ведьму, возникающую из дыма и серного облака. В руках у нее было несколько предметов какой-то странной, неопределенной формы, которые она, казалось, с трудом удерживала, делая вид, будто буквально сгибается под их тяжестью.
Обратившись к Кэруани, она резко, пронзительно прокричала пару отрывистых слов и бросила к его ногам свою ношу. В полном оцепенении Жак различил среди таинственных предметов две высохшие человеческие ноги, одну руку, одну кисть руки и высушенный человеческий череп.
— Святые мощи предков! — пояснил Дюбюк. — Не удивлюсь, если именно эти самые предки и убили некогда Христофора Колумба. Надо соблюдать осторожность, один вид этих мощей может привести в полное исступление. И насколько прежде они, похоже, были готовы отдать нам все задаром, настолько же теперь могут стать упрямыми и несговорчивыми… Будьте готовы защищаться.
Кэруани с соратниками и в самом деле выглядели совершенно ошеломленными, будто всех их вдруг сразило молнией. С застывшими лицами, красноречиво говорившими о наивысшем напряжении чувств, не могли они отвести глаз от этих мрачных останков. Старая ведьма хранила молчание. Теперь вся ее надежда была только на колдовские чары — ведь словами она не добилась никаких результатов.
Дюпарке и те, кто сопровождал его, поднялись на ноги, чтобы в случае чего быть готовыми к любым неожиданностям.
— Послушайте, — обратился вдруг к нему Дюбюк, — пожалуй, есть одно средство выпутаться из этого тяжелого положения. Помнится, мне как-то пришлось оказаться в краях, населенных дикарями, тоже у караибов, вместе с одним капуцином, который хотел их крестить и обратить в христианскую веру. И дикари вели себя тогда точно обезьяны. Падали на колени, когда мы читали молитвы, крестились вместе с нами и, понятия не имея, что мы говорим, бормотали что-то сквозь зубы, будто и вправду молились Богу… Так вот, если нам сделать вид, будто мы в благоговении пали ниц перед этими священными останками, то, может, кто-нибудь из них, слыхавший про наши религиозные обряды, попытается последовать нашему примеру и объяснит остальным, будто у нас такой обычай оказывать почести усопшим.
— Что ж, думаю, стоит попробовать, — ответил генерал. — Нельзя упускать ни одной возможности выпутаться из опасного положения… Будьте внимательны, я подам вам знак. Да простит нас Господь и да благословит он вас, Дюбюк, за эту идею.
Генерал простер руки к небесам, его примеру тотчас же последовали и трое его спутников, потом соединил их вместе, изобразив позу глубочайшего благоговения. Наконец, опустил голову и, по-прежнему со сцепленными пальцами, брякнулся на колени перед этими ужасными, отвратительными высохшими конечностями.
Кэруани громко вскрикнул, возможно выражая тем самым свое искреннее удивление. Точно такой же — и по той же самой причине — была и реакция «биби». Потом, как по команде, вскочили на ноги и трое приближенных вождя.
Дюпарке, Дюбюк, Лашикотт и Эрнест де Ложон ни на минуту не теряли дикарей из виду. При всех смиренных, благочестивых позах они были готовы в любой момент выхватить пистолеты и защищать свои жизни. Наконец Кэруани осведомился у толмача, с чего это они вдруг все так дружно пали ниц. Прежде чем Дюбюк успел ответить, «биби» начала было со злобным видом что-то верещать, но вождь решительно остановил ее, зажав рот своей широкой, словно лист хлебного дерева, ладонью. И тогда лоцман в конце концов получил возможность дать объяснения.
— Так мы в своей стране оказываем почести усопшим, — пояснил он, — мы обращаем свои молитвы к нашему Богу, дабы он ниспослал покой их душам, вы ведь не хуже нас знаете, что мертвые продолжают жить на острове, исполненном богатств и населенном блаженно счастливыми потомками, если те отомстили за их смерть.
— Но мои люди и я сам, — продолжил Кэруани, — мы не можем понять, с чего это вы проявляете такое почтение к нашим усопшим предкам.
— Как?! Разве мы не кумовья? Разве наш генерал вам не кум? Или мы не братья?
Кэруани не промолвил ни слова в ответ. Старуха воспользовалась его молчанием и, не теряя Времени, попыталась обратиться к толпе дикарей, которые — с видом встревоженным и явно не предвещавшим ничего хорошего — собрались уже перед входом в хижину.
С быстротой молнии вождь кинулся к ней. И широченной ладонью со всего размаху треснул ее по затылку. Удар получился такой оглушительной силы, что «биби» рухнула как подкошенная плашмя, так и не поднявшись на ноги, полетела вперед, врезавшись прямо в толпу.
После чего взял слово Кэруани, торжественно заявивший собравшимся воинам, что было бы совсем неуместно ссориться с гостями, которые так хорошо чтят память их усопших предков. И добавил, что «биби» превратилась во вздорную болтунью и дьявол вконец помутил ей рассудок. Наконец, дабы окончательно восстановить всеобщее веселье, возродить надежды, а также показать плоды своей умелой дипломатии, он сообщил, что белые не замедлят прислать им тафии.
При этих магических словах поднялся невообразимый крик. В порыве дикой радости индейцы принялись бросаться друг на друга, будто с намерением перерезать друг другу глотки — что, впрочем, вполне могло случиться с иными из них, — «биби» же теперь топтали ногами, всячески унижали и оскорбляли и словом, и делом, пока, наконец, невзирая на ее истошные вопли и проклятия, не уволокли прочь от хижины.
— Теперь ей конец, они ее обязательно утопят, — заметил Дюбюк. — Раз вождь сказал, что она одержима дьяволом, они наверняка от нее избавятся!
Тут к ним снова подошел Кэруани.
— Мы с моими воинами, — не без торжественности заявил он, — не имеем ничего против, если бы наши белые братья поселились здесь, на острове. Но только я должен поставить вам условия. Надо, чтобы нам завтра же принесли сюда десять, десять, десять и еще раз десять бочек тафии…
Дюбюк жестом попросил его прервать свою речь, чтобы он мог перевести генералу. Дюпарке выслушал, кивнул головой и проговорил:
— Пусть продолжает. Это ведь только первое условие. Посмотрим, каковы остальные.
— Наши белые братья могут расположиться на севере острова, но они ни под каким видом не должны появляться на той его части, которую мы оставляем себе. И каждый год они должны доставлять нам десять, десять, десять и еще раз десять бочек рому, табаку и сахару.
Дюбюк снова перевел.
— Это все? — поинтересовался генерал.
Толмач задал этот вопрос вождю, и тот, похоже, заколебался. Было такое впечатление, будто ему вдруг стало жаль, что он не потребовал побольше. Однако его застигли врасплох, и ему пришлось не мешкая принимать решение.
Наконец он дотронулся рукою до золоченой пуговицы генеральского камзола и проговорил:
— Нет, не все, еще я хочу эти пуговицы, чтобы сделать себе ожерелье…
— Скажите ему, — ответил Жак, — что я пришлю ему две горсти таких пуговиц завтра вместе с ромом. Мы скрепим наш договор и вместе выпьем тафии…
Услышав эти слова, Кэруани почесал лоб и заметил:
— Пусть мои братья окажут мне честь и разделят завтра нашу трапезу, чтобы вместе отпраздновать наш союз. Пусть они чувствуют себя на острове как у себя дома, и все, что принадлежит моим воинам, будет принадлежать и им, когда они пришлют нам тафии.
Встреча была назначена на завтра, и французы, сопровождаемые вождем и его соратниками, покинули хижину.
Не прошло и часа, как Жак вернулся к себе в лагерь, а во всех концах острова уже снова вовсю забили караибские барабаны. Они передавали по всем селениям добрую весть — скоро здесь будет вдоволь тафии.
Теперь дикарям оставалось только как подобает отпраздновать это радостное событие, тем более что охватившие поначалу страхи еще не вполне улеглись в их душах.
Вокруг площадки, где расположилась Мари со своими солдатами-колонистами, были разведены караульные костры. Расставили по местам пушки — вместе с банниками, ведрами и мешками с порохом. Часовые — которых было бы даже вернее назвать впередсмотрящими — окружили лагерь, получив приказ при малейшем подозрении тотчас же поднимать тревогу.
Мари Дюпарке создала себе нечто наподобие генерального штаба. Чтобы ей помогали советами и делом, она призвала опытного моряка Шарля де Шансене, человека лет сорока, который оставил флот, променяв его на долю плантатора, в те времена, когда выращивание сахарного тростника могло еще приносить барыши. Но с тех пор как почтенный господин Трезель получил монопольные права, дела Шансене стали все больше и больше приходить в упадок. Земли, что числились за ним, были непригодны для выращивания индиго и еще менее того табака, и моряк начал искать возможности снова вернуться во флот — даже после того, как был снят строгий запрет на выращивание сахарного тростника. Просто, пережив тяжелые времена, он уже не чувствовал в себе ни сил, ни решимости заниматься чем бы то ни было на суше — все его чаяния теперь снова были связаны только с морем. Кроме Шансене был еще юноша двадцати лет от роду по имени Жильбер д’Отремон, сын одного из колонистов, которому претила жизнь плантатора. Прекрасно сложенный, изящный и элегантный, он полагал, что место его скорее при дворе, чем среди сотни дурно пахнущих черных рабов, которых приходится без конца стегать кнутом, чтобы заставить хоть мало-мальски прилежно трудиться. При всем при том все, что бы ни делал Жильбер, он делал с безукоризненным аристократизмом и неизменным изяществом манер, ибо был от природы изыскан и утончен до кончиков ногтей.
Наделенный ко всему прочему еще и пригожей внешностью, он слыл самым привлекательным юношей на всей Мартинике, и обходительные манеры были отнюдь не единственным достоинством, какому он был обязан подобной репутацией. Лицо его отличала безукоризненная правильность черт — оно было вполне мужественным, но в то же время поражало такой восхитительной броскостью и такими красками, что впору позавидовать любой женщине. Белокурые волосы, нордический тип лица часто заставляли тех, кто видел его впервые, думать, будто он родом откуда-то из скандинавских краев, однако все они быстро убеждались, что он с такой же сноровкой владеет шпагой, как и ухаживает за хорошенькими женщинами.
Мари доставляло немало удовольствия общество Жильбера, который вовсе не был ни самодовольным снобом, ни этаким щеголеватым красавчиком, но неизменно выказывал жизнерадостную веселость, искрящееся остроумие, а нередко и способность к иронии весьма глубокомысленного свойства. Она находила в нем большое сходство с кавалером де Мобре.
На первый взгляд, было и вправду нетрудно спутать цинизм шотландского кавалера с тонкой иронией д’Отремона. Они были похожи своими жестами и повадками. Вплоть до манеры потирать друг о друга нежные ладони — все напоминало Мари заезжего обольстителя.
Сама не отдавая себе в этом отчета, молодая дама обращалась за советом прежде всего к Жильберу. Шарль де Шансене, по сути дела, даже не имел права голоса, что, несомненно, обижало его, хоть он и не подавал виду. Что же до третьего из тех, кого Мари приблизила к себе, то это был вояка лет тридцати от роду, лейтенант Бельграно — поговаривали, будто он испанского происхождения. Впрочем, он блестяще говорил на языке этой страны и, казалось, был введен в команду лишь для того, чтобы дополнить ее до троицы. Он ничего не понимал в стратегии. И ждал лишь одного — чтобы ему указали мишень, которую требуется проткнуть шпагой или сразить пулями. Но зато тут уж можно было не сомневаться — он отлично знал свое дело, занимался им с большой сноровкой и прилежанием и редко бил мимо цели.
На площадке, освещенной горящими кострами, были наскоро построены шалаши для офицеров. Один из них предназначался для Мари. Не было ничего проще, чем соорудить хижину на этом склоне холма, где в изобилии рос кустарник и где достаточно было свалить одну кокосовую пальму, чтобы покрыть ее листьями множество крыш.
Вечерний ветерок, казалось, даже не проникал на этот защищенный почти со всех сторон, напоминающий очертаниями природный цирк, ровный пятачок земли.
Языки пламени костров играли на скалистых стенах, искажая и делая зыбкими проступающие на них тени. Рассевшись вокруг огня, солдаты резались в ландскнехт и другие азартные игры, где использовались сухие горошины, белые и красные, то и дело громко крича и оспаривая выигрыши.
Барабан, чей монотонный, ритмичный бой доносился сюда со всех сторон, то замолкая, то вдруг возрождаясь совсем в другом месте — вот он где-то справа, потом затих, чтобы вновь зазвучать слева, — будто нарочно еще больше усиливал тревогу, которую и без того навевали эти пустынные края, этот лунный пейзаж, то зияющий ямами и пропастями, то враждебно ощетинившийся громадными, острыми, как иглы, горными пиками.
Ночь начала уже светлеть, когда звук барабана вдруг совсем затих.
Затопившая окрестности внезапная тишина не только не успокоила солдат, но, напротив, наполнила их души каким-то новым безотчетным страхом. Они уже привыкли к этому шуму. И теперь задавали себе вопрос, не кроется ли за этим необъяснимым молчанием какая-нибудь хитрая уловка со стороны индейцев и не предвещает ли она нападения на их бастион.
Мари тут же собрала свой генеральный штаб. Она не могла знать, что как раз в этот самый момент Дюпарке прибыл к Кэруани и ведет с ним переговоры. Молодая дама справилась у Отремона, что он думает по поводу столь странного поведения караибов.
Юноша улыбнулся, пожал плечами и ответил:
— По-моему, у нас нет причин для беспокойства. Вряд ли можно предположить, будто дикари всю свою жизнь только и делают, что бьют в барабан. Ведь занятие это довольно утомительное, и должен же рано или поздно наступить момент, когда им придется сделать передышку и немного отдохнуть.
Шансене слегка покашлял.
— А мне кажется, — возразил он, — что господин д’Отремон дал нам объяснение весьма легкомысленного свойства. Ведь барабаны эти, как известно, служат дикарям, чтобы передавать вести от селения к селению, во все концы острова. И тот факт, что мы его более не слышим, вовсе не означает, будто им уже нечего сообщить друг другу или они устали и устроили себе передышку…
— Что же вы замолчали, сударь, — заметила Мари, — тогда уж скажите нам до конца, что вы сами думаете по этому поводу.
— Я думаю, что дикари видели, как мы высаживались на берег. И они знают, что мы обосновались в этом месте, и даже следили за фрегатом «Бон-Портская Дева». Нет никаких сомнений, фрегат только что прибыл в Каренажскую бухту. Об этом все уже оповещены. Не исключено, что вскорости мы вновь услышим звуки барабана. Сейчас они как раз обсуждают ситуацию. Повсюду собрались большие советы. А потом станут передавать результаты всех этих переговоров.
— И что тогда?
— А вот тогда будет одно из двух: либо они не предпримут никаких действий, либо перейдут в наступление. Решение за ними, а нам остается только держать ухо востро.
— Несомненно, ваши рассуждения вполне логичны, — согласилась Мари. — Однако нам все-таки не помешало бы узнать, что они задумали, прежде чем мы окажемся перед необходимостью отражать их атаки.
— Но позвольте спросить вас, мадам, как вы надеетесь узнать их намерения? Мы ведь даже не знаем, на каком расстоянии находится ближайшее караибское селение. Никто из нас не говорит на их языке, и, скорее всего, ни один дикарь не понимает ни французского, ни английского, ни испанского. Мы все равно не сможем их понять.
— Вы ошибаетесь, — возразила Мари. — Наши часовые заметили за холмом огни. Это костры, и они говорят, что там селение, так что мы знаем, где они находятся…
— Пусть так! — вновь заговорил Шансене. — Допустим, нам известно, где они находятся, но расстояния в таких краях весьма обманчивы. Порой думаешь, что уже совсем близок к цели, да тут перед тобой неожиданно вырастает небольшой холм, который тебе еще нужно преодолеть, а то и целых два! Предположим даже, кому-то из нас все-таки удастся добраться до селения — что это нам даст, что он сможет там узнать?
— Я, конечно, не очень разбираюсь в военных делах, — сухо заметила Мари. — Однако слыхала о волонтерах, которых посылали в разведку, и никто не говорил мне, будто им необходимо было знать язык тех, о ком они должны были добыть сведения.
— Те, кого мы пошлем, будут, несомненно, перерезаны. Не знаю другого дикарского племени, у которого был бы такой же тонкий слух и такое же острое зрение, как у этих караибов…
Юная дама повернула голову в сторону Отремона.
— А вы, Отремон, вы что об этом думаете? — поинтересовалась она.
Тот, по своему обыкновению, улыбнулся.
— Если бы вы приказали мне пойти в селение, я пошел бы, и один, — заявил он. — Не сомневаюсь, что смог бы добыть сведения небезынтересного свойства…
— Вот видите, сударь! — с торжествующим видом воскликнула Мари. — Вы сами видите, что господин д’Отремон того же мнения, что и я. Уверена, что и лейтенант Бельграно тоже на нашей стороне. Не так ли, Бельграно?..
— Ясное дело, мадам, какой разговор…
— Что ж, господа, — обратилась ко всем Мари, — в таком случае, решено: мы пошлем во все стороны своих лазутчиков. И узнаем от них, что замышляют дикари. Вряд ли в нынешних условиях можно найти что-нибудь проще и разумнее этого. По-моему, военное искусство как раз в том и состоит, чтобы узнать замыслы врага прежде, чем он приступит к их осуществлению. Нам необходимо узнать его намерения. Вы, господин Шансене, возьмете двух людей и отправитесь на север…
С минуту она поколебалась, будто размышляя и что-то прикидывая в уме, потом продолжила:
— Вы, Бельграно, остаетесь здесь. Вы лучший, если не единственный искусный канонир, и в любом случае я всегда могу полностью на вас положиться… Вы, Отремон, не отправитесь в одиночестве, я пойду вместе с вами. Мне хочется доказать тем, кто испытывает страх, что, если действовать с осторожностью, можно, не подвергая себя никакой опасности, вплотную приблизиться к лагерю дикарей…
Шансене сделал шаг вперед.
— Позволительно ли мне будет напомнить вам, мадам, — подчеркнуто вежливо проговорил он, — что ремесло лазутчика отнюдь не женское дело… Ведь в известных обстоятельствах им приходится защищаться, а порой и вступать в рукопашную схватку… Эти индейцы — народец весьма крепкого сложения… Прошу покорнейше извинить меня, мадам, однако не думаю, что вы достаточно оправились после недавних родов и готовы подвергать себя подобным испытаниям.
— Все равно! — решительно отрезала Мари. — Поторопитесь лучше, господин де Шансене, вам предстоит выполнение задания. Займитесь этим и вы, Отремон.
Тут же, не мешкая, она схватила в руки два пистолета и проверила затравочный порох и заряд. Потом добавила пороху, — постучала дулом о балку хижины, чтобы стряхнуть его на полку ружейного замка, и сунула пистолеты за пояс.
— Вы, Бельграно, будете командовать в наше отсутствие. Если услышите выстрелы, постарайтесь послать нам подкрепление. Ступайте же, Отремон, готовьтесь, я жду вас.
— Я готов, мадам, — был ответ юноши.
При виде такого безоговорочного послушания Мари преисполнилась тщеславия и уверенности, что теперь ей все по плечу…
Сопровождаемая Жильбером, она шагнула в ночную тьму, направляясь к югу — туда, где время от времени сквозь лохматые пальмовые ветки мерцали едва различимые, похожие на блуждающие огни, отблески костров.
Военное платье не стесняло движений Мари, позволяя ей без особого труда преодолевать острые скалы и каменистые уступы. Они карабкались по мрачным буграм овечьими тропами, что змеились по южному склону холма, то освещаемые ярким лунным светом, то оказываясь в тени, когда облака вдруг закрыли ночное светило.
Теперь Мари начинала понимать, что имел в виду Шансене, когда говорил, как обманчивы бывают в таких краях представления о расстояниях. Поначалу ей казалось, будто путь от лагеря до селения не столь и далек, разве что втрое превышает дальность пистолетного выстрела, между тем они уже давным-давно миновали это расстояние, а свет костров все так же скудно пробивался сквозь пальмовые ветки, и огни эти не приближались и не делались более четкими.
Жильбер д’Отремон шел впереди. Временами он обгонял ее, уходил далеко вперед, потом останавливался поджидая. Не раз приходилось ему возвращаться назад, чтобы помочь ей перебраться через расселину в скалах, но она гордо отвергала протянутую руку, желая убедиться в собственной силе и ловкости.
Она думала, что ей уже не удастся взобраться на последний холм, отделяющий их от огней селения. И дело было не только в том, что подъем здесь оказался куда более трудным, чем во всех прочих местах, которые они уже преодолели, но и в том, что теперь двоим лазутчикам приходилось действовать с предельной осторожностью и поднимать как можно меньше шума, все время следя, как бы не наткнуться на часовых, которых могли выставить здесь знающие толк в защите от непрошеных гостей аборигены.
Наконец они все-таки благополучно добрались до самой вершины и ненадолго остановились передохнуть под сенью рощицы кокосовых пальм.
Мари увидела, как Отремон показал ей рукою в сторону другого склона холма. Там, внизу, было селение. Оно лежало перед ними, такое крошечное, что казалось не реальным, а словно нарисованным. Меж хижинами спокойно, не торопясь сновали взад-вперед мужчины и женщины. Костры из пальмовых веток, куда время от времени странные существа, красные, будто с них только что заживо содрали кожу, подбрасывали охапки тростника, пылали бойко, почти весело, заливая все окрестности слабыми отблесками света.
Жильбер д’Отремон остановился на краю крутого откоса, нависшего над маленьким поселком. К нему подошла и Мари. Но при виде полуголых мужчин, женщин, ворошащих угли в кострах или раскатывающих прямо у себя на ляжках какую-то мучнистую массу, растягивая, меся, разминая, чтобы потом снова слепить ее в шар, она вздрогнула и помимо воли схватилась за руку спутника, будто ища у него защиты.
Жильбер и сам был в полном ошеломлении. Совсем не так представлял он себе селение дикарей.
Потом наклонился к Мари и шепнул ей прямо на ухо:
— Какая мирная картина, не так ли? Должно быть, так и живут они изо дня в день. Этих людей, похоже, ничто не тревожит… Что будем делать? Подойдем поближе?
— Не думаю, чтобы они расставили часовых, — ответила Мари. — Спустимся и подберемся как можно ближе, а там будет видно…
Медленно, не спеша они заскользили по крутому склону холма. Им приходилось все время быть начеку, чтобы не задеть камни, которые могли с грохотом покатиться вниз. Время от времени они вынуждены были пробираться ползком, помогая себе локтями и коленями, чтобы пролезть меж корнями деревьев, выступающими из земли и образующими нечто вроде небольших арок. При спуске риск, что их заметят снизу, сделался особенно велик. Они добрались до густых зарослей, образующих нечто вроде живой изгороди у подножья холма. Она укрывала их от любых взглядов. Несмотря на колючки, которыми был сплошь усеян кустарник, обвивающие его со всех сторон лианы с острыми шипами и разросшиеся вокруг кактусы, им удалось настолько углубиться в это созданное природой укрытие, что они уже могли не опасаться, что их увидят.
Залаяли собаки. Они находились прямо посредине селения, на довольно просторной площадке, где земля казалась утрамбованной — по всей видимости, в этом месте часто собиралась топтавшая ее босыми ногами толпа, — именно здесь сидели три пса и выли на луну, обращая к ней какие-то понятные только им одним, мрачные молитвы. Вытянув шеи, они, казалось, всем существом взывали к едва различимому божеству…
Снова Мари вцепилась в плечо спутника и сжала его так крепко, что тот повернул к ней лицо, на котором читалось недоумение. Она сочла необходимым едва слышно пояснить:
— Боюсь, как бы эти собаки нас не учуяли…
— Не думаю, — тоже шепотом заметил он. — Поглядите! Ведь никто даже внимания не обратил на их тявканье…
Неожиданно из зарослей, неподалеку от тех, где укрылась со своим спутником Мари, показался десяток мужчин. Все они были голые, но не красные, как остальные, кожа их в ярком пламени костров блестела, словно натертая маслом.
— Они возвращаются с морских омовений, — пояснил Жильбер.
Дикари пересекли площадку и разошлись в разные стороны, каждый направился к своей хижине. Но исчезли из виду они ненадолго. Вскоре снова показались из своих жилищ. Кожа была уже сухой, но по-прежнему белой или, вернее, какого-то оливкового цвета, которому отблески огня придавали розоватый оттенок. Один за другим они усаживались на небольшой порожек, что имелся перед входом во все хижины. Вскоре к каждому из них подошло по женщине. Они были голыми, с уродливо отвисшими животами, будто все поголовно на сносях.
И Мари, и Жильбер, затаив дыхание, наблюдали за этой странной сценой, боясь упустить хоть малейшую деталь. Вокруг царила все та же тишина, все тот же безмятежный покой. Лишь время от времени собачье тявканье или чей-то резкий, пронзительный окрик нарушали тишину холмов.
Все женщины тем временем разом принялись за одно и то же занятие. Насколько можно было судить по осторожным движениям этих созданий, трудились они старательно, кропотливо, почти священнодействовали.
На самом деле они освобождали головы своих суженых от паразитов.
Движения их были исполнены какой-то невыразимой грации и в то же время говорили о самозабвенной отрешенности. Они тщательно обыскивали жесткие, блестящие шевелюры мужей, то и дело вытаскивая оттуда что-то неразличимое для глаз, потом резким движением рук подносили добычу ко рту и с явным наслаждением разжевывали зубами. И тут же без устали снова принимались за свое дело, дожидаясь, пока супруг — этакая бонбоньерка, откуда с проворством доставали восхитительные лакомства — первым не прекратит приятного занятия. Наконец он отталкивал женщину, резким голосом выкрикивая какой-то краткий приказ. И преданная супруга тут же склонялась над тыквенными калебасами.
Начиная с этого момента Мари, так же как и ее спутник, уже знала, что последует дальше. Ведь обоим было известно, что, едва пробудившись от сна и совершив утреннее омовение, караибы руками жен окрашивали свои тела в ярко-алый цвет с помощью «руку», растворенной в растительном масле, касторовом или пальмовом. Это давало им двойное преимущество: защищало от москитов и прочих не менее опасных насекомых, таких, как пауки, прозванные «черными вдовами», а также придавало устрашающий вид дьяволов, будто только что извергнутых из преисподней. Не только женщины трепетали перед этими красными, будто обагренными кровью, мужчинами, но и враги тоже сразу могли воочию представить себе, какого цвета человеческая кровь и как выглядит окровавленный покойник.
Иные женщины тем временем все еще продолжали расчесывать волосы, делить их на пряди, а потом закручивать, предварительно освободив их от многочисленных паразитов. Они выкручивали их, словно только что выстиранное белье, потом укладывали наподобие повязки вокруг лба дикаря, чтобы затем надеть поверх убор с перьями.
Другие, ловко орудуя кистями из перьев, уже малевали своих властелинов краской «руку», начиная с лица, подолгу задерживаясь у глаз и под носом, старательно вырисовывая усы в форме бычьих рогов, караиб же тем временем невозмутимо восседал, вверяя себя заботам подруги, и приподнимал зад с порожка лишь тогда, когда наставала очередь бедер и полового члена — ибо и он тоже не оставался без внимания. Более того, женщины украшали его особенно тщательно, разрисовывая всякими замысловатыми разводами и завитушками — черными или фиолетовыми, в зависимости от концентрации генипы — краски из полыни, которую обычно использовали для этих важных художеств.
Мари и ее попутчик, с пересохшим от волнения горлом, ни на мгновенье не отрывали глаз от этого зрелища. Молодую даму тревожило, что бы могли означать все эти приготовления. Было совершенно очевидно, что уж, во всяком случае, не для того, чтобы спокойно отправиться спать, воины дали себе труд искупаться в море, а теперь велели снова воинственным манером разрисовать себе тела.
Что же они задумали? Мари слыхала, что они никогда не встречаются лицом к лицу с врагом, не освежив и не подправив татуировки, украшавшей им грудь. Стало быть, они готовятся к нападению?
Она поделилась со спутником своими опасениями. Жильбер д’Отремон с минуту помолчал, потом вдруг весело расхохотался — с насмешкой, которая так хорошо была ей знакома.
— Уж не воображаете ли вы, мадам, — вполголоса возразил он, — будто эти дикари и вправду вздумали атаковать всего вдесятером такой укрепленный лагерь, как наш? Ведь согласитесь, до этой минуты не больше десятка индейцев на наших глазах отдавались заботам своих подружек…
— По правде говоря, — возразила Мари, — я отнюдь не разделяю вашего оптимизма. Более того, уверена, что было бы лучше вернуться в лагерь и приготовиться к штурму, который, вне всякого сомнения, грозит нам в самое ближайшее время…
Не успела она договорить, как где-то вдали вновь загрохотал барабан. Он бил как-то мрачно и непривычно глухо. То быстро, то с какой-то нарочитой медлительностью. Дробный, неровный, перемежающийся ритм, казалось, еще больше подчеркивал общее безмолвие. Вскоре забил еще один барабан — поначалу показалось, будто это всего лишь отзвуки первого. Но это было вовсе не так. В столь необычной, кажущейся почти нереальной обстановке малейший шум производил сильное впечатление, ошибки быть не могло: это бил еще один барабан, не так далеко, почти рядом, и в точности повторял все звуки первого.
Несколько минут они будто переговаривались между собой, отвечая друг другу. И в самом деле, те, кто знал, что таким способом осуществляется связь между селениями, мог лишний раз убедиться, барабаны и впрямь перекликаются, задают вопросы, что-то выясняют.
В тени кустарника Мари с Жильбером обменялись нерешительными взглядами.
И тут же селение огласили громкие крики. Мужчины разом повскакивали со своих порожков, со всех сторон стали появляться аборигены. Иные хранили еще поблекшую окраску минувшего дня, другие блистали среди них, свежие, яркие, точно щеголи в серой толпе.
Все с угрожающим видом размахивали своими дубинами и луками. Создавалось впечатление, будто они уже разбегаются в разные стороны, хотя на самом деле лишь отыскивали и окликали друг друга, тревожно выясняли причины тревоги, пока вождь отдавал приказы действовать проворно и без всякого промедления.
Наконец появился дикарь, весь украшенный перьями, с браслетами на запястьях рук и на щиколотках, с блестящими кольцами в ушах и в носу. Он тоже, как и другие, был покрыт слоем «руку», однако на груди его еще красовалась устрашающая голова, изрыгающая пламя. Его сопровождали два индейца с огромным, выше человеческого роста, барабаном. Они поставили его в центре площадки, и первый абориген с помощью дубины принялся ритмично бить по нему, в точности имитируя темп других барабанов.
— Это война! — охрипшим вдруг голосом вскрикнула Мари. — Мы рискуем попасть в окружение и оказаться в руках дикарей. Давайте вернемся в лагерь, мы и так уже потеряли слишком много времени…
Она уже собралась было повернуться, готовая тотчас пуститься в обратный путь. Но Жильбер удержал ее.
— Да вы поглядите на них! — воскликнул он. — Одни пляшут, другие смеются… Слов нет, смех их может быть жестоким, а пляски кровожадными, но посмотрите, какие радостные лица у них!
— Может, вы и правы, но все-таки благоразумней вернуться в лагерь.
— Прошу вас, задержимся еще немного…
Юная дама зябко поежилась от ночной прохлады, к которой была непривычна. Она мысленно оценила расстояние, что отделяло их со спутником от лагеря, — а ведь эти люди, столь агрессивные с виду, были совсем рядом! Она вздрогнула.
По правде говоря, Жильбер с невольным восхищением любовался зрелищем, которое ему посчастливилось наблюдать собственными глазами и, возможно, один-единственный раз в жизни. Мари же, казалось, вдруг напрочь утратила обычную уверенность в себе. Всего час назад она могла бы просто приказать юноше вернуться в лагерь, и тот бы беспрекословно подчинился, теперь же захотелось показать, что и ей тоже храбрости не занимать. Хотя на самом деле она была не на шутку встревожена. При свете дня он не мог бы не заметить синеватой бледности ее лица, с которого разом отхлынула вся кровь, не почувствовать, как она дрожит всем телом. Невозмутимое спокойствие Жильбера, похоже, ничуть ее не успокаивало. Он же с беззаботностью молодости принимал за истину любые догадки, какие приходили ему в голову. А в самом деле, с чего это дикари так развеселились?
Поначалу он не без оснований предположил, что в столь радостное возбуждение их привело предвкушение близкого кровопролития. Как и все здесь, он знал, как кровожадны караибы и насколько будоражит их вид крови. А обещания, что они вот-вот смогут безнаказанно убивать себе подобных, было вполне достаточно, чтобы вызвать у них такую эйфорию. Безнаказанно! Что ж, они вполне могли в это верить… Знали ли они на самом деле, что такое пушка или мушкет? Представляли ли себе, сколь смертоносно оружие белых?
Он размышлял обо всем этом, а продрогшая до костей Мари пыталась тем временем согреться, прижавшись к его плечу, когда вдруг, точно разряд молнии, его пронзила страшная мысль. Поначалу он отогнал ее, просто отказываясь в нее поверить. Однако, поразмыслив хорошенько и оценив одно за другим все события этого вечера, лишь укрепился в своих подозрениях. Да, иначе быть не может — дикари убили Дюпарке и его спутников!
Он вздрогнул, склонил голову и посмотрел на Мари, та вдруг предстала перед ним безутешной вдовою, вчерашней супругой губернатора, в одночасье лишившейся помощи и поддержки, с малым дитем на руках, которого ей предстоит вырастить и воспитать одной.
Он сжал зубы, чтобы удержать крик.
Тем временем веселье на площадке достигло наивысшей точки. Давно опустела последняя хижина. Все обитатели селения кружились теперь вокруг барабана. Мужчины, женщины, дети — все изображали какую-то причудливую пантомиму, которая могла бы показаться забавной и даже смешной, не знай он, как опасны могут быть эти дикари.
Иные из них держали во рту тростниковые трубки длиною в целый фут, этакое подобие свирелей, извлекая из них пронзительные монотонные звуки на манер флейты, способной воспроизводить лишь две ноты: одну высокую и одну низкую. Однообразные звуки были бы нестерпимы для любого уха, кроме караибского, хотя дробное, то и дело прерываемое синкопами, уханье барабана несколько оживляло эти тоскливые ритурнели.
Барабан теперь бил во все ускоряющемся темпе. Он все больше и больше напоминал своим звуком «буту» — большой «ассотор» поклонников культа Воду. Не было ни одного колониста на Мартинике, которому был бы незнаком звук этого инструмента — его настырный, тревожный, словно завораживающий гул.
Мари прижалась к Жильберу и с силой вцепилась в него пальцами. Молодой человек почувствовал, как ногти ее сквозь ткань камзола впиваются ему прямо в тело. И снова представил ее себе вдовою, такой растерянной, беспомощной и безутешной, что невольно прижал к себе, будто желая защитить от ударов судьбы. Испытывает ли она, как и он, колдовские чары дьявольской пляски, разнузданного дикарского танца, действует ли на нее завораживающе звук барабана, чувствует ли магию этого зрелища?
Караибы же тем временем разбушевались вконец, будто с цепи сорвались. Они напомнили Мари о той ужасной ночи, когда у нее в бараке рабы поклонялись культу Воду. Она задавала себе вопрос: не сон ли это, неужели она видит все наяву? Как могло случиться, что индейцы позаимствовали для своих обрядов столько ритуалов из религии, которая зародилась так далеко от них и которая так чужда их повадкам и обычаям?
Индейцы прекращали пляску лишь для того, чтобы промочить горло. Они выходили из колдовского круга и жадно, большими глотками пили что-то из калебас, которые постоянно держали полными самые старые женщины селения, — напиток, природу которого было трудно определить на глаз. Лишь старухи казались безучастными к всеобщему оживлению и веселью, к колдовской магии празднества, что не мешало им тоже изображать удовольствие, напускать на себя радостный или даже исступленно-восторженный вид.
Жильбер склонился к самому уху Мари и прошептал:
— Эти люди явно празднуют какое-то счастливое событие. Нам не стоит более оставаться здесь. Вы правы, вернемся лучше назад. Хотя не думаю, чтобы у нас были основания опасаться каких-то действий с их стороны, по крайней мере нынче ночью.
Но Мари была не в силах даже пошевельнуться. Ее будто пригвоздили к месту. У нее было такое чувство, будто однажды она уже была свидетельницей и даже участницей такой же оргии. И могла заранее предсказать, что будет потом. Уже мысленно представляла себе, как возбужденные до крайности парочки начнут заниматься любовью, совокупляться прямо на глазах у остальных или укрывшись в ближайших кустах.
И это видение будоражило ее до самых сокровенных глубин. Истерзанное недавними родами нутро, все еще не зажившая плоть причиняли боль, напрягаясь от поднимавшегося в ней острого любовного желания, все ее существо словно заражалось тем упоительным опьянением, что исходило от дикарей. В такие минуты ей вспоминалось наваждение, которое однажды сделало ее жертвой колдовских чар своих негров; она и поныне не могла простить себе этой преступной слабости, однако у нее было такое чувство, будто понимает этих людей куда лучше своего спутника.
Мари уцепилась руками за отворот отремоновского камзола, повисла на нем всей тяжестью тела, будто была не в состоянии удержаться на ногах, и, задыхаясь, пробормотала:
— Ах, увидите, все это будет просто ужасно. Вы только поглядите на этого дикаря, прямо перед нами, который только что схватил ту женщину.
Парочка предпочла покинуть слишком освещенную площадку, но не удалилась слишком далеко, уединившись вблизи границы между светом и мраком, где можно было скорее не видеть, а лишь угадывать их движения, — впрочем, природа этих движений не вызывала ни малейших сомнений. Потом послышался ликующий вопль, за которым тут же последовал блаженный стон. После этого на несколько минут воцарилась полная тишина, потом Мари услыхала прерывистое дыхание запыхавшегося от быстрого бега пса. Она почувствовала, как нервно комкает в руках камзол Жильбера, тот же, похоже, оцепенел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.
Она встрепенулась, вдруг ощутив потребность что-то сказать.
— Какой ужас! — произнесла она.
И это были единственные слова, какие ей удалось найти.
— Все, мадам, надо уходить! Уходить, не теряя ни минуты!..
Они раздвинули кусты. И, будто пьяные, неверной походкой направились назад. Однако и тот и другая испытывали тошнотворное отвращение от только что увиденного. Особенно Мари, которая никак не могла забыть своего собственного прискорбного похождения — перед глазами у нее неотступно стоял Кенка, а в ушах назойливо звучал гул «ассотора».
Жильбер повел ее вверх по склону холма, помогая карабкаться по камням, не давая поскользнуться на усыпанной мелкой пылью тропе.
Наконец они добрались до вершины холма. Барабан стучал с прежней силой — так, словно бьющий в него колдун был просто не в силах остановиться. Звуки его стали еще более нервными, они перемежались синкопами и гулкими, тяжелыми трелями. И вообще стали какими-то механическими, было такое впечатление, будто тот, кто бил в барабан, делал это по привычке или во сне.
Жильбер с Мари обернулись, чтобы бросить последний взгляд на селение. Площадка уже почти опустела, не считая пары-тройки дикарей, которые все еще кружились, нелепо вихляя бедрами.
Все мысли Жильбера были заняты резней, в честь которой была устроена эта оргия. Перед глазами у него стоял истекающий кровью Дюпарке, безжизненно распростертый на песчаной отмели Каренажской бухты, разбросанные вокруг тела его людей, фрегат со сломанными мачтами, а может, и вовсе преданный огню. Что могло произойти? Как могло случиться, чтобы такие осторожные и искушенные в военных делах люди, как генерал с Пьером Дюбюком, поддались на коварные уловки дикарей?
Однако он так и не решился поделиться своими опасениями с молодой женщиной, и без того растерянной, дрожавшей от страха и то и дело, словно взывая о помощи, опиравшейся на его руку.
Мари совсем задыхалась. В какой-то момент она настолько выбилась из сил, что обратилась к спутнику:
— Давайте остановимся. Я больше не могу…
Над ними, укрывая их под своей сенью, нависали ветви кокосовых пальм и момбенов, сплошь перевитые похожими на гигантских змей лианами. Они уселись на вулканический камень. Мари приблизилась к Жильберу. Она искала его взгляда. Она хоть ненадолго находила утешение, глядя на это спокойное лицо — лицо белого человека, на котором мягким светом сияли нежные, бархатистые глаза, на чистый профиль, в сравнении с которым лица караибов казались просто звериными мордами. Она взяла Жильбера за руку и чуть виновато промолвила:
— Вот видите, считала себя сильной женщиной, а подобного зрелища оказалось достаточно, чтобы напугать меня до смерти.
— Ничего удивительного, — заверил он ее, — тут есть отчего растеряться и самым завзятым храбрецам.
У него было такое чувство, будто он утешает ребенка. Он крепко прижал ее к себе, словно напуганного ночным кошмаром младенца, однако под рукой своей ощутил горячую, упругую грудь Мари, ее сердце тревожно билось в ритме барабана.
Жильбер был весь во власти какого-то смутного, не передаваемого словами возбуждения — должно быть, это следствие только что пережитых волнений, подумалось ему.
— Вы отдохнули? — справился он, чтобы не оставаться один на один с собой и хоть как-то побороть охватившее его желание.
— Еще немножко, — ответила она, подняв голову и вновь окинув его взглядом.
Большего ей сказать не удалось. Ибо тут же она почувствовала, как рот ей зажали горячие губы Жильбера. Она задрожала в долгом ознобе, потом обхватила его руками за шею и крепко прижала к груди.
Она вовсе не собиралась отдаваться этому мужчине — во всяком случае, сейчас, в это самое мгновенье, — и все же его поцелуй доставлял ей невыразимое наслаждение, ибо избавлял от воспоминаний, что оставил в ней негр по имени Кенка. Ей хотелось, чтобы поцелуй длился бесконечно, хотелось уйти в него целиком, до полного самозабвения, и она отдала свои губы во власть Жильберовых уст с такой нежностью, покорностью и страстью, на какие только была способна, потом, точно вдруг опомнившись, отпрянула и проговорила:
— Ах, мы совсем потеряли рассудок!.. Пошли же скорее!..
И, едва поднявшись на ноги и глянув на стоящего подле нее юношу, словно извиняясь, добавила:
— Эти ритмы, эти крики, эти песни, эти танцы!.. Уверена, рано или поздно они заставили бы меня потерять голову… Бежим же поскорее. Должно быть, господин де Шансене уже давно тревожится о нашей участи…
Даже если господин де Шансене и вправду тревожился, то, во всяком случае, он умел отменно скрывать свои чувства. Несмотря на ветерок и ночную прохладу, температура воздуха на круглой, со всех сторон защищенной площадке была вполне сносной. Что не помешало господину де Шансене плотно закутаться в одеяло. Он сидел подле лафета одной из пушек, положив голову на канаты, призванные смягчать откат орудий во время стрельбы, и спокойно ждал, словно мирно дремлющий, свернувшись клубком, огромный котище.
Он уже давно, одним из первых, вернулся из разведки. Потом, вслед за ним, стали появляться и другие отряды лазутчиков, посланные в ином направлении — на восток и северо-восток. Они единодушно сошлись во мнении, что индейцы явно что-то затеяли и, возможно, не преминут воспользоваться ночной темнотой, чтобы напасть на лагерь. Все заметили, как внезапно смолкли, а потом неожиданно снова заговорили барабаны. Некоторым из волонтеров удалось добраться до селений. И от их взглядов тоже не укрылось, как дикарей заново покрывали краской, но они не стали ждать дальнейшего развития событий, дабы поторопиться с тревожными вестями назад в лагерь.
А потому все были на своих местах. Господин де Шансене, несмотря на тревогу, в глубине души был даже доволен, что таким манером сможет преподать хороший урок зарвавшейся дамочке.
Отнюдь не будучи женоненавистником, просто из любви к порядку и природного чувства меры он не мог терпеть, чтобы женщина совала нос в мужские дела. А война для него была делом сугубо мужским. Мало того что ему действовало на нервы само присутствие Мари в этой экспедиции, он никак не мог смириться с мыслью, что ей еще вдобавок ко всему доверено отдавать приказы, а он, закаленный, испытанный в боях старый моряк, должен подчиняться этой молодой дамочке, которая скорее всего упадет в обморок при первом же пушечном залпе. Тот факт, что Мари приблизила его к себе и то и дело спрашивала у него совета, ничуть не утешало его и не снимало раздражения. К тому же он не мог не заметить, что любое справедливое замечание, какое бы ни случалось ему высказать, как правило, повисало в воздухе. Обычно она намного охотней прислушивалась к суждениям Жильбера д’Отремона, этого безмозглого юнца, куда больше озабоченного женскими юбками, чем размышлениями о серьезных вещах!
Не без горечи задавал он себе вопрос: случись и вправду что-нибудь с Мари и ее спутником, не будет ли тогда у Дюпарке оснований справедливо упрекнуть его, почему тот отпустил их вместе и одних? Он ведь здесь самый старший по возрасту, самый искушенный в военных делах. И на него ляжет тяжелая ответственность. Даже скажи он генералу, что пытался отговорить Мари от этого неразумного шага, кто знает, поверит ли ему Дюпарке?
Когда голос часового возвестил о возвращении Мари с Жильбером, он сразу вскочил на ноги и бросился им навстречу, чтобы поскорей поглядеть, как исказились их лица от страха, которого они, должно быть, натерпелись в избытке. Солдаты стояли наготове, плотным кольцом окружив со всех сторон площадку, вооружившись саблями и ножами и кучей сложив заряженные уже мушкеты. Так что вроде повода для особых опасений не было.
На подступах к лагерю Мари немного обогнала Жильбера. А потому именно молодую даму господин де Шансене увидел первой, и она тотчас же заговорила с ним.
— Ну так как, сударь? — справилась она. — Каковы результаты вашей разведки? Удалось ли что-нибудь разузнать?
Голос ее звучал уверенно. Он никак не ожидал увидеть ее такой и, похоже, был несколько сбит с толку. Он глянул на висевшее у него на руке свернутое одеяло, переложил его на другую руку и ответил:
— Мне не удалось узнать ничего утешительного, мадам, вполне возможно, они не замедлят напасть на нас в самое ближайшее время. В этом мнении сходятся все фланкеры…
— Вы уже приняли какие-нибудь меры?
— Да, я послал человека на корабль, чтобы предупредить там о готовящемся нападении дикарей, и, как вы сами можете убедиться, все солдаты уже заняли свои места и готовы отразить атаку.
— А где лейтенант Бельграно?
— Отдыхает подле пушки. А как вы, мадам? Удалось ли вам добыть какие-нибудь сведения?
— Разбудите лейтенанта Бельграно, если он спит, и передайте ему, что я желаю вас всех видеть у себя. Мне надо рассказать вам о том, что удалось увидеть там.
Тут появился Жильбер. Будто не заметив Шансене, он тут же последовал за Мари в ее хижину, где запалил с помощью кремня мушкетный фитиль и зажег свечу.
— Я позвала Шансене и Бельграно, — сообщила ему Мари. — Надо, чтобы они поняли, сейчас индейцы не замышляют против нас никаких козней, но все равно следует быть начеку. Хочу, чтобы господин Шансене признал, что в такого рода разведке нет ровно ничего опасного. Я нахожу, что он ведет себя со мной несколько высокомерно, право, это уже переходит все границы…
Теперь она снова обрела тот повелительный тон, каким с самого начала экспедиции привыкла говорить с мужчинами — даже в присутствии Дюпарке. Отремон был искренне поражен, как за такое короткое время смогла она полностью вернуть самообладание. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением.
— В чем дело? Что с вами? Почему вы на меня так смотрите?
Жильбер, судя по всему, ничуть не оробел.
— Нахожу, что вы на редкость отважная женщина, — признался он. — Никогда бы не подумал, что вам удастся с такой легкостью избавиться от тяжелого впечатления, какое произвело на вас то кошмарное зрелище.
Она пожала плечиками и заметила:
— Полагаю, нет никакой необходимости говорить обо всем этом Шансене и Бельграно. Надо, чтобы они узнали только наши суждения и ничего лишнего. Надеюсь, вы того же мнения, не так ли?
Вид у Отремона сделался несколько смущенным, и это не укрылось от глаз Мари.
— Разве вы со мной не согласны? — осведомилась она. — Ведь господин де Шансене был против нашей разведки. А между тем она оказалась весьма полезной…
Молодой человек крепко стиснул зубы. Потом с каким-то нерешительным видом, не смея взглянуть Мари прямо в лицо, робко возразил:
— Мне кажется, мадам, что все эти пляски, крики и песни дикарей были отнюдь неспроста! Вовсе нет! Чтобы люди, которые знают, что им угрожают три больших корабля, что на их остров высадился многочисленный отряд солдат, их врагов, — и вдруг весело праздновали этакое событие? Право же, неужто вам это не кажется странным?
Мари прошлась по хижине и, склонив головку, тяжело задумалась. Да, Жильбер прав. То веселое празднество, что устроили себе дикари, не могло предвещать для них ничего хорошего. Каковы же мотивы их странного поведения?
— В таком случае, — поинтересовалась наконец она, — как вы сами объясняете причины столь необычного поведения дикарей?
Жильбер выглядел все более и более растерянным.
— Насколько мне известно, — решился все-таки он, — обычно индейцы ведут себя таким манером после того, как одерживают какую-нибудь победу. И я считаю своим долгом сказать вам об этом, дабы ни вы, ни я не стали выставлять напоказ перед Шансене с Бельграно ту спокойную уверенность, с какой, возможно, уже завтра нам суждено будет расстаться…
— Победу?! — вдруг изменившимся голосом переспросила Мари. — Какую же победу могли одержать эти дикари? Уж не хотите ли вы сказать, что Дюпарке…
— Вы угадали, — едва слышно подтвердил он, — я и вправду опасаюсь, не случилось ли что с фрегатом «Бон-Портская Дева»…
Про себя Мари неслышно повторила фразу, только что произнесенную юношей. Внезапно ее охватило такое чувство, будто она оказалась на краю разверзшейся у ее ног пропасти, и сразу голова пошла кругом. Она слышала, что дикари обращаются со своими пленниками с невероятной жестокостью и, прежде чем дать им умереть, подвергают чудовищным пыткам. Они заживо сдирают с них кожу, втыкают прямо в тело пучки пропитанной пальмовым маслом горящей пакли. А потом собирают расплавленный жир своих жертв в горшки и хранят как трофеи. А канибы, самое жестокое из всех караибских племен, те вообще просто пожирают своих пленников и умерщвленных врагов…
Неожиданно она со всей ясностью представила себе, что случится, если погибнет Дюпарке. Она подумала о маленьком Жаке и, вспомнив о своих недавних распрях с Лапьерьером, поняла, какую борьбу ей снова предстоит выдержать, чтобы сохранить для сына отцовское наследство. Хватит ли у нее сил?
Сможет ли справиться со всей этой сворой хищников, что сразу набросятся на остров, на все, что принадлежит генералу? Ведь у нее тогда лишь каким-то чудом не отняли Замок На Горе! Успеет ли на сей раз вмешаться Лефор? Да и сможет ли он выжить после тяжелого ранения?
Жильбер смотрел на нее, не произнося ни единого слова. Он счел своим долгом поделиться с ней мучившими его опасениями. Но теперь уже начинал сожалеть о содеянном, видя, какое впечатление произвели на нее его слова.
Она было открыла рот, готовясь что-то сказать, но не успела. В этот момент в хижине появился господин де Шансене, за ним следом шел и лейтенант Бельграно.
— Итак, сударь? Как идут дела?
— Я ведь уже говорил вам, мадам, что все люди на своих боевых постах, они готовы действовать при малейшей тревоге. В случае необходимости нас поддержат огнем и орудия фрегата. Я бы сказал, нам нечего опасаться со стороны дикарей, вооруженных лишь дубинками и луками.
Она отвела взгляд от моряка и уставилась на лейтенанта. Тот с трудом сдерживал зевоту.
— Да вы спите, лейтенант! — заметила она. — Так-то вы намерены оборонять лагерь в случае нападения?..
Бельграно поспешно выпрямился и забормотал что-то нечленораздельное, но Мари жестом прервала его и снова заговорила сама:
— Вынуждена огорчить вас, господа, к несчастью, нападения не будет…
Шансене даже вздрогнул от неожиданности. Потом с изумлением уставился на нее. Уж не лишилась ли она рассудка?
— Я сказала, к несчастью, — пояснила молодая дама, — ибо мы с господином д’Отремоном были свидетелями, как дикари предавались праздничным увеселениям, которые — увы! — не оставляли никаких сомнений относительно повода для подобного веселья!.. Надеюсь, господин де Шансене, — несколько натянуто продолжила она, — теперь вы и сами убедились, что наша экспедиция была занятием далеко небесполезным, не так ли? Мы смогли узнать или догадаться о многих вещах! Вы ведь полагали, будто индейцы готовятся к атаке, и все это лишь на том основании, что слышали барабанный бой. Так вот, на самом деле эти барабаны призывали их отпраздновать некое важное событие…
Она поочередно обвела взглядом троих мужчин. И почувствовала, как внутри у нее все точно похолодело. Ей пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы продолжить свою речь, а едва снова заговорив, подумала — да, она играет комедию, но комедию необходимую и, во всяком случае, весьма полезную.
— Прошу простить меня, мадам, — вмешался тут Шансене, — но я не вполне понимаю, что вы хотите этим сказать. Неужели вы и вправду полагаете, будто дикари вовсе не готовились к нападению, а всего лишь праздновали какое-то радостное для них событие?
— Именно так! — четко отчеканивая каждый слог, сухо ответила она. — У нас с господином д’Отремоном есть основания подозревать, что им удалось уничтожить фрегат «Бон-Портская Дева» и всех, кто на нем оставался!..
Бельграно вышел из своей апатии и испустил громкое «ах!» в унисон с восклицанием примерно такого же толка, вырвавшимся из уст Шансене. Правда, тот сразу же добавил:
— Этого не может быть!..
— Хотела бы я знать, что дает вам основания для такой уверенности? — поинтересовалась Мари, тая в глубине души слабую надежду, что доводы, которые приведет моряк, смогут окончательно развеять ее страхи.
Шансене с улыбкой пожал плечами.
— Говорю же вам, этого не может быть! — повторил он. — Фрегат отлично вооружен. Люди, что остались на его на борту, отважны и тоже достаточно хорошо вооружены, чтобы без труда справиться с отрядами и посильнее тех, с какими им здесь пришлось бы иметь дело… Нет-нет, мадам, этого не может быть… Уверяю вас, это совершенно невозможно!..
— Ах, как бы мне хотелось вам верить! — воскликнула Мари.
Тут Отремон, который до сего момента держался в тени, сидя в углу хижины, вдруг выступил вперед. Его собственные подозрения теперь только укрепились. Он уже считал Дюпарке покойником. И смерил Шансене с головы до ног презрительным взглядом.
— Позвольте, сударь! — обратился он к нему. — По какому праву позволяете вы себе судить о вещах, какие мы видели собственными глазами?!
— Уничтоженный фрегат и убитых людей? — с недоверием переспросил моряк, твердо выдержав его взгляд.
Жильбер глазами дал ему понять, что следовало бы пощадить чувства Мари.
— Мы видели, сударь, как вели себя дикари. Они были вне себя от радости. И устроили самую настоящую оргию прямо у нас на глазах! И видели бы вы эту оргию! Да их просто распирало от радости, будто они только что одержали какую-то крупную победу!
— Но если бы на фрегат и вправду напали, оттуда непременно бы стреляли! — снова возразил Шансене. — Ведь остров не так уж велик! И какое расстояние ни отделяло бы нас от «Бон-Портской Девы», мы все равно услыхали бы пушки. Нет-нет! Ни за что не поверю, чтобы индейцы на своих утлых пирогах смогли без единого выстрела завладеть таким мощно вооруженным фрегатом!
— А если он сел на мель? Или разбился о рифы? Мне показалось, у Пьера Дюбюка был не очень-то уверенный вид, когда решили плыть к Каренажской бухте! Достаточно ли хорошо он знал этот берег?
— В этом случае они бы непременно стреляли, уверяю вас, так бы они и сделали, хотя бы для того, чтобы оповестить нас о постигшей их беде! Пусть бы даже «Бон-Портская Дева» сразу пошла ко дну со всеми людьми и снаряжением — что, впрочем, случается один раз на тысячу, — все равно они успели бы дать нам знать пушечным залпом!
Мари чувствовала, как в ней возрождается надежда. Теперь она уже попеняла себе, что с таким высокомерием обходилась с человеком, столь тонко разбирающимся в морских и военных делах. Но тут в разговор снова вступил Жильбер.
— А предположим, сударь, — заметил он, — что при каких-то обстоятельствах генералу пришла в голову мысль вступить с дикарями в переговоры. Чего не можем сделать мы, вполне может себе позволить он. Ведь у него-то есть толмач, Дюбюк. Так вот, предположим, люди на фрегате приняли решение бросить якорь и высадиться на берег. Они вполне могли встретиться с дикарями и даже поговорить с ними. Вот в этот-то момент и перестали бить барабаны… Что же произошло потом? Я знаю об этом не больше вашего, но вполне могу предположить какую-нибудь коварную уловку со стороны дикарей. Усыпив бдительность генерала и его людей, они могли воспользоваться случаем и, застигнув их врасплох, перебить всех до одного! Эту-то победу они и праздновали с такой радостью. Вот почему мы потом снова услыхали их барабан!..
Объяснение было настолько ясным и убедительным, что Мари почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, а сердце разрывается от нестерпимой боли. Увы, Жильбер был, несомненно, прав! Никогда не могла бы она предположить столь тонкой проницательности в этом, казалось бы, таком незрелом еще уме.
Шансене был в явном смятении. Он долго хранил молчание. Перед глазами у него будто живой стоял Мерри Рул де Гурсела. Человек, которого он, ясное дело, изрядно недолюбливал! Слишком ловкий, слишком себе на уме, чтобы выдавать свои истинные чувства. И к тому же слишком уж льстиво лебезивший перед генералом с Мари, чтобы втайне не лелеять каких-то своих честолюбивых планов. Разве не готов этот тип, едва представится подходящий случай, тут же кинуться на добычу? И не окажется ли он первым благодаря тому влиянию и власти, какую умудрился уже прибрать к рукам — без ведома самого генерала, который, похоже, и понятия не имеет, как сильны позиции Рула на острове?..
Но думал он и о колонистах, которые не простили резни в парадной зале форта, что устроили тогда против сторонников Бофора, о плантаторах, что были на стороне Дюпарке, пока тот находился в плену, а ныне тоскуют по Лапьерьеру, с которым, как им теперь кажется, было бы легче договориться к своей собственной выгоде… У него с языка готовы были сорваться их имена: Пленвиль, Босолей… и сколько еще других!
И Шансене тоже вдруг со всей ясностью представил себе, какая анархия захлестнет остров, если погибнет Дюпарке!..
Тем временем Мари тоже погрузилась в невеселые размышления. Она уже справилась со своей болью. И теперь думала только о своем ребенке, который ждет ее и который уже стал сиротою, почти не узнав своего отца. Она заранее знала, какая тяжелая ответственность ложится отныне на ее плечи.
— Итак, господа! — обратилась к ним она. — Надо на что-то решиться! Пора принять какие-то решения… Что вы можете предложить?
Старый моряк вскинул голову, глянул ей прямо в лицо и проговорил:
— Нам следует отправиться на поиски «Бон-Портской Девы». Мы должны протянуть руку помощи тем, кто остался в живых, если таковые еще есть. Надо вырвать из рук индейцев пленников — если они еще живы.
— Я точно такого же мнения, сударь, — согласилась Мари. — Мы возвратимся на судно, как только займется день, и без всякого промедления поднимем якорь, чтобы повторить вдоль берега путь, который должен был проделать фрегат… А пока, господа, можете быть свободны и немного отдохнуть.
Ничто так глубоко не почиталось у караибов, как свобода личности. Если кому-то приходила охота высказаться — что, впрочем, случалось весьма редко, — все выслушивали его с величайшим вниманием, по крайней мере внешне, не прерывая, не переча и не отвечая иначе как каким-то странным жужжанием, которое дикари умели издавать, даже не раскрывая рта. Это было, конечно, свидетельством одобрения и полнейшего согласия, которым они с той же легкостью удостаивали и следующего оратора — пусть даже он и высказывал прямо противоположное суждение.
Когда индейцы начинали чувствовать приближение голода, некоторые отправлялись на охоту, другие — на рыбную ловлю. Вместе с тем они сочли бы величайшей бестактностью предлагать присутствующим, пусть бы это оказались и их собственные сыновья, последовать их примеру или составить им компанию. Просто сочли бы непозволительным посягательством на их свободу и независимость. Гости приходили, чтобы вкушать пищу, а вовсе не для того, чтобы ее добывать.
Дикари обычно говорили: «Я пошел на рыбалку», и те, у кого была охота последовать за ними, сразу восклицали: «И мы с тобой». Повсюду — как внутри каждого селения, так и в отношениях между селениями — царило самое радушнейшее гостеприимство. Какой-нибудь караиб с Сент-Люсии, который, проделав неблизкий путь на своей пироге, оказался, скажем, на Мартинике, мог войти в хижину любого аборигена и оставаться там, сколько его душе угодно, никак не объясняя мотивов своего пребывания на острове. Все, что принадлежало одному, было в распоряжении всех. Что, впрочем, ничуть не мешало им быть отпетыми лгунами, ворами, лицемерами и по причине полного отсутствия памяти напрочь забывать назавтра все, что они посулили накануне.
Вот с такими-то людьми и вел переговоры Дюпарке.
Едва взошло солнце, как генерал велел сгрузить с «Бон-Портской Девы» полсотни бочек рома, с помощью которых надеялся купить у вождя Кэруани половину острова Гренада.
Как только люди на корабле узнали о заключенной сделке — а ведь надо же было объяснить им, что не смолкавший всю ночь барабанный гул не имел иных причин, кроме бурной радости, — они испытали известное разочарование. Большинство колонистов отправилось на остров в надежде истребить как можно больше туземцев — занятие для них тем более привлекательное, что не таило в себе ровно никакого риска. Ведь с помощью огнестрельного оружия их можно было убивать на расстоянии, а заряженные картечью пушки без труда внесли бы сумятицу в ряды аборигенов. И вот теперь их лишали развлечения, о котором они так давно мечтали.
Но делать было нечего, и им пришлось, не поморщившись, проглотить эту горькую пилюлю.
— Негоже, — ворчал один из колонистов, — приучать каналий к вкусу рома. Они же вылакают все в один присест, а те, кто не подохнет, явятся сюда с дубинками в руках, чтобы отнять у нас остальное!
— Ром!.. — вскричал другой колонист, выкатывая на песчаный берег бочки. — Это ж надо, отдать ром дикарям! Ну, не стыд ли так транжирить божественный напиток, предназначенный для добрых христиан!
Главное, на что заранее рассчитывал Дюпарке, заключив сделку с туземцами, — это набрать из своих солдат побольше колонистов, которые вызовутся добровольно, а не по принуждению, остаться здесь, на Гренаде, с солидными концессиями. Он был уверен, среди мрачных ворчунов найдется немало таких, кто не сможет устоять перед соблазном нетронутых, плодородных да еще столь обширных земель.
Вместе с Дюбюком и вчерашними спутниками он отправился в селение, чтобы сообщить Кэруани, что обещанная тафия вот-вот прибудет.
Несмотря на ранний час и оргию, которой они предавались всю ночь напролет, индейцы были уже на ногах. Однако, желая избежать встречи лицом к лицу с людьми генерала, они не поспешили к морю, чтобы, по своему обыкновению, сперва искупаться, а потом предоставить возможность женщинам покрасить их заново. Некоторые удовольствовались тем, что подновили яркость своих тел, покрыв их еще одним слоем «руку», другие и вовсе пренебрегли даже такой необременительной заботой о внешности.
Женщины с явным рвением занимались своими обычными делами. Под деревянными решетками были разведены костры, и в едком дыму зеленых пальмовых веток уже жарились куски всевозможного мяса.
Суетясь вокруг костров, озабоченные стряпухи проявили к четверке пришельцев не больше интереса, чем накануне.
Те же ровным шагом люди генерала направились к большой площадке, где возвышалась хижина вождя. Однако, оказавшись проворнее, туземцы успели обогнать их и предупредить Кэруани об их прибытии, так что, когда генерал приблизился к его жилищу, тот уже был готов принять их как подобает.
Слой «руку» на его теле был явно совсем свежим. Кожа так и блестела, лоснясь от масла, в котором разводили эту краску. На груди безвестный художник с помощью сока полыни, которая, засыхая на красном, приобретала фиолетовый оттенок, нарисовал стоящую на одной ноге хохлатую цаплю; на лице красовались великолепные щегольские усики, тоже нарисованные, с загибающимися в форме арабесок концами, и, наконец, перья, воткнутые в убор, обрамляли лоб и были совсем новые.
Он изобразил перед Дюпарке нечто вроде прыжка, означавшего, судя по всему, что он с полным радушием приветствует генерала и его спутников, все это сопровождалось громким позвякиванием бубенцов у него на поясе.
Дюбюк выступил вперед, чтобы сообщить ему, что люди с большого корабля скоро доставят сюда бочонки с ромом, которые тот попросил для себя и своих соплеменников, живущих на этом острове, и что генерал, его добрый кум, проявил щедрость и вдобавок к обещанному преподносит в дар ему лично еще одну бочку.
Кэруани снова изобразил прыжок, и лицо его до самых ушей растянулось в сладостной улыбке.
После чего он пригласил гостей пройти в его жилище. В хижине уже сидели трое индейцев, которых генерал видел там накануне, однако «биби» среди них не было, что не могло не доставить Дюпарке самого живейшего удовольствия. Приближенные вождя, как и прежде, скрестив ноги на турецкий манер, сидели прямо на земле и изображали полное безразличие, хотя на самом деле, судя по размаху ночной оргии, все они, похоже, испытывали большую радость от удачной сделки.
Тем не менее Дюпарке сразу заметил, что перед ними в шахматном порядке расставлен десяток калебас, сделанных из половинок тыквы и наполненных каким-то жиром, похожим на испещренное кровавыми прожилками застывшее гусиное сало. Поначалу ему было подумалось, что это и есть то самое угощение, что посулил ему давеча вождь, а под тонким слоем жира, который полагается снимать, скрывается какое-нибудь местное лакомство. Он решил выждать и сперва посмотреть, как будут вести себя туземцы, которые в тот момент бормотали сквозь зубы нечто наподобие молитвы.
Кэруани простер руку над калебасами, скороговоркой произнес несколько слов, изобразил новый прыжок и опустился на землю, жестом приглашая гостей последовать его примеру.
Четверо французов тут же послушно уселись.
«Сейчас начнется трапеза», — подумал про себя генерал, не чувствуя ни малейшего аппетита при виде этой омерзительной стряпни. Однако он ошибся. Дюбюк, указывая глазами на калебасы, уже объяснял ему:
— Это останки великих усопших этого племени. Их благоговейно сохраняют, и договор будет скреплен в их присутствии — для пущей, так сказать, торжественности и дабы подчеркнуть его священный и нерушимый характер.
Жак не без отвращения, особенно после своей ошибки, поинтересовался, как умудряются индейцы готовить этакие трофеи, но Дюбюку это было неизвестно.
Наконец вождь объявил, что заручился полным согласием вождей всех других селений острова. Северная часть Гренады будет предоставлена белым. Отныне колонисты смогут беспрепятственно там обустраиваться, индейцы же, со своей стороны, обещают не появляться там и не беспокоить их ни под каким видом, а при необходимости и защищать от общих врагов.
Дюпарке предпочел бы потребовать заложников, дабы заручиться уверенностью, что туземцы и вправду сдержат свое слово, но знал, что Кэруани ни за что не согласится пойти на такое условие.
Церемония была весьма простой: двое вождей, индейский и французский, пожали друг другу руки над священными калебасами — и договор был скреплен.
После чего вождь предложил гостям покинуть свою хижину и перейти в другую, попросторней, где состоится праздничная трапеза. Как раз тут подоспели и люди с фрегата, доставившие в селение бочонки с ромом. Их появление было встречено ликующими воплями; туземцы сразу же заплясали вокруг них таким манером, что впору было не на шутку перепугаться, не знай они об их радости и не кричи те без передышки: «Тафия! Тафия!»
Есть полагалось, сидя прямо на земле.
Еще до окончания трапезы три четверти караибов были уже мертвецки пьяны. И валялись по всей хижине — там, где их свалил с ног ром. Иные храпели, другие тщетно пытались подняться на ноги, третьи, шатаясь, с трудом передвигались, принимая смешные, нелепые позы, будто из них вдруг вынули все кости, прежде чем рухнуть наконец без чувств на землю.
Дюпарке торопился поскорее вернуться на фрегат. Он уж было приготовился распрощаться с Кэруани, как вдруг раздался пушечный залп, за ним пару минут спустя последовал второй. Четверо французов с тревогой переглянулись. Однако тут же взяли себя в руки, стараясь не выдать беспокойства.
Генерал задал себе вопрос, не напали ли, пока он праздновал с вождем свой договор, туземцы на корабль. Однако после этих двух залпов снова воцарилась тишина.
Тем не менее Жак постарался по возможности сократить церемонию прощания. И четверка гостей в сопровождении туземцев, которые еще сохранили способность держаться на ногах, вернулась на берег. Сам Кэруани так перебрал тафии, что его шатало из стороны в сторону и он время от времени был вынужден хвататься за деревья, чтобы не рухнуть наземь.
Дюпарке было достаточно кинуть всего один взгляд в сторону моря, чтобы тотчас же понять, что случилось: подле «Бон-Портской Девы» на якоре стояли «Телец» со «Святым Лаврентием». Он сразу догадался, что Мари, встревожившись, решила отправиться за ним, и обрадовался близкой встрече с женой.
И в самом деле, не прошло и нескольких минут, как он уже сжимал ее в объятьях. Она еще не до конца оправилась от своих страхов, но извлекла из них полезный урок. Теперь она знала, какие испытания выпали бы на ее долю в случае смерти Жака, и решила заранее позаботиться о судьбе ребенка.
Печальней всех выглядел юный д’Отремон — он, конечно, как и все, был рад увидеть генерала целым и невредимым, но некоторое время оставался предметом молчаливых, но оттого ничуть не менее презрительных насмешек со стороны де Шансене.
Через несколько дней после возвращения на Мартинику Жак узнал, что компания настолько погрязла в долгах, что решилась наконец распродать свои острова.
Двадцатого сентября тысяча шестьсот пятидесятого года за сумму в сорок одну тысячу пятьсот ливров он стал владельцем Мартиники, Гренады и Сент-Люсии.
Что касается двух последних островов, то их колонизация успешно началась, там уже обосновалось немало плантаторов, которые пребывали в добром здравии и поддерживали вполне дружеские отношения с туземцами:
Единственное, что омрачило его возвращение, было известие об исчезновении Лефора с отцом Фовелем. Лефор сбежал из лазарета, даже не дождавшись, пока заживет рана. Его отъезд выглядел как бегство, все сходились во мнении, что он подготовил его с помощью монаха-францисканца, дабы укрыться на борту «Задорного» — фрегата лейтенанта Лавернада, который как раз стоял на якоре в Сен-Пьере в момент отплытия экспедиции на Гренаду.
Жак довольно быстро забыл об этом происшествии, а вот для капитана Байарделя это оказалось ударом куда более тяжелым. Он считал, что потерял своего лучшего, единственного закадычного друга, и как потерянный слонялся по крепости, бродил по пристани или мерял шагами палубы трех кораблей, которые передал под его команду Дюпарке для защиты колонистов на случай бунта дикарей.
У Жака же голова была занята совсем другим. Теперь он стал здесь чем-то вроде безраздельного монарха пусть и небольшого, но все-таки своего королевства. Воспользовавшись правом собственности на остров, он снизил налоги, освободил от всех поборов концессии. Прибывавшие туда из Франции люди с сомнительным прошлым должны были три года отработать на колонистов, зато никто не был вправе требовать от них отчета об их прошлой жизни. Хлынула огромная волна всякого пришлого люда.
Дюпарке без устали основывал все новые и новые «округа», строя в тех местах, где уже обосновывалось достаточно много колонистов, укрепленные форты, караульни, церкви, а также «весовые», иными словами, назначая приказчика, в обязанности которого входило взвешивать табак и другие плоды труда поселенцев, и, конечно, склады для хранения разных товаров и продуктов.
Так были созданы запасы продовольствия на случай войны. По совету Мари он лично следил за порохом, закупив его у иноземцев, держал под неусыпным надзором продовольственные культуры, проложил зачастую за свой собственный счет дороги и, наконец, создал нечто вроде национальной гвардии, на содержание которой каждый житель острова должен был давать по пятьдесят фунтов табаку. Он запретил дуэли и подумывал о том, чтобы присоединить к своим владениям новые острова.
Да, теперь он и вправду чувствовал себя этаким безраздельным монархом небольшого королевства. Заметные изменения претерпел и Замок На Горе. Мари устраивала там пышные приемы, где могли встречаться все дворяне, ставшие плантаторами. Она купила новых рабов. Взяла себе на службу слугу по имени Демарец, о прошлом которого не знала ровно ничего, но разве не ей принадлежала идея привлечь сюда из Франции любых подозрительных личностей и чтобы никто не мог задавать им никаких вопросов?
Маленький Жак рос под присмотром Луизы де Франсийон, одной из кузин Дюпарке.
В течение трех лет Мартинике суждено было познать счастливый мир и процветание, превратившие ее в самый богатый из всех Антильских островов и, ясное дело, разжигавшие завистливые вожделения самого разного свойства.
— Нет, нет и нет, — решительно проговорил генерал, — я вовсе не собираюсь продавать Гренаду. А если даже у меня и возникнет подобное намерение, то, право, майор, обсуждать его я буду отнюдь не с вами.
Мерри Рул постучал костяшками пальцев по столу.
— Мне известно, генерал, что рано или поздно вам все равно придется подумать о продаже этого острова. Столько глаз устремлено на него, столько людей поглядывают на него с нескрываемым вожделением, что все равно в один прекрасный день вам сделают соблазнительное предложение, какому вы будете не в силах противостоять.
Дюпарке пожал плечами.
— Кто знает, — согласился он, — но надобно, чтобы оно оказалось для меня по-настоящему заманчивым, вот тогда я поддамся соблазну! Нет, я не собираюсь продавать этот остров. И скажу вам, по какой причине. Гренада для меня то же самое, что любимое дитя. Ведь я завоевал его считанные дни спустя после рождения своего первенца Жака, ему минуло всего пару недель, когда я вел переговоры с караибами. А потому еще с колыбели я предназначил его Жаку. Ему скоро исполнится восемь. Теперь уже у него есть две сестрицы и маленький братец, и меня не покидает мысль, что я должен оставить достойное наследство каждому из них. А теперь, Мерри Рул, посчитайте-ка сами — четверо детей, четыре острова: Мартиника, Гренада, Гренадина и Сент-Люси…
Дело происходило в полдень в один из дней ноября тысяча шестьсот пятьдесят четвертого года. Мари сидела напротив генерала. По правую руку от нее находился лейтенант Мерри Рул, сеньор владений Гурсела, майор острова, а по левую — кузина, Луиза де Франсийон. Перед ними стояли широкие стаканы с апельсиновым соком, в который Демарец, следуя английской моде, добавил несколько капель рома.
Жара стояла нестерпимая. После обильной трапезы все пребывали в каком-то тупом оцепенении. Вот уже несколько лет, как здесь стало хорошим тоном вывозить себе поваров из Франции — и не каких-нибудь, а из самых лучших парижских домов.
Генерал, как, впрочем, и Мерри Рул, заметно растолстел, расплылся от вкусной пищи и теперь страдал приступами подагры, временами такими сильными, что они пригвождали его к постели на целую неделю. Случалось, подагра так сводила ему руки, что он был даже не в состоянии вытащить из ножен свою шпагу.
Между тем эта изысканная кухня, обильная еда — правда, наслаждалась Мари ею с величайшей умеренностью — и четыре последовавших одна за другой беременности почти не отразились на восхитительных формах хозяйки дома. Она по-прежнему выглядела такой же свежей и очаровательной. Шея все так же отливала перламутром. Ничуть не утратили обворожительных очертаний ее божественные плечи, а светло-карие, цвета лесного ореха, глаза озаряли светом лицо, которое, казалось, наделено было даром вечной молодости.
Всего несколько лет отделяли ее от сорокалетия, однако она выглядела более желанной, чем когда бы то ни было прежде, ибо теперь плоть ее по-настоящему созрела и распирающие корсаж округлости дышали негой, возбуждая пылкое желание. Справедливости ради следует заметить, что туалеты свои она выписывала из Парижа и слыла самой элегантной женщиной на всей Мартинике. Она первой стала носить здесь юбки «а-ля фрипон», или так называемые «юбки-плутовки», о которых говорили, будто «это юбки для наслаждений и что они как нельзя лучше отвечают идеалам совершенной любви». На ней были пурпурно-фиолетовые ленты, цвет рода Дюпарке, ведь мода того времени требовала, чтобы женщина носила цвета своего возлюбленного.
Однако нельзя сказать, чтобы ее красота совсем уж затмила прелести Луизы де Франсийон. Вся она, точно нераскрывшийся бутон, дышала очарованием молодости. Ей только что минуло двадцать три. Она не прельщала теми заманчивыми обещаниями, какие воплотились теперь в Мари. Эта белокурая девица была сама хрупкость и нежность, точно написанная пастелью, вся какая-то блеклая, бесцветная, вся сплошь в полутонах — впрочем, не без ярких пятен, которые выделялись на этом тусклом фоне, точно ярко полыхавшие зарницы, взять хотя бы эти белокурые, с венецианским рыжеватым оттенком, непокорные волосы, сложными, многоярусными волнами возвышавшиеся над высоким лбом, такая прическа требовала немало забот и ухищрений, чтобы уложить пряди соответственно моде того времени, или эти голубые глаза, светлые и прозрачные, как хрусталь. Впрочем, все в ней — лицо, руки, худенькие плечики и гибкая, осиная, вот-вот переломится, талия — говорило о хрупкости и нежной кротости нрава, что всякий с удивлением отмечал в девушке, уже не один год прожившей в тяжелом климате тропиков.
Цвет лица ее сохранил молочную белизну, и сквозь тонкую кожу от шеи до висков просвечивали голубоватые жилки.
Мадемуазель де Франсийон рассеянно, вовсе не вникая в смысл его слов, слушала объяснения кузена. Ею словно овладело какое-то болезненное оцепенение. Казалось, будто ничто не трогало ее на этом свете, кроме детей, порученных ее попечению. Пока же почти все свое время она посвящала одному Жаку. Две негритянки, Сефиза и Клематита, занимались младшими, были им кормилицами и окружали заботами, каких требовал их юный возраст.
Мерри Рул поднес к губам стакан, потом снова поставил его на стол и проговорил:
— Я вполне понимаю, генерал, все резоны, которые мешают вам продать Гренаду. Но мне также известно, что есть люди на Сент-Кристофере, как и на Мари-Галант, которые все же не теряют надежды.
— Неужели? — удивился Дюпарке. — Хотелось бы мне знать, кто же это питает столь тщетные иллюзии и кому могло прийти такое в голову!
— Например, Констан д’Обинье, сын поэта Агриппы…
Взгляд Жака скользнул в сторону Мари. Он помнил этого Констана д’Обинье, с которым познакомился в игорном заведении на Медвежьей улице в тот день, когда вновь обрел свою Мари. Несколько лет назад Обинье явился на Мартинику, но вел дела таким беспардонным образом, что вскоре был вынужден покинуть остров и отправиться на Мари-Галант, где, по слухам, земля так щедра и плодородна, что там даже не нужно трудиться, чтобы получить самые прекрасные плоды, какие только можно себе вообразить.
Он покачал головой.
— Всем известно, — заметил он, — что этот Констан д’Обинье — человек легкомысленный, пустой прожектер, ему в голову приходят невесть какие сумасбродные идеи, и ни одной разумной, вдобавок ко всему он не способен ни одно дело довести до благополучного конца. Да и откуда, спрашивается, взял бы он деньги, чтобы купить Гренаду? Ведь все мы отлично знаем, что он вконец разорен и, будь у него в кармане хотя бы несколько тысяч ливров, он бы немедля возвратился во Францию, чтобы попытать счастья в игорном доме!.. Полно вам, майор, все это, право, несерьезно. Уверяю вас, если бы я и согласился лишить своего сына Жака наследства, которое обещано ему с колыбели, покупателю пришлось бы изрядно раскошелиться!
Мерри Рул как-то смущенно потупился и не ответил ни слова. Мари взглянула на него с нескрываемым любопытством.
— Но послушайте, майор, — обратилась к нему она, — разве вам плохо здесь, на Мартинике? Отчего вы так хотите отправиться на Гренаду? Не вы ли сами только что говорили, что караибы по-прежнему опасны и что отдельные племена зашевелились и дают серьезные поводы для беспокойства?
— Будь я там, смог бы сосредоточить все свои усилия на Гренаде, совсем как вы, генерал, целиком посвятили себя Мартинике. Я вооружил бы людей и усмирил непокорных дикарей.
Дюпарке добродушно улыбнулся.
— Выходит, вы, Мерри Рул, настоящий богач! — воскликнул он. — Мне известно, что вы приобрели немало плодородных земель, несколько плантаций, и они числятся среди самых процветающих в здешних краях. А вот теперь вдруг вознамерились купить Гренаду, да еще и вооружить людей… Для этого потребуется не одна сотня тысяч ливров.
— Не думаете ли вы, генерал, что, продай я все, что мне принадлежит, мне не удастся набрать нужной суммы?
— Кто знает… Если бы Гренада продавалась!
— В любом случае, генерал, если вам все-таки когда-нибудь придет мысль продать Гренаду, мне бы хотелось, чтобы вы имели меня в виду…
Дюпарке в знак согласия кивнул и взял в руки кувшин, чтобы подлить всем апельсинового сока. Мерри Рул отказался, добавив:
— Нет, благодарю вас. Я уже собираюсь откланяться. Пора возвращаться в форт. У меня назначена встреча с колонистами Пленвилем и Босолеем, надо обсудить кое-какие дела по устройству жизни на острове. Они недовольны, что им приходится всякий раз пользоваться «весовыми» Сен-Пьера, и желали бы, чтобы им обустроили помещение прямо в Карбе.
Он поднялся и склонился перед Мари, она протянула ему руку для поцелуя. Потом попрощался с мадемуазель де Франсийон, та, не разжимая губ, пробормотала в ответ какую-то любезную фразу, и в сопровождении генерала гость направился к дверям.
Оба вышли во двор. Раб подвел лошадь майора. И через пару минут он уже скакал в сторону Сен-Пьера.
Жак вернулся к Мари.
— Никак не пойму, — заметил он, — что это его вдруг так потянуло на Гренаду?.. Не знай я его как человека порядочного, мог бы заподозрить, уже не вздумал ли он заняться контрабандой. Там, на Гренаде, нет ничего проще…
— Не знаю, — возразила Мари, — но у меня такое впечатление, что уж если вы и решите продать этот остров, то в любом случае не к Мерри Рулу обратитесь с подобным предложением.
— Позвольте узнать, почему?
Мари пожала плечами, с минуту подумала, потом ответила:
— Сама не знаю. Просто какое-то предчувствие… Есть в этом человеке нечто необъяснимое. Будто за невозмутимостью поведения, за всем этим деланным безразличием он старательно скрывает какие-то иные чувства. В общем, он внушает мне страх, и я отношусь к нему с недоверием…
— В любом случае, милая моя, Гренада все равно не продается! Мне она так же дорога, как и вам. Кстати, я подумал, было бы неплохо наведаться туда в самое ближайшее время… Никогда не помешает показаться там лично, тем более если, как подозревает майор, дикари снова заволновались. Ведь ничто не способно образумить их лучше, чем гром наших пушек!..
— А как же ваша поездка в Форт-Руаяль?
— Я не забыл об этом, дорогая. И намерен отправиться туда завтра же. Там тоже необходимо мое личное присутствие, кроме того, со мной желал повидаться отец Бонен. Я доберусь туда на одном из судов береговой охраны капитана Байарделя и буду в отсутствии не больше недели…
В тот момент оба вздрогнули от стука копыт по каменным плиткам двора. Мари обернулась к мадемуазель де Франсийон и попросила:
— Луиза, прошу вас, не сочтите за труд, велите Демарецу посмотреть, кто это к нам пожаловал.
Луиза сразу поднялась. Всадник же, который, должно быть, к тому времени успел спешиться, уже хлопал в ладоши, подзывая прислугу. Поспешно пробежал по прихожей Демарец. И Мари внимательно прислушалась к разговору у порога ее дома:
— …Генерал Дюпарке… Просто доложите ему, что речь идет об одном путнике… Нет, я не знаком с ним и сомневаюсь, чтобы ему когда-нибудь приходилось слышать мое имя…
Мари повернулась к Жаку и заметила:
— Какой-то путник желает вас видеть. Говорит, вы с ним даже не знакомы.
Она подошла к окну, чтобы рассмотреть незнакомца, но тот стоял к ней спиной и искал что-то в седельной кобуре. Она успела разглядеть, что это мужчина высокого роста, со слегка кривыми ногами, какие часто бывают у моряков.
— Что ж, ладно, примем его вместе, — проговорил Жак.
Они снова уселись за большой стол, откуда Луиза убрала кувшин и стаканы.
Появился Демарец. Человек с грубоватым лицом, широкими скулами и подбородком, который, казалось, был сработан долотом. У него были густые, лохматые, нависающие брови, которые полностью скрывали взгляд. Глаз почти не видно, лишь временами можно было заметить, как в них вспыхивали искры, будто зажженные приступом зависти или злобы. Явно, несмотря на свое темное прошлое, он казался человеком, способным на безупречную преданность, именно этим своим качеством он и завоевал доверие хозяев.
Теперь он склонился перед генералом и доложил:
— Там какой-то путник, сударь, назвался кавалером Реджинальдом де Мобре и просит принять его.
При упоминании этого имени Мари вздрогнула, будто от озноба. Горло перехватило, во рту сразу пересохло. Она тайком взглянула на Жака, будто он мог о чем-то догадаться, но тот с невозмутимым спокойствием ответил:
— Пусть войдет.
Вся похолодев, застыв на месте, будто каменное изваяние, Мари не могла отвести глаз от двери. Возможно ли, чтобы вот так внезапно вновь появился из прошлого тот самый шотландский кавалер, которому она с таким желанием, такой радостью отдалась, пока генерал был в плену у командора? Не пройдет и пары минут, как он снова предстанет перед нею! Она часто вспоминала о нем. Он оставил о себе нежные воспоминания, которые не угасли с годами. Она страдала, когда он покинул ее, и даже была влюблена в этого галантного дворянина — вплоть до того самого дня, когда мысли ее оказались целиком заняты заботами совсем другого свойства, полностью вытеснив из головы любовные грезы.
Она заметила, что вся дрожит и рискует выдать себя перед Жаком. Подошла к мужу и, сделав над собой неимоверное усилие, пробормотала:
— Это кавалер Реджинальд де Мобре. Я с ним знакома. Он как-то заезжал сюда с посланием от господина де Сент-Андре, в те времена, когда Сент-Андре вообразил, будто я в растерянности из-за вашего плена и нуждаюсь в его заботах.
— Господин де Сент-Андре! — воскликнул Жак. — Черт побери, совсем забыл о его существовании! Интересно, что такое могло стрястись, чтобы он вновь напомнил нам о себе!
Шпоры Мобре уже звякали совсем рядом, сапоги стучали по плиткам прихожей. Лакей посторонился, пропуская его вперед.
Мари достаточно было беглого взгляда, чтобы сразу заметить, что он ничуть не переменился. Реджинальд остался точно таким же, как в прошлый раз, — казалось, годы не оставили на нем ровно никаких следов. С обворожительной улыбкой, в которой таилась едва заметная насмешка, он склонился перед нею в поклоне. Она протянула ему пальцы, которые он с благоговением поцеловал. Потом отвесил еще один поклон, на сей раз Дюпарке.
— Генерал, — обратился он к нему, — позвольте засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение и покорнейше попросить прощения, что потревожил ваш отдых, ибо, полагаю, вы как раз отдыхали… Во всяком случае, так сказал мне всадник, которого я встретил по дороге… Я прибыл из Бразилии на борту корабля «Мадейра», что бросил позавчера якорь вблизи Форт-Руаяля…
— Вы уже знаете дорогу в этот дом, — ответил генерал, — и мне приятно, что вы ее не забыли.
Эти слова, похоже, ничуть не смутили Мобре. Напротив, он вел себя совершенно непринужденно, улыбался и говорил без всякого стеснения, словно старый друг дома.
— Ах, разве можно забыть этот дом! — возразил он. — Правда, я был здесь всего один раз, должно быть, мадам Дюпарке уже говорила вам об этом, но, чтобы вы поняли, насколько малейшие детали этого восхитительного поместья навеки запечатлелись в моей душе, признаюсь, я написал по памяти три небольших пейзажа, изобразив на них дорогу и дом с видом на рейд Сен-Пьера, что открывается с вашей террасы. Надеюсь, генерал, вы окажете мне честь и примете один из них в подарок.
Дюпарке поблагодарил и жестом предложил присесть.
Судя по всему, Реджинальд де Мобре даже не замечал присутствия Мари. В лучшем случае, он удостоил ее лишь одним-единственным взглядом, когда только что вошел в дом. Можно было подумать, что он уже давным-давно все забыл.
На Мари же нахлынули бесчисленные воспоминания. Она сразу узнала эти тонкие усики, эти чувственные губы, эти глаза, в которых то и дело вспыхивала насмешка. Она помнила крепость его объятий, его руки на своем теле. Но она не произнесла ни слова и не испытывала ни малейшего желания говорить.
Голос Реджинальда волновал ее так же, как и когда-то, быть может, даже сильнее, чем прежде, — настолько явственно возрождал он в ее душе былые чувства к мужчине, к которому она испытала некогда такое непреодолимо сильное влечение, равное тому, каким воспылал к ней и он сам.
— Ах, и вправду, — говорил тем временем он, — я оставил здесь частицу своего сердца!.. Я привык странствовать по свету, но никогда, ни на каких широтах не доводилось мне еще встречать таких чарующих, таких пленительных уголков! Когда наш корабль стал удаляться от Мартиники, у меня было такое чувство, будто я оставил здесь какую-то часть самого себя.
Украдкой он бросил быстрый взгляд на Мари, от которого у той сразу голова пошла кругом. Теперь она вспомнила, он ведь обещал ей тогда вернуться. Стало быть, он сдержал свое слово.
— Вижу, сударь, вы прибыли к нам издалека, — заметил генерал.
— Да, из Бразилии, — снова повторил Мобре, — но причины моего визита слишком непросты, чтобы изложить их в двух словах.
— Что ж, я слушаю вас, сударь.
Мобре не сразу ответил, ибо был в тот момент поглощен тем, чтобы поудобнее устроиться в кресле. Сразу бросалось в глаза, что он уделяет большое внимание своей внешности и платью. А оно, кстати, было явно пошито по самой последней моде. Глядя на него, Мари сразу же поняла, какие новшества введены теперь при дворе касательно камзола. Еще совсем недавно застегнутый по всей длине, украшенный широким кружевным воротником, приталенный и двумя острыми языками спускающийся на живот, он фалдами прикрывал бедра. У кафтана же Реджинальда была небольшая, из тончайшего полотна, крахмальная манишка со свисающими вниз кисточками, он был отрезным по талии, и полы его, расходясь где-то на уровне пупка, открывали взорам рубашку с напуском и этакий крошечный фартучек из перекрещенных бледно-голубых лент — любимый цвет кавалера.
А короткие штаны резко расширялись книзу, заканчиваясь этакими раструбами, откуда свисали кружевные оборки, которые при ходьбе колыхались над икрами. И от плеч до самых ног, все одеяние того времени так и струилось лентами, завязанными узлами или свисавшими целыми гроздьями, — они служили символом галантности и залогом неотразимости владельца в глазах противоположного пола и составляли непременную принадлежность того, кого называли одним словом — «гусек».
— Если, генерал, мадам Дюпарке говорила вам обо мне, — после паузы снова заговорил кавалер, — то, должно быть, она не преминула сообщить вам, что я был художником-маринистом. Так вот, я по-прежнему художник, но покинул флот в том, что касается военной службы. Теперь я выполняю частное поручение, доверенное мне графом де Серийяком.
Жак слушал, не произнося ни единого слова. Заметив, что это имя не произвело на собеседника ни малейшего впечатления, шотландец снова взялся за свое:
— Несколько месяцев назад, господин генерал, мы с графом де Серийяком были у одного из ваших ближайших родственников — Жана Диэля, господина Дезамо, сеньора владений Амо, графа д’Оффре.
Дюпарке явно сразу же заинтересовался.
— Да, так оно и есть, мы с ним и вправду кузены, — ответил он. — Я уже давно не получал от него никаких вестей. Как он поживает?
— Не мне сообщать вам, что он получил одну из самых высоких должностей в парламенте Руана. Однако предпочел отказаться от этих почестей, променяв их на дипломатическую карьеру, кстати, именно этому обстоятельству я и обязан честью личного знакомства с ним. Судьба его пересеклась с судьбою графа де Серийяка в тот самый знаменательный момент, когда он на весьма выгодных для Франции условиях уладил дела своей страны в переговорах с дожем Венеции. Это ведь в благодарность за неоценимые услуги Людовик XIII даровал ему должность президента Палаты счетов парламента Нормандии. И теперь он носит титул государственного советника.
Дюпарке обернулся к жене, чтоб пояснить ей:
— Дело в том, что этот господин Дезамо женился на некоей юной особе с весьма влиятельными родственными связями в судейских кругах. На некоей Сюзанне Ардье, которая заставила его покинуть провинцию, отказаться от духовного сана и обосноваться в Париже, где кузен мой купил особняк маркиза де Вилькье, что на плас Руаяль…
— Особняк, где теперь он принимает весь парижский высший свет! — добавил Мобре. — Все только и говорят что об этих приемах. Туда стремятся попасть со всех концов столицы.
Генерал улыбнулся, представив себе крошку Сюзанну Ардье в роли хозяйки великосветского дома, и поинтересовался:
— Когда я был в последний раз в Париже, то слышал, там немало потешались над моей кузиной за ее старания выставлять напоказ свой фамильный герб на всех коврах, гобеленах и вышивках, какие только можно было найти у них в особняке.
— Ах, генерал! — воскликнул кавалер. Воистину нет таких вещей, которые были бы вам неизвестны.
— Мне приятно слышать, что вы говорите о моих родственниках, и убедиться, что преклонные года не делают их более благоразумными.
— Ну что вы, генерал! — возразил Мобре. — Какие уж там преклонные года!.. Мадам Дезамо по-прежнему весьма обольстительная особа, и я знаю немало мужчин, которые умирают от зависти к вашему кузену… Короче говоря, генерал…
Он замолк, будто размышляя, на самом деле желая удостовериться, какое впечатление произвели его слова на Мари. Но лицо ее хранило непроницаемое выражение, и по нему никак нельзя было догадаться об ее истинных чувствах.
— Короче говоря, — повторил он, — господин де Серийяк, на службе у которого я имею честь теперь состоять, наделен весьма важными дипломатическими полномочиями. К несчастью, приступ лихорадки вынудил его спешно возвратиться в Европу, и по этой самой причине он поручил мне вместо него завершить долгое путешествие, которое предпринял, чтобы поближе изучить эти края. Мое знакомство с ними облегчило его миссию, и льщу себя надеждой, что и сам я тоже оказал ему известные услуги. Далее я объясню вам, почему господин де Серийяк имел намерение лично нанести вам визит. Он задумал один план, и план этот, спешу заметить, весьма горячо поддержал господин Дезамо…
Он снова остановился, потер руки, будто невзначай кинул взгляд на Мари, потом снова перевел его на Жака и продолжил:
— Да, мы еще поговорим с вами об этом замысле. Сейчас же мне не терпится со всей откровенностью поделиться с вами одной идеей, которая недавно пришла мне в голову. Как вам известно, господин генерал, в силу своей национальности я могу позволить себе сохранять на островах, так сказать, полный нейтралитет… А потому, надеюсь, вы не разгневаетесь, если я позволю себе задать вам пару вопросов.
Кивком головы Дюпарке дал понять, что согласен.
— Так вот, господин генерал, могу ли я спросить вас, известны ли вам истинные причины банкротства Американской Островной компании?
— Две причины, две главные причины! И я вполне могу вам о них рассказать, ибо нет на острове ни одного колониста, которому это было бы неизвестно. Прежде всего компания совершила большую ошибку, предоставив достопочтенному господину Трезелю преимущественное право, по которому лишь он один на всей Мартинике мог выращивать сахарный тростник. Трезель мог бы и добиться успеха — скажем, где-нибудь на Тринидаде или Тобаго, — он сам, а с вместе с ним и вся компания вполне могли бы преуспевать. Но здесь он натолкнулся на сопротивление колонистов, которые продолжали тайно выращивать сахарный тростник, делали из него свой сахар и контрабандой переправляли на голландские корабли. Что же касается сахара господина Трезеля, то он никому не был нужен по одной-единственной причине — он не был белым!
Реджинальд де Мобре улыбнулся. Потом слегка поерзал в кресле и, не расставаясь с улыбкой, поинтересовался:
— А как теперь, производят ли нынче на Мартинике белый сахар?
— По правде говоря, нет. Никто здесь не знает секрета отбеливания сахара… Хотя сахар, который делаем мы, намного белее того, что производит господин Трезель.
— Так вот, генерал! — весело воскликнул Мобре. — Я привез вам средство, с помощью которого вы сможете отбеливать свой сахар!
Дюпарке на минуту призадумался, потом вдруг резко вскочил с кресла.
— Этого не может быть! Или если вы и вправду владеете этим секретом, который не может пересекать английских, испанских и голландских границ, то в обмен, конечно, намерены потребовать от меня нечто такое, чего я не смогу вам дать.
— Я возвращаюсь из Бразилии, — со значением повторил Мобре.
— Ну и что? Я ведь уже знаю об этом, сударь! — в каком-то странном нервном возбуждении воскликнул Жак. — Вы ведь мне уже об этом говорили, не так ли? Уж не угодно ли вам, чтобы я поверил, будто вы случайно раздобыли там секрет, который мы тщетно ищем вот уже десять лет?
— Что касается этого секрета, то повторяю, генерал, в моих силах сделать так, чтобы вы его получили. Бесполезно говорить об этом сейчас, но знайте, он у меня в руках. Боже милостивый! Вы и представить себе не можете, какое невероятное стечение обстоятельств позволило мне явиться сюда и предложить вам этот секрет! Я плыл на борту «Мадейры», когда мы сделали остановку на Барбадосе. Так вот, там, в этом небольшом порту стоял на якоре фрегат с шестьюдесятью четырьмя пушками под названием «Атлант». Каронады его были направлены прямо на город, и судно это, флибустьерское, якобы пополняло запасы пресной воды. Майор Барбадоса не преминул тотчас же обратиться к капитану «Мадейры» с просьбой оказать вооруженную поддержку против этих пиратов, которые нагло заходили к ним в порт и с которыми Барбадос не мог справиться в одиночку, ибо не имел достаточно оружия. Однако «Мадейра» была слишком слаба, чтобы тягаться с «Атлантом», и у капитана, само собой разумеется, не было ни малейшего намерения вступать в бой с этим судном. Вместе с тем он согласился вступить с флибустьерами в переговоры, дабы добиться обещания, что «Атлант» покинет Барбадос, как только пополнит запасы пресной воды. Мой капитан почти не говорил по-французски. Он попросил меня сопровождать его в этой миссии, так я и познакомился с занятным бандитом по имени Ив Лефор…
— Ив Лефор?! — не сдержала восклицания Мари.
— Да, мадам, некий флибустьер, который корчит из себя важного вельможу, но говорит на таком чудовищном языке, что вселяет ужас даже в канониров английского флота. Похоже, генерал, этот Лефор состоял когда-то у вас на службе — так вот, если вас может обрадовать верность и преданность человека этакого сорта, то можете, без сомнения, на них рассчитывать. Я обедал на борту его судна. Ничего не поделаешь, участь дипломата требует порой и не таких компромиссов! Да, я обедал вместе с этим пиратским капитаном, и это он подал мне мысль посетить вас, чтобы переговорить об этом секрете. Когда Лефор узнал, что на «Мадейре» находится группа голландских евреев, которых изгнали из Бразилии, он тут же сказал: «Они наверняка работали на сахароварнях. А стало быть, знают секрет отбеливания сахара. Сдается мне, что если бы вы предложили этих людей, которым теперь и податься-то некуда, генералу Дюпарке, губернатору Мартиники, их бы там встретили с распростертыми объятьями!»
Дюпарке сразу все понял. И торопливо осведомился:
— И где сейчас эти голландские евреи?
— В Форт-Руаяле.
— Я, сударь, как раз завтра утром собираюсь отправиться в Форт-Руаяль, не хотите ли поехать туда вместе со мною?
— В этом нет нужды, генерал. Капитан «Мадейры» в курсе моего замысла и ждет не дождется, когда его тем или иным способом освободят от людей, которые только зря занимают место у него на корабле. Он подождет, пока за ними явятся, неделю-другую, а то и целый месяц. Их уже тоже предупредили, что, возможно, они понадобятся на этом острове. Что же до меня, то я с удовольствием провел бы немного времени в Сен-Пьере. Я ведь уже говорил вам, — с многозначительной улыбкой, явно обращаясь прежде всего к Мари, добавил он, — что оставил в этих краях частицу своего сердца. И мне хотелось бы обрести ее вновь…
Смятение охватило Мари от этих слов, сердце тревожно забилось. Реджинальд же как ни в чем не бывало продолжил:
— Да, генерал, я не намерен сразу возвращаться на «Мадейру». Разумеется, если это возможно… К сожалению, я не могу забыть и о поручении, которое доверил мне граф де Серийяк…
— Сударь, — ответил Дюпарке, — если в моей власти выполнить ваши желания, то считайте, что это уже сделано. Так чем могу служить?
— Это еще одна длинная история, и боюсь, сударь, вы не сможете помочь мне выполнить это поручение, хоть это и зависит единственно от вашей воли…
Жак с удивлением глянул на Мобре. Шотландец принял вид одновременно равнодушный и какой-то смиренный, будто заранее покорившись судьбе. Дюпарке же, разглядывая гостя, мысленно оценивал те выгоды, которые принес ему этот человек благодаря секрету отбеливания сахара. Это означало разорение для всех соседних островов. Пройдет немного времени, и Мартиника, чей сахар из-за темного цвета не пользовался особым спросом за границей, вполне сможет соперничать с южными странами и другими островами. Колонисты начнут богатеть. А разбогатевшие колонисты привлекут сюда из Франции других. Тогда уж гасконские фермеры кинутся на остров, не раздумывая ни минуты, и повсюду, от Диамана до Риакомба, вырастут сотни сахароварен! Разве сможет он в чем-то отказать кавалеру, который дал ему этакий козырь?
— Я слушаю вас, сударь, — решительным тоном потребовал он, — говорите же, прошу вас! Вряд ли найдутся вещи, в которых я мог бы вам отказать…
— Благодарю вас, — ответил Мобре. — У меня есть к вам личная просьба, и я заранее прошу прощенья, что излагаю ее прежде, чем выполнить поручение господина де Серийяка. Мне хотелось бы получить концессию на Мартинике, ибо у меня есть желание обосноваться на этом острове… Заметьте, я вовсе не тороплюсь и, несмотря на мое намерение покинуть «Мадейру», все равно буду вынужден и далее сотрудничать с графом де Серийяком, а возможно, и предпринять путешествие в Европу…
— Концессию на Мартинике, сударь? У вас будет такая концессия! Слово дворянина!
— Я еще не знаю, сударь, каким образом сумею расплатиться с вами за эту милость и как смогу выразить свою признательность, но надеюсь, настанет день, когда и мне тоже представится возможность хоть как-то быть вам полезным!
— Если благодаря вам я получу этот секрет, который станет ключом к нашему процветанию, то считайте, сударь, что мы уже квиты…
Мобре поклонился, лизнул губы и снова заговорил:
— Теперь остается только выполнить поручение, данное мне господином де Серийяком. Так вот, господин де Серийяк намерен попросить вас уступить ему остров Гренаду…
Инстинктивно Дюпарке так и подпрыгнул на месте. Потом воскликнул:
— Как!.. И он тоже! И вы тоже! Чтобы я продал Гренаду?! Черт побери, да что же все это значит? Почему все, словно сговорившись, так зарятся на этот остров, который не сегодня-завтра может стать театром событий весьма кровавого свойства, если, не дай Бог, дикари там и вправду зашевелятся?! И с какой стати, да-да, объясните мне, по какой причине такой человек, как господин де Серийяк, который, как вы сами только что изволили мне сказать, страдает приступами лихорадки и, стало быть, никак не сможет выносить здешнего климата, вдруг возжелал завладеть этим островом?
— Это мне неизвестно, сударь. Господин де Серийяк просил меня только довести до вашего сведения свои пожелания. И я подчиняюсь. Думаю, вряд ли господин де Серийяк сделал бы вам такое предложение, не оценив прежде всех его выгод. Он заметил, как быстро растет благосостояние на Мартинике. И, верно, подумал, что мог бы сделать для Гренады то, что вы, сударь, сделали для острова, на котором мы имеем честь находиться…
Дюпарке с задумчивым видом прошелся взад-вперед по комнате, сердясь на себя, что вынужден отказать в просьбе человеку, оказавшему ему такую неоценимую услугу.
Потом наконец остановился перед ним и, как-то смущенно потирая руки, проговорил:
— Весьма сожалею, кавалер, но Гренада не продается. И часу не прошло, как я вынужден был сказать те же самые слова всаднику, что встретился вам по дороге… Нет, я не продам Гренаду, ведь это подарок, который я положил в колыбель своего сына Жака… И если я говорю с вами со всей откровенностью, то только потому, что, в сущности, это ведь не ваша личная просьба, а поручение человека, с которым вы связаны общими делами… Что же касается концессии, о которой вы меня просили, то считайте, она у вас уже есть. Завтра я отправляюсь в Форт-Руаяль, где собираюсь пробыть не более недели, если, конечно, меня не задержат там дела, связанные с вашим великодушным предложением. Надеюсь увидеть вас по возвращении, и тогда мы с вами вместе посетим земли, которые, думаю, могут вам вполне подойти. Выбор за вами. А в мое отсутствие не окажете ли мне честь быть гостем Замка На Горе? Моя жена будет рада иметь рядом приятного собеседника, который поможет ей развеять одиночество…
— Благодарю вас, — ответил Мобре, — и надеюсь не слишком докучать мадам Дюпарке. Мне хотелось бы сделать несколько набросков в окрестностях вашего замка. И если однажды, мадам, у вас выдастся свободная минутка, я попросил бы вас показать мне пейзаж, который вам особенно по душе, — думаю, у вас есть здесь такие любимые уголки. Мне доставило бы удовольствие написать для вас небольшую картинку в память о моем пребывании в вашем доме…
Поджав губы, Мари хранила полное молчание.
Он казался ей чересчур уж самоуверенным. И она подумала про себя: «Видно, вообразил, будто то, что произошло между нами однажды, может повториться вновь. Так вот, он горько ошибается! Нет, никогда более я не буду ему принадлежать! Я уже стала о нем забывать, зачем он снова явился в мой дом? Боже мой, зачем, зачем он вернулся, чтобы опять причинить мне боль?»
Пока кавалер с генералом потягивали пунш, который подал им в высоких бокалах Демарец, Мари уже сожалела о своей минутной слабости. Ее мучили какие-то дурные предчувствия, и всякий раз, когда она глядела на красивое лицо Реджинальда, ее охватывала странная дрожь, похожая на приступы непонятного, неизлечимого недуга.
Покончив с пуншем, генерал исчез, сославшись на скопившиеся горы неразобранной почты. Он прибавил, что, должно быть, кавалер утомлен после долгого пути верхом и наверняка захочет перед ужином немного отдохнуть. Потом извинился, что так долго не отпускал его, и в ответ на возражения гостя, уже прощаясь, заметил, что ни о чем не сожалеет, ибо получил от беседы с ним истинное наслаждение.
И вышел, оставив Мари с Реджинальдом вдвоем.
Именно этого-то юная дама и боялась больше всего.
Не успела затвориться дверь за генералом, как ей стало еще больше не по себе, а когда кавалер подошел к ней поближе, она вся зарделась и почувствовала, в ней нарастает какой-то глухой протест.
— Клянусь честью, мадам, у меня такое чувство, будто я внушаю вам страх! — смеясь, воскликнул он. — Уверяю вас, вам не следует меня бояться. Я ведь обещал вам вернуться в Замок На Горе — и вот выполнил свое обещание… Конечно, не так скоро, как мне бы этого хотелось, но, если разобраться, даже скорее, чем и сам мог надеяться… Корабли передвигаются так медленно! А Мартиника почти на краю земли! Но если бы вы знали, с какой радостью я вновь увидал эти края, что так полюбились и так восхитили меня в тот раз. Какое волшебное очарование! Как не хватает мне моих кистей и пастелей, когда я любуюсь этими дивными видами…
— Я велю Жюли, сударь, чтобы она проводила вас в вашу комнату, — перебила она его.
— Подумать только! — с притворным изумлением воскликнул он. — Неужто Жюли по-прежнему у вас в служанках?
— Не думаю, чтобы у нее могли быть какие-нибудь резоны покидать этот дом…
Реджинальд слегка покашлял, потом продолжил:
— Мне непременно хочется написать ваш портрет… Знаете, когда я уплывал с этого острова, больше всего я не мог себе простить, что так и не запечатлел на бумаге вашего дивного лица! Я всегда боялся забыть его… Но нет, этого не случилось, ибо оно навсегда осталось здесь, — прикоснувшись к своему лбу, добавил он.
Ей подумалось, что настал момент возвести между ними преграду, чтобы отныне раз и навсегда лишить его всякой надежды.
— Послушайте, кавалер, — твердо проговорила она, — полагаю, вы уже поняли, что за время вашего отсутствия положение мое сильно переменилось. Вернулся из плена мой муж…
Он перебил ее:
— Ваш муж? Но Лефор говорил мне, что вы женаты совсем недавно. А когда я был здесь, вы ни словом не обмолвились, будто генерал уже был вам мужем.
Она глубоко вздохнула.
— Тем не менее так оно и было. Мы обвенчались тайно. Теперь у нас растут дети. Стало быть, надеюсь, вы понимаете, какая пропасть нас теперь разделяет?
— Да, конечно, у вас муж, дети… А сколько, позвольте полюбопытствовать, лет вашему старшему сыну? Насколько я понял, его зовут Жаком, не так ли?
— Сударь, — умоляюще сцепив руки, простонала она, — не пытайтесь нарушить покой счастливого семейного очага, который, думается, заслужил Божье благословение. Я люблю своего мужа! Я всегда любила его, страстно любила… Ведь, помнится, я уже пыталась объяснить вам, как случилось, что вы смогли воспользоваться моей минутной слабостью… Больше этого не будет, поймите, это не должно повториться!..
Он подошел к ней, схватил за запястья, разнял сцепленные руки и со страстью поднес одну из них к своим губам.
— Ах, милая Мари! — мелодичным, бархатным голосом пропел он. — Милая, дорогая Мари! Ни на мгновенье я не забывал вас! Вы слышите, ни на одно мгновенье! Я странствовал по свету в надежде на счастливое стечение обстоятельств, на какой-то случайный корабль, что привезет меня однажды сюда, на Мартинику, — и вот, когда мои мечты сбылись, когда я наконец здесь, вы задуваете пламя моих надежд!
— Не будем говорить о надеждах, кавалер. Надо все забыть! Все…
— Все забыть?! Ах, разве это возможно! Полно, возможно ли, чтобы мужчина, который целых восемь лет жил лишь мечтами о вас, с вашим образом в сердце, заставил себя забыть женщину в тот самый момент, когда наконец-то обрел ее вновь, еще обворожительней, чем прежде, в полном блеске расцветшей красоты!.. Вы пытаетесь задуть пламя моих надежд — но надежды мои подобны пылающим углям! Они еще слишком горячи, и вам не загасить их! Вы лишь с новой силой раздуете огонь! И пока я жив, угли эти будут всегда тлеть во мне и никогда не погаснут.
В полном отчаянии она поняла, что становятся явью самые худшие ее опасения! Да, так она и знала! Кавалер вернулся с весьма четким замыслом — он рассчитывал, что она снова станет его любовницей, снова, как некогда, безропотно отдастся ему, не только не оказывая ни малейшего сопротивления, но, напротив, всей душою призывая его в свои объятья! Вот этого-то ей и хотелось во что бы то ни стало избежать… Но как в таком случае станет вести себя Мобре? Что ей делать, как поступить? Не заподозрят ли домочадцы, близкие ей люди, какую тяжкую борьбу обречена она теперь вести?! И не догадается ли в конце концов Жак о ее постыдной тайне?
— Я прикажу проводить вас в вашу комнату, — повторила она. — Мы вернемся к этому разговору завтра, когда останемся одни. А сейчас я хочу попросить вас лишь об одном: сжальтесь надо мной, сударь.
— Сжалиться над вами, Мари? Но я ведь люблю вас! Можете просить у меня все, что захотите, — нет такого желания, какое моя любовь к вам не заставила бы меня исполнить.
— Что ж! В таком случае, скажите вашей любви, чтобы вела себя скромно при генерале!..
Он попятился назад и с нескрываемой иронией в голосе заметил:
— Ах, и верно! Ведь между нами стоит генерал. И он ни о чем не догадывается… Как же я мог об этом забыть! Ему и в голову не приходит, что мы любили друг друга и что вы любите меня, Мари, даже больше прежнего! Ах, не стоит защищаться, бесполезно отрицать очевидное — я читаю это в ваших глазах, в вашем притворно разгневанном взгляде! Ну признайтесь же, что в глубине души вы были счастливы увидеть меня вновь! Разве можно забыть ту ночь, которую мы с вами провели тогда в объятьях друг друга? Полно притворяться, признайтесь же наконец, что вы не забыли о ней, как и я…
— Умоляю вас, — едва слышно прошептала она. — Оставьте меня в покое! Нас могут услышать. Ради всего святого! Замолчите!
— В любом случае, генералу не в чем меня упрекнуть, я не был виновником супружеской измены. У него даже нет оснований потребовать сатисфакции. Ведь брак ваш был тайным. И вы даже не сказали мне, что замужем… Как я мог догадаться? Единственное, в чем меня можно было бы обвинить, это в грехе по неведению… Однако, надеюсь, дражайшая Мари, вы верите, что у меня и в мыслях нет вас компрометировать! Я слишком люблю вас, чтобы причинить вам хоть малейший вред!
— Послушайте, кавалер, — вконец смешавшись, взмолилась она. — Выслушайте же меня! Я взываю к вашей совести, вы ведь дворянин, и, надеюсь, вам не чужды понятия чести… Так выслушайте же мать, которая умоляет вас не разрушать ее семейный очаг…
— Когда мы с вами наедине, Мари, называйте меня лучше по имени, Реджинальд — мне никогда еще не доводилось встречать женщины, которая бы так прелестно произносила мое имя. Ему так идет, когда его произносят с французским акцентом, а в ваших устах оно звучит особенно мило…
Внезапно она увидела в нем фата, несносного, самодовольного фата, и ее охватил гнев.
— Что ж, пусть будет так! — вызывающе скрестив на груди руки, промолвила она. — Если угодно, буду называть вас Реджинальдом. Но предупреждаю: может случиться, что генералу это покажется несколько странным и он потребует у вас объяснения… Надеюсь, Реджинальд, вы понимаете, что я имею в виду, не так ли? Так вот, я сказала, генерал может потребовать у вас объяснений с оружием в руках… Но вас, видно, это ничуть не страшит, я угадала? Что ж, в таком случае, добавлю, что если вы явились сюда с намереньем причинить мне зло, разрушить мой семейный очаг, то учтите, я не позволю вам этого сделать!
Он резко обернулся и с неизменной улыбкой на устах поинтересовался:
— И как же, позвольте полюбопытствовать, вы намерены мне помешать?
— Глубоко сожалею, что вынуждена говорить в таком тоне с человеком, которого мне следовало бы ублажать в этом доме как гостя — и только как гостя. Но, говоря, что не позволю вам причинить здесь зло, я вовсе не шучу. Не хочу вдаваться в подробности. Я вас предупредила… А теперь, прошу вас, оставим этот разговор. Я позову Жюли, чтобы она отвела вас в вашу комнату.
И тут она заметила, что он уставился на нее с непритворным изумлением. Нет, никогда бы не подумал он, что она способна говорить с ним в таком тоне. Поначалу он даже потерял дар речи, так поразила эта перемена.
— Послушайте, Мари, — обратился он к ней, на сей раз с вполне серьезным видом, — помните ли вы, что я сказал вам, когда увидел вас впервые?
И поскольку она продолжала хранить молчание, счел необходимым напомнить ей свои слова:
— Я сказал вам, вы не знаете, что я за человек. Ни одной женщине не удалось еще этого разгадать… И теперь вижу, что и вы преуспели в этом ничуть не более прочих. Выходит, восемь лет раздумий обо мне нисколько не просветили вас на мой счет!.. Я как раз только что повторил это генералу: нет, никто, ни один человек на свете не знает, кто я есть на самом деле!..
Он на мгновенье отвернулся, словно вдруг заскучав, потом не без досады добавил:
— Какая жалость всегда быть непонятым! И какое ужасное несчастье, когда единственная по-настоящему любимая женщина — та, что стоит для вас всех остальных, единственная, кому вы были бы способны хранить верность — не отвечает на ваши чувства! Но согласитесь, дражайшая Мари, куда страшнее, когда эта женщина, относительно которой у вас есть все резоны подозревать, что она влюблена в вас, бросает вам в лицо слова, говорящие о полном ее безразличии!.. Нет, Мари, я приехал вовсе не затем, чтобы разрушить ваш семейный очаг! Я дворянин и знаю, что такое честь. И у меня хватит сил страдать в молчании и смотреть на вас так, чтобы не давать вам повода упрекнуть меня за пламенные, исполненные страсти взоры… Что ж, значит, так тому и быть… А вот теперь, Мари, вы можете позвать Жюли.
Жюли посторонилась, пропуская вперед кавалера, который при малейшем движении поднимал вокруг себя целый ленточный вихрь, потом затворила дверь. В прихожей она слегка обогнала его, чтобы первой подняться по лестнице. И, лишь преодолев уже несколько ступеней, наконец обернулась и проговорила:
— Демарец принесет вам ваши вещи… Я провожу вас в вашу комнату. Вы увидите, что она ничуть не изменилась…
Он следовал за нею с беспечной развязностью, явно весьма довольный собою. От Жюли пахло духами госпожи. У нее была почти такая же тонкая талия, как и у Мари. Когда они уже добрались до лестничной площадки, она поинтересовалась:
— Вы помните свою дверь?
Он снова улыбнулся и заметил:
— У меня поразительная память! Иначе какой бы из меня вышел дипломат…
И, обогнав ее, взялся за ручку двери.
— Ах, и вправду не забыли, — простодушно восхитилась она. — Ну так входите же, почтенный кавалер, прошу вас.
Окна были закрыты, занавески задернуты. Она поспешила раздвинуть их, чтобы впустить немного света, он же тем временем кружил по комнате, будто стараясь воскресить в памяти события давно минувших дней. С интересом разглядывал расставленные повсюду безделушки, которые привлекали его внимание куда больше, чем мебель или картины. Однако, задержавшись перед одной из них, он заметил:
— Я же говорил, что у меня удивительная память! Вот этого небольшого портретика здесь восемь лет назад не было и в помине…
— Вы правы, сударь! Это портрет господина де Миромениля, одного из родственников генерала. Его привезла с собой мадемуазель де Франсийон. Первое время после приезда это была комната мадемуазель Луизы. Она его и повесила, а потом здесь уже ничего больше не трогали!
Он задумчиво почесал подбородок.
— А кто этот господин де Миромениль? — поинтересовался он.
— Один близкий родственник генерала, опекун мадемуазель де Франсийон.
— Ах, вот как? А кто эта мадемуазель де Франсийон? Я еще не имел чести…
— Да тоже родственница, кузина генерала, она теперь гувернанткой при детях. Говорит по-английски, сами увидите ее за ужином.
Обычная на его лице улыбка сделалась заметно шире.
— И что она, — осведомился он, — надеюсь, по крайней мере, хорошенькая?
Жюли состроила недовольную мину.
— Это зависит от того, как понимать слово «хорошенькая»! Уж не знаю, придется ли она вам по вкусу. Она у нас вся из себя такая изысканная, такая утонченная, такая незаметная, такая тихоня — одним словом, ни рыба ни мясо. От нее и слова-то не добьешься. Уж не знаю, какой она была там у себя, в Париже, но, похоже, тутошний климат совсем засушил бедняжку, хотя справедливости ради скажу, что на вид она еще очень даже свеженькая, фигурка такая изящная, да и личико вполне миловидное… Я хочу сказать, что, видно, здешний климат вроде как засушил ей сердце, потому как вид у нее такой, будто ничто ее не трогает и ничто не волнует…
Он слегка наморщил лоб, будто затрудняясь составить себе окончательное впечатление, основываясь лишь на этих описаниях, потом поинтересовался:
— А кого вы называете мадемуазель Луизой?
— Так это же и есть мадемуазель де Франсийон!
— А, прошу прощенья! Я было подумал, будто это какая-то другая особа… Гм?.. Луиза, Луиза… Миленькое имя… Мне так нравятся некоторые французские имена. Они звучат куда нежнее, чем женские имена в моей стране…
Она глянула на него с неприкрытой насмешкой и довольно развязно осведомилась:
— А как насчет Мари, уж это-то имя вам, определенно, по душе, угадала?
— У нас его произносят почти на такой же манер. Как я уже говорил вам, дипломату надобно иметь отличную память — особенно на имена. Это ведь из-за имен и происходят все досадные оплошности. А вот я никогда еще не ошибался. Никогда не случалось мне спутать имя возлюбленной с именем… другой возлюбленной…
Она ничего не ответила и, уже направившись к двери, добавила:
— Пойду скажу Демарецу, чтобы принес ваш багаж.
— Погодите-ка, Жюли, я хотел бы задать вам еще один вопрос… Когда я поднимался к замку, то встретил по дороге одного человека, он как раз возвращался отсюда.
— А, так это, наверное, был лейтенант Мерри Рул! — воскликнула служанка. — Ну да, Мерри Рул де Гурсела, он майор нашего острова.
— Ах вот как? Подумать только, майор острова!.. Кстати, Жюли, в моем багаже есть один небольшой сувенир и для вас.
— Сувенир для меня?..
— Да, для вас, угадайте, что…
— Гм, сувенир!.. Должно быть, лошадь, которая хромает?
— Нет, теперь у меня больше нет хромой лошади, зато я сделал специально для вас набросок дороги, что спускается отсюда в город. Мне так полюбилась та дорога, с этими прекрасными цветущими каннами, зарослями древовидных папоротников и извилистыми поворотами, откуда так хорошо видна бухта…
— Во всяком случае, вижу, вы не тратили времени даром и успели хорошенько все рассмотреть. А вот я уж сколько времени как проезжаю там по два, а то и по четыре раза на день, а никогда не видала того, что увидели вы…
— А теперь послушайте, Жюли. Имейте в виду, когда я один в комнате, то никогда не запираю дверь на ключ.
Она понимающе стрельнула в его сторону глазами и с наглым бесстыдством заметила:
— Я буду помнить об этом, кавалер… А сейчас пойду пришлю сюда Демареца…
Ужин был подан в большой зале.
Спускаясь по лестнице и уж было ступив ногою на последнюю ступеньку, кавалер де Мобре буквально лицом к лицу столкнулся с мадемуазель Луизой де Франсийон. Задумай он нарочно подоспеть в тот самый момент, когда она проходила мимо, все равно вряд ли эта уловка удалась бы ему успешней. В нескольких шагах позади следовала Мари. И когда девушка вздрогнула от неожиданности, та окликнула ее:
— Луиза! Позвольте представить вам кавалера де Мобре, он несколько дней будет гостем нашего дома. Кавалер, это наша кузина, о которой вам, должно быть, уже довелось слышать…
— Увы, пока нет! — возразил Мобре, почтительным поклоном отвечая на глубокий реверанс девушки. — Сожалею, но имя ее еще, к несчастью, не достигло моих ушей.
Он дерзко заглянул прямо в прозрачную синеву глаз девушки. Щеки ее, кожа на которых была на редкость светлой, сразу зарделись румянцем. Ему понравилось это дышащее неискушенностью молодости смущение, но он подавил готовое было отразиться у него на лице удовольствие и поинтересовался:
— Должно быть, мадемуазель де Франсийон гостит на Мартинике, как и я?
— Вы не угадали, — ответила Мари. — Луиза занимается воспитанием маленького Жака. Она говорит по-английски и учит его этому языку. Позже она будет следить за воспитанием брата и сестер Жака. Она живет с нами уже почти восемь лет, не так ли, кузина?
Смущенно, одним лишь кивком головы Луиза подтвердила ее слова. И Мобре тотчас же понял, что эта юная девушка вовсе не так уж засохла душою, как казалось Жюли — впрочем, это мнение, судя по всему, разделяли и все прочие обитатели замка, — видно, просто по непреодолимой природной застенчивости она сразу терялась, стоило кому-нибудь обратиться к ней. Краснела от одного брошенного на нее взгляда, от малейшего внимания к своей особе. Он задал себе вопрос, не служит ли чистая, бледная синева ее глаз скорее завесой, скрывающей огонь, что пылает внутри.
И Мобре пообещал себе, что не замедлит на деле проверить свои догадки. Он пропустил Мари с Луизой вперед. И нарочно выждал, чтобы, оказавшись на почтительном расстоянии от последней, получше разглядеть, как она сложена. И нашел ее формы прелестными, куда менее хрупкими, чем ему подумалось поначалу, что уже служило первым подтверждением его догадок.
Он еще более укрепился в своих предположениях чуть позже, когда увидел, как Луиза стремглав бросилась в комнату маленького Жака, услыхав зов ребенка.
Кавалер с нетерпением ждал возвращения девушки. Положительно, она и впрямь не на шутку его заинтересовала.
Уже послышался звук шагов спускающегося к ужину генерала, и Мари как примерная хозяйка дома указала кавалеру его место за столом, когда в столовой вновь появилась Луиза. Она явно спешила и почти бежала. Грудь тревожно вздымалась. Мобре не преминул отметить, что бедра ее заметно проступают под тканью платья. Нет, поистине надо было бы родиться слепцом, чтобы остаться равнодушным к присутствию этой девицы. Он снова окинул ее взглядом, который поверг бедняжку в то же мучительное, болезненное смущение, но на сей раз не отвел от нее глаз, пока в комнате наконец не появился генерал.
Он слегка прихрамывал и шел не так быстро, как обычно. Однако при виде гостя с какой-то веселостью в голосе воскликнул:
— Ах, кавалер! Теперь все в порядке! Все дела в ажуре! И завтра утром я смогу спокойно уехать, ни о чем не тревожась… Если бы еще не этот приступ подагры…
Он покачал головой, потом добавил:
— Знаете, кавалер, вы не подумайте, будто я хочу отговорить вас поселиться в наших краях, но, сказать по правде, здешний климат не очень-то полезен для здоровья… Видели ли вы когда-нибудь во Франции, чтобы мужчина моих лет страдал подагрой? Ведь мне нет и сорока. Я крепок, полон сил и был бы еще способен многое сделать, если бы не эти проклятые боли.
— Кто знает, генерал, может, виною вашего недуга и вправду здешний климат, — заметил Мобре, — но, думается, не последнюю роль тут играет и чересчур обильный стол. В последнее время этой болезнью немало страдают и во Франции. Зайдите в любой знатный дом, и вы увидите, что дворяне нынче куда больше кичатся своими поварами, чем поместьями. Во всяком случае, древний герб теперь уже ничего не значит, если к нему у тебя нет отменного повара, такова уж нынешняя мода…
Мари уже села за стол, место Луизы было напротив нее. Мобре разместился по правую руку от Мари, прямо лицом к генералу.
Реджинальд не ошибся. Обильная пища разрушала здоровье Дюпарке куда сильнее, чем тропический климат. Достаточно сказать, что на ужин подали сперва протертый суп из голубей, а потом, сразу вслед за ним, на столе появилась запеканка, этакое затейливое кулинарное сооружение из пюре, четырех крылышек, ножки и белого мяса от трех зажаренных кур.
Кавалер засыпал хозяев комплиментами за искусство их шеф-повара. Он признался, что никогда еще на этих широтах не доводилось ему отведать курицы, чье мясо не было бы жестким.
Дюпарке улыбнулся.
— Вы правы, но причина здесь не только в поваре, — признался он, — хотя, надобно сказать, мой — настоящий мастер своего дела, но и в том, что он пользуется кое-какими рецептами, что мы здесь, на острове, переняли у своих рабов. Правда, иные из их блюд и в рот не возьмешь! Но все равно это ведь у них мы научились делать мягким чересчур жесткое мясо. Наши куры вкусны лишь потому, что мы на день-другой заворачиваем их в листья папайи, правда, если продержать их так подольше, то они могут буквально растопиться.
Тем временем в сопровождении французских вин появилось нечто вроде рагу.
— Должен признаться, — заметил Мобре, — что именно во Франции довелось мне отведать самую аппетитную и изысканную кухню. Помнится, однажды мне посчастливилось вкушать одно восхитительное блюдо у молодого маркиза де Севиньи — вот уж у кого воистину гениальный повар, — так вот, это было рагу из говяжьего филея с огурцами. У нас в Англии такого не попробуешь…
— А давно ли вы были в последний раз во Франции?..
— Всего полгода назад, генерал. Благодаря господину де Серийяку мне удалось встретиться со многими знатными людьми. Даже с самим кардиналом Мазарини и Анной Австрийской…
— Благодарение Богу, наш король теперь уже достиг совершеннолетия, — только и заметил в ответ Жак.
Кавалер обернулся к Луизе. Она ела так деликатно, что напоминала клюющую зернышки птичку. Однако шотландец не без удивления заметил, что в тот момент, когда он обратил свой взгляд в ее сторону, глаза ее с благоговением были устремлены прямо на него. Она явно изучала его. И он замечал это уже не в первый раз. Казалось, теперь Мари уже более не привлекала его внимания, будто он вдруг вовсе забыл о ее существовании. Как бы невзначай, но вполне намеренно, всякий раз когда ему случалось что-то сказать, он будто обращался прежде всего к Луизе. Что же касается всех остальных — пусть каждый сам делает выводы из того, что сорвалось с его уст!
— Я имел честь впервые познакомиться с французским двором, — заметил он, — когда он переживал весьма тяжелые времена. Ходили слухи, будто даже сам король испытывал нужду в самом необходимом. Говорили даже, что ему пришлось отказаться от пажей, ибо их было нечем кормить.
— А мне показалось, — вступил в разговор Дюпарке, — что вы были приняты при дворе только вместе с господином де Серийяком, разве не так?
— Вы не ошиблись, именно так и случилось, когда я был там в последний раз. Но несколько лет назад мне пришлось побывать там, чтобы встретиться с тетушкой Людовика XIV, я хочу сказать, с дочерью Генриха Великого и супругой короля Англии, которая нашла тогда прибежище в Париже. И только представьте, девушке приходилось весь день оставаться в постели, ибо у нее не было дров, чтобы согреться, а весь придворный люд, поглощенный своими страстями, будто даже не замечал столь вопиющего оскорбления, нанесенного королевскому сану.
— Признаться, сударь, — возразил Дюпарке, — я не знал того, что вы мне только что поведали, но согласитесь, что в этих обстоятельствах и регентша тоже была не без греха. Ведь она, вопреки всему и всем, поддерживала Мазарини. И оттуда, и только оттуда, берут начало все беды моей страны…
— Остается только восхищаться добротою и благородством Анны Австрийской, ведь бедняжку так никогда и не приняли во Франции. Долгие годы к ней относился как к преступнице ее собственный супруг, она подвергалась преследованиям со стороны кардинала Ришелье, была свидетельницей, как в Валь-де-Грас у нее конфисковали ее переписку и вынудили при всем честном свете подписать бумагу, где она признает свою вину перед королем, своим супругом. Когда она разрешилась от бремени и произвела на свет Людовика XIV, этот самый супруг даже не пожелал обнять ее, как того требовали древние традиции, и это оскорбление так подорвало здоровье бедняжки, что она едва не рассталась с жизнью. Наконец, во время ее регентства, осыпав своими милостями всех, кто дал себе труд попросить ее об этом, она оказалась изгнана из столицы охваченной гневом и непостоянной в своих привязанностях чернью. Она и золовка ее, королева Англии, обе они войдут в историю как пример раскаяния и испытаний, какие только могут пасть на увенчанные коронами головы…
— Должно быть, у Анны Австрийской в Англии немало друзей, не так ли?
Это было нешуточное утверждение, ведь предназначалось оно для ушей человека, который льстил себя званием настоящего дипломата.
— Да, так оно и есть, — согласился Реджинальд. — Ведь англичане, демократы по натуре, не в состоянии слушать без содрогания, когда королева не может появиться в обществе, не рискуя подвергнуться публичным оскорблениям, когда ее называют не иначе как мадам Анной, если не добавляют при этом к ее имени еще и титулы весьма оскорбительного свойства.
— Что ж, сударь, за все приходится платить, ведь нельзя же безнаказанно пренебрегать интересами государства, принося их в жертву дружеской привязанности одного человека. Ибо никто не убедит меня, будто Мазарини сделал много хорошего для нашей страны. Три года назад он оказался в изгнании в Кельне, но и оттуда не переставал править двором… Потом его позвали вернуться в королевство — но не как министра, которому предложено снова занять свой пост, а скорее как монарха, по праву вступившего во владение своей страною! Я слышал, будто его даже сопровождала этакая небольшая армия из семи тысяч человек, которую он содержит на свои собственные средства! Несчастная Европа! — с горечью воскликнул он после минутного молчания, заметив, что гость его никак не участвует в беседе. — Бедная Европа, насколько яснее отсюда, издалека, нам ее беды и несчастья! Мы видим отсюда, что Мазарини стал безраздельным правителем Франции и властителем дум нашего юного короля, мы видим, с одной стороны, дона Луиса де Аро, который правит Испанией, и Филиппа IV, продолжающего вести мало кем поддерживаемую войну. Мир еще не слыхал имени нового короля Людовика XIV и никогда всерьез не говорил о короле Испании! Теперь в Европе уже не найдешь ни одной коронованной особы, которая бы пользовалась заслуженной славой, кроме, пожалуй, королевы Швеции Кристины, она одна еще самолично правит страною и поддерживает честь трона, забытую, опозоренную или вовсе неведомую в прочих государствах.
Реджинальд де Мобре слегка побледнел. Это не ускользнуло от глаз Мари, и, судя по всему, она была единственной, кто это заметил. Она увидела, как он сразу перестал есть, снова положил на тарелку кусок, который уж было совсем собрался поднести ко рту. Как вдруг заходил ходуном на шее кадык, будто у него сразу пересохло в горле.
Она была удивлена, что слова мужа смогли взволновать его до такой степени.
Реджинальд же тем временем откашлялся, усилием воли попытался справиться с охватившим его волнением, а лицо из бледного сразу сделалось пунцовым, выдавая закипавший внутри гнев.
— У нас в Англии, — начал было он, — наша молодая республика…
Дюпарке без всяких церемоний прервал его на полуслове.
— У вас в Англии, — продолжил он, — правит Кромвель. А законный монарх ваш, Карл II, вместе с матерью вынужден был бежать из страны и нашел приют во Франции, где и влачит печальное существование, теша себя призрачными надеждами! Что же до Кромвеля, то это простой гражданин, который захватил в свои руки власть над Англией, Шотландией и Ирландией! Узурпатор, который, возможно, и достоин править страной, но он не преминул присвоить себе титул протектора, а не короля — ведь англичане знают, где кончаются права их законного короля, но никому не ведомы границы, до каких могут простираться прерогативы протектора. Он утвердил свою власть, подавляя…
Реджинальд де Мобре окончательно потерял аппетит; он перестал есть, пригубил из своего бокала и заговорил — на сей раз тоном, исполненным величайшего спокойствия и рассудительности, и даже с исчезнувшей было обычной улыбкой на устах.
— Вы рассуждаете о Кромвеле, генерал, а между тем вы ведь его совсем не знаете. А вот я, я видел его собственными глазами. Это человек выдающихся достоинств! Он ничем не ущемил привилегий народа и даже не оскорблял глаз чрезмерной роскошью и блеском. Он не позволяет себе никаких развлечений, не копит для себя никаких богатств. Единственная его забота в том, чтобы правосудие соблюдалось с безжалостной беспристрастностью, которая не делает различий между сильными и слабыми мира сего, наконец, он изгнал из Лондона военных…
При этих словах Дюпарке откинулся на спинку стула и от души расхохотался.
— Уж не превратил ли он их в дипломатов? — поинтересовался он.
— Кто знает!.. — с многозначительным видом промолвил кавалер. — Кто знает! Ко всему прочему, никогда еще в Англии торговля не была так свободна и не процветала столь пышно, никогда прежде страна не была так богата. Флот одерживает победу за победой, заставив уважать Англию и с почтением произносить имя Кромвеля на всех морях и во всех концах света…
— Что правда, то правда! — воскликнул генерал. — Кромвель — тиран, который заставил себя уважать, Мазарини же, занимая у нас во Франции то же место, что и Кромвель у вас, довел до полного запустения правосудие, торговлю, морской флот и даже финансы! Но он ведь чужеземец в нашей стране и, конечно, не наделен ни жестокостью, ни величием вашего Кромвеля…
— Надеюсь, вы заметили, генерал, — как-то вкрадчиво вставил Мобре, — что я взял под свою защиту только несчастную Анну Австрийскую? Что же до Мазарини, то его я охотна оставляю другим…
— Я ведь и говорил, что, должно быть, у королевы Анны хватает друзей в Англии. И вы один из них! Но я далек от того, чтобы упрекать вас за это, сударь, совсем напротив! Человек, которого живо трогают беды моей страны, всегда вызывает во мне живейшую симпатию, особенно если он чужестранец… Только вот Кромвель ваш все-таки внушает мне страх. Что готовит он нам, французам? Каковы его намерения? И не ведет ли он за нашей спиной и против нас переговоров с испанцами?
— Никогда! — с жаром возразил Мобре. — Никогда! Могу вас заверить, что протектор Английской республики будет на стороне Франции! И даже готов пойти ради этого союза против такой мощной колониальной державы, как Испания…
Дюпарке покачал головой.
— …или Франция! А почему бы и нет? Разве не все средства хороши, когда можно прибрать к рукам то, что плохо лежит, — пусть и где-нибудь на краю света? В любом случае, почтенный кавалер, могу вас заверить, что форт Сен-Пьер, так же как и Форт-Руаяль, в состоянии дать отпор флоту господина протектора, как бы силен он ни был!
Кавалер лукаво улыбнулся.
— Позвольте дипломату сделать вам одно предсказание, — едва слышно прошептал он. — И позвольте пообещать вам, генерал, что не пройдет и года, как Кромвель вступит в переговоры с вашим королем Людовиком XIV и в письмах законный монарх и простой гражданин будут называть друг друга не иначе как братьями!
— Я начинаю понимать, — заметил в ответ Дюпарке, — как делается политика! Все, что вы сказали, кавалер, вполне может случиться; но вы не можете помешать мне думать о печальной участи, какая ждет при таком развитии событий короля Карла II и герцога Йоркского, внука короля Генриха IV, которым страна моя предоставила убежище…
— Если это и вправду вас так тревожит, — холодно возразил кавалер, — могу сказать вам, что Карл II уже попросил руки одной из племянниц Мазарини — того самого кардинала, который, похоже, внушает вам такое презрение. И если этот брак не состоится, то единственное, что может ему помешать, весьма плачевное состояние дел принца…
Дюпарке ничего не ответил. У него было свое мнение о Мазарини, и он лишь укрепился в нем после своего плена у командора де Пуэнси, которого имел возможность оценить по заслугам. Господин де Пуэнси, с которым Жак по-прежнему поддерживал связь, не строил ни малейших иллюзий насчет дружеских чувств, которые может питать к Франции Кромвель. И со дня на день ждал нападения английского флота на французские владения на Антильских островах. Дюпарке уже принял все меры предосторожности. Форты были прекрасно вооружены и готовы отразить атаку, какой бы мощной она ни оказалась.
Но он не стал ничего говорить об этом кавалеру. Он поигрывал у себя на тарелке кончиком ножа с видом человека, который с интересом обдумывает все, что только что услышал, с намерением сделать для себя из этого полезные выводы.
Вскоре все поднялись из-за стола. Уже спустилась ночь. Это был тот приятный час, когда легкий ветерок слегка разгонял жар, что так и струился от земли, раскаленной дневным зноем.
Дюпарке пожелал доброй ночи гостю, который выразил намерение подняться к себе и лечь в постель. Сам же он имел привычку перед сном выходить во двор замка, чтобы подышать свежим ночным воздухом.
Не желая снова оставаться один на один с Мобре, Мари предложила:
— Я выйду с вами, Жак.
Генерал подождал ее. Она набросила на голову легкую шаль, взяла под руку мужа, и, попрощавшись с гостем, они вместе вышли во двор.
Луиза тем временем давала распоряжения убиравшим со стола рабам. Тем же был занят и Демарец.
Реджинальд де Мобре подошел поближе к девушке и, изображая полную невинность, обратился к ней по-английски:
— Я слышал, вы учите маленького Жака английскому. Думаю, вам приятно и самой, когда представляется случай поговорить на этом языке, не так ли?
Уши и лоб Луизы тут же, словно слоем пастельной пудры, покрылись нежным, розоватым румянцем.
— Я останусь в замке еще на пару дней. И намерен немного порисовать пейзажи в окрестностях. Не знаю почему, но из всех уголков мира, что доводилось мне посетить в моей жизни, ни один так глубоко не тронул моего сердца. А вы, мадемуазель, вы любите живопись?
— Ах!.. Да, разумеется… Порой я и сама забавы ради пытаюсь рисовать, но я так нуждаюсь в советах… А потом, у меня здесь даже нет необходимого, чтобы всерьез заниматься живописью…
— Подумать только! Это просто поразительно!.. Право, вы меня не на шутку заинтриговали своим признанием. И знаете, я готов дать вам полезные советы, которые сам получил некогда от самых прославленных живописцев. Кроме того, мы сможем с вами поговорить по-английски…
Он глянул на нее, на сей раз прямо в глаза, и она, уже доверившись ему даже больше, чем он мог надеяться, почти спокойно выдержала его взгляд. И даже одарила его лучезарной улыбкой.
Теперь он был спокоен, у него уже не осталось сомнений, что с болезненной застенчивостью Луизы можно справиться без особого труда. Он слишком хорошо знал женщин, чтобы не догадаться, что, как только мадемуазель де Франсийон удастся побороть робость, с нее тут же слетит и вся эта внешняя холодность. Уже и сейчас она выглядела куда менее бесстрастной и неприступной.
— Я хотел бы написать ваш портрет. У меня с собой мои пастели. Боже мой, клянусь честью, никогда еще не доводилось мне встречать создания с лицом, словно созданным для того, чтобы запечатлеть его пастельными цветами моих мелков! Вы ведь не откажетесь позировать мне, не так ли?
— Но я должна заниматься воспитанием маленького Жака, — возразила она.
Однако сразу было видно, как ей этого хочется, — грудь ее вздымалась, щеки зарделись румянцем. И Мобре сказал себе: лед, сковавший жилы этой очаровательной особы, растает при первой же решительной атаке.
Тем временем рабы, покончив с уборкой стола, покинули комнату, вслед за ними последовал и Демарец. Луиза с Реджинальдом остались одни, лицом к лицу, похоже, ни тот, ни другой не испытывая уже более никакого желания продолжить разговор. Мобре любовался Луизой, а та буквально пожирала его глазами.
— Полагаю, вы ведь не должны весь день сидеть с маленьким Жаком, — все-таки прервал молчание шотландец. — Не можете же вы целыми днями не выходить из дома… Вот и прекрасно, мы будем с вами гулять вместе! Вы сможете выбрать пейзажи по своему вкусу. Я дам вам кое-какие наставления, а потом вы попытаетесь писать сами, без моей помощи… Не сомневаюсь, если вы и вправду любите живопись, то быстро сделаете успехи…
У Луизы было такое чувство, будто впервые за всю ее жизнь кто-то по-настоящему обратил на нее внимание, проявил интерес к ее особе.
Она опустила голову, и это движение показалось Мобре знаком согласия.
Он взял ее руки в свои и вдруг почувствовал, что она так крепко впилась в них своими пальчиками, что невольно быстро заглянул ей в лицо. Оно выглядело очень взволнованным. И теперь уже было не розовым от смущения, а бледным как полотно, будто вся она была во власти какого-то внезапного недуга.
И все же она торопливо покинула комнату, даже не обернувшись назад. Мобре же подумал про себя, что не обманулся в своих догадках: может, Луиза и вправду была женщиной с холодной кровью, но явно из тех, кого ничего не стоит разогреть.
Реджинальд заметил, что пролистал уже страниц тридцать из книги, оказавшейся у него в руках, так и не дав себе труда поинтересоваться названием и не поняв ни строчки из того, что успел пробежать глазами. Он закрыл книгу и только тут машинально взглянул на обложку. Это оказался Макиавелли, «Расуждения о состоянии войны и мира». Он покачал головой.
«Странное чтиво, — подумал он про себя. — Интересно, кому здесь может принадлежать эта книга?»
Он снова открыл первую страницу и прочел выведенное каллиграфическим почерком имя: «Мари де Сент-Андре».
Теперь изумление его уже не знало предела. Он никак не мог представить себе Мари, эту страстную возлюбленную, читающей труд столь серьезный и к тому же, прямо сказать, изрядно унылый и наводящий тоску, особенно на хорошенькую женщину. Сам он, к примеру, заскучал довольно быстро, хоть это, казалось, и было бы как нельзя более подходящее чтиво для дипломата, коим он был или за кого, во всяком случае, тщился себя выдавать.
Он с шумом захлопнул том и рассмеялся, снова представив себе Мари, задумчиво склонившейся над этими страницами, ведь он видел в ней только пылкую, страстную любовницу, самозабвенно отдающуюся ласкам мужчины.
Потом подумал про себя, что час уже поздний и Жюли, должно быть, уже не придет. Покачал головой, будто коря себя за недогадливость: будто он не знал, что прислуга никогда не понимает полунамеков! Как мог он вообразить, будто эта служаночка, ничтожная, но, по счастью, вполне удачно сложенная, поймет, что он имел в виду, когда говорил ей, что всегда оставляет дверь незапертой, когда один у себя в комнате?
Полно, лучше уж заснуть и увидеть во сне Луизу.
Медный подсвечник стоял рядом на столике. Он приподнялся в постели, оперся на локоть и уже совсем было собрался задуть свечу, но в тот момент послышался негромкий стук в дверь, и губы его растянулись в обычной насмешливой улыбке.
«Черт побери, — подумал он, — а эта крошка не такая уж дурочка! Хм… Подумать только! Если бы она пожелала меня слушать — а если разобраться, не вижу причин, почему бы ей меня и не послушаться, — из нее вполне мог бы выйти толк!..»
Он с минуту выждал, прежде чем крикнуть: «Войдите», но дверь уже стала медленно растворяться, а в открывшейся щели показалась лукавая, шаловливая мордочка Жюли.
В первый момент служанка несколько удивилась, обнаружив благородного кавалера в постели. И уж было инстинктивно попятилась назад, приготовившись уйти восвояси. Но тут он наконец решил нарушить молчание и приветливо произнес:
— Добрый вечер, крошка, да входите же…
— Прошу прощенья, сударь, — пробормотала она, — но мне показалось, будто меня кто-то позвал. Вот я и подумала, а вдруг вам что-нибудь понадобилось? Это ведь вы меня звали или, может, мне померещилось?..
Он приподнялся и уселся в постели. Тонкая рубашка всколыхнулась, подняв облако кружев и бледно-голубых ленточек, которые украшали ворот и указывали на его любимый цвет — тот, какой полагалось носить любящей его женщине.
— Думаю, красотка, вы слегка ослышались, — возразил он, — скорее всего, просто где-то поблизости пробежала хромая лошадь, вот и все. Да не стойте вы в дверях, подойдите же поближе! Сейчас мы с вами оседлаем эту лошадку, у нас ведь это недурно получается!
— Перво-наперво, — вполголоса проговорила она, — вы меня премного обяжете, если будете говорить потише. У генерала такой чуткий сон, он просыпается от малейшего шума, и боюсь, нынче ночью он и вовсе не сомкнет глаз из-за своей подагры. А комната его совсем неподалеку отсюда… Сказать вам, что я за это время узнала? К примеру, я узнала, что никогда не стоит слишком доверять красивым кавалерам. Вот так-то! Помнится, восемь лет назад вы ускакали от меня на своей хромой лошадке и даже не обернулись на прощанье! Будто прямо так уж спешили… Впрочем, видно, это у вас натура такая, время попусту не теряете!.. Так вот, а нынче вечером я узнала еще кое-что…
— Вот как? — изумился он, придвинувшись к ней поближе и указательным пальцем постучав по ее лбу. — Неужто в этой маленькой головке может помещаться столько всяких секретов?
Она слегка отодвинулась от него и продолжила свои откровения:
— Да-да, не извольте удивляться! И вот что я узнала: выходит, сперва хозяйка, потом служанка, а после служанки и кузина хозяйки… Хотела бы я знать, кто будет следующей? К вашему сведенью, у нас тут в доме живет еще пара-тройка очень соблазнительных негритянок, взять хоть, к примеру, Сефизу с Клематитой…
— Вы ревнуете, Жюли! — воскликнул он со смешком, чем-то напоминающим куриное кудахтанье. — Быть не может, да неужто вы и вправду ревнуете?.. Хотел бы я знать, и кто же это мог вбить вам в головку нелепую мысль, будто меня может всерьез заинтересовать этакая бесцветная особа, которая к тому же служит в доме гувернанткой при детях. Интересно, кто же это вам мог подать такую нелепую мысль?
— И неужто вы осмелитесь утверждать, будто и впрямь не находите в Луизе ровно никакой привлекательности?
Реджинальд вскинул над головой руки, кружева и ленты снова затрепыхались и разлетелись в стороны, делая его похожим на этакую взмахнувшую крылышками пушистую птицу, и возразил:
— Никакой привлекательности?! Но позвольте, Жюли, для меня нет ни одной женщины — ну, разве что какая-нибудь вечно хмурая брюзга, — которая была бы вовсе лишена для меня привлекательности… Да не будь на свете женщин, то и жизнь бы не стоила свеч! Черт побери! Неужто вы и вправду думаете, красоточка моя, будто Бог, создавая на этом свете мужчин и женщин, имел в виду какой-нибудь другой замысел, кроме как заставить их интересоваться друг другом? Ах, знаю-знаю, потом было это обгрызанное яблоко, этот запретный плод, вот это-то меня больше всего и огорчает! Ведь, не будь этого проклятого плода, нам не пришлось бы тяжко трудиться в поте лица, зарабатывая себе на жизнь, и, стало быть, у нас бы тогда оставалось куда больше времени, чтобы заниматься любовью…
— Любовью?! — презрительно процедила Жюли. — Тоже скажете, любовью! Да вы хоть знаете, что это такое?
— Боже праведный, что за вопрос, мне кажется, что с тех пор, как я начал этим заниматься, у меня уже накопился кое-какой опыт… А вы?
Жюли улыбнулась и беспомощно покачала головой.
— Ах, видно, правда ваша, сударь, — явно сдаваясь, промолвила она, — должно быть, так уж нам на роду написано, с намека понимать один другого!..
— Ну вот и славно! — довольно воскликнул Реджинальд. — Тогда придвигайтесь-ка ко мне поближе, нет-нет, еще поближе! Покажите-ка мне свою милую мордашку, моя прелестная камеристка…
Он сделал вид, будто собирается схватить ее за руку, но она снова увернулась и, отпрянув назад, добавила:
— Да нет, сударь! Вовсе я не ревную… Упаси меня Боже от этаких переживаний! Да и с чего бы мне, спрашивается, вас ревновать? Вы берете все, что подвернется по случаю, так ведь и сама я тоже не теряюсь, даю и беру, где Бог пошлет! Только вы бы поосторожней, а то генерал уже заметил ваши шуры-муры с Луизой.
Он пожал плечами, изображая крайнее недоумение.
— Боже праведный, Отец Небесный! Хотел бы я знать, что он там себе вообразил! Воистину, здесь, в тропиках, у всех не на шутку разыгрывается воображение! Я и Луиза?! Эта бедняжка, которая холодней, чем зимнее утро на одном из озер моей родной страны?! Да это же просто смех один!.. Ладно, а теперь расскажите-ка, что вы там еще услыхали.
— Тсс-с-с… Потише, сударь! Уж очень вы громко говорите! Не то генерал придет и спросит, с кем это вы здесь на ночь глядя беседуете, и тогда прощай моя репутация!
— Если он и вправду встревожится, я скажу, что привык говорить во сне. А дабы укрепить его в этом заблуждении, буду громко-прегромко всю ночь читать вслух вот эту скучнейшую книжицу…
И показал пальцем на труд Макиавелли.
— Ладно, только вы уж с ней поаккуратней, — заметила Жюли. — А то мадам Дюпарке бережет ее как зеницу ока!
Он окинул ее разгневанным взглядом.
— Уж не ждете ли вы, чтобы я вылез из постели и собственноручно раздел вас? — без всяких церемоний проговорил он. — Так вот, имейте в виду, Жюли, мне это совсем не по нутру!.. Все эти ваши женские одежки, все эти пуговки-крючочки для меня такая сложная штука, что отбивает потом всякую охоту. Мне всегда слишком не терпится. Кроме того, вы ведь как-никак камеристка, так что в некотором роде раздевание — это просто ваше прямое занятие!.. Ну будьте же умницей, а я пока приготовлю вам рядом местечко, прямо возле моего сердца… Идите-ка поскорей ко мне и расскажите все свои секреты, а я вам свои…
Реджинальд снова улегся. Он лежал, позабыв про Жюли и думая лишь о том, что она только что ему сообщила.
— А правда, хотел бы я знать, что же такое мог наговорить генерал насчет Луизы?
— Насчет вас с Луизой, — скидывая платье, уточнила субретка.
Она была совсем голая, ибо при этакой невыносимой жаре женщины здесь старались надевать на себя как можно меньше всякого белья, и слегка задрожала — не разберешь, то ли от прохлады, то ли от стыдливости. И сделала вид, будто торопится поскорее нырнуть в постель и занять заранее приготовленное для нее местечко. Но он, будто нарочно дразня ее, тут же подвинулся на постели и занял его сам. Ей пришлось обойти кругом кровать с намерением улечься с той стороны, где только что был кавалер, но тот со смехом снова повторил тот же самый маневр.
— Ах, если бы вы знали, как же я люблю глядеть на голеньких женщин, которые ищут убежища в моей постели! — признался он. — Будь моя воля, всю жизнь только и любовался бы женщинами, которые разгуливают по моей спальне в чем мать родила… Кстати, вы хоть дверь-то заперли?
Она вспомнила о своей оплошности, кинулась к двери и повернула ключ. Потом бегом вернулась и, не дав ему времени занять место, которое она себе облюбовала, проворно нырнула под одеяло, с безукоризненным мастерством изображая, будто вся так и дрожит от холода.
Она натянула одеяло до самого подбородка, стараясь как можно получше спрятаться. Реджинальд склонился над нею, заглянул ей прямо в глаза и зарылся носом в густую пену шелковистых волос. На лице его блуждала обычная насмешливая улыбка. Жюли почувствовала, как нежная, теплая рука скользнула по ногам, погладила бедра, потом поднялась до грудей и, на сей раз задержавшись подольше, крепкой хваткой стиснула их пальцами, и ее охватила дрожь — теперь уже не от холода и без всякого притворства.
— Задуйте свечи, — едва слышно попросила она.
— Одну минуточку, Жюли. Прежде повторите мне, прошу вас, что же все-таки сказал генерал…
Она бросила на него укоризненный взгляд. Тоже мне, нашел время и место, чтобы заводить разговоры про генерала!..
— Так вот, нынче вечером генерал вместе с мадам Дюпарке вышли прогуляться во двор замка. Обычно-то генерал гуляет один, а мадам поднимается вместе с Луизой, чтобы побыть с детьми и поцеловать их на ночь… Ну, и я тоже по случаю оказалась во дворе. Они-то меня не заметили и говорили между собой, ничуть не догадываясь, что кто-то может их слышать… Генерал как раз говорил про вас. Вот тут-то он и заметил, что у Луизы был очень заинтересованный вид, когда вы рассказывали что-то про Кромвеля и про Анну Австрийскую…
— Заинтересованный вид? Что значит — заинтересованный вид?
— Он сказал, слово в слово: «Не удивлюсь, если этот кавалер вскружил голову нашей милой крошке Луизе…» А мадам и отвечает: «Надо бы предостеречь ее от опрометчивых поступков! Этот человек не для нее…»
— Ах, вот как?! — весело воскликнул Реджинальд. — И это все?
— Нет, сударь, не все. Генерал, похоже, удивился. И спрашивает: «Вам что, не по душе этот благородный кавалер?»
— Ну и что же она ответила?
— А она ему и отвечает: «Вовсе нет. У него приятная наружность, хорошие манеры, и даже думаю, человек он умный и вполне здравомыслящий…»
— Ах, мадам Дюпарке мне просто льстит…
— Так-то оно так, да только она добавила: «…Однако он слишком много странствует по свету и, должно быть, привык к любовным похождениям… Да и по темпераменту он вовсе не подходит нашей кузине…» Думаю, уж мадам-то знала, о чем говорит!..
— Ах, вот как? — только и заметил в ответ Реджинальд, сделав вид, будто не понял намека.
— Тогда, — после несколько затянувшейся паузы снова продолжила Жюли, — генерал и говорит ей: «Но я заметил, милая Мари, что и кавалер тоже немало заинтересовался нашей кузиной. Он просто глаз с нее не сводил. У меня было такое впечатление, будто он едва обратил внимание на ваше присутствие… Что касается того, чтобы продать при посредничестве господина де Мобре Гренаду господину де Серийяку…» Уж не знаю, что он собирался про это сказать, потому что мадам тут же перебила его словами: «В любом случае, лучше уж продать этот остров кавалеру, чем майору Мерри Рулу. Возможно, в этом случае господин де Серийяк назначил бы господина де Мобре на Гренаде на какую-нибудь высокую должность. Да-да, поверьте, Жак, в известном смысле так было бы даже лучше, я не доверяю чужестранцам, которые изъявляют желание остаться у нас на Мартинике. И если бы господин де Мобре обосновался на Гренаде, мне было бы куда спокойней, да и Луизе не грозила бы никакая опасность…»
Кавалер покачал головой.
— Надо же! Подумать только! — удивленно проговорил он. — Выходит, здесь хотят от меня избавиться!
И весело рассмеялся. Мысли его унеслись далеко прочь от соблазнительного женского тела, что, дрожа от желания, лежало рядом с ним, — он полностью забыл о Жюли, которая всеми доступными ей ухищрениями пыталась напомнить кавалеру о своем присутствии. Он обдумывал новые замыслы, вычислял ходы, разрабатывал план действий.
Он долго оставался где-то далеко, погруженный в свои мысли, заинтригованная же служанка не осмеливалась даже словом прервать затянувшееся молчание. Наконец он выкинул из головы все заботы и снова склонился над нею.
Несколько часов спустя, не дожидаясь, пока забрезжит рассвет, одетый в дорожное платье генерал Дюпарке вышел из замка, в одиночестве направился к конюшням и собственноручно оседлал свою лошадь.
Весь Замок На Горе казался объятым глубоким сном.
Жак никак не мог знать, что все три обитающие в доме белые женщины всю ночь так и не смогли сомкнуть глаз — все три поглощенные мыслями об одном и том же мужчине… Мари, мучимая дурными предчувствиями, разрываясь между влечением сердца и голосом рассудка. Луиза, вся в воспоминаниях о прекрасном кавалере, который взволновал ее до самых сокровенных глубин девственного естества… И наконец, Жюли, которая из всех троих выбрала самую приятную роль.
Вся напряженная как струна, Мари смотрела вслед двум удаляющимся верхом фигурам. Они ехали не торопясь и не понукая лошадей. Он улыбаясь, она — кивая головою в знак полного согласия…
Всадники выехали из главных ворот замка и направились по дороге, ведущей к Сен-Пьеру, которая сразу делала крутой поворот, и фигуры тотчас исчезли, сделавшись невидимыми для глаз Мари.
Она все еще была в таком ошеломлении от того, каким манером все «это» случилось, что не могла ни пошевельнуться, ни произнести ни единого слова. У нее было такое ощущение, будто ее оглушили. В голове, словно удары молотка, стучали два имени: «Ред-жи-нальд, Лу-и-за!.. Ред-жи-нальд-Лу-и-за-Ред-жи-нальд-Лу-и-за!..»
Она прислушалась, но всадники были уже так далеко, что до замка не долетал даже топот копыт. Потом приложила руку ко лбу, будто отгоняя какое-то наваждение, и пробормотала: «Да нет, не может быть! Должно быть, мне все это снится! Луиза?! Луиза, такая незаметная, такая вялая, такая никакая, будто ее и вовсе не было на свете!.. Что же вдруг так ее изменило? Кто мог так свести ее с ума?..»
Она присела, ибо более не могла держаться на ногах, и снова мысленно пережила все утренние события.
Увидела, как довольно поздно спустился кавалер де Мобре, нарядный, веселый, с игривой улыбкой на устах. Уверенным шагом направился прямо к ней, взял за руку и приложился к ней губами. Потом тут же поинтересовался:
— А что, генерал уже уехал? Стало быть, это его лошадь я слышал нынче ночью? Я не спал. А вы, мадам?
Она обратила к нему все еще искаженное тревогами лицо.
— Разве не видно, что я дурно спала этой ночью? — ответила она вопросом.
И тут же в комнате появилась Луиза, только вид у нее был не такой постный и унылый, как обычно, а на тонких бледных губах даже играла какая-то блаженная улыбка. В одной руке Луиза держала хлыст.
— Кузина, — как ни в чем не бывало обратилась она к ней, — не соблаговолите ли вы одолжить мне свою лошадь и свой хлыст? Мы с кавалером уговорились проехаться верхом. Он пообещал обучить меня началам живописи. Вы ведь знаете, как я люблю это искусство!
В тот момент Реджинальд снова подошел к Мари и посмотрел ей прямо в глаза.
— Мадемуазель де Франсийон, — проговорил он, — поведала мне, что здесь в окрестностях есть одно удивительное место. Кажется, это где-то на склоне холма, который, если мне не изменяет память, называется Морн-Фюме — Дымящийся холм, так вот оттуда открывается поразительный вид на бухту Сен-Пьера во всем ее несравненном великолепии и в то же время весьма живописно смотрится Замок На Горе…
Мари смотрела на них слегка расширенными от удивления глазами и растерянно молчала, думая про себя, не мерещится ли ей все это, неужели Луиза, которая, даже гуляя с маленьким Жаком, сроду не покидала пределов имения, и вправду настолько хорошо знает эти места, что в состоянии проводить туда кавалера.
Реджинальд же, вздохнув, с самым непринужденным видом как ни в чем не бывало добавил:
— Мы вернемся к обеду. А потом, мадам, если вы позволите, мне хотелось бы заняться вашим портретом…
Теперь они были уже далеко отсюда. И само их отсутствие служило лишним доказательством, что все это было явью. Но как, когда умудрились они уговориться об этой прогулке наедине? Ведь в лучшем случае они могли обменяться лишь парой слов за столом, прикоснуться друг к другу руками при знакомстве и прощании — вот и все. Когда же они еще могли встретиться? Когда смогли остаться наедине, договориться об этом побеге — ибо эта прогулка выглядела как настоящий побег!
Мари начала опасаться самого худшего! Чем занималась Луиза этой ночью? Нет!.. Положительно, она отказывалась понимать, как кавалер с мадемуазель де Франсийон умудрились в такой короткий срок не только придумать эту уловку, но и привести ее в исполнение.
На самом же деле все было очень просто. Реджинальд поджидал, пока Луиза выйдет из своей комнаты. И, услыхав ее шаги, тотчас же появился в коридоре, пренебрегая всеми правилами этикета, взял ее за плечи и проговорил:
— Ступайте быстро и собирайтесь в путь. Уверен, вы знаете какой-нибудь восхитительный вид на склоне Морн-Фюме. Мы с вами отправляемся туда. Я уже приготовил свои карандаши и пастель… Так что нынче же я намерен дать вам первый урок живописи.
Бедная гувернантка, которая не спала всю ночь, снова и снова думая о том, что говорил ей намедни Мобре, чувствовала себя, будто попала в какую-то волшебную сказку. И тут же подчинилась, не слишком раздумывая о том, что делает. Она уже не видела никого вокруг, кроме Реджинальда, слышала только его голос, грезила только о его улыбке!
В досаде Мари вернулась к себе в комнату. Голова нестерпимо болела. Такое впечатление, будто она стала вдвое тяжелее. Она не знала, кого винить за свои страдания, но все ее раздражение, весь гнев обрушились на двоих заговорщиков.
«Значит, вот она какая, — думала она про себя, — наша маленькая тихоня, наша недотрога! Кто бы мог подумать, что она способна на этакие проделки! А ведь как ловко изображала из себя неприступную, бесчувственную ледышку! Вечно с постной миной, сроду шутке не улыбнется. Вроде мужчины ее вовсе даже и не волнуют! Ах, Жак сразу разгадал ее игру, я же насквозь вижу, что на уме у Реджинальда!»
Потом, будто пытаясь найти мотивы для гнева более благородного свойства, добавила: «И так внезапно покинуть маленького Жака! Бедное дитя!.. А мы-то так доверяли этой девице!..»
Она простерла руки к небесам, будто призывая Бога покарать вероломных, и воскликнула:
— А этот кавалер, что ему здесь нужно, зачем он снова вернулся в этот дом? Готова биться об заклад, он ведет себя таким манером нарочно, чтобы посильнее насолить мне!.. Эта его вечная усмешка!.. Вечная презрительная усмешка!.. Когда-нибудь я не выдержу и влеплю ему пощечину! Он понял, что его гнусные замыслы провалились, и решил отыграться на этой убогой идиотке! И она его слушает, она верит его словам! А он просто хочет вызвать у меня ревность! Вот и все! Это же ясно как Божий день, вызвать мою ревность — вот и все, чего он добивается! Затеял игру, а страдать, расплачиваться за все придется бедняжке Луизе…
Она изобразила глубокий вздох и пробормотала:
— Ах, бедная Луиза!..
Такой ход мыслей, похоже, несколько утешил и успокоил ее, правда, в голову сразу пришла мысль о столь вероломно покинутом малыше Жаке, который, возможно, в этот момент нуждается в ее присутствии. Она страстно любила сына, и особенно за то будущее, что ждало его впереди, — ей уже виделся на его юном лобике отблеск короны, ведь он законный наследник Дюпарке! И тоже, как отец, станет генералом!
Она поспешно направилась к двери и только было взялась за ручку, как вдруг в голове молнией пронеслась мысль — даже не мысль, а какая-то смутная, продиктованная наитием догадка.
И все ее спокойствие, вся уверенность вмиг рассеялись как дым.
А все дело было просто в том, что она только что воскресила в памяти дорогу, где, судя по всему, были в этот час Реджинальд с Луизой. Это была та же самая дорога, по которой однажды, в незабываемый для нее день, ехали они вместе с силачом Лефором — в тот день, когда она отдалась Лефору в обмен на его безоглядную преданность ей телом и душою! И внезапно перед глазами у нее встал Реджинальд, обнимающий Луизу там же, где лежали они некогда с бывшим пиратом, где она заключила с ним этот почти дьявольский союз, благодаря которому в конце концов Дюпарке смог вновь обрести свободу!
Теперь она уже более не думала о Луизе. Ведь если разобраться, Луиза во всей этой истории — не более чем сообщница искушенного соблазнителя! Ах, Луиза, бедняжка, она ни в чем не виновата! Ее просто подобрали, потому что она оказалась здесь, под рукой, чтобы отомстить, причинить боль другой женщине, которой не могут простить отказа!
Снедаемая муками ревности, Мари почувствовала, как все то, что, не прошло и минуты, со всей искренностью принимала она за ненависть и презрение, вдруг куда-то улетучилось, уступив место переживаниям совсем иного свойства. Она почувствовала себя совершенно безоружной, вся во власти душераздирающей боли в груди — где-то там тревожно билось раненое сердце.
И она снова и снова повторяла: «Ах, Реджинальд! Реджинальд!..»
И все, что она хотела ему высказать, все уроки, что хотела преподать, — короче, все ее мстительные замыслы сразу превратились всего лишь в благие пожелания, которые в тот момент уже более не казались ей осуществимыми. Хорошо, пусть она решила, что никогда не будет принадлежать ему вновь… Но, в таком случае, почему Луиза, а не она, чем Луиза лучше ее? Ради чего?! Ради чего должна она с негодованием отказываться нынче от того, чем с таким восторгом наслаждалась несколько лет назад, почему должна отрекаться от любви, которой предавались они некогда без всяких задних мыслей, не говоря друг другу никаких высокопарных слов и не связывая себя никакими обещаниями? Да, почему считать теперь дурным, предосудительным то, что казалось ей вполне естественным и нормальным восемь лет назад?
Неужели дети, которых родила она за эти годы, непоправимо изменили то, что зародилось тогда между ними?
И потом, не судьба ли — или, может, рок — снова свела их друг с другом?
Мари была готова согласиться с чем угодно, только бы не представлять себе Реджинальда в объятьях другой женщины — пусть даже этой женщиной окажется бесцветная Луиза…
Когда они выезжали из главных ворот замка, Реджинальд де Мобре неимоверным усилием воли заставил себя не обернуться назад, чтобы проверить, следит ли за ними Мари. Ведь допусти он такую неосмотрительность, уговаривал он себя, сразу же пойдут насмарку все преимущества, каких удалось ему добиться так быстро и с такой виртуозной сноровкой, каких и сам не мог ожидать.
Луиза в полном ошеломлении оттого, что оказалась за воротами замка, и к тому же бок о бок с прекрасным кавалером, который произвел на нее такое неизгладимое впечатление накануне, не смела верить ни ушам своим, ни глазам. Этакая маленькая девочка, получившая в подарок первую в жизни куклу и теперь уже не имевшая более никаких иных желаний, она с блаженной улыбкой на устах кивком головы соглашалась со всем, что бы он ни сказал.
Слов нет, поначалу Реджинальд испытывал нечто вроде радости, смешанной с презрением, обнаружив столь беззащитное простодушие, делающее это невинное создание слишком легкой игрушкой в его опытных, искушенных руках… Но чем больше он глядел на нее, тем больше находил очарования — в этой складной фигурке, в этом бледном личике, к чьему цвету так шел скромный, едва ощутимый запах ее духов.
Не успели они выехать за поворот дороги, за которым они уже были скрыты от глаз Мари, как он, тут же подстегнув свою лошадь, поравнялся с мадемуазель де Франсийон, поскакал рядом с ней и, склонившись прямо к ее уху, проговорил:
— Не знаю, рассказывала ли вам ваша кузина, что я посещал некогда самых прославленных художников французской и итальянской школы. Я далек от мысли утверждать, будто это сильно умножило мои таланты. Я скромен и знаю, чего стою как художник. Мне известно, что основное достоинство моих работ в их исторической достоверности, какую я всегда стараюсь отразить в них.
Время от времени она бросала на него многозначительные взгляды, но он пока не решался читать в них больше, чем просто восхищение.
Нет, она не была кокеткой, в ней не было ни малейших способностей к тонким любовным уловкам — того врожденного дара, каким природа наделяет почти всех женщин. В ней было слишком много безыскусной невинности, чтобы внимание ее могло показаться хоть капельку назойливым… И неожиданно ему в голову закрался вопрос: а стал ли бы он продолжать эту игру, не будь здесь Мари? Стоит ли она свеч? Какие радости сможет он извлечь для себя из этого неопытного создания, почти девочки? Какое удовольствие может доставить мужчине вроде него, который вечно спешит и привык сразу идти к цели, приобщение к плотским утехам этой маленькой наивной девственницы?
Кроме того, следовало остерегаться генерала, который уже что-то заподозрил!..
— Да-да, — продолжил он, — самые прославленные французские живописцы. Странно, что ваша кузина ничего не говорила вам об этом. Никола Пуссен, Миньяр, Лебрен, Клод Желе, прозванный Ле Лорреном, Эсташ ле Сюер…
Он произносил имена, которые ровно ничего не говорили девушке, но она не сомневалась, что, должно быть, это и вправду величайшие художники, ведь так утверждает кавалер, и к тому же он с ними знаком!
— Так вот, — заметил он, — если бы вы знали, что за жизнь ведут эти люди. Большинству из них пришлось пережить весьма тяжелые времена. Порой у них даже не хватало денег, чтобы каждый день обеспечить себя пищей, ведь талант их еще не был признан и никто не покупал у них картин. В общем, почти все они подолгу жили в нищете… Увы!.. Художнику нужно добиться заслуженного признания, чтобы произведения его стали в хорошей цене у иноземцев.
Она слушала его, затаив дыхание. У нее не было других желаний, только чувствовать это радостное восхищение. Когда лошадь ее заметно обогнала лошадь Реджинальда, кавалер с удовольствием любовался ее тонкой, стройной талией, такой гибкой, что она покачивалась при малейшем движении, создавая полное впечатление, будто грациозное тело девушки составляет неразделимое целое с крупом скачущей лошади. Он видел, как из-под высокой, слегка сдвинутой набекрень, открывая взору густую шевелюру, украшенной плюмажами шляпы выбивались золотистые кольца, перевиваясь друг с другом, они создавали причудливый узор, похожий на орнамент скульптуры в стиле барокко.
Он слегка пришпорил коня, без труда нагнал Луизу и положил руку на круп ее лошади.
— Вот все, — проговорил он ей, — что я хотел вам сказать, чтобы вы поняли причины, по каким нам с вами надлежит стать друзьями… Понимаете ли вы, что я подразумевал под этим словом? Быть друзьями означает, что, коли уж мы с вами оба занимаемся живописью, то ничто не должно становиться между нами, разделять нас, стеснять или сдерживать наше вдохновение. Мы с вами, мужчина и женщина, должны стать лишь двумя душами, устремленными к поискам прекрасного… Поняли ли вы меня? Согласны ли со мною?
— Да, вы правы, — согласилась она.
Хотя на самом деле она ровно ничего не поняла. Просто все, что бы ни говорил Реджинальд, и все, что бы он ни делал, неизбежно, по определению, должно было быть правильно и прекрасно. Она уже слепо доверилась его воле.
— В таком случае, — продолжил он, — оба мы с вами будем чувствовать себя совершенно свободными и между нами не должно возникать и тени сомнений или недомолвок. Нам не пристало искать скрытого смысла в наших словах. И если Реджинальд де Мобре возьмет за руку Луизу де Франсийон, то никто не вправе сказать, будто в этом может крыться что-нибудь более предосудительное, чем в соприкосновении моей пастели, бок о бок лежащих в одной и той же коробке!.. Ну так что, договорились? — переспросил он еще раз, дав ей время подумать.
И так же машинально, не испытывая ни малейшего желания подвергнуть его слова хоть малейшему сомнению, она снова покорно согласилась.
Он был в восторге. С этой минуты для него не осталось никаких запретов — отныне все ему дозволено. Теперь он сможет допускать с ней любые вольности, а вздумай она оказать хоть малейшее сопротивление — ничто не помешает ему отнести это на счет свободы, какая Подобает между людьми, посвятившими себя служению искусству, и напомнить ей об условиях заключенного между ними уговора.
Они спускались в сторону Сен-Пьера, в этом месте от основной дороги неожиданно ответвлялась тропинка. Она вела к холму Морн-Фюме, это была та самая тропинка, по которой поехала Мари в тот памятный день, когда она приручила Лефора.
Когда молчание несколько затянулось, он снова заговорил:
— Художникам надобно относиться с недоверием к академическим вкусам. Ведь академический вкус — это всего лишь манера, которую перенимают у тех, кто уже одержал верх, добился успеха и завладел умами. Слов нет, академии весьма полезны, чтобы основывать школы учеников, особенно когда те, кто их возглавляет, наделены истинным чувством прекрасного… Но если у этих учителей посредственный вкус, если манера, в какой они работают, бесплодна, прилизана, если фигуры на ней неестественно гримасничают, вместо того чтобы выражать настоящие человеческие чувства, если натюрморты их порой напоминают разложенные напоказ товары, тогда ученики, порабощенные стремлением подражать или желанием угодить этакому дурному маэстро, окончательно теряют чувство проникновения в саму натуру, в прекрасное.
Это были почти все слова, какие произнес он в тот день касательно живописи.
Они уже доехали до того места, где, насколько мог окинуть взор, росли апельсиновые деревья, усыпанные круглыми, как шары, зелеными, кое-где уже отливающими золотом, плодами.
Реджинальд спешился. Оставив лошадь, он тут же поспешил к Луизе и протянул было руку, чтобы она могла опереться на нее и спрыгнуть на землю. Но потом, будто решив, что так будет скорее, взял ее за талию, снял с седла и поставил рядом с собой тем же манером, как проделал некогда с Жюли.
Они оставили лошадей, которые бок о бок медленно побрели в поисках более сочной травы, чем та, что росла вокруг апельсиновых деревьев. И больше уже не занимались ими.
Положив одну руку на плечо девушки, а другую протянув в сторону горизонта, Реджинальд указал ей на бухту. Зеленые разводы вокруг кораблей казались нарисованными, такими же нереальными, как и темно-коричневые стены крепости, красные крыши монастыря иезуитов и белые, желтые, розоватые и голубоватые глинобитные постройки лазарета.
— Боже, как прекрасно! — воскликнула она, не догадываясь, как удивила спутника своим восторгом.
Ведь это была единственная фраза, какую она произнесла сама, по собственной воле, не вынуждая его буквально вытягивать из нее каждое слово. Стало быть, снег в ее жилах начинает помаленьку таять!
— Вы правы, — ответил он, — это и в самом деле прекрасно!
Рука, лежащая на плече девушки, похоже, вовсе не собиралась покидать столь приятного места, ведь она словно чувствовала, как под пальцами бьется, пульсирует молодая кровь. Солнце золотило кольца ее волос, оживляло атласную белизну шеи. Нежный аромат ее духов, скромных, едва заметных, как и вся эта малышка, смешивался с запахом зрелых апельсинов, которые местами усыпали землю, источая резкий эфирный запах.
Он смотрел на нее С такой настойчивостью, что в конце концов она почувствовала взгляд и повернула к нему голову. Взгляды их встретились, он нежно улыбнулся.
— Итак, — проговорил он, — пора за работу!
Он снял руку с ее плеча, оставив ее в недоумении, а может, даже и в разочаровании, направился к своей лошади и вытащил из седельной сумки коробку с пастелью и рулончик бумаги.
— А теперь садитесь, — скомандовал он, — и хорошенько наблюдайте за мной… Главное, повнимательней следите за движением моих мелков. Потом попробуете делать, как я…
Она расправила широкую юбку, колоколом взметнувшуюся вокруг тонкой талии, и опустилась на землю там, где росла высокая, нежная трава. Теперь, в окружении пышных воланов и складок, она напоминала какой-то огромный тропический цветок.
Он уселся рядом, развернул бумагу, пристроил ее у себя на коленях и открыл коробку с пастелью.
В молчании, явно заинтригованная, Луиза следила за его движениями.
В рисунке — как и во всех прочих вещах — он действовал с поразительной быстротой и проворством. Ему не потребовалось много времени, чтобы набросать на бумаге выбранный пейзаж. Вне себя от восторженного изумления, следила Луиза, как из небытия появляется бухта, потом крепость, за ней иезуитский монастырь, лазарет и, наконец, Замок На Горе. С особой тщательностью вырисовывал он набережную, с пристанью и дебаркадером. Едва заметными штрихами изображал один за другим карабкающиеся по склонам холмов домики, казалось, вовсе не интересуясь самой Монтань-Пеле, зато не оставив без внимания сахароварни и винокурни Сен-Пьера, над чьими крышами лениво курился дымок.
— Это восхитительно! — радостно смеясь и хлопая в ладоши, воскликнула Луиза. — Просто чудесно! Нет, мне никогда не научиться такому! Никогда…
— А вы попробуйте! Только попробуйте! Наблюдайте повнимательней за мной, а когда останетесь одни, попытайтесь сделать то же самое… Рисовать по памяти очень полезно… Ведь воображение играет наиважнейшую роль в живописи…
Мелки его так и сновали по шершавой бумаге, оставляя яркие следы и стираясь прямо на глазах. Время от времени он сдувал с рисунка крошки пастели. Он говорил отрывистыми фразами, то и дело снимая рисунок с колен и как бы отстраненно рассматривая его на вытянутых руках, с каким-то растроганным, почти умильным видом изучал, потом то тут, то там добавляя где зеленое пятнышко, где красный штришок или еще больше растушевывая бескрайнее изумрудное пространство, что со всех сторон окаймляло сушу. Он прерывался на полуслове, потом немного погодя заканчивал фразу или заговаривал совсем о другом, увлеченный какой-нибудь новой мыслью. Вне себя от восхищения, словно зачарованная, она ловила каждое его слово.
Все, что он произносил, долетало до ее ушей как какое-то невнятное бормотание, и в звуках его голоса ей чудилась сокровенная теплота помолвки. Но в то же время она ни на минуту не сводила глаз с его рук, внимательно следя за каждым движением пастели. Сама того не замечая, она безотчетно наклонилась к спутнику, и грудь ее уперлась прямо ему в плечо. Не показывая виду, он слегка напрягся, стараясь поддержать ее и чувствуя, как и сам заражается теплотою этого юного девственного тела, все непроизвольные движения которого, как бы ни могло показаться со стороны, были продиктованы одной лишь неискушенной невинностью.
Он положил поверх голубого немного розового. Сдул крошки, потом слегка растер это место большим пальцем. Тона смешались, как бы прониклись друг другом, создав какой-то новый, совсем не похожий на те, что его породили, цвет.
— Какая жалость, что вы не знаете моей родины! — проговорил вдруг он. — Право, очень жаль. Порой я испытываю такую острую потребность встретить человека, с кем можно было бы поговорить о наших озерах. Те, чья нога никогда не ступала по земле Шотландии, думают, будто это край холода и дождей. Но ничто не может сравниться красотою с бледным, чуть подернутым туманом ранним утром на берегу озера. Кажется, будто все приобретает какой-то мягкий сиреневатый оттенок, все, даже небо, все будто становится единым целым, сливается, смешивается друг с другом, объединенное этим нежным цветом, который для меня есть цвет нежной привязанности и простых радостей бытия… По правде говоря, — слегка помолчав, продолжил он, — будь у меня чета юных друзей, которым захотелось бы соединить свои судьбы, я не пожелал бы им ничего лучшего, чем маленький домик на берегу одного из озер моей родины, в этой полупрозрачной, светящейся сиреневой дымке, что обволакивает тебя, заставляя забыть обо всей тщетности, всей презренной мелочности и суетности нашей жизни…
Он чувствовал, как ее дыхание ласкает ему ухо, один волосок, выбившись из кудрей, слегка щекотал его щеку. У него было такое ощущение, будто он уже завладел какой-то крошечной частичкой ее естества.
— Все! — как-то внезапно, почти грубо проговорил он. — На сегодня хватит, пора и отдохнуть…
Резким движением свернул бумагу, закрыл коробочку с пастелью. Она растерянно следила за ним, но, увидев на его устах улыбку, тоже заулыбалась.
— Должно быть, уже поздно, — пояснил он, — а я пообещал мадам Дюпарке, что мы вернемся к обеду… Не забывайте, — с минуту помолчав, добавил он, — что мы с вами заключили договор, а потому можем вести себя друг с другом со всей непринужденностью, как самые близкие друзья, и никакие вольности в обращении не могут теперь шокировать ни вас, ни меня. Но те, кто не знает об этом — к примеру, ваша кузина, — могут вообразить себе невесть что, всякие вещи, каких у нас и в мыслях-то не было… Не будем обращать внимания на сплетни… Мы с вами друзья и отлично понимаем друг друга — мы ведь оба художники. Мы знаем цену сиреневой дымке, этому цвету, который следует выбирать для пары юных влюбленных, решивших навеки связать свои судьбы…
Он первым направился к лошадям, чтобы уложить в седельную сумку бумагу и коробку. Потом взял под уздцы обеих лошадей и тотчас же вернулся к ней. Но нашел ее в каком-то лихорадочном возбуждении. Было такое впечатление, что она, не вполне уловив смысл его слов, истолковала их как-то превратно.
— Да-да, сиреневый цвет, — повторил он. — Это цвет, которого никто по-настоящему не знает. Никто на свете. Я искал его повсюду, но мне удалось найти только вот этот, очень бледный оттенок, — добавил он, указывая на ленты, что развевались вокруг его плаща. — Это мои цвета, но не совсем те, какими мне бы хотелось их видеть… В зависимости от времени дня эти ленты меняют цвет, они делаются то голубыми, то сиреневыми, понимаете ли вы, что я имею в виду?..
Он протянул ей поводья ее лошади. Она приняла их из его рук. Они стояли лицом к лицу друг другу, и ему показалось, что он прочел на ее лице, словно она изо всех сил старается что-то понять и ускользающий смысл этой загадки не на шутку ее тревожит.
— Я хочу подарить вам на память одну из этих голубых лент, — промолвил он, — одну из этих лент, которые я всем сердцем хочу видеть сиреневыми! Она принесет вам счастье. Когда-нибудь потом, когда, меня уже здесь не будет, она попадется вам под руку, и вы вспомните обо мне… Обо мне, вашем друге, художнике…
Произнося эти слова, он выглядел почти растроганным. После чего снял с плеча одну из лент и прикрепил ее к бутоньерке Луизы.
Она не сводила с него глаз. С лица, и так на редкость белокожего, казалось, вовсе схлынула вся кровь. И Реджинальд увидел, как на ресницах заблестела жемчужинкой слеза.
— Пора, — проговорил он, — нам надо поторопиться, мадам Дюпарке уже ждет нас и, если мы опоздаем, не отпустит нас больше вместе…
Солнце достигло зенита, оно было прямо у них над головой, так высоко, что они совсем не отбрасывали тени — разве что когда кто-нибудь из них поднимал руку.
Мари по-прежнему в ожидании стояла у окна.
И когда до нее наконец донесся стук копыт по каменным плиткам двора и похожий на шорох сухих листьев шелест платья спрыгивающей с лошади Луизы, она вдруг подумала о том, чему до этого момента не придавала ровно никакого значения: что она скажет? Как поведет себя? Как будет выглядеть?
Она кинулась к небольшому зеркалу и внимательно вгляделась в свое отражение. От гнева, боли и тревоги лицо заметно осунулось. Оно было бледным, почти без кровинки — такие следы оставила на нем утомительная бессонная ночь и буквально раздиравшие ее противоречивые чувства.
Она слегка оживила цвет лица, нанеся на него немного крема и пудры, нарисовала в уголке рта небольшую мушку, потом потерла нос и лоб, дабы разогнать кровь и хоть немного придать им живой розоватый оттенок…
Теперь к ней снова вернулась злость — гнев против Луизы… Да, что и говорить, она времени зря не теряет, эта девица, эта тихоня!
Реджинальд с Луизой уже передали одному из рабов своих лошадей и вошли в дом, когда она отворила дверь своей комнаты и вышла на площадку. Тут же послышался веселый голос Мобре, воскликнувшего:
— Что за восхитительные запахи доносятся из кухни! Клянусь честью, этот шеф-повар так искусен в своем деле, что его можно сравнить с великим мастером кисти! Временами ничто не кажется мне столь близким к живописи, чем кулинарное искусство…
И тонкий голосок, от которого Мари меньше всего на свете ожидала чего-нибудь подобного, возразил:
— А как же музыка?
Кавалер же слегка насмешливо возразил:
— Ах, музыка!.. Увольте, это не более чем шум, который слишком дорого стоит!.. Вдобавок ко всему музыка весьма отличается от живописи еще и в том смысле, что какая-то страна может иметь песни, которые нравятся только там, ибо дух местного языка и обычаев не приемлют других; а вот живопись призвана отражать природу, что едина во всех странах света и на которую повсюду смотрят одними и теми же глазами!..
Кто знает, возможно, кавалер и дальше продолжил бы свою тираду, не донесись до него стук каблучков Мари по ступенькам лестницы. Он сразу замолк. Луиза выглядела явно смущенной. Заметив это, он быстро подошел к ней и едва слышно проговорил:
— Вы не забыли, что я поведал вам о живописи?.. Говорите о ней… Ради всего святого, будем говорить о живописи, не то могут подумать, будто мы занимались чем угодно, только не искусством!..
Когда он обернулся, Мари уже стояла в проеме двери — вся натянутая, как струна, слишком чопорная, слишком надменная, чтобы не выглядеть этакой оскорбленной невинностью или поборницей справедливости.
С минуту Мари стояла не шелохнувшись. Взгляд ее был прикован к Луизе. К Луизе, от которой она не могла оторвать глаз. А про себя думала: «При первых Же звуках ее голоса я сразу догадаюсь обо всем! Она была невинна… А стоит первый раз согрешить, как голос тотчас же меняется… Но станет ли она разговаривать?.. Или мне придется силой заставить ее заговорить?»
Она глубоко вздохнула и, даже не дав себе труда придать лицу подобающее выражение, дабы скрыть перекосившую его тревогу, сухо проговорила:
— Луиза!.. Надеюсь, вы поспешите переодеться и расстаться с этой шляпой и нарядом, которые уместны только для верховых прогулок!
Услышав эти слова, вперед выступил Мобре.
— Ах, мадам, — обратился он к ней, — мы пережили такие восхитительные часы. Нам удалось одновременно любоваться всем, что есть самого прекрасного в этих краях, мы оказались прямо в сердце самого неповторимого из пейзажей, я хочу сказать, с одной стороны виднелся Замок На Горе, а с другой — бухта, крепость… Мне даже удалось сделать небольшой набросок, я вам его покажу…
Мари его даже не слушала. Не сводя глаз с Луизы, она заметила бантик из бледно-голубой ленты, что прикрепил к ее плечу кавалер, и чуть не задохнулась. У нее сразу перехватило дыхание. Однако она делала над собой такие нечеловеческие усилия, стараясь сдержаться, что Луизе показалось, будто глаза у нее вот-вот выскочат из орбит.
Потом она произнесла:
— Прекрасно!.. Прекрасно!.. Итак, Луиза? Чего же вы ждете? Обед уже готов. Неужели вы намерены заставить ждать нашего гостя?.. Да-да, я хочу сказать, неужели вы намерены теперь заставить ждать нашего гостя, как заставили прождать себя все утро маленького Жака? Ах право, не понимаю, как это можно! Он то и дело звал вас… А вы… уж не знаю, случилось ли вам хоть раз вспомнить о нем…
Тут, неожиданно для всех, Луиза де Франсийон закрыла руками лицо, будто туда вдруг угодила нежданная пуля. И Реджинальд услыхал всхлипывания. Она разразилась горькими рыданиями. Потом на негнущихся ногах, точно окаменев, бросилась к двери, почти проскочив мимо Мари, но та успела мимоходом презрительно щелкнуть ее по прикрепленной на плече бледно-голубой ленточке, сквозь зубы бросив:
— И потрудитесь, прежде чем выйти к обеду, одеться попристойнее…
Луиза исчезла, и Реджинальд с Мари остались лицом к лицу. Мобре, судя по виду, не чувствовал ни малейшего замешательства. Совсем напротив, глядя на него, можно было бы подумать, будто он заранее предвидел именно такое развитие событий и они вполне отвечают самым его сокровенным чаяниям.
— Теперь мы с вами одни, не так ли?.. Ах, дражайшая, милая Мари! Ну можно ли так расстраиваться из-за малейшего пустяка?! Нет, я решительно не узнаю вас, куда девалась та восхитительная женщина, свободная от глупых мирских условностей, которую я так любил когда-то!
— Замолчите! Вы уже и так принесли в этот дом достаточно зла. Надеюсь, вы более ни дня не задержитесь под этой крышей…
Он с притворным возмущением расхохотался.
— И куда же мне прикажете идти? Если бы генерал согласился продать Гренаду, я мог бы поискать себе прибежище там, по крайней мере, так, надеюсь, мне удалось бы успокоить ваши опасения насчет этой бедняжки…
— Прошу вас, замолчите, — проговорила Мари, — вы выбрали неподходящий момент для своих шуток. Сюда вот-вот вернется Луиза…
Она на мгновенье замолкла и сухо усмехнулась.
— …Луиза, которая носит теперь цвета кавалера де Мобре! Эта девица, на которую достаточно глянуть, чтобы дать ей отпущение грехов, даже не выслушав до конца ее исповеди! Что ж, господин соблазнитель, примите мои комплименты! Но не находите ли вы, что для вас это слишком уж легкая победа?.. И поверьте, победа эта еще не одержана…
— Что вы хотите этим сказать, мадам? Я отказываюсь понимать вас…
— Ах, полно вам, сударь, ломать комедию! Вы отлично понимаете, что я имею в виду!.. Однако лучше оставим это, мадемуазель де Франсийон вернется сюда с минуты на минуту… Нам надо объясниться… Потрудитесь подняться ко мне в комнату сразу после обеда, когда Луиза будет заниматься с Жаком. Нам с вами нужно о многом поговорить…
— К вам в комнату, Мари?! Но, позвольте, благоразумно ли это для женщины, которая хочет порвать с мужчиной?
Она задохнулась от гнева.
— Ах, какая разница! Ну хорошо, в таком случае, мы можем выйти из дома!.. Надеюсь, вы понимаете, что нас никто не должен слышать?
— Да нет, лучше уж я зайду к вам в комнату, — согласился он, — пожалуй, это самое подходящее место для признаний, которыми мы намерены обменяться… Ибо и я тоже не прочь объясниться с вами…
В этот момент в столовую вошла Сефиза с огромным серебряным подносом, на котором были расставлены блюда. Она отличалась теми весьма округлыми формами, какие можно встретить лишь у негритянок, прислуживающих на кухне, где они могут вволю есть не только то, что остается с господского стола, но порой при случае и побаловать себя лучшими кусками.
Реджинальд следил, как она взад-вперед сновала по комнате, почесывая подбородок с видом человека, который пытался отогнать от себя какие-то слишком уж дерзкие замыслы.
Едва исчезла Сефиза, как вновь появилась Луиза. Глаза у нее заметно покраснели от обильных слез.
Однако оба они — и кавалер, и Мари — на какой-то момент буквально застыли, будто превратившись в соляные столбы, когда почти одновременно заметили, что Луиза снова прикрепила к плечу своего нового платья все тот же бантик из ленты, подаренной ей Реджинальдом.
«Кто бы мог подумать! — подумал тот про себя. — Похоже, эта крошка еще горячей, чем я мог предположить… Какое дерзкое непослушание кузине! Надо бы впредь быть поосторожней, не то можно попасть в весьма щекотливое положение. Она вот-вот влюбится в меня по уши, и тогда мне ее уже не остановить…»
Едва успев затворить за собой дверь своей комнаты, Мари сразу поняла, какую допустила неосмотрительность, пригласив кавалера сюда для объяснений.
Но было уже слишком поздно. Поднимаясь из-за стола, он поклонился ей и исчез со словами:
— До скорой встречи…
Потом с подчеркнутым почтением склонился перед Луизой. Мадемуазель де Франсийон одарила его в ответ улыбкой, поднялась и тотчас же исчезла, не удостоив Мари ни словом, ни взглядом.
Она подумала об этом обеде, где все трое сотрапезников напоминали восковые фигуры, скованно застывшие каждый над своей тарелкой, не в силах произнести ни слова, об этом холодном обеде, где все едва притрагивались к блюдам — за исключением разве что Мобре, который хоть и не нарушал молчания двух женщин, но, судя по всему, не принимал его слишком уж всерьез.
Как долго тянется время… Но нет сомнений, он непременно придет! Он ведь обещал!
Она мерила шагами комнату, нервно комкая в руках платочек, будто боясь с минуты на минуты разрыдаться и иметь в нем нужду.
Она была у окна, в дальнем от двери конце комнаты, когда кто-то негромко постучал. Тут же последовал ответ:
— Войдите!
Дверь стала медленно, осторожно открываться. Было такое впечатление, будто Реджинальд старался поднимать как можно меньше шума. В руках он держал книгу — книгу, которую она тут же узнала, вдруг вспомнив, что забыла ее в спальне, где теперь разместился Реджинальд, а первое время после приезда жила Луиза. Ей подумалось, вот уже сколько лет, как она лежала там, и за все это время она ни разу не испытала желания вновь перечитать эти страницы. Как могла она так долго обходиться без книги, что когда-то так пришлась ей по сердцу?
Мобре тем временем склонился в поклоне.
— Милая Мари, — обратился он к ней, — возвращаю вам эту книгу, которая принадлежит вам, как о том свидетельствует ваше имя, запечатленное на ее титульном листе… Не скажу, чтобы я из-за нее всю ночь не смог сомкнуть глаз, но, по правде говоря, она положительно помогла мне справиться с бессонницей… Я залпом проглотил половину и не мог отделаться от недоумения, как могли вы находить удовольствие в этаком скучнейшем чтиве!
— А кто сказал вам, будто я находила в этом удовольствие?
— Ах Боже мой! Нетрудно было догадаться, — ответил он с улыбкой, менее насмешливой, чем обычно, или, во всяком случае, ей так показалось. — Меня трудно обмануть. На ней ведь стоит ваше имя, не так ли? К тому же достаточно было перелистать пару страниц, чтобы увидеть, что эту книгу читали и перечитывали, догадаться, что над ней немало размышляли, мечтали, что буквально каждая фраза не на шутку поражала ее владелицу… А кто же еще в этом доме мог с таким вниманием читать ее, кроме вас или генерала! Но поскольку на ней стояло ваше имя — то мне все сразу стало ясно!
— Вам не откажешь в проницательности, кавалер, примите мои комплименты.
Она огляделась по сторонам в поисках наиболее достойного места для этой полюбившейся, некогда настольной, книги, но, не найдя, положила ее на один из стоявших в комнате комодов, меж безделушек из тончайшего фарфора и оправленной в серебро пудреницы с бронзовыми фигурками.
Не проронив ни слова в ответ, Мобре изучал комнату. Ему хватило одного беглого взгляда, чтобы сразу оценить разницу между тем, какой он увидел ее, когда попал сюда впервые, и тем, какой она стала теперь. В ней появилось много новой мебели: заваленный разными бумагами письменный столик, два богато украшенных инкрустациями секретера, китайский шкафчик, где стояли ценные вещицы, выточенные из черепахового панциря и горного хрусталя. Вдоль стен, увешанных дамасскими коврами, на пьедесталах стояли статуэтки из агата и бронзовый бюст Людовика XIII, повсюду были расставлены где банкетка, где пуф, а где и стулья и кресла из точеного ореха, украшенные затейливой резьбой, золоченые и обтянутые муаровой парчой; скамеечка для молитвы из ценной породы дерева, круглый палисандровый столик на ножке, расписанный лаком и золотом.
Мари стояла перед ним, уже не зная, что именно собирается сказать ему, что предпринять в такой ситуации.
Луиза де Франсийон поехала на прогулку наедине с кавалером и вернулась с лентой цвета Реджинальда на корсаже! Это было единственным, что занимало ее мысли, все остальное, даже присутствие подле нее Реджинальда, было точно в тумане.
Она была явно в замешательстве. И это обстоятельство доставляло шотландцу огромную радость. Он мало-помалу приближался к ней, твердо решив ни за что не нарушать молчания первым. И ни на мгновенье не сводил с нее глаз. Догадываясь о ее смущении, он ничуть не сомневался, что она не позволит себе говорить с ним с той ненавистью и тем злобным ехидством, с каким обрушилась давеча на Луизу. Разве он из тех мужчин, которые стерпят, когда их одергивают таким образом, и разве не означает все это, что Мари просто-напросто ревнует, а стало быть, все еще влюблена?
— Присядьте, прошу вас, — проговорила она наконец. — Думаю, вам многое надо мне сказать, так что разговор будет долгим…
— Мне надо многое сказать вам? — словно не веря своим ушам, переспросил он. — Но разве не вы сами просили меня прийти, пообещав, что имеете сообщить мне что-то весьма важное?
— И все-таки говорить придется вам… Я уже изложила вам вчера все, что думаю. Но с тех пор вы успели столько натворить в этом доме, что вам придется объяснить свое поведение… Итак, кавалер, что же вы мне скажете? Я вас слушаю!
— Что же я могу сказать вам, Мари?.. — слегка вздохнув, проговорил Реджинальд. — Поверьте, ничего нового, все то же самое. Я люблю вас. И вы это знаете. Надеюсь, вы не потребуете от меня доказательств моей любви. Ведь само мое возвращение, мое присутствие в этом доме — разве это недостаточно убедительные свидетельства моих чувств?
Он на мгновенье замолк, ища взглядом, куда бы присесть, потом уселся на ту банкетку, какую она ему указала. И тут же снова заговорил:
— Да, так оно и есть! Я люблю вас, а вы отвергаете мою любовь! И я даже сказал бы, вы отвергаете меня, идя наперекор собственным желаниям… Вы находите тысячу всяких предлогов, чтобы не быть со мною такой, какой были прежде и какой я был вправе надеяться найти вас вновь… Ваш муж, ваши дети!..
— Ах, видно, вы и вправду блестящий дипломат! — воскликнула она. — С каким искусством вы переводите нашу беседу совсем в другое русло! Вы меня любите, а я отвергаю вашу любовь! Все дело только в этом!.. Я хочу сказать, — поспешила пояснить она, — что дело вовсе не в этом. За считанные часы вы успели принести сюда столько смуты, так нарушить царивший здесь покой, что должны либо немедленно объяснить мне ваше поведение, либо без промедления покинуть этот дом!.. Да-да, уехать отсюда, не дожидаясь возвращения генерала…
— Боже, какие несправедливые упреки! Чтобы я — я сеял где-нибудь смуту, нарушал покой! Обвинять в этом такого человека, как я! Человека, у которого нет иной заботы, кроме как окружать себя лаской и покоем, который любит на этом свете лишь то, что светло, прозрачно и нежно! Словом, трудно найти человека, который любил бы порядок больше, чем я! Ах, Мари, как же вы несправедливы! Да-да, поистине несправедливы, и своими подозрениями вы раните меня в самое сердце!
— Ах вот как! Стало быть, нежность? Покой? Ласку? Уж не хотите ли вы сказать, сударь, будто нашли все это в Луизе де Франсийон? Но вы, видно, запамятовали, что это наша кузина и гувернантка нашего сына Жака! И я не позволю вам играть с нею в игры, которые не принесут ей ничего, кроме страданий… В игры, в каких, впрочем, вам не удастся добиться своих целей! Одним словом, сударь, вам придется забыть про Луизу! Вам придется покинуть этот дом и никогда более в него не возвращаться! Да, сударь, вы должны уехать отсюда прежде, чем эта невинная бедняжка успеет принять за чистую монету все ваши лживые признания!
— Но позвольте, сударыня, давайте же рассуждать здраво, — твердо возразил он. — Не вижу, по какой причине вы позволяете себе делать предположения, будто я и вправду позволял себе такие речи в разговорах с мадемуазель де Франсийон! А если мне и случилось говорить ей о чувствах, что дает вам право полагать, будто я мог лгать ей?
— Но вы ведь сами только что сказали, будто любите меня, и в то же время пытаетесь ухаживать за этой бедняжкой!
— Бедняжкой?! Мне не по душе, милая Мари, когда вы употребляете такие слова, когда говорите о мадемуазель де Франсийон. В них сквозит нечто пренебрежительное, а Луиза вовсе не из тех, кто достоин презрения.
— Ах вот как, вы уже называете ее Луизой! И она уже носит ваши цвета! Должна признаться, сударь, вы не тратите времени даром! И мне не остается ничего иного, как только положить конец вашим ловким маневрам…
— Ах, вот в чем дело! Теперь я понимаю! — с огорченным видом заметил он. — Теперь-то я наконец понял причины вашего замешательства! Все дело, оказывается, в бутоньерке мадемуазель де Франсийон… Но увольте, дражайшая Мари, это ведь всего лишь нынешняя французская мода, и никак не более того!.. Неужто вы и вправду могли подумать, будто я волочился за мадемуазель де Франсийон, когда я не думаю ни о ком, кроме вас, не вижу никого, кроме вас, живу только вами!
— Ах, полно вам, сударь! Прошу вас, не надо более об этом!
— Но отчего же? Разве не вы же сами просили меня объясниться! И разве не пытаюсь я сделать это со всей откровенностью, на какую только способен? Ведь должен же я иметь возможность отвести от себя чудовищные подозрения, которые вы только что выдвинули против меня… Неужто вы не позволите мне привести доводы в свою защиту?
Он чувствовал, что она уже слабеет. Поднялся и быстрым шагом, будто готовясь вот-вот заключить ее в объятья, направился к ней, но не успел дойти до нее, коснуться уже протянутыми к ней руками, как она оттолкнула его со словами:
— Не приближайтесь ко мне! Оставайтесь там, где вы есть… Вы ведь так удобно устроились на этой банкетке…
— Но я же вижу, что вы мне не верите!
— У меня есть для этого все основания…
Он резко повернулся и не спеша подошел к комоду, куда Мари положила труд Макиавелли «Размышления о состоянии войны и мира».
Взял его в руки, нежно погладил руками украшенную золоченым железом коричневую обложку. Мари следила за ним глазами, пытаясь угадать, что у него на уме. Но нет, ей и в голову не могло прийти, о чем думал, что замышлял в тот момент в ее комнате этот человек. А между тем именно от него, этого мужчины, от этой вот книги и пойдут все ее беды и несчастья! Да, этим страницам, этому человеку суждено будет стать первопричиной ее ужасной судьбы, но ни она, ни, впрочем, и сам кавалер не могли еще тогда знать об этом, а тем более предотвратить роковой ход событий…
— Догадываюсь, Макиавелли многому вас научил, — проговорил он наконец. — Это ведь чтение не для детей или пустоголовых мечтателей… И надо полагать, женщина с вашими способностями, занимающая на острове вроде Мартиники такое положение, какого удалось добиться вам, короче говоря, супруга генерала, человека, не раз покрывшего себя неувядаемой славой, смогла извлечь для себя из этой книги весьма полезные уроки!
— Не понимаю, что вы хотите этим сказать? — поинтересовалась она, слегка удивившись такой резкой перемене тона.
Он снова положил на место книгу.
— Я всего лишь пытаюсь найти тему для разговора, которая не вынуждала бы нас непрерывно спорить друг с другом, — пояснил он свои намерения. — Однако, вопреки тому, что вы обо мне думаете, похоже, у меня явно не хватает мастерства, чтобы справиться с этой нелегкой задачей…
— И неудивительно, было бы и вправду странно, если бы вам удалось так легко выпутаться из этакой сложной ситуации, — заметила она. — Я просила вас прийти сюда, дабы внести полную ясность в некоторые вопросы. Ваше присутствие в этом доме более нетерпимо. И вам придется его покинуть. Это единственное решение, какое возможно в сложившейся ситуации.
— Ах, мадам, что заставляет вас непременно искать столь легкие решения?! Уж не у Макиавелли ли вы научились действовать таким манером? А главное, отчего вы с таким упрямством пытаетесь увидеть во мне врага? Неужто причиной тому мои заверения, что я по-прежнему люблю вас? Но разве враг способен любить? Или, может, все это потому, что я пригласил мадемуазель де Франсийон прогуляться со мной по окрестностям? Но ведь мы с ней не говорили ни о чем, кроме живописи, и в самой куртуазной манере, какую только можно вообразить себе между людьми образованными и светскими…
— Но Луиза строит вам такие умильные глазки, — заметила Мари.
— Мне куда больше по сердцу ваши глаза… Ну полно вам, право, я вовсе не враг вам… Напротив, я самый верный ваш друг. А теперь подумайте-ка хорошенько! Я ведь уже говорил вам, что имею поручение от графа де Серийяка. И это истинная правда. Я должен приобрести для него Гренаду… Правда, генерал, похоже, вовсе не склонен уступить нам этот остров… Но я надеюсь на вашу помощь… Уверен, вам удастся убедить Дюпарке вернуться к этому разговору…
— Была бы крайне удивлена, если бы это и вправду случилось!
— Вы были бы удивлены?! Да нет, вы ошибаетесь, Мари, ведь на самом деле так оно и будет!.. Прошу вас, присядьте-ка вот сюда и послушайте хорошенько, что я вам скажу — но не как враг, а с тем вниманием, каким удостаивают друга, что является в ваш дом, желая быть вам полезным и оказать услугу…
Вопреки своей воле она послушно подчинилась. Успокаивая себя при этом: кто знает, может, и вправду она узнает из его уст нечто такое, что станет для нее настоящим откровением. Да и Мобре выглядел довольно необычно. Куда девалась его привычная насмешливая улыбочка, он был серьезен как никогда. Говорил степенно, со значением, как человек, весьма уверенный в себе. Даже расстался со своей привычной игривостью, обычным зубоскальством, какие неизменно скрывались за каждым сказанным им словом.
Поначалу она уселась с явной настороженностью, потом расположилась поудобней, с интересом приготовившись слушать, хоть и ни за что на свете не желая показать, что увлечена.
— Мне уже приходилось говорить вам, что я дипломат, — начал он. — А Макиавелли, дорогой мой дружочек, должно быть, уже просветил вас, что дипломаты — это люди, которые призваны предотвращать войны, хотя, правду сказать, именно они-то нередко и оказываются их виновниками… А вот мне, представьте, хотелось бы стать исключением из этого печального правила… Это единственное честолюбивое желание, каким я еще могу себя тешить… Вы спросите меня — если вам уже не случалось задавать себе этот вопрос ранее, — как, каким таким чудом художник-маринист вдруг сделался дипломатом… Вы знаете, что произошло у нас в Англии. Впрочем, почти то же самое, что и у вас во Франции… Когда в стране происходят революции, все, что было на дне, сразу всплывает на поверхность. И тотчас же начинается борьба за теплые места — на одном удобно располагается тот, кто не имеет на то никаких прав ни по достоинствам, ни по рождению, на другом оказывается человек вполне добродетельный и исполненный желания служить отечеству. Что поделаешь, Кромвель неизбежно, самой судьбою, обречен был увлечь в те водовороты, что создавало за кормой стремительное движение его корабля, людей самого разного сорта. Не скажу, что я и вправду полностью разделяю все его взгляды, — смеясь, добавил он. — И все-таки так уж случилось, что какая-то сильная волна вдруг подхватила меня и принесла к его берегу… Я почувствовал вкус к ремеслу дипломата… Есть ли нужда говорить вам больше? Я единственный дипломат, который хочет избежать войны! Единственный, кто наряду с любовью к своей родине желает блага и стране, которой завтра суждено стать ее другом и союзником. Вспомните, что я вам говорил: Кромвель назовет короля Франции своим братом! Да-да, Кромвель, простой гражданин моей страны!
— И что же дальше? — спросила Мари, помимо своей воли все больше и больше заинтересованная тем, что он говорил, ибо вдруг неожиданно для себя начинала видеть в Реджинальде человека куда более значительного, чем могла предполагать, в любом случае — человека, призванного сыграть в этом мире весьма важную роль. Он только что лишь чуть-чуть приоткрыл ей свою тайну… Теперь остается выяснить, можно ли ему верить. Ведь, в сущности, он признался ей, что является посланцем человека, который до настоящего времени считался врагом Франции! О чем же тогда вести речь?
Однако какой-то внутренний голос говорил Мари: «Но разве не благодаря ему Мартиника получила секрет отбеливания сахара, который обеспечит богатство острова и всех его колонистов? Не будь он искренним, какой, спрашивается, ему интерес делать мне признания подобного толка? Разве не предпочел бы он тогда оставить меня вместе с Жаком в полном неведении касательно его миссии и настоящих дел?»
— Вы спрашиваете, что же дальше? — продолжил он. — Думается, могу со всей твердостью заверить вас, что пройдет немного времени, и испанские владения на Антильских островах получат изрядную взбучку от английского флота. Падет Куба… Падет Ямайка!
Мари охватила страшная тревога. Теперь она жадно ловила каждое слово Мобре.
— Да-да, вы не ослышались, — медленно, с расстановкой повторил он, — я сказал, именно испанские. И, насколько мне известно, никакие другие…
Этакое утверждение из уст дипломата — не равносильно ли оно угрозе? Что помешает английскому флоту, которому сейчас нет равных на всех морях, атаковать французские владения тем же манером, каким они намерены поступить с испанскими? Кто в состоянии обуздать честолюбивые амбиции Кромвеля?
— Но послушайте, — заметила она, — ведь сам факт, что вы с такой настойчивостью подчеркиваете, будто эта участь уготована владениям испанским, и только испанским, думается, весьма красноречиво говорит о том, что там подумывали и о других владениях, а именно наших… Одно из двух: либо господин Кромвель вдруг проникся к нам каким-то особым великодушием и снисходительностью, что было бы весьма удивительно, либо он опасается приема, какой будет ему оказан, если он осмелится приблизиться к стенам наших фортов…
Реджинальд снисходительно улыбнулся и покачал головой.
— Неужели, Мари, вы и вправду думаете, будто такой форт, как Сен-Пьер, в состоянии оказать сопротивление тридцати — сорока вооруженным до зубов английским кораблям? Приходилось ли вам когда-нибудь видеть наши военные корабли? Нет, милая Мари, конечно, нет!.. А теперь послушайте меня хорошенько: я здесь как раз затем, чтобы избежать этой войны. Но только в этом случае мне придется предложить взамен нечто вроде… даже не знаю, как и назвать… ну, скажем, вознаграждения за убытки, компенсации, разменной монеты, что ли, генеральному штабу морского флота, которому, судя по всему, понадобится база на одном из французских островов, чтобы разделаться с Кубой и Сан-Доминго… И мне хотелось бы, чтобы этой компенсацией или разменной монетой непременно стала Гренада. Ведь, в сущности, что такое Гренада? Какая-нибудь пара сотен колонистов, не больше! Остров, который не приносит никаких барышей! Или, во всяком случае, где еще не сделали никаких серьезных вложений! Остров, населенный, если не считать этих двухсот колонистов, одними дикарями, но остров, который стал бы бесценным для английского флота благодаря глубоководной и отлично защищенной Каренажской бухте…
— Иными словами, вы хотите сказать, что мы могли бы купить себе покой в обмен на Гренаду?
— О нет, вовсе не в обмен, ведь я предлагаю купить его у вас по поручению господина де Серийяка!
— И как намерен поступить с ним господин де Серийяк?
Реджинальд сделал жест, призванный одновременно изобразить полное безразличие и глубокую скуку.
— Нам-то что за дело! К чему задавать себе подобные вопросы? Оставим это господину де Серийяку, пусть делает с ним все, что ему заблагорассудится!
— Но ведь, если он уступит затем Гренаду, французское владение, англичанам, это же будет настоящее предательство!
— Ах, Мари, дорогая моя Мари, ну к чему все эти громкие слова?! Заметьте, ведь именно с громких слов и начинаются все войны. Они вечно изрядно отличаются от реальности. Давайте сделаем предположение: вы продаете Гренаду господину де Серийяку и вам сразу удается избежать серьезного конфликта, в результате которого в руках англичан рискуют оказаться Мартиника, Гваделупа и все прилежащие острова. Это ведь и есть дипломатия, чистой воды дипломатия, разве не так? Вы отводите беду, защищаете своих подданных, помогаете сохранить человеческие жизни, предотвращаете голод и лишения… А уж как господин де Серийяк распорядится потом Гренадой — это его забота. Но называть господина де Серийяка предателем только потому, что он поступил бы таким же манером, как и вы, променяв этот остров на мир и покой, но только в более обширных пределах… это уж, увольте, чересчур… Неужто вам и вправду хотелось бы, чтобы этот благородный дворянин кончил на виселице?!
— Но я никак не могу взять в толк, — не унималась Мари, — как это такой всесильный человек, как господин Кромвель, позволил себе унизиться до переговоров с нами!
Он кинулся к ней и опустился на одно колено.
— Ах, Мари, — вскричал он, — милая Мари, вы не понимаете?! Неужто это правда? Неужто вы не догадываетесь, что по ту сторону океана и понятия не имеют о том, что творится сейчас в этих краях? Капитан Томас Уорнер, что заправляет делами на Сент-Кристофере, похоже, вообще забыл, что на свете существует Европа! Он пользуется советами одного приора, такого же пьяницы, как и он сам. И уж, во всяком случае, не от них Кромвель может получать достоверные сведения об истинном положении дел в этой части света. Протектор куда больше доверяет суждениям своего посланника, своего осведомителя, наделенного особыми полномочиями!.. И если я говорю вам, что я ваш друг, то надо мне верить, надо довериться мне во всем!
Коленопреклоненный у ее ног, он говорил все это с такой искренностью, с таким пылким, влюбленным, красноречивей всяких слов выдающим глубокие чувства взглядом, что ей показалось, будто он говорит правду.
Она улыбнулась. Если все это так, подумала она про себя, то ведь, если разобраться, это благодаря ей, благодаря дружбе, что связывает ее с этим человеком, им удастся отвести смертельную опасность, нависшую над Гваделупой и Мартиникой! И что такое, в сущности, Гренада в сравнении с нападением англичан на все французские владения в этих краях?..
Он не шелохнулся — он по-прежнему стоял перед нею, опустившись на колено, будто моля ее о помощи.
— Ну, хоть теперь-то, — вновь заговорил он, едва увидев, как на устах ее заиграла слабая улыбка, — хоть теперь-то вы поверили, что я и вправду друг вам? Если бы я вынашивал какие-нибудь коварные замыслы, разве дал бы я вам возможность получить секрет отбеливания сахара? Разве стал бы я делать вам такие признания, не будь у меня уверенности, что в вас я найду человека, который сможет меня понять? Ведь теперь вы знаете обо мне вполне достаточно, чтобы бросить меня в одно из мрачных подземелий Сен-Пьера, где со мной обращались бы как со шпионом. Слов нет, это вряд ли понравилось бы господину Кромвелю… Но главное, все это время я вынужден был бы оставаться в бездействии и в конце концов не смог бы осуществить своего замысла — избежать войны и решить самые сложные вопросы мирным путем…
Не было сомнений: он не лгал. Внезапно ее словно осенило. Ах, как напрасны были все ее страхи! Она-то думала, будто сюда явился влюбленный, видела в нем просто чересчур настойчивого любовника, а на самом-то деле это оказался тонкий дипломат, которому доверена важнейшая миссия. Как же глупа она была, вообразив, будто он вознамерился соблазнить Луизу! Человек такого ума и таких здравомыслящих суждений!
— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, чтобы убедить генерала продать господину де Серийяку Гренаду?
— Но почему бы вам не поговорить с ним самому?
— Вы же сами видели, я уже попытался, но он, похоже, ничуть не склонен не только расставаться с Гренадой, но даже вести об этом хоть какие-то переговоры. По правде говоря, мне не хотелось бы повторять господину Дюпарке то, что я сказал вам, движимый одной лишь нежной к вам привязанностью… Ведь мужчина, генерал-лейтенант, никогда не сможет посмотреть на вещи теми же глазами, что женщина, подруга, какие бы услуги я ему ни оказывал. Но я слыхал от людей, да и сам вполне уверен, что если вы пожелаете мне помочь, он согласится уступить Гренаду…
— Да, пожалуй, если я стану настаивать, — согласилась она едва слышно, — он не сможет мне отказать.
Он взял ее руки в свои.
— Ах, Мари, мощь Англии растет день ото дня. Но пока я жив, с вами не случится никакой беды. Я буду давать вам советы. Я сделаю из вас самую могущественную женщину!
— Но мой муж и так обладает огромной властью…
— Я знаю вам цену, Мари, и знаю, что говорят о вас люди. Я беседовал с этим бандитом Лефором, и он тоже говорил мне о вас!.. Не будь вас, чем был бы сейчас генерал? И где? Возможно, уже мертвецом или все бы еще томился в неволе!.. Это вы должны править островом… Пусть через него, его устами, но только вам по плечу по-настоящему распоряжаться делами на острове, решать его судьбу. Послушайте же меня, последуйте моим советам, и вы никогда об этом не пожалеете! Подумайте о будущем вашего малыша Жака!
Она внимала каждому его слову. Ею снова овладели неясные мечты о безраздельной власти.
— Так что же, способны ли вы довериться мне? — переспросил Реджинальд.
И на сей раз она уже утвердительно кивнула головой. Он поднялся, положил руки ей на плечи — она слегка обняла его за шею. Он смотрел на нее с высоты своего роста. Когда она подняла лицо, он наклонился и впился губами в ее губы.
Когда они расцепили объятья, она проговорила:
— Я прошу вас только об одном, Реджинальд, будьте осторожны! Осторожность и еще раз осторожность! Не будем рисковать по пустякам, чтобы не проиграть в крупной игре! Чтобы не разрушить все наши замыслы!
Жюли с кавалером скакали бок о бок и уже приближались к Замку На Горе. Субретка еще была бледна от паломничества, что совершили они по дороге из Сен-Пьера в места, с какими у Жюли и без того было связано множество воспоминаний самого приятного свойства.
После полудня он несколько часов рисовал в форте, пробежался по всем его переходам и закоулкам, посетил склад боеприпасов, расспросил о том, как действуют железные каронады, камнеметы, сделал наброски формы французских солдат, принадлежащих к разным родам войск: ландскнехтов, уланов, канониров и ополченцев… И ни на минуту не переставал сыпать вопрос за вопросом, издавать восхищенные возгласы, выражая так свое самое искреннее изумление — к примеру, когда ему сказали, что в случае нападения с моря огонь из форта Сен-Пьер будут поддерживать и орудия, размещенные в Замке На Горе.
— Этот лейтенант Мерри Рул, которого мы видели издалека, — поинтересовался, — это ведь тот самый всадник, что я встретил на дороге по пути в замок, не так ли? Вы ведь, кажется, говорили мне, будто у него было намерение приобрести остров Гренаду?
Служанка одним словом подтвердила его предположение.
— …Что же до капитана Байарделя, которого вы описали мне как этакого несравненного полководца, то, увы, похоже, мне так и не суждено увидеть его воочию! Что поделаешь, в такой краткий визит можно надеяться осуществить лишь три четверти того, что хотелось бы… Но не кажется ли вам, Жюли, что вы несколько преувеличиваете, осыпая капитана столь лестными похвалами? Вы ведь, кажется, даже говорили, будто это он помог Лефору освободить генерала Дюпарке, не так ли?.. Любопытно было бы узнать, как это ему удалось? И что за роль он вообще сыграл во всей этой истории?
Как-то вяло, без всякого удовольствия, Жюли ответила на его вопросы. Рассказала, как Ив со своими флибустьерами высадился на острове, а благодаря вмешательству Байарделя из форта не раздалось ни единого выстрела.
— Мне доводилось встречаться с Ивом Лефором, — заметил он. — А послушать вас, так можно подумать, будто это ему можно приписать все заслуги в успешном осуществлении этой операции. Байардель же, по сути дела, не сделал ровным счетом ничего — разве что дал команду не стрелять. Да и чем он, в сущности, рисковал? Разве поблизости не было лефоровских флибустьеров, которые в случае чего могли бы его защитить?..
В ответ она лишь вздохнула.
— Уж не воображаете ли вы, — снова принялся за свое кавалер, — что если бы остров атаковали с моря, то капитан Байардель мог бы и вправду дать решительный отпор? Ведь, насколько я понимаю, в его распоряжении нет ничего, кроме каких-то жалких баркасов!.. Кстати, о Лефоре… А какие у него отношения с генералом? Как вы думаете, примчался бы он сюда, потребуйся тому его помощь? Вам ведь, должно быть, известно, что он теперь командует весьма мощным кораблем, «Атлантом», с шестьюдесятью четырьмя пушками на борту. Это самый грозный крейсер на всем Карибском море!
— Не знаю, — созналась она, — по правде говоря, я ведь не очень-то разбираюсь в военной стратегии… Вам бы лучше расспросить обо всем самого генерала…
— Боже мой, как же я сам об этом не подумал! — проговорил он. — Конечно же, милочка, если он скоро вернется и у нас будет время поговорить с ним до моего отъезда, я не премину последовать вашему разумному совету! А вы, оказывается, прехитрая бестия!
И он расхохотался без всякой видимой причины, чем немало озадачил Жюли…
— Я вот тут подумал про этого Мерри Рула… Похоже, не видать майору острова Гренада как своих ушей, но зато в виде возмещения убытков он, скорей всего, получит руку мадемуазель Луизы де Франсийон!
— С чего это вы взяли?
— Да так, мизинец подсказал… Да-да, скажем, именно мизинец. Мне ведь все известно, крошка. Черт побери, вот вы, к примеру, подслушиваете же вы под дверьми, чтобы знать, что происходит в доме… Почему бы, спрашивается, и мне тоже не обзавестись кое-какими сведениями доверительного свойства, а?.. Вот я и говорю вам, что мадемуазель, если возникнет такая нужда, послужит утешением майору Мерри Рулу…
— Да быть того не может!
— Хотелось бы мне знать, по какой же такой причине вам кажется, будто этого никак не может случиться…
— Да хотя бы потому, — ответила Жюли, — что уже мне ли не знать мадемуазель Луизу… Если честно сказать, я даже очень привязалась к ней душой… Прежде-то мне бы и в голову не пришло, будто она может быть такой нежной, такой чувствительной… А вот намедни вечером, подумать только, захожу я к ней комнату, а она опустилась на скамеечку для молитвы и плачет горькими слезами…
— Плачет?..
— Как слышали, сударь, так и было. Я спрашиваю: что это с вами такое случилось? А она тут же поднялась с колен да как бросится мне на шею. Но не думайте, будто она перестала плакать, совсем наоборот. Не поверите, весь корсаж мне слезами залила. Мадемуазель Луиза любит вас, кавалер, вот дела-то какие! Она сама мне призналась. Она вас любит, а плакала она потому, что вы собираетесь вскорости от нас уехать. Так что Мерри Рулу-то она непременно откажет, тут и думать нечего…
— Да полноте! — возразил Реджинальд. — Уж генерал с мадам Дюпарке не преминут найти такие доводы, против коих она никак не сможет устоять, вот так-то! Не сомневаюсь! Можете вполне положиться на мои предсказания.
— И это все, что вы нашли сказать? Ну и тип же вы, сударь! Я ему рассказываю, что эта девушка души в нем не чает, можно даже сказать, просто влюблена без памяти, а он и бровью не повел, будто это его совсем даже и не касается… Ну, мыслимое ли это дело?
— Боже милостивый, — цинично возразил он, — да меня все любят без памяти. Тут уж ничего не поделаешь. Вот и вы, Жюли, вы ведь тоже в меня влюблены, правда, вы пока еще этого не знаете, но очень скоро и сами поймете. Что ж, прикажете мне всякий раз волноваться и поднимать из-за этого шум?
— Сожалею, благородный кавалер, что не могу вам ответить, как вы того заслуживаете, что поделаешь, положение не позволяет. И все же, была не была, позволю себе заметить, что мадемуазель де Франсийон для мужчины вроде вас очень даже завидная партия. Да и генерал с мадам никогда бы вам не отказали, попроси вы ее руки… И вдобавок ко всему, вы навсегда остались бы у нас в замке…
— Вот видите, как вы ко мне привязались! — смеясь, воскликнул он.
— Что ж, вы вольны воображать себе все, что вам угодно. Но, хотите верьте, хотите нет, у меня и вправду просто душа болит за эту несчастную малютку, мадемуазель де Франсийон. А уж если судьбе будет угодно отдать ее в руки этого толстяка Мерри Рула, тогда она вовсе пропала… Послушайте, кавалер, ну почему бы вам на ней не жениться?!
— Нет, — твердо отрезал он. — Я женюсь только тогда, когда вконец устану от чужих жен.
На какое-то мгновенье она, казалось, полностью погрузилась в какие-то свои мысли. Она думала о Луизе. Отчаянье мадемуазель де Франсийон и вправду глубоко ее тронуло. Она искренне сочувствовала ее страданиям. Девушка казалась ей слишком нежной, слишком хрупкой, слишком незащищенной, чтобы выдержать удар, что, судя по всему, уготовила ей судьба. Она видела в юной аристократке натуру, в корне отличающуюся от ее собственной, даже в некотором смысле и вовсе противоположную.
— Ну и что, — заметила она наконец, — все равно истинно благородный дворянин сжалился бы над бедняжкой и поступил бы так хотя бы ради того, чтобы сделать ее счастливой…
— Вот-вот! — возразил Мобре. — Иными словами, вы советуете мне навеки связать себя нерасторжимыми узами с этой крошкой, дабы она не очутилась в постели этого скучного толстяка, майора этого острова. Так вот, и думать об этом забудьте! Эта ваша мадемуазель де Франсийон, мало того что она не замедлит смириться со своей участью, она еще и найдет себе немало утешений, что заставят ее мигом забыть о своей мимолетной страсти!.. Я ведь скоро снова сюда вернусь. Но тысяча чертей! Ну-ка посчитаем… Одна… две… три… Черт побери, три женщины будут ждать здесь моего утешения!.. Нет, увольте, это уж слишком! Послушайте, милочка, ведь и мои силы тоже не безграничны!
Они уже доехали до крутого поворота, за которым их взорам открывался замок. И сразу замолкли. Жюли первой миновала главные ворота и сразу же заметила коня, вокруг которого хлопотал Кенка. Животному, судя по всему, пришлось проделать неблизкий путь, ибо пот покрывал всю шерсть вокруг седла большими белесыми пятнами.
— Это лошадь генерала! — сообщила она. — Выходит, господин Дюпарке уже вернулся…
Кавалер с трудом сдержался, чтобы не кинуть свою лошадь на попечение Жюли, так не терпелось ему поскорее увидеться с губернатором. Он предоставил служанке возможность самой спешиться, потом, нарочито не спеша, тоже спрыгнул на землю. Медленно направился к Кенка, отдал несколько распоряжений касательно ухода за своим конем, вытащил из седельной сумки свои бумаги и, не обращая уже никакого внимания на Жюли, будто ее и вовсе не было на свете, зашагал к дому…
Мари, заслышав, как они подъезжали, уже поджидала его. И сразу бросилась к нему.
— Жак вернулся, — сообщила она. — Он переодевается с дороги. У меня было время поговорить с ним насчет Гренады…
— И что же? — вполголоса поинтересовался он, на сей раз не в силах ни обуздать своих чувств, ни скрыть тревоги.
— Мне удалось убедить его…
Реджинальд с облегчением вздохнул и вновь обрел свою обычную улыбку.
— Надеюсь, вы не рассказали ему ни слова из того, что я доверил вам давеча… Это секрет… Секрет, который должен остаться только между нами.
— Нет, Реджинальд. Я ничего ему не сказала. Только дала ему понять, что мы с вами говорили насчет уступки Гренады господину де Серийяку и что вы просветили меня на этот счет. Гренада, надежно укрепленная господином де Серийяком, стала бы для нас солидной поддержкой в случае нападения на острова. Ведь не секрет, что мы все свое внимание уделяем Мартинике и волей-неволей вынуждены порой пренебрегать Гренадой. А когда нам не придется более тревожиться о Гренаде, мы сможем еще больше сделать для Мартиники… И вдобавок ко всему наши дети все равно получат недурное наследство и с того, что у нас останется…
— Тем более что господин де Серийяк заплатит вам весьма приличную цену… Благодарю вас, Мари… Я не ошибся в вас! В одном вашем ноготке больше мудрости, чем в головах всех прочих обитателей Мартиники, вместе взятых!
Демарец уже принес на подносе прохладительные напитки, когда в гостиной появился генерал. Он был в веселом расположении духа и с довольным видом потирал руки.
Сразу заметив гостя, он тотчас же направился к нему и, протянув руку для приветствия, воскликнул:
— Добрый день, кавалер! Весьма рад вас видеть. Я без остановок доскакал сюда от самого Форт-Руаяля. И уж думал, что вконец загоню свою лошадку, пробираясь по самым труднодоступным местам, но мне так хотелось вернуться до вашего отъезда…
— Вы, должно быть, смертельно устали, генерал.
— Смертельно, другого слова и не подберешь… И еще с этой проклятой подагрой — вот уж воистину подвиг!
— От всего сердца благодарю вас, генерал. Я тоже счастлив и в восторге от вашего восхитительного гостеприимства. Я наслаждался здесь всеми радостями, каких только можно было пожелать, и к тому же успел немало потрудиться!
— Тем лучше, весьма рад!.. Но я не намерен вас отпускать, не выполнив прежде самого сокровенного вашего желания… Сейчас мы с вами выпьем пуншу… Демарец, подайте-ка пунш.
Он указал Мобре на стул, и тот немедленно уселся. Генерал устроился подле него.
— Ну так что же? — поинтересовался кавалер. — Удалось вам повидаться с моими голландцами?
— Да, я встречался с капитаном «Мадейры» и видел ваших голландцев. Все устроилось самым наилучшим образом. Вы и представить себе не можете, как я вам признателен. Десять из этих голландцев уже работали на южных сахароварнях. Они немедля взялись за дело. Первые пробы были сделаны при мне, в присутствии отца Бонена, главы иезуитов Форт-Руаяля. И результаты превзошли все наши ожидания!
Он был счастлив как ребенок, и эта радость вызвала улыбку на устах Реджинальда. Генерал протянул ему бокал, взял другой себе и, прежде чем поднести его ко рту, проговорил:
— За ваше здоровье и ваши успехи. Я в неоплатном долгу перед вами, кавалер, и никогда не устану это повторять! Теперь торговля наша пойдет в гору! Это принесет процветание всем колонистам острова, а стало быть, и всей Мартинике!..
Он отпил глоток напитка, в котором плавала четвертинка лимона, потом снова обратился к гостю:
— Итак? Вас по-прежнему интересует Гренада?
— Более чем когда бы то ни было прежде, — заверил его Мобре. — И вот по какой причине: если бы мне удалось, генерал, убедить вас вступить в переговоры с господином де Серийяком, которые не потребовали бы слишком много времени, я мог бы скорее стать свободным, иначе говоря, покончить со своей миссией и наконец обосноваться здесь, на острове, воспользовавшись концессией, что вы любезно пообещали мне предоставить…
— Кстати, теперь у меня уже есть кое-что для вас на примете. Очень доходные земли. Пригодные как для индиго и табака, так и для сахарного тростника… Да-да, вот видите, я уже все обдумал!
— Я очень рад, генерал! Теперь вам остается только решиться уступить мне Гренаду. А потом небольшое путешествие до Сент-Кристофера и обратно — и вот я уже колонист!
Дюпарке снова взял свой бокал, не спеша потянул пунш и заметил:
— Я говорил об этом деле с моей женой. Признаться, я отнюдь не был склонен расставаться с этим островом… Но в конце концов мадам Дюпарке нашла весьма убедительные доводы, и мне пришлось согласиться, тем более что вы вполне заслужили мою самую искреннюю признательность. Итак, я готов продать вам этот остров как доверенному лицу, представляющему интересы господина де Серийяка. Думаю, мы быстро с вами придем к согласию касательно условий продажи. Единственное, что меня беспокоит, это каким манером господин де Серийяк предпочтет со мной расплатиться.
— С этим у нас не будет хлопот! Половину суммы я передам вам из рук в руки наличными, а на другую половину выпишу вексель.
— Превосходно, сударь! Мы с вами уладим все эти дела после ужина. Я намерен послать Демареца в Сен-Пьер за Дени Меланом, юристом, а потом вы сможете покинуть нас, когда вам будет угодно…
В тот момент в комнату вошла Мари. И сразу прочитала по лицам обоих мужчин, что они весьма довольны друг другом. Жак пояснил ей, к какому решению они только что пришли.
Однако в ответ она воскликнула:
— Но вы так устали, генерал! Почему бы вам не отложить все это дело до завтра? Думаю, господин де Мобре вполне может подождать еще один день… И потом, подумайте о бедном Дени Мелане, ему ведь как-никак уже стукнуло шестьдесят… Согласитесь, просить человека в таком преклонном возрасте проделать верхом путь от Сен-Пьера до замка, да еще глубокой ночью…
— Разумеется, — согласился Реджинальд. — Мы вполне можем заняться этим завтра. И даже, если вам будет угодно, генерал, вместе спустимся в Сен-Пьер и посетим этого юриста… Я намерен откланяться и пуститься в путь послезавтра спозаранку.
— Послезавтра так послезавтра, это как вам будет угодно, — ответил генерал.
Кавалер поднял голову и увидел, что к ним неслышными шагами приближается мадемуазель де Франсийон. Она услыхала последнюю фразу и судорожно прижала руки к груди. Она была бледна как полотно.
Реджинальд де Мобре же тем временем расспрашивал генерала насчет караибов. Он интересовался, правда ли, что нет никаких оснований опасаться племен, занимающих северную часть этого острова, и не предпринимали ли они когда-нибудь попыток вторгнуться в южную часть.
— Нет, ни разу, — ответил Дюпарке, — никогда. Хотя это вовсе не значит, будто им можно полностью доверять. Несмотря на все наши соглашения, они вполне способны спуститься в один прекрасный день с холмов и перерезать глотки всем нашим колонистам. Но я принял на этот случай свои меры предосторожности. Я намерен надежно укрепить этот замок, сделать его еще более неприступным, чем сейчас. Кстати, кавалер, если желаете, пойдемте со мной, и я покажу вам постройки, которые задумал возвести здесь, чтобы в них могли постоянно жить две сотни вооруженных солдат, и место, где я размещу батарею из двадцати пушек, в случае атаки с моря они смогут поддерживать своим огнем боевые действия из форта Сен-Пьер.
— Подумать только! — удивился Реджинальд. — А мне и в голову не приходило, что у вас есть подобные намерения. И как вы полагаете, скоро ли вам удастся завершить ваши приготовления?
— Месяца через два. Здесь, в этих краях, никогда не следует тратить времени попусту. Если некоторым деревьям требуется десяток лет, пока они начнут приносить плоды, — что ж, ничего не поделаешь, но вот по этой-то самой причине и следует сажать их, не теряя времени! Здесь даже час потеряешь — и уже ничего не наверстаешь никогда… Пойдемте же, кавалер…
Итак, жребий брошен. Он возвращается на «Мадейру». Завтра утром спозаранку он покинет Сен-Пьер, а оттуда отправится прямо в Форт-Руаяль, чтобы сесть на корабль.
Вот о чем думал кавалер де Мобре, сидя один у себя в комнате и рассеянно перебирая рисунки, что он успел сделать в разных уголках острова. Он был весьма доволен собою. Генерал не на шутку удивился бы, догадайся он, насколько хорошо понял гость все его объяснения касательно задуманного им переустройства и дальнейшего укрепления Замка На Горе. На самом же деле Реджинальд даже набросал — конечно, небрежно, одними штрихами, но, сразу чувствовалось, знающей рукой — все строения, что вырастут вскоре подле сахароварни, чтобы разместить в них две сотни солдат, как, впрочем, и саму батарею. Зато рисунок, на котором был изображен сам форт, оказался прямо-таки шедевром скрупулезной точности.
Однако более всего радовала душу господина де Мобре купчая, подтверждающая, что Жак Диэль Дюпарке, верховный правитель и владелец Мартиники, уступает в пользу господина де Серийяка остров Гренаду. Бумага была составлена по всей форме, с соблюдением всех требований закона, и ею Реджинальд дорожил куда больше, чем всеми прочими трофеями!
Со всеми предосторожностями, каких требовали предметы столь драгоценного свойства, он аккуратно завернул рисунки и положил пакет под подушку.
Потом подумал: интересно, придет ли нынче Жюли помочь ему скоротать ночные часы, которые всегда тянутся так медленно? Не теряя надежды на приятную компанию, он проверил, открыта ли дверь и не запер ли он ее по рассеянности на ключ.
Потом решил раздеться и лечь в постель.
Он начал расстегивать камзол. Освободил из плена мнущей их плотной ткани каскады лент и кружев, когда вдруг услыхал робкий стук в дверь. На мгновенье прервал свое занятие и прислушался, но шум затих, чтобы минуту спустя возобновиться, но уже в виде каких-то едва слышных жалобных вздохов.
Реджинальд нахмурил брови. Он не был встревожен, скорее озадачен. Потом до него донесся звук, похожий на приглушенный смех, и на сей раз ему пришло в голову просто-напросто взять и повернуть ключ. В конце концов, если Жюли имела намеренье прийти и развеять его одиночество, у нее не было ни малейших резонов ломать под дверью эту комедию. Что бы могли означать такие странные повадки? Потом подумал, может, это какой-нибудь домашний зверек заблудился в доме и теперь пытается найти дорогу назад, но тут же вспомнил, что ни разу не встречал здесь ни кошек, ни собак.
«Ну и пусть себе!» — подумал он про себя.
И, скинув камзол, тщательнейшим образом разложил его на банкетке. Едва покончил он с этой непростой операцией и выпрямился во весь рост, как дверь в комнату растворилась, и он увидел, как в нее буквально пулей влетела какая-то человеческая фигура. На мгновенье он будто окаменел, не узнавая ни Мари, ни Жюли в очертаниях этой тоненькой, стройной фигурки с руками, плотно прижатыми к лицу.
— Итак? Извольте объяснить, что все это значит! — не сдержал он восклицания.
Луиза де Франсийон подняла к нему залитое слезами лицо. И с трудом сбивчиво пробормотала:
— Ах, умоляю вас… Не поднимайте шума… Это все Жюли…
Он выпрямился, сложил на груди руки и принял строгий вид.
— Жюли? — переспросил он. — Не понимаю, при чем здесь Жюли! И вообще объясните же наконец, как прикажете все это понимать!
— Майор… Это Жюли меня заставила… Она мне все рассказала. Прошу вас, не надо, не уезжайте.
Она рухнула у изножья кровати, бессильно поникла и снова закрыла лицо руками, комкая в них тонкий, как паутина, платочек. Все тело ее сотрясалось от безутешных рыданий. Время от времени, в краткие передышки между горестными всхлипываниями, с уст ее срывались какие-то едва слышные стоны, похожие на жалобные крики раненой или попавшей в неволю птички.
— Послушайте, Луиза, — заметил он, — хотелось бы мне знать, отдаете ли вы себе отчет в том, что делаете? Уже ночь. Весь замок давно спит — чем, кстати, и следует заниматься в этот час всякому, кто не ищет приключений. А вы в комнате у мужчины! И явились сюда по доброй воле! Вообразите себе, что подумали бы о вас ваша кузина и ваш кузен, узнай они о вашем поведении, застань они вас здесь, у меня! Вы были бы непоправимо скомпрометированы! Безвозвратно! А я? Вы подумали, в какое положение вы поставили бы меня?!
Он поспешно отошел прочь, оставив ее на полу подле кровати. Потом, вдруг охваченный каким-то подозрением, кинулся к двери и резко раскрыл ее. На площадке никого не было — впрочем, мрак был таким густым, что было бы странно пытаться разглядеть там что бы то ни было, — однако откуда-то со стороны лестницы до него донеслось какое-то странное частое шуршанье. На цыпочках он пересек площадку и перегнулся через перила. Но не успел он заглянуть вниз, как тут же услыхал, как где-то захлопнулась дверь. Судя по расположению комнаты, насколько он мог сориентироваться в кромешной темноте, эта была спальня Жюли.
Он вернулся к себе и подошел к Луизе.
— Послушайте, Луиза, — обратился он к ней, — объясните же мне наконец, что произошло. Успокойтесь, не спешите. И главное, не бойтесь… Ведь я спрашиваю вас об этом, преследуя как ваши, так и свои собственные интересы. Нам с вами никак не пристало оказаться жертвами какой-то пошлой интриганки… Если вы будете скомпрометированы, то и сам я тоже по вашей милости окажусь в положении весьма щекотливого свойства…
— Ах, простите меня! Умоляю, простите меня, кавалер!.. Клянусь, я не виновата. Это не я, это все Жюли…
— Хорошо, успокойтесь, я вам верю, Луиза! Но объясните же наконец все по порядку! Что такого сделала Жюли?..
— Я поднялась к себе в комнату и уж было совсем приготовилась лечь в постель, как вдруг ко мне является Жюли… Она редко заходит ко мне в такой поздний час, после ужина, но я ничуть не виню ее за это, ведь я сама дала ей повод, поделившись своими горестями. И она мне все рассказала…
— Что все?
— Ну, то, что вы ей сказали…
— Ничего не понимаю, — удивился он, мастерски разыгрывая полное недоумение. — Но я ей ровно ничего не говорил!
— О вашем отъезде…
— Ах, Боже мой, ну конечно же, я уезжаю! Согласитесь, не могу же я навеки поселиться в этом замке! Хозяева были очаровательны, все было очень мило, но всему бывает конец, и к тому же у меня есть дела, которыми я должен заняться совсем в других краях… Впрочем, я ведь очень скоро снова сюда вернусь. Возможно, не пройдет и пары месяцев…
— Это правда?
— Клянусь честью! Ну же, Луиза, продолжайте. Что же случилось дальше? Должно быть, Жюли рассказала вам что-то еще, чтобы привести вас в этакое печальное состояние.
— А еще она сказала, будто мой кузен и моя кузина собираются выдать меня замуж за майора Мерри Рула. Это правда? Я поняла, что это вы убедили ее, что так оно и будет.
Он недоуменно пожал плечами и отошел прочь.
— Но как же мог я узнать о намерениях ваших родственников? Полно. Луиза, будьте же благоразумны, неужели вы и вправду думаете, будто они стали бы посвящать меня в семейные планы такого сорта?
— Откуда мне знать… Случайно, в разговоре кузен мог сказать вам что-то об этом…
— Да нет, ну что вы… Поверьте, все это козни Жюли. Здесь нет ни слова правды! И что же еще успела она вам наговорить? Может, она поведала вам и резоны подобного брака?
— Да, так оно и было. Она сказала, будто вы купили Гренаду по поручению какого-то знатного вельможи. А Мерри Рул, он тоже имел виды на Гренаду. А поскольку кузену нет никакого интереса ссориться с майором, то якобы в качестве утешения и чтобы возместить ему нанесенный ущерб, он предложит ему этот брак, который польстит Мерри Рулу. Так мне сказала Жюли…
— Подумать только! Ну и фантазия же у этой субретки! Если бы она могла говорить достаточно громко, чтобы ее было слышно в Европе, она без труда перессорила бы между собой все страны света. И что же дальше?
— Дальше?.. Так вот, — застенчиво продолжила Луиза, — сообщив мне все это, она и говорит: «Есть только одно средство, мадемуазель, чтобы избежать этого брака, — выйти замуж за кавалера де Мобре».
— Ах, вот как?! — от души расхохотавшись, воскликнул он. — В самом деле?!
— Это ее слова, — смущенно потупившись, промолвила она. — А потом она добавила: «Положитесь на меня. Пошли со мной. Я сама отведу вас к нему. Расскажите ему все, что у вас на сердце, то, что вы рассказали давеча мне…» Она дотащила меня прямо до вашей двери, а потом насильно втолкнула к вам в комнату!
— И что же она говорила вам обо мне?
— Ах, сударь! Я не смею повторить…
— Так надо. Вы должны мне это сказать. Разве вы уже забыли о нашем договоре? Ведь между нами не должно быть никаких секретов, никаких недомолвок — только полная откровенность.
Луиза опустила голову и призналась:
— Позавчера мне сделалось так грустно на душе, меня охватило такое отчаяние, что я бросилась ей на шею, будто она могла меня спасти, и призналась ей, что люблю вас…
— Выходит, — слегка помолчав, снова заговорил он, — насколько я понял, вы пришли сюда, чтобы сказать мне, что любите меня, и все это следуя советам Жюли, не так ли? Интересно, какие же цели могла преследовать эта девица?
— Ах, нет, никаких таких целей, просто из сострадания ко мне. Я ведь и вправду люблю вас, кавалер де Мобре, я люблю вас так сильно, что временами мне кажется, что я уже не смогу более жить в этом доме, когда вы его покинете. Нет, у меня не хватит сил, я предпочту бежать отсюда куда глаза глядят… Лучше уж вернуться во Францию, чем выносить насмешки моей кузины…
Она глубоко вздохнула, потом продолжила:
— Вы ведь и сами видели, как она третировала меня, как разгневалась, когда увидела бантик из ваших лент в моей бутоньерке!.. Можно подумать, будто она сама тоже влюблена в вас без памяти. Ах, не знай я ее так хорошо, не будь я уверена, что она всем сердцем любит генерала, я бы и вправду подумала, что и она тоже влюблена в вас и сгорает от ревности ко мне, к моей молодости.
— Вздор!.. — воскликнул он. — Все это чистейшей воды вздор! А вот что меня и вправду тревожит, так это, как бы этой самой Жюли не взбрело в голову послать вас ко мне, а самой тем временем предупредить генерала с супругой, дабы таким манером скомпрометировать нас обоих и вынудить вступить в брак поневоле. Полагаю, такого рода сделка не подойдет ни вам, ни мне. Не так ли?
— Нет, разумеется, нет, — послушно ответила она голоском, по которому нетрудно было догадаться, что она пошла бы на все, только бы выйти замуж за прекрасного кавалера.
— В таком случае, — продолжил он, — вам надобно без промедления вернуться к себе. Ведь нельзя же допустить, чтобы вас застали у меня в комнате.
При этих словах она вдруг вся напряглась, натянулась как струна, сжала кулачки, крепко впилась острыми ноготками в покрывало, будто в ужасе, как бы ее силой не утащили из этой комнаты.
— Нет, прошу вас, — каким-то вдруг изменившимся, резким голосом взмолилась она. — Еще минутку… Позвольте мне еще хоть немного побыть подле вас. Не прогоняйте меня прочь… Сюда никто не придет, уверяю вас. Я не хочу уходить…
Она утерла слезы. Мало-помалу делались менее заметны красноватые круги под глазами, свидетельства долгих безутешных рыданий. И она снова обрела всю привлекательность, всю свежесть, свойственные ее молодым годам. От нее исходила какая-то неуемная энергия, какую трудно было предположить в девушке, столь безвольной с виду и столь хрупкого сложения.
— Нет-нет, вам никак нельзя оставаться здесь. Я не могу доверять этой субретке, она способна на все. Представьте, если нас застанет ваш кузен! Он ведь способен убить нас обоих!
Похоже, она начала мало-помалу возвращаться к реальности, тем не менее проговорила:
— Пусть он убьет меня, мне все равно… Но вас?! Ах, нет, никогда бы себе не простила, если бы по моей вине с вами случилось какое-нибудь несчастье…
— Вот именно! Об этом я и говорю! Поэтому-то вы и должны немедленно вернуться к себе!
Он схватил ее за запястья в тот самый момент, когда она менее всего этого ожидала, и попытался было поднять ее на ноги, но она воспротивилась этому столь упорно и столь отчаянно, что ему удалось лишь чуть-чуть оторвать ее от кровати.
— Меня хотят выдать замуж за Мерри Рула! — простонала она. — А я… я люблю только вас одного, вы должны защитить меня. Вам надо остаться здесь… Разве я вам не нравлюсь? Да, я знаю, я вам совсем не нравлюсь!.. И все же вы были так учтивы со мной там, на Морн-Фюме… Мне показалось… Ах, Боже мой, и зачем только вы говорили со мной тогда об этих ваших озерах, о счастливых молодых супругах, что наслаждаются счастьем в сиреневой дымке шотландских просторов! И неужели после всего этого вы не помешаете им, вы позволите им выдать меня замуж за этого толстого майора, которого я не люблю и которого я всегда даже видеть не могла без отвращения?!
Он уселся подле нее, обнял за плечи и принялся убаюкивать, как дитя.
— Ну полно вам, Луиза, будьте же благоразумны, — нежным голосом проворковал он. — Попробуйте взглянуть на вещи здраво. Поверьте мне, ни у кого и в мыслях нет выдавать вас замуж за Мерри Рула. Правда, завтра мне придется уехать, но ведь я уже сказал вам, что через два месяца, а может, даже раньше, непременно снова вернусь сюда. Ну согласитесь, черт побери, не может же быть, чтобы они успели выдать вас замуж за пару месяцев, ведь так? А потом я снова вернусь, и уж тогда никто не посмеет вас обидеть…
Она подняла к нему свое заплаканное лицо и в каком-то безумном порыве, с которым не в силах была совладать, неумело приникла губами к его губам.
Обычно кавалеру хватало любой малости, чтобы тут же поддаться искушению. И он ответил на ее поцелуй — умело, со знанием дела и тут же захватив инициативу в свои руки.
И открыл ей нечто такое, о существовании чего она доныне не могла даже подозревать. Теперь уже было ясно, что в жилах ее был не лед и даже не талый снег, а текла живая, трепещущая ртуть. Ногти ее проникли сквозь тонкую ткань его украшенной лентами и кружевами рубашки и впились в кожу кавалера. Это была боль, которая была ему по сердцу, она возбуждала нервы, будоражила плоть.
В ответ он тоже принялся ласкать ее. Но стоило его пальцам лишь слегка дотронуться до этой гладкой, атласной кожи — кожи, что не знала доныне иных прикосновений, кроме прикосновений к ее телу тканей, из которых была сшита ее одежда, — как девушка тут же вздрогнула, словно от удара, затрепетала и с пылкой страстью и наивной неискушенностью, что пришлись так по нраву Реджинальду, самозабвенно отдалась его любовным играм.
Рукою скульптора он водил по ее телу, будто пытаясь довести до совершенства и без того прелестные формы. Она ничуть не сопротивлялась, полностью подчинившись его власти.
«Нет, — думал про себя Реджинальд, — никогда я не сделаю ее своей любовницей. Но должен же я хоть как-то ее успокоить… Да-да, нельзя отпускать ее в таком возбуждении, надо ублажить девушку, утолить это вспыхнувшее в ней любовное желание… А потом, когда я снова вернусь, кто знает…»
И его опытные, с утолщенными суставами пальцы все гладили и гладили тонкую, нежную кожу, распаляя возбужденную плоть, опьяняя девушку и заставляя ее всем телом трепетать от страсти.
Когда он добрался до самых сокровенных мест, она как-то хрипло вскрикнула, уверенная, что теперь наконец познала наивысшее наслаждение, безраздельно отдавшись ласкам своего любовника. Чуть позже он заметил, что пыл ее иссяк, возбуждение мало-помалу улеглось и она была готова вот-вот снова заплакать, но уже не от безысходного отчаяния, а с облегчением, успокоенная и утешенная его ласками.
— Ну, а теперь, моя маленькая Луиза, — проговорил тогда он, — вы должны вернуться к себе. И главное, не надо грустить. Я непременно вернусь.
Он взял ее на руки и опустил прямо перед самой дверью, где на прощанье она в последний раз подставила ему губы для поцелуя, а потом стала медленно спускаться по ступенькам.
В первые за три месяца «Атлант» снова выходил в море. Ив Лефор только что закончил в Бас-Тере ремонт и чистку подводной части судна. Никогда еще мощный фрегат, вооруженный шестьюдесятью четырьмя пушками, не был так красив, так ухожен и так отменно оснащен мачтами и такелажем. При хорошем ветре, подняв все паруса, он без всякого труда делал двенадцать-тринадцать узлов, а иногда и побольше того. На борту его было сто двадцать матросов — сто двадцать бывалых моряков, из которых, как утверждал Лефор, каждая десятка стоила доброй сотни.
«Атлант» взял курс на юг, и впередсмотрящий на брамселе день и ночь не сводил глаз с морских просторов, ведь лихие флибустьеры фрегата без слов понимали: нет добычи, нет и денег…
Было, как прикинул капитан, где-то полшестого утра, и уже стало светать, когда вдруг послышался крик дозорного: «Прямо по борту судно!»
Ив тут же схватил подзорную трубу и кинулся на палубу.
Занималась заря, и первые лучи наступавшего дня расцвечивали зеленоватыми и оранжевыми бликами коралловые глубины моря. Появившийся корабль, судя по всему, шел в кильватере «Атланта».
Ив долго и внимательно рассматривал его в подзорную трубу, потом зычным голосом, который без труда разносился по всему фрегату, от носа до кормы, крикнул:
— Господин де Шерпре! Эй, где вы там, Шерпре!
Франсуа де Шерпре был старшим помощником капитана и его правой рукой. И голос, что, казалось, донесся откуда-то из глубины трюмов, с невозмутимым спокойствием, неспешно ответил:
— Я здесь, капитан.
Ив поднял голову и сразу увидел Шерпре — он стоял, облокотившись о поручни капитанского мостика.
— Ну так что, вы видели этот корабль?
Тот же неторопливый, какой-то глухой, словно замогильный голос ответил:
— Это шнява, английская двухмачтовая шнява.
— А вы уверены, Шерпре?
— А чего ж тут думать, только английские шнявы плавают, точно ящик для свечей… Я бы даже сказал, капитан, что корабль это военный, ведь теперь, когда стало посветлей, можно разглядеть вымпел у него на бизани.
Ив почесал подбородок, сунул под мышку подзорную трубу и поднялся по ступенькам на капитанский мостик. Похоже, Шерпре только этого и ждал. День, однако, занимался будто нехотя. Было такое впечатление, словно солнце с трудом пробивается сквозь густые облака. Море выглядело мрачным, и погода явно не предвещала ничего хорошего. Слегка накренившись на левый борт, «Атлант», словно летающая рыбка, легко скользил по волнам.
Английский корабль тем временем шел прямо на фрегат. Расстояние, разделявшее их, было настолько мало, что там никак не могли не заметить идущего навстречу судна.
— У нас один выход, — предложил Шерпре, — лечь на другой галс и поскорее удирать, пока не поздно.
— А может, лучше подождать и померяться силами? — возразил Ив. — Военный корабль!.. Тысяча чертей, будто мы с вами не видали пиратов и корсаров, которые плавают не только под вымпелами, но и под коммодорскими флагами!.. А вдруг у них там на борту водятся деньжата, может, украденные у кого-нибудь из наших, а может, испанские, которые все равно по праву принадлежат нам! Вполне справедливо, если именно мы приберем их к рукам!
— Все это так, — возразил Шерпре, — только на военных кораблях обычно неплохая команда. Да и неизвестно, найдется ли на борту какая-нибудь добыча, кроме карманных денег капитана! Стоит ли идти на большой риск из-за какой-то жалкой мелочевки!
— С другой стороны, — заметил Лефор, — это всего лишь жалкая шнява, и притом которая явно имеет намерение обменяться с нами парой слов. С каких это пор, Шерпре, мы стали уклоняться от дружеской беседы? Пусть даже нам придется вести ее по-английски, сдается мне, с помощью пушек мы сможем отлично понять друг друга…
— По правде сказать, — ответил ему первый помощник, — мне кажется, лучше бы нам не связываться с чужеземцами. Если захотят пройти мимо, пусть себе плывут, куда хотят… Тысяча чертей! Ведь море в этих краях достаточно широкое, чтобы в нем могли свободно разойтись два корабля, а тем более фрегат и шнява. Но если, капитан, они и вправду ищут ссоры, то я целиком разделяю ваше мнение.
— Какой разговор, — откликнулся Лефор, — и я тоже предпочту этой шняве добрый парусник откуда-нибудь из Веракруса, пусть даже у него на борту нет ничего стоящего, кроме этой чертовой древесины кампешевого дерева — с его помощью и огня-то путного не разведешь… Видит Бог, на сей раз не нам, а им не терпится сжечь немного пороху…
Он повернулся к Шерпре и выхватил у него из рук рупор.
— Приготовиться к смене галса! — проорал он. — Тревога! Свистать всех наверх!
Пока выполнялась капитанская команда, по палубе уже засновали взад-вперед охваченные вдруг каким-то лихорадочным возбуждением матросы. Одни расставляли у бортового люка ящики, наполненные всевозможным холодным оружием, ножами, топорами и копьями; другие готовили абордажные крючья; третьи раскладывали в кучи мушкеты и длинные разбойничьи ружья, которые только что появились на островах и хотя были тяжелее и в два раза длиннее обычных карабинов, намного быстрее заряжались, к тому же могли сразить противника на расстоянии в двести туазов пулей весом в шестнадцатую часть фунта.
Открывали бочки с порохом, щедро раздавали запальные фитили, потом дюжина матросов принялась пригоршнями, точно разбрасывая семена на пашне, густо посыпать палубу крупной солью.
Бочки с порохом были аккуратно, одна подле другой, расставлены на верхней палубе, вдоль мачт и вокруг капитанского мостика. Каждый заткнул себе за пояс по два заряженных пистолета, а также по топору и ножу, и вскоре, похоже, на фрегате снова воцарился мир и покой.
Шнява тем временем приближалась, производя все более внушительное впечатление и даже поражая своей величественной осанкой. Там уже, видно, давно поняли, что замысел их раскрыт, а потому, судя по всему, озабочены были теперь лишь одним — как можно скорее преодолеть расстояние, отделяющее их от фрегата.
— Послушайте, лейтенант, — обратился Лефор к Шерпре, — а почему бы нам не пойти прямо на шняву, и не важно, успеют они дать залп или нет, все равно надо попытаться подойти к ним как можно ближе и, воспользовавшись неожиданностью, слегка продырявить им брюхо!
Вскоре Ив уже смог прочитать и название англичанина: «Уорвик». И этот самый «Уорвик» успел так близко подойти к фрегату, что в подзорную трубу были видны как на ладони стеньги и марсы, даже при бортовой качке выстроившиеся в шеренгу на палубе люди в красном, которые не могли быть не кем иным, кроме как солдатами военно-морского флота. На шняве насчитывалось сорок пушек.
— Клянусь честью, — проговорил Шерпре, — эти парни не в своем уме! Неужели они и вправду надеялись справиться с нами, плавая на этой барже?! Просто хорошенько не разглядели, с кем имеют дело! Что ж, это послужит им хорошим уроком. Ничего, мы догоним их, и они наконец поймут, кто мы такие!
— Тысяча чертей! — выругался Ив. — А где, интересно, этот проклятый монах?! Ведь я уже давно приказал звонить побудку! Хотел бы я знать, чем он сейчас занимается… Провалиться мне на этом месте, если он не дрыхнет где-нибудь без задних ног. Ну, ничего, сейчас я его разбужу, выстрел из пистолета прямо над ухом мигом приведет его в чувство!
— Эй! Братец! — откликнулся откуда-то охрипший от сна голос. — Я здесь! Не волнуйтесь по пустякам и приберегите-ка лучше порох. Он вам еще пригодится! Если бы вы не поленились перегнуться через поручни и посмотреть, что творится пониже капитанского мостика, то сразу бы меня и углядели. Уж кто-кто, а я свое дело знаю! Меня голыми руками не возьмешь…
Ив наклонился вниз и сразу же заметил серую сутану отца Фовеля. Францисканец был поглощен тем, что старательно обсасывал ножку копченой, а потом сваренной в воде дикой свиньи, и делал это с видимым наслаждением, подбирая рукой кусочки лепешки из маниоки, которые то и дело выпадали у него изо рта.
— Что это, интересно, вы там делаете? — заорал Лефор.
— Молюсь, сын мой, — ничуть не смутившись, ответил францисканец.
— Молитесь?! Тысяча чертей и дьявол в придачу! Как вам это нравится? Он молится!.. Может, вы не слышали, что я дал команду готовиться к бою?!
— Еще бы мне не слышать! — удивился отец Фовель. — Я даже видел этого «Уорвика»! Английская военная шнява. Вот я и подумал обо всех его шкивах, блоках и реях — хватит ли там места, чтобы повесить нас всех разом! Потому и взялся за молитву… Решил уговорить Пресвятую Деву уберечь нас от этакого несчастья…
Шнява тем временем с быстротой молнии стремительно шла прямо на фрегат. В какой-то момент Иву даже показалось, будто она собирается потопить его. Она настолько приблизилась к ним, что бушприт ее почти касался перекладины бизань-мачты «Атланта». Но в тот самый момент, когда Ив уж было подумал, будто он вот-вот вонзится в корпус фрегата, шнява вдруг развернулась и проплыла мимо, да так близко, что можно было без труда услышать друг друга.
— Они хотят поговорить! — заметил Шерпре. — Нет, им явно не терпится перекинуться словечком, иначе они уже давно потребовали бы, чтобы мы остановились и подняли флаг, да еще подкрепили бы это добрым пушечным залпом! Что ж, поглядим, что они хотят нам сообщить!
— Все по местам! — крикнул Ив. — И не стрелять без моей команды!
Потом, обернувшись к помощнику, добавил:
— Боже милосердный! Эти англичане управляют кораблем, точно сущие дьяволы! Эй, Шерпре, а ну-ка покажем прохвостам, что и мы тоже не лыком шиты, попробуем подойти как можно ближе к «Уорвику», чтобы одним ударом пронзить бушпритом их мачты!
Тут вахтенный офицер шнявы поднялся на свой мостик, взял в руки рупор и поднес его ко рту.
— Эй, там, на «Атланте»! — прокричал англичанин на безукоризненном французском. — Эй, ответьте! Кто вы? Откуда идете? И куда держите путь?
Шерпре увидел, как капитан вдруг весь побагровел. В какой-то момент показалось, что Лефор вот-вот лопнет от ярости, жилы на шее напряглись и раздулись, словно корабельные канаты, однако ему удалось взять себя в руки, и он прокричал в свой рупор:
— Что там еще за говночист с гальюна, эй, ты, жалкий, сбившийся с галса матросишка, которому неизвестно, видно, что, когда Иву Лефору приходит охота истратить фунт-другой пороху, он испытывает при этом не больше угрызений совести, чем когда зажигает свою трубку?!
Шерпре явственно видел перекосившееся от удивления лицо вахтенного офицера, который, услыхав наглую тираду, тут же сорвался с места, перешел вдоль леерного ограждения на другую сторону мостика и сказал что-то человеку, который оставался в тени.
Однако задержался он там недолго. Вскоре вернулся на прежнее место и снова крикнул:
— Кто вы? Откуда идете? Куда держите путь?
— Тысяча чертей! — вне себя от ярости прорычал Ив. — Мать твою, которая произвела на свет такое свинское отродье! И пусть дьявол меня забодает, если я завтра же не почищу себе сапоги куском твоего сала, когда оно достаточно остынет, чтобы его можно было употребить по назначению!
Пока Лефор произносил свою очередную пространную тираду, на мостике появился вдруг крошечный человечек. Весь красный, одетый во все красное, с красным лицом, точно петух, тощий, как жердь, с носом, как две капли воды напоминающим бушприт, и бакенбардами, перепутанными с волосами парика.
Ив снова вскинул рупор и прокричал:
— Эй, офицер, что это там за аппетитный английский омар важничает у вас за спиной? Вы что там, оглохли или не понимаете, что вам говорят?
Вахтенный офицер и английский «омар» о чем-то переговорили друг с другом. Последний, судя по всему, оказался, как и подозревал Лефор, и вправду туг на ухо, ибо он с какими-то гнусными кривляниями противно вертел головой, пытаясь расслышать, что, сложив руки рупором, втолковывал ему офицер.
Судя по жестам, сам вахтенный изо всех сил тщился объяснить ему: «Я не понимаю, что сказал этот капитан».
Тогда «омар» взял в руки рупор и встал впереди офицера. Потом с минуту изучал взглядом «Атланта», после чего изобразил жест, судя по всему, означающий: «Славный корабль!» И, взяв рупор, прокричал в него по-французски:
— На каком языке вы говорите? Куда держите путь? Кто вы? Я капитан Уиллоби, из английской эскадры коммодора Пенна!
В ответ Ив Лефор разразился оглушительным хохотом. Не в силах произнести ни слова, так захватил его этот внезапный приступ веселости, он протянул рупор Шерпре, и тот прокричал в него:
— Майор Пенн? Что-то не слыхал! А кто он такой? Чего ему надо? И куда он путь держит?
Теперь уже вся команда флибустьеров заразилась веселым расположением духа своего капитана. Пушки заряжены, канониры наготове. Достаточно малейшего движения, чтобы бушприт вонзился наконец в снасти «Уорвика», морские разбойники уже прекрасно отдавали себе отчет, что им не составит особого труда справиться с командой этой жалкой шнявы.
Капитан. Уиллоби же тем временем ответил:
— Майор Пенн облечен протектором Английской республики полномочиями задерживать любые французские суда, которые направляются в сторону Мартиники.
Лефор вдруг разом перестал хохотать. Он кинулся к Шерпре и выхватил из его рук рупор.
— И по какой же причине? — поинтересовался он.
— Индейцы-караибы взбунтовались и атаковали Мартинику. Майор Пенн взял под свою единоличную защиту все французские владения Антильских островов! Какой вы национальности?
Лефор с минуту поколебался, бросил беглый взгляд на Шерпре, сразу увидел, что тот понял его с полуслова, ибо помощник тут же покинул мостик, прыгнул на палубу и стал созывать людей.
После чего, ни минуты не мешкая, Лефор прокричал:
— Погодите, сейчас пойду погляжу в своем бортовом журнале, какая у меня на нынешний день записана национальность.
И явственно увидел, как английский «омар» буквально задохнулся от ярости и изумления. Но на этом его волнения отнюдь не кончились. Ибо почти в тот же самый момент корпус «Атланта» сотряс сокрушительный залп, после чего фрегат тотчас же воспользовался благоприятным ветром, развернулся и сменил галс.
В сплошном облаке дыма невозможно было разглядеть, какой урон нанес пушечный залп флибустьеров, однако фрегат тем временем успел удалиться от шнявы, развернулся к ней левым бортом, встал лагом к волне и всей массой обрушился вниз, покачиваясь во впадине между волнами, словно младенец в уютной колыбельке.
Маневр был весьма рискованным, ибо бушприт в тот момент оказался на расстоянии не более двадцати пяти футов от верхушек мачт фрегата, но тот успел вовремя нырнуть вниз, к подошве волны.
Было сразу видно, что на борту «Атланта» к такому маневру прибегали отнюдь не впервые, ибо едва волна поднялась и вот-вот готова была обрушиться на фрегат, обрубили снасти с большого кливера, и облегченная таким манером носовая часть судна вновь задралась кверху, задержав на пару секунд этим мощным отработанным толчком его падение в разверзшуюся перед ним пучину. Впрочем, больше времени и не потребовалось. Ибо гребень волны уже успел обрушиться, когда «Атлант» скользнул вниз и, гордо купаясь в облаке пены, целый и невредимый, лег в дрейф.
Дым рассеялся. Теперь грянули пушки англичан, но поскольку ни один из канониров не мог ожидать этакого маневра, все выпущенные ядра перелетели через фрегат, благополучно исчезнув в волнах за его кормою, вызвав тем самым гомерический хохот в рядах флибустьеров.
— Огонь, ребятки! — заорал Ив, едва фрегат оказался правым бортом, со всеми своими тридцатью двумя пушками, вровень с левым бортом противника. — Огонь! А вы, отец Фовель, как там ваша каронада? Фитиль-то хоть запалили?
— Не извольте сомневаться! Сейчас все будет! — крикнул в ответ монах.
Не успел он договорить, как порох взорвался, и фрегат, точно налетевший вдруг ураган, сотряс новый мощный залп.
Едва грохот затих, вновь послышался голос монаха:
— Эй, капитан, сделайте милость, поглядите сами, угодил ли я своим ядром в бортовой люк, аккурат в то самое место, где у них пороховой погреб… Вам там виднее, к тому же вы умеете с ними разговаривать, так вы уж сделайте милость, поинтересуйтесь, по вкусу ли им мой залп!
Два корабля были так близко друг от друга, что на обоих были прекрасно слышны все разговоры, какие велись на палубе противника.
— Эй ты, поп старый! — отозвался голос с «Уорвика». — А теперь прими-ка от нас это ядрышко да ответь, попадет ли оно куда надо!
Раздался ответный залп со шнявы. Ядра пролетели над «Атлантом», снеся часть снастей и повредив одну из мачт.
— Да, так оно и есть! — крикнул францисканец. — Попало, и ты нам дорого за это заплатишь, поганый английский пес! Посмотрим, почуешь ли ты, откуда ветер дует, когда получишь вот этот подарочек…
Пушки правого борта дали еще один залп, после чего «Атлант» по приказу Лефора лег на другой галс, сделал четверть оборота и, встав по ветру, с какой-то невероятной силой и проворством ринулся на противника, угодив бушпритом прямо между бизань-мачтой и брамселем.
— На абордаж! — завопил Лефор.
Именно этой-то команды флибустьеры с нетерпением ждали с той самой минуты, когда начались все эти хитрые маневры. Одни тут же кинулись к носовой части судна. Другие принялись закидывать абордажные крючья. Третьи, самые меткие стрелки, забравшись на мачты, без промаха разили все, что шевелилось или двигалось на борту «Уорвика».
В считанные минуты более ста матросов фрегата были уже на палубе шнявы. Все они успели истратить запас пистолетных пуль и теперь размахивали кто мачете, кто топором, шлепая прямо по лужам крови, то и дело оскальзываясь, теряя равновесие, чтобы тут же снова выпрямиться и отрубить врагу голову, руку или ногу. Стоя на капитанском мостике, Лефор наблюдал за резней. Но он не мог позволить себе слишком долго оставаться в стороне от событий.
— Тысяча чертей! — выругался он. — Если я и дальше замешкаюсь, они, пожалуй, не оставят на мою долю ни одного живого матроса!..
И прежде чем схватиться за шпагу, успел прокричать в рупор:
— Эй, оставьте мне хотя бы Уиллоби! Уж очень хочется сыграть с ним партию в ландскнехт! Пусть только кто-нибудь попробует расправиться с капитаном! Будет иметь дело со мной! Ох и не поздоровится тогда поганцу, наглотается он у меня морской воды, это уж я ручаюсь!
Потом он покинул мостик и метнулся к бушприту, чтобы тоже переправиться на шняву. И сразу увидел отца Фовеля: заткнув за пояс полы серой сутаны и выставив на всеобщее обозрение тощие кривые ноги, он ловко размахивал топориком.
Страсти обитателей «Атланта» так разбушевались, что часть экипажа шнявы уже сгрудилась на носовой части судна и просила пощады. Другие пытались под предводительством капитана Уиллоби пробраться к пороховому погребу и пока еще кое-как держались, подзадориваемые призывами командора.
Однако это продолжалось недолго. Картечь, выпущенная со стеньги «Атланта», попала коротышке в руку и заставила опуститься на колени. В рядах англичан наступило минутное замешательство.
Однако капитану удалось снова подняться на ноги, и он, размахивая шпагой, крикнул:
— Взрывайте судно! Взорвите его вместе с этими псами!
Англичане слишком часто видели собственными глазами, как выглядит смерть, чтобы безропотно подчиниться подобному приказу, тем более прозвучавшему из уст человека, который, возможно, через минуту станет рядовым покойником. Впрочем, тут, как раз вовремя, подоспел Лефор и, буквально бросившись на капитана, выхватил у того из рук шпагу со словами:
— Сдавайтесь, иначе никакой пощады!
Горстка матросов тут же побросала на палубу все имевшиеся у них средства защиты, признав себя побежденными.
Битва завершилась. А ведь не прошло и получаса с тех пор, как фрегат дал свой первый залп по шняве. Теперь французы были здесь полными хозяевами.
— Послушайте, лейтенант, — проговорил Лефор, — вы можете делать с этими людьми все, что вам придет в голову, но капитана оставьте мне… Уверен, ему не терпится поведать мне массу презанятных вещей!
И, обратившись к Уиллоби, добавил:
— Сударь, вы говорите по-французски, как уроженец Турени. Хватит ли у вас сил самому перебраться на борт моего корабля, или стоит приказать, чтобы вас отнесли туда на руках?
— Пошли! — только и ответил англичанин.
Теперь все английские солдаты были уже обезоружены. Точно крысы, авантюристы рыскали по всему «Уорвику», обыскивали каждый угол, рылись в шкафах и ящиках, в каютах, раздевали убитых, не мешкая, приканчивали, быстро полоснув ножом под подбородком, строптивых раненых. Добычу складывали в кучи на палубе под обезумевшими взглядами англичан, не решавшихся даже шевельнуться, дабы не навлечь гнев этих исчадий ада, которые дико хохотали и орали во всю глотку, попивая у них на глазах их спиртное, примеряя их парадные мундиры, деля между собою их золото и облачаясь в одежду, снятую с мертвецов.
Уиллоби тем временем удалился в сопровождении Лефора. Однако ему не удалось обойтись без посторонней помощи, чтобы перебраться со шнявы на бушприт «Атланта». Он получил сквозную рану — пуля навылет прошла сквозь мякоть руки. Рана оказалась болезненной, но не опасной.
Это был крошечный уродец, ростом не выше сапога, с вывернутыми в разные стороны, кривыми ножками, с багровой прыщеватой физиономией и взъерошенными, падающими на глаза и щеки волосами. Он был таким тощим, что в одежду его, казалось, могли вместиться еще трое недомерков столь же жалкого телосложения.
Ив перво-наперво велел наскоро перевязать ему рану, потом повел к себе в каюту, предложил сесть и попотчевал ромом.
— Вы ранены, — с сокрушенным видом заметил Ив, — но вам повезло, что вы одеты в красное. Похоже, английский флот все предвидел: на вашей одежде даже не видно пятен крови. Может, протектор вашей республики предусмотрел и средство скрывать погибших, выдавая их за живых?
— Сударь, — с невозмутимым спокойствием ответил англичанин, — вы одержали надо мной верх, и вряд ли уместно с вашей стороны добивать меня своим сарказмом. Думаю, вы направлялись в сторону Мартиники, иначе не оказались бы у меня на пути. Единственное, что ободряет меня и служит утешением, это то, что победа не долго будет оставаться на вашей стороне!
— Тысяча чертей! Это почему же, позвольте вас спросить?
— Да потому, что рано или поздно вам все равно не миновать эскадры коммодора Пенна.
— Что за чертовщина! Экая напасть, Боже милосердный, тысяча чертей и дьявол в придачу! — вне себя от ярости начал сквернословить Лефор. — Вот уже час, как я только и слышу об этом господине, и не скрою, мне было бы приятно наконец увидеть его воочию. Вы вроде, если не ошибаюсь, говорили, это тот самый майор, которому ваш протектор поручил защищать французские владения на Антильских островах, так, что ли?
— Именно так оно и есть, сударь! — с готовностью подтвердил англичанин. — Майору Пенну как раз и поручена эта наиважнейшая миссия.
Ив вытаращил на него изумленные глаза.
— А позволительно ли узнать, — нежнейшим голоском поинтересовался он, — могу ли я полюбопытствовать, что именно понимает майор Пенн под словом «защищать»? Коли уж мы заговорили о Мартинике, как же намеревается он обойтись с этим островом?
Уиллоби изобразил слегка презрительную ухмылку.
— Выходит, вам еще неизвестно, — процедил он, — что на Гренаде взбунтовались караибы? И двух месяцев не прошло, как губернатор Мартиники продал этот остров одному из своих соотечественников, некоему господину де Серийяку, а индейцы уже успели перерезать глотки половине из поселившихся там колонистов!
— Само собой, вы имеете в виду господина Дюпарке, так, что ли?
— Да-да, именно господина Дюпарке. Он тут же поспешил послать на Гренаду три корабля береговой охраны, но не успели они отплыть, как подняли бунт караибы на Сент-Люсии, Сент-Винсенте и даже на самой Мартинике. Приплыли на своих пирогах и высадились в Сен-Пьере…
— Не может быть! — изумился Лефор. — И когда же все это началось?
— Два дня назад.
— Послушайте, капитан, — потирая руки, заметил Ив, — выходит, мне крупно повезло, что я встретил вас в море! Еще немного, и я угодил бы прямо в лапы дикарей! Только что-то я никак не возьму в толк, при чем здесь ваш коммодор Пенн?
— Он намерен навести порядок… И защитить колонистов Мартиники.
— И потом, надо полагать, останется на острове, не так ли?
— Если присутствие эскадры окажется необходимо, то, разумеется, он останется там… Пока окончательно не усмирит остров и не восстановит там мир и покой… Ведь мы, англичане, люди милосердные и не можем оставаться в стороне и спокойно смотреть, как убивают добропорядочных христиан.
— Да-да, что и говорить… А не соблаговолите ли, капитан Уиллоби, поведать, где в сей момент находится эскадра коммодора Пенна?
— Я солгал бы вам, если бы утверждал, будто мне это неизвестно. Но я не могу открыть это врагу. Однако смею вас заверить, если вы поспешите на Мартинику, то непременно с ним встретитесь. Более шестидесяти наших кораблей уже в пути, и они направляются в сторону Наветренных островов…
— Думаю, капитан, мне все-таки удастся развязать вам язык, — заметил Ив, бросив на англичанина испепеляющий взгляд, от которого тому надлежало сразу застыть от ужаса.
— Вы вольны, сударь, сделать со мной все, что вам угодно, но вам не удастся вытащить из меня более ни единого слова!
Ив встал и принялся мерить шагами каюту, то и дело проходя мимо своего пленника. Потом остановился, взял в руки стоявший на столе кувшинчик с ромом и наполнил до краев два стакана со словами:
— Держите, Уиллоби, выпейте до дна! Думаю, вам это скоро очень пригодится.
— Уиллоби?! Что значит Уиллоби?.. Мы что с вами, вместе свиней пасли? С каких это пор позволительно разговаривать в таком беспардонно фамильярном тоне с капитаном, пусть даже и пленным?
— Ах ты вонючка поганая! — взревел Лефор. — Говночист с гальюна! Можно подумать, будто вы сроду не ступали на борт корабля, раз не знаете, что капитан здесь после Бога полновластный хозяин и может делать все, что ему взбредет в голову?! Да на вас же глядеть противно, ни дать ни взять, обезьяна, нацепившая на себя красный мундир, и надо совсем из ума выжить, чтобы позволять себе этакую неслыханную наглость в том жалком положении, в каком вы сейчас оказались!.. Да вы для меня такой же моряк, такой же капитан, как я протектор какой-нибудь там республики! Сразу видно, вы сроду не слыхали, что такое «мокрый трюм», а?
И поскольку Уиллоби по-прежнему хранил молчание, Ив пояснил:
— Небось не знаете, что за штука «мокрый трюм»? Тогда слушайте, вас поднимают аж на самый верх грота-реи, потом отпускают веревку, и вы, как свинцовый лот, ныряете прямо в море, вас протаскивают под килем и только тогда снова поднимают… И так три раза кряду… Так что, если у вас и впрямь нет охоты поговорить по доброй воле…
Стук в дверь каюты прервал речь Лефора.
Он встал и сам пошел открывать. Это оказался отец Фовель.
— Привет, монах! — воскликнул Лефор. — Тут у меня как раз один христианин, которому, похоже, до зарезу понадобятся ваши услуги. Я тут было попытался заставить его исповедаться, но он не признался мне и в половине своих грехов!
— Сын мой, — обратился к нему монах, вытаскивая из-за пазухи сутаны какую-то переплетенную в картон книжицу, — поглядите-ка, какую любопытную штуковину я нашел в каюте капитана. Правда, здесь написано по-английски, но если он не пожелает перевести нам самолично, я сделаю это с помощью матросов, велю подвесить их за большие пальцы, у них языки-то мигом развяжутся. Там у них на «Уорвике» немало парней, которые говорят по-французски, не иначе как собирались вести переговоры с нашими колонистами…
— Так оно и есть! — подтвердил Ив, листая книжицу.
Сперва он невнятно бормотал какие-то ругательства, потом подозвал монаха и показал ему, что вызвало у него такое возмущение.
— Гм-м… Да, неплохо намалевано, — согласился тот. — Форт Сен-Пьер как вылитый, ни убавить ни прибавить!
К рисункам прилагался текст, написанный безукоризненно каллиграфическим почерком. Ив показал его Уиллоби, который хоть и чувствовал себя несколько не в своей тарелке, но ничуть не струсил, и поинтересовался:
— Кто это все написал?
— Я! — стукнув себя кулаком в грудь, ответил англичанин. — Да, я, и дальше что?
Лефор улыбнулся.
— Вы отлично пишете, капитан! — похвалил он его. — Да-да, надо отдать вам должное! Что поделаешь?! Справедливость есть справедливость! Вы, конечно, страшны как смертный грех и отпетый негодяй, но почерк у вас просто отменный, а то, что я успел выучить из английского в Сен-Кристофе, когда встречался там с проходимцами из Шеффилда, что живут на юге острова, помогло мне кое-что уразуметь…
Он говорил с презрительной усмешкой. Потом вдруг в лице его проступила какая-то свирепость.
— Эй, монах! — прорычал он. — Ступайте к Шерпре. Пусть пошлет на «Уорвик» призовую команду и отправит его в Бас-Тер. Я напишу командору де Пуэнси рапорт, думаю, ему будет приятно узнать кое-какие вещи, о которых я собираюсь ему доложить! Но главное, эту книжицу надобно передать в собственные руки губернатору, и никому другому! И еще передайте Шерпре: поднять все паруса. Ветер нам благоприятствует. Курс на Мартинику, прямо на Сен-Пьер! На рассвете мы должны быть уже там.
Стража еще спала, когда Жюли, поднявшись ни свет ни заря, вышла во двор замка.
Служанка обвела взглядом бухту, потом форт и вдруг громко вскрикнула от удивления. И, более не задерживаясь перед открывшимся ее взору поразительным зрелищем, приподняла длинные юбки и бросилась в дом с криком:
— Ах, мадам! Мада-ам!.. Идите же скорей сюда! Вы только поглядите, что за красота такая!
Мари в буфетной отдавала приказания Сефизе и Демарецу. Услыхав крики субретки, она приоткрыла дверь и с разгневанным лицом выглянула в коридор.
— Вот дурочка! — крикнула она. — Я же просила тебя не поднимать шума! Ведь генерал по-прежнему нездоров. Впервые за два дня он наконец-то заснул. А ты раскричалась, будто нарочно желаешь его разбудить!
— Ах, мадам, я совсем забыла! Вы уж простите меня, мадам!.. — покаянно пролепетала Жюли. — Но поверьте, в Сен-Пьере и вправду происходят какие-то странные вещи…
Мари пожала плечами.
— Странные вещи?.. Да что там такое может произойти? Догадываюсь, что у тебя на уме! Только и ищешь причину, как бы улизнуть в город!
— Ах, мадам, честное слово! Вы только пойдите поглядите, сами увидите…
И снова, на сей раз в сопровождении Мари, она устремилась из дома. Но не успели обе женщины дойти до середины двора, как хозяйка воскликнула:
— Боже мой! Не может быть! Что бы это могло значить?
— Я же говорила! — торжествующе заметила Жюли. — Скажите сами, разве не красиво? В жизни не видала ничего подобного.
Мари не могла отвести взгляда от бухты, где и вправду словно разворачивался какой-то феерический, потрясающий спектакль. Можно было подумать, будто вся бухта превратилась в гигантский калейдоскоп.
По зеленой воде сновали тысячи крошечных пирог, по одному человеку в каждой. Они плавали взад-вперед, то и дело встречаясь и оказываясь так близко друг от друга, что, казалось, вот-вот столкнутся, но всегда каким-то чудом избегая беды. Все они, несмотря на вынужденные маневры, чтобы не столкнуться, направлялись в сторону суши, и на берегу, у причала, вблизи Каренажного квартала уже стояли на мели многие сотни таких лодчонок.
На таком расстоянии они казались темно-коричневыми, те, что поновее, дивного каштанового оттенка, это создавало восхитительный эффект на фоне зеленых морских волн. Еще больше оживляли картину красные пятнышки людей в лодках, крошечные фигурки гребцов ярко-алого цвета, стоявших на коленях прямо на дне своих утлых суденышек с одним, похожим на лопатку, веслом в руках и размахивающих им то вправо, то влево.
— Караибы! — воскликнула Мари.
— Да, так оно и есть, караибы, — подтвердила служанка. — Интересно, что им здесь понадобилось, а?
Мари покачала головой.
— Да, мне тоже хотелось бы знать, что они задумали… Послушай, Жюли, пойди-ка разбуди часовых. Не пойму, и какой от них прок? Их здесь поставили, чтобы следить за морем, а они дрыхнут без задних ног!
— Уверена, мадам, вам нечего волноваться, — возразила Жюли. — Если бы нам грозила какая-нибудь опасность, в крепости уже давным-давно открыли бы огонь.
Не успела она договорить последнее слово, как воздух сотряс залп из пушек сен-пьерского форта.
От грохота сразу же проснулись стражники. Четверо из них буквально вылетели из караульни, будто их вытолкнула оттуда какая-то неведомая сила.
— Наконец-то! — возмутилась Мари. — Как это понимать? Вы спали? Индейцы атакуют остров, а вы преспокойно спите!
Сержант пробормотал какие-то сбивчивые извинения и приложил руку к глазам, пытаясь разглядеть, что происходит в бухте. Удивление его было так велико, что челюсть сразу отвисла, он так и остался стоять с широко разинутым ртом — сплошная зияющая дыра под густыми усами. Однако ему не понадобилось слишком много времени, чтобы окончательно прийти в себя.
— Вот чертовщина! — выругался он.
И тут же бегом кинулся в караульню, до обеих женщин донесся поток отборных ругательств, бряцанье оружия, новые проклятия… Наконец появились часовые, которые даже не успели как следует нахлобучить на головы свои голубые, с оранжевой отделкой уборы и как-то странно подергивались, пытаясь привести в порядок мундиры.
— Ах, а как же генерал! — воскликнула Мари. — Должно быть, он уже проснулся от этакого шума! Боже мой! Ведь он болен и не в состоянии двигаться! Что и говорить, эти мерзавцы неплохой выбрали момент!
Вот уже два дня Дюпарке страдал от жестокого приступа тропической лихорадки, которая вкупе с подагрой вконец приковала его к постели. Его мучили нестерпимые боли, и он ни на минуту не смыкал глаз.
Стараясь не шуметь, Мари отворила дверь. Только что из форта донесся новый пушечный залп, сотрясший даже крепкие стены замка. Так что генерал никак не мог не проснуться.
Так оно и было. Едва завидев фигуру жены, он тотчас же спросил:
— Ах, это вы, Мари! Что происходит? Прошу вас, помогите мне подняться.
— И не думайте вставать с постели, — возразила она. — У вас ведь есть офицеры, которые вполне в состоянии уладить дела… Это индейцы, их тысячи, они явились сюда на своих пирогах. Вся бухта кишит ими, точно разворошенный муравейник.
— Мерри Рул должен был послать вестового! Никто не объявлялся?
— Судя по всему, индейцы только что прибыли. Это Жюли заметила их первой. Стража спала. Из форта тогда еще не раздалось ни единого выстрела… Уверена, Рул уже послал к вам нарочного!
Тем временем Дюпарке, вопреки ее настоятельным советам, попытался приподняться и высунул ногу из-под одеяла. Но страдания были нестерпимы и лицо его исказилось от боли.
— Вот видите, — заметила Мари, — я же говорила, что вы не должны вставать с постели. Я пошлю караульного к Мерри Рулу, чтобы он прислал нам пару десятков солдат на случай, если дикари доберутся до этого склона холма.
— Да-да, вы совершенно правы, — одобрил он, — надо непременно послать в форт одного из часовых, чтобы нам сюда направили два десятка вооруженных солдат.
Канонада тем временем не утихала.
— Я хотел бы быть в курсе того, что там происходит, пусть мне докладывают буквально каждую минуту, — добавил Дюпарке. — Думаю, из замка отлично видна бухта. Надо, чтобы кто-нибудь постоянно наблюдал за дикарями…
В тот самый момент со двора донеслись испуганные крики. Мари тут же бросилась к окну и увидела, что Сефиза, Клематита, Демарец и группа негров с сахароварни, среди которых был и Кенка, оживленно жестикулируя, указывают в сторону Морн-Фюме.
Она подняла глаза и тут же поняла, что вызвало у них такой ужас. Оказывается, дикари уже добрались даже туда. Кто знает, может, они приплыли морем и под покровом ночи успешно обманули бдительность часовых?
Но скорее всего, они все-таки добрались сюда с севера, с той части острова, что была отведена туземцам, расторгнув тем самым договор и нарушив данное некогда слово.
Она сразу поняла, какая опасность грозила теперь замку, ведь не было никаких сомнений, что главной целью караибов было завладеть генералом и его жилищем!
Она повернула к Дюпарке побледневшее — ни кровинки — лицо и проговорила:
— Индейцы окружили замок. Не знаю, удастся ли нам послать кого-нибудь в форт. Думаю, путь туда уже отрезан…
Генерал нахмурил брови. И снова сделал попытку подняться с постели.
— Не делайте глупостей, — остановила его Мари. — Поберегите себя!.. Я сама отдам необходимые распоряжения. В любом случае все равно надо попытаться послать в форт караульного. Может, ему все-таки удастся пробраться! Надо, чтобы нас освободили из окружения.
— Я должен подняться с постели! Черт побери, чего бы мне это ни стоило, я встану на ноги! — воскликнул Дюпарке. — Мари, велите принести мне сюда десяток мушкетов. Я смогу стрелять в дикарей из этого окна!..
Снизу донесся голос Жюли:
— Мадам! Ах, мадам! Там дикари! Они окружают холм. Мы в ловушке!
Голос ее дрожал от ужаса.
— Главное, — посоветовал генерал, — не позволяйте людям терять голову. Скажите всем, что я намерен подняться и самолично заняться обороной замка.
Снова перекосившись от боли, он все-таки умудрился спустить на пол ноги. Затем натянул штаны. Мари взяла в руки его камзол и положила так, чтобы он смог до него дотянуться.
— Я помогу вам, — предложила она.
— Нет-нет! Лучше спуститесь вниз. Ваше присутствие ободрит людей. Попытайтесь их успокоить. Говорите им все, что придет в голову, главное, чтобы они не теряли рассудка…
Мари повиновалась, оставив генерала в одиночестве.
Она вышла в прихожую, где нашла Жюли в объятьях Демареца, Сефизу в слезах, а лицо Клематиты сделалось почти цвета черепицы. Субретка непрерывно хныкала, цепляясь за шею слуги.
— Говорят, — причитала она, — они бросают пленников в огромный котел, а потом разжигают внизу костер!
Мари пожала плечами.
— Вы умеете стрелять из мушкета? Конечно же, нет! В таком случае, ступайте в караульню и попросите кого-нибудь из стражников обучить вас обращаться с оружием. И вы, Демарец, тоже обзаведитесь мушкетом. Поторопитесь и уведите с собой Жюли.
Она обернулась к Сефизе, которая концом своего фартука утирала слезы, с поразительной быстротой шевеля при этом губами.
— Что это ты делаешь, Сефиза?
— Моя? Моя делать молитва добрый Боженька… Спасти от каибов… Вот!
— Ладно, хватит! Сефиза, Клематита, ступайте отсюда! Быстро в караульню!.. Я не желаю видеть здесь ни одного человека без оружия, вы поняли или нет? Только с мушкетами в руках и у окон, чтобы стрелять в дикарей!..
Обе негритянки исчезли в таком ужасе, будто перед ними уже выросла из-под земли целая толпа дикарей.
Мари вышла во двор. Теперь стража знала, что индейцы окружили холм и, судя по передвижениям тех из них, кого удавалось разглядеть, отрезали все дороги, ведущие к городу и морю.
Мари окинула солдат разгневанным взглядом. Однако ничего не сказала, ибо тут же заметила, что они готовы к бою. Один из солдат стоял с банником для чистки пушек в руке, другой подтаскивал мешки с порохом, третий складывал пирамидами ядра. Движения их были довольно медлительны, ибо жара уже сделалась нестерпимой.
Мари повернулась к ним спиной и направилась в сторону барака. Негры тоже выглядели перепуганными насмерть. Они закрылись в хижине, где жили, и ни уговоры, ни угрозы, ни кнут не могли выманить их оттуда. Плотной кучкой столпившись в углу барака, они испуганно жались друг к другу. Слышалось их тяжелое дыхание, никто даже не шевелился.
При появлении Мари со стороны темной толпы испуганных негров послышалось какое-то невнятное бормотанье. Она спросила:
— Найдется ли среди вас хоть один, у кого хватит храбрости защищаться самому и защищать этот дом?
Она знала, какой подвергает себя опасности, собственными руками вооружая своих негров. Но лучше уж пойти на риск и заручиться поддержкой рабов, чем попасть в руки дикарей.
От бесформенной черной массы отделился человек могучего сложения и, шагнув вперед, проговорил:
— Моя могу, мамзель!..
Он был совершенно голым. С широкими, квадратными плечами. Мари узнала Кенка. И тут же в памяти вновь воскресло ее давнее приключение с этим негром. С минуту она пристально всматривалась в него, будто сомневаясь в его преданности, будто опасаясь, как бы, получив оружие, раб не обратил его против своих хозяев, но тут вспомнила, как потеряла тогда свои пистолеты, которые, кстати, так никогда и не нашлись.
— Хорошо, — проговорила наконец она. — Твоя выбрать себе друг и пойти взять мушкет…
Кенка повернулся к своим соплеменникам. Между ними завязался едва слышный разговор на языке, совершенно непонятном молодой даме. Она приготовилась уже выйти вон, когда Кенка вдруг позвал ее и жестом дал понять, что все готовы идти за ним — мужчины, женщины и Дети.
Она отвела их к стражникам, приказав тем обучить их пользоваться огнестрельным оружием.
Потом, как могла, внушила неграм, что те должны слепо подчиняться сержанту, и поднялась в комнату мужа.
— По-прежнему никаких вестей от Мерри Рула? — первым делом поинтересовался он.
Судя по виду, он был вне себя от гнева.
— Увы, никаких, — ответила Мари. — Нет сомнений, что, если он послал вестового с донесением, тому не удалось пробраться сюда прежде, чем дикари перекрыли все дороги, а теперь уже нет надежды получить хоть какие-то вести из форта.
— Негодяй! — возмутился генерал. — Если бы он нес службу как подобает!.. И как следует вел бы наблюдение за морем! Ему следовало своевременно отдать нужные распоряжения, и мы не оказались бы в такой западне!
Мари подошла к нему поближе и посмотрела в ту сторону, куда был неотрывно прикован взгляд мужа.
Внимательно приглядевшись, она без труда поняла, что теперь дикари заполонили уже все видимое глазу пространство. Как бы они ни пытались прятаться за ветками деревьев, яркая окраска тел все равно выдавала их присутствие.
Зрелище напоминало вторжение несметных полчищ каких-то ярко-красных насекомых, создавалось такое впечатление, будто в местах, где копошилось особенно много этих букашек, вот-вот не останется ни единого зеленого листика.
— Думаю, — заметил генерал, — они сейчас занимают позиции, и до наступления ночи нам нечего опасаться. Обычно они нападают ночью, во всяком случае, если верить Пьеру Дюбюку, такова их обычная тактика. Главное, чего нам следует особенно опасаться, это их зажигательных стрел. Не то они заживо зажарят нас прямо в собственном замке!
— А почему бы нам не открыть огонь по ним прямо сейчас?
— Не хотелось бы давать им повод обвинить меня, будто я атаковал их первым…
— Но ведь они покинули свои земли без всяких видимых резонов, без разрешения и даже не предупредив нас. Кроме того, все равно из форта-то уже стреляли…
— Да, но, начав стрельбу, мы дадим им повод утверждать, будто это мы их спровоцировали на враждебные действия. Ведь мы вооружены куда лучше них, и наш отпор будет сокрушительным. С другой стороны, я еще не теряю надежды, что в последний момент вождь все-таки вспомнит, что мы с ним «кумовья»…
— Вряд ли на это стоит слишком рассчитывать, — скептически заметила Мари.
Тем временем ярко-красные человечки продолжали карабкаться по склонам, заполонять холмы, роиться среди листвы. Было такое впечатление, будто одного-единственного пушечного залпа, наугад выпущенного по любой из небольших рощиц, достаточно, чтобы вызвать среди них немалые жертвы.
Некоторые уже подошли так близко к Замку На Горе, что Мари с генералом без труда могли разглядеть их лица, набедренные повязки и пояса. Иные вели себя как на параде, ничуть не боясь, как бы их ни увидели, не прячась, будто нарочно, с презрением бросая вызов белым; другие же, напротив, принимали какие-то странные позы, пробирались ползком, крадучись, извиваясь точно змеи, стлались, низко приникнув к земле, изо всех сил стремясь оставаться незаметными и пользуясь любым, даже самым крошечным, укрытием, чтобы спрятаться от посторонних глаз.
Внезапно со двора донеслись громкие голоса, послышалось бряцанье оружия. Дюпарке перегнулся через подоконник, пытаясь разглядеть, чем вызван этот шум, и с немалым изумлением обнаружил внизу толпу негров — мужчин, женщин и даже детей. В руках у мужчин были мушкеты, держали они их, конечно, весьма неловко, но по тому, как они время от времени угрожающе крутили ими перед собой, видно, что их буквально распирает от гордости. Женщины и дети вооружились только саблями да мачете, которые ярко сверкали в лучах солнца.
— Кто приказал вооружить негров? — задыхаясь от волнения, спросил генерал.
— Это я, — ответила Мари. — Думаю, мы вполне можем рассчитывать на их преданность. Тем более что они слишком боятся дикарей, чтобы поднять руку против нас. Они помогут нам, и уверена, из них выйдут отличные защитники.
С минуту Жак не сводил глаз с Мари. Она не могла понять, собирается ли он похвалить ее или обрушится с гневными упреками, но внезапно лицо его озарила улыбка — та нежная улыбка, какой она давно уже не видела на его тонких губах.
— Дорогая моя Мари, поистине вам в голову приходят великолепные идеи! — одобрил наконец он. — Думаю, этот вооруженный отряд будет нам солидной подмогой. Я тоже уверен, что они не предадут нас.
Он выпустил из рук один из пистолетов, обнял ее за плечи и привлек к себе.
— Ах, дорогая Мари! — с чувством проговорил он. — Я восхищаюсь вами, вы сильная женщина и к тому же редкая умница. Если со мной что-нибудь случится, я могу быть спокоен. Ничуть не сомневаюсь, вы сможете править этим островом ничуть не хуже меня — если не лучше! Да, теперь я могу спокойно умереть!
После полудня уже нельзя было различить ни одной фигуры индейцев. Между тем появился солдат, который вызвался пробраться к караибам и попробовать разгадать их намерения.
Все с нетерпением ждали его возвращения. Он сумел вернуться назад еще до наступления ночи.
И самой печальной новостью, какую он принес с собой, была весть о том, что он обнаружил на дороге, ведущей в Сен-Пьер, чудовищно изуродованный труп часового, который был послан из замка в город. У него были отрезаны конечности, а из груди, распоротой ударом ножа, вырвано сердце.
Уже окончательно опустилась ночь. И всех обитателей Замка На Горе сильнее, чем когда бы то ни было прежде, охватила та безотчетная, необъяснимая тревога, что всегда сопутствует наступлению темноты, особенно в первые часы, когда она особенно густа и все предметы обретают какие-то призрачные, пугающие очертания.
Стрельба из форта, не прекращавшаяся весь день, почти совсем смолкла, лишь время от времени, все дальше и дальше, слышались мушкетные залпы, явные свидетельства, что дикари все еще бродили где-то неподалеку от стен крепости. Но уже невозможно было разглядеть бухту и выяснить, по-прежнему ли к дикарям прибывает все новое и новое подкрепление.
В сущности, это было самое настоящее нашествие. Индейцы смогли в полной мере воспользоваться внезапностью вторжения. Оставалось выяснить, достаточно ли оказалось в тот момент в форте солдат, чтобы справиться с мятежом, как это, несомненно, случилось бы, будь они хоть как-то оповещены заранее. Еще одна неопределенность, еще один вопрос: как долго смогут они продержаться в осаде, насколько хватит им имеющихся в крепости запасов продовольствия?
При этом вряд ли следовало всерьез рассчитывать на помощь с Гваделупы или с Сен-Кристофа.
С огромным мужеством Дюпарке превозмог боль. Убедившись, что дикари не перешли в наступление и по-прежнему держатся на почтительном расстоянии от замка, он, полностью одетый, прилег на постель, предоставив Мари отдавать распоряжения и принимать все меры, каких могло потребовать сложившееся положение вещей.
Первым, кто, вздрогнув от неожиданности, услыхал какой-то странный шум, оказался Кенка. В тот момент Мари как раз случайно вышла во двор. Он подошел к ней и попросил прислушаться.
Теперь и она расслышала неясный шелест листьев, доносившийся откуда-то со стороны дороги.
Не теряя ни минуты, она тут же приказала подкатить пушку. Жерло ее теперь выглядывало наружу меж двух прутьев железных ворот, она была заряжена картечью и готова выстрелить в любых непрошеных гостей.
Однако шорох был какой-то странный. Он ничуть не напоминал топот большой группы людей. Скорее уж его можно было сравнить со звуком шагов солдата, обутого в тяжелые сапоги и слегка позвякивающего шпорами по каменистой дороге. Порой шаги вовсе затихали, потом довольно быстро возобновлялись.
Мари выждала несколько минут, пытаясь решить, что лучше — оставаться в неизвестности или послать кого-нибудь из стражи на разведку? Она так и пребывала в замешательстве, когда вдруг ночную тишину огласил громкий крик:
— Эй, в замке!
— Вроде кто-то из наших! — вздрогнув, воскликнула она.
Окрик повторился еще два раза.
Юная дама заметила, что с каждым разом он становился все слабее и слабее.
Она подошла к сержанту и проговорила:
— Это француз, он просит о помощи. Возможно, это посыльный с донесением из форта или какой-нибудь колонист, которому удалось спастись от дикарей. Мы должны прийти ему на помощь. Возьмите двух солдат и пойдите поглядите, в чем там дело.
Слов нет, сержант куда с большим удовольствием выполнил бы любое поручение внутри дома. Однако делать было нечего, и он, волей-неволей вынужденный подчиниться приказанию, подозвал двоих стражников и исчез из виду.
Правда, отсутствовал он совсем не долго. Ориентируясь на крики взывающего о помощи незнакомца, он довольно скоро и без труда обнаружил его, едва миновав излучину дороги. Тот лежал, рухнув без сил прямо посреди дороги, и, судя по всему, был серьезно ранен. Сержант тотчас же понял, что это не военный, а один из колонистов. Он то и дело стонал, должно быть, не на шутку страдая от ран.
Заметив приближавшуюся к нему тень, он, прерывисто дыша, слабым голосом пробормотал:
— Прошу вас, возьмите меня с собой, помогите мне идти. Отведите меня к генералу…
Трое солдат помогли ему подняться с земли и повели с собой.
Мари сразу заметила приближавшуюся группу и склонилась над раненым.
Ей не понадобилось много времени, чтобы тотчас же узнать незнакомца. Это был Жильбер д’Отремон. Но Боже, в каком ужасном виде!
Одежда его вся в пыли, разодрана и во многих местах пропитана кровью. Одно ухо было почти совсем оторвано, все лицо залито кровью. Увидев Мари, молодой человек чуть приподнялся, опершись на локоть.
— Мадам, — с трудом переводя дыхание, прошептал он, — я хотел бы поговорить с генералом… Мне чудом удалось добраться сюда… Я шел из форта.
— Генерал очень нездоров, — ответила Мари. — И пользуется всякой передышкой, всякой свободной минутой, чтобы отдохнуть… Выходит, вам удалось добраться сюда прямо из форта?.. Должно быть, вы доставили нам донесение от Мерри Рула, не так ли? Можете свободно говорить со мной обо всем.
И, не дожидаясь ответа юноши, обернулась к Сефизе, вырвала у нее из рук факел, передала его стражнику и приказала негритянке:
— Ступайте и принесите рому. Быстро! Бокал рому…
Было видно, лишь ценой нечеловеческих усилий Жильберу удается не потерять сознания. Будто торопясь высказаться, он выпалил:
— Дикари захватили все дороги. В их руках дорога на Сен-Пьер. Трижды пытались мы послать вам нарочных с донесениями из форта. Но все тщетно. Мне удалось добраться только благодаря ночной темноте…
Вернулась негритянка с графином и бокалом. Мари собственноручно до краев наполнила тафией бокал, Жильбер с жадностью выпил, и, казалось, к нему разом вернулись покинувшие его было силы. Он сделал движение, будто пытаясь подняться и сесть, прислонившись к спинке банкетки.
— Вы ранены, — проговорила Мари, удерживая его. — Не двигайтесь, лежите спокойно. Я позабочусь о вас.
Она расстегнула его камзол, но едва попыталась освободить из рукавов руки, как лицо Жильбера перекосилось от боли, а из уст вырвался жалобный стон. Только тут она заметила, что левое плечо его пронзило копье или стрела, рана была настолько глубокой, что из нее обильно сочилась кровь.
Она послала Сефизу принести все необходимое для перевязки.
— Позвольте мне сначала все объяснить вам, — попросил Отремон. — Форт в кольце. Лишь каким-то чудом мне удалось прорваться сквозь ряды индейцев. Они окружили все окрестности Сен-Пьера, вплоть до монастыря иезуитов. Из форта нет смысла стрелять, ибо дикари прячутся в густых зарослях. Из карабинов их тоже не достать, разве что кто-нибудь из них случайно попадется на глаза. Не исключено, что караибы не будут в ближайшее время атаковать форт, они просто намерены оставаться в засаде, и одному Богу известно, сколько они смогут так продержаться!
Он покачал головой, потом продолжил:
— По-моему, они действуют по наущению каких-то английских негодяев. Поверьте, подобные повадки вовсе не в привычках дикарей! Они залегли в засаде, явно пытаясь взять нас измором и никак не обнаруживая своего присутствия. Уверяю вас, мадам, это чисто английские хитрости!..
— Ну что ж! — твердо проговорила Мари. — Надеюсь, майор попытается найти выход из положения! Не позволит же он, чтобы его, словно загнанную лису, заперли в этой каменной норе! Ведь в его распоряжении пять сотен солдат, которые могут покинуть форт и отбросить прочь дикарей!
— Ах, мадам, если бы они действовали привычным манером, как привыкли воевать мы сами! Слов нет, тогда, конечно, мы смогли бы покинуть форт и атаковать их, но ведь они же прячутся! Они подстерегают нас, следят за нами исподтишка, рано или поздно мы натолкнемся на противника, который безжалостно расправится с нами, если мы атакуем его за пределами укрепленного форта…
— И что же нам теперь остается? Как в таких обстоятельствах действует майор?
— Мерри Рул только вчера вечером от одного добравшегося с Гренады на лодке колониста узнал, что на острове взбунтовались дикари.
— Отчего же он не поторопился поставить об этом в известность нас?
Отремон пожал плечами, показывая свое полное неведение относительно мотивов, какими руководствовался в своих действиях майор.
— К тому времени там уже успели зарезать восемь колонистов. Рул тут же поспешил послать Байарделя с кораблями береговой охраны сурово покарать дикарей и восстановить порядок на острове. Вот почему вторжение нынче утром дикарей на Мартинику застало нас врасплох. Никто даже не успел вовремя поднять тревогу. Они прибывали со всех сторон. Среди них индейцы с Гренады, с Гренадины, с Сент-Люсии… Короче говоря, сюда собрался весь флот местных дикарских племен…
Мари была вне себя от ужаса.
— Выходит, — промолвила наконец она, — Байардель отправился на Гренаду?! И одному Богу известно, сколько он будет отсутствовать, а ведь мы здесь так нуждаемся в нем и в его кораблях! Что и говорить, никак не скажешь, что майор в этой ситуации оказался на высоте!
— Да нет же! — возразил Отремон. — Вы не совсем справедливы. Ведь не мог же майор знать, что замышляют против нас караибы! Повторяю, мадам, за всем этим стоят англичане! Никогда не поверю, что дикари способны на этакую хитрость: заманить нас на Гренаду и тем временем атаковать здесь! Уж поверьте на слово, мадам, будь здесь капитан Байардель, этот сброд никогда не осмелился бы высадиться у нас на острове! Да он приказал бы забросать все эти их челноки из камнеметов! А тех, кто остался бы в живых, мы без труда отправили бы назад, в те края, что отведены для дикарей!
— Но как же вам удалось добраться сюда? — удивилась Мари.
— Поскольку ни один из наших гонцов так и не дошел до замка, я сам вызвался под покровом ночи попытать счастья в последний раз. Дикари были повсюду. Благодаря темноте мне кое-как удавалось прятаться, пока я не наткнулся на целый отряд индейцев. Они напали на меня, своими пистолетами мне удалось уложить двоих. Потом почувствовал, что и сам ранен, но мне удалось укрыться в густых зарослях, и я надолго там затаился. Они пытались меня отыскать, но тщетно, и в конце концов они ушли. Тогда я стал потихоньку пробираться сюда…
Похоже, силы окончательно оставили его, и он замолк.
— Ладно, — снова заговорила она, — а теперь надо непременно снять с вас одежду. Я должна заняться вашими ранами.
Покончив с этим, она спросила:
— И все-таки каковы же замыслы майора? Ведь он командует войсками, это в его распоряжении находятся сейчас все вооруженные силы острова! Не может же он не знать, что мы здесь окружены со всех сторон, пленники собственного замка, надеюсь, он не преминет попытаться освободить нас!
Жильбер покашлял, будто нарочно, чтобы избежать необходимости ответить на ее вопрос, однако Мари снова взялась за свое:
— Нисколько не сомневаюсь, он непременно попытается сделать что-нибудь для нашего спасения! Что за вздор, в самом деле! Ведь не может же быть, чтобы какая-то жалкая сотня дикарей, удерживающая в своих руках дорогу, преградила путь отряду хорошо вооруженных стрелков! Раз вам, Отремон, все-таки удалось пробраться сюда, то для сотни солдат это вообще не составит особого труда!
— Все это так, — возразил Жильбер. — Но ведь главное — это оборона форта. Без сомнения, весьма рискованно лишать его стольких защитников.
— А как же Мерри Рул? Неужели его нисколько не встревожило, что мы почти в когтях у дикарей и их стрелы вполне могут вконец парализовать нашу оборону? Он что-нибудь говорил по этому поводу?
— Ладно, к чему скрывать, — решился наконец Жильбер, окончательно отказавшись от попыток умолчать истинное положение вещей, — когда Рул узнал, что замок в окружении, он воскликнул: «Вот видите! Генерал не захотел меня послушаться! Он предпочел продать Гренаду иноземцу! Теперь пусть сам пожинает плоды! Ведь рано или поздно именно так и должно было случиться…»
— Иноземцу?! — переспросила Мари. — Но ведь мы продали ее французу через посредничество одного шотландца, кавалера де Мобре, вполне достойного дворянина, заслуживающего всяческого доверия.
— Возможно, мадам, кто знает. Однако, судя по всему, Рул так и не простил вам этого, ибо потом добавил: «Если бы они продали этот остров мне, эти индейцы никогда бы и пикнуть не посмели! Никогда! Уж кто-кто, а я-то смог бы их усмирить! Что ж, кто знает, может, все это и к лучшему!..»
С минуту Мари молчала, словно целиком погрузившись в какие-то невеселые мысли.
— Послушайте, — проговорила она наконец, — а не кажется ли вам, что из желания отомстить майор так и не прислал нам никакого подкрепления?
Жильбер отрицательно помотал головой.
— Да нет, ну что вы, право! Думаю, он сказал это просто в сердцах. А если он не прислал вам помощь, то, скорее всего, просто потому, что не смог!..
С минуту они сидели друг против друга, не произнося ни единого слова. Мари не сводила глаз с сильной волосатой груди молодого колониста. Заметила, какие крепкие у него мускулы. Только что произнесенное ею имя кавалера де Мобре неожиданно воскресило в ее памяти облик галантного шотландца. И она с удивлением обнаружила, что за всеми тревожными событиями последнего времени совсем забыла о нем. Потом вспомнила, как на Гренаде Жильбер тонкими чертами лица и обходительными манерами напомнил ей кавалера. Правда, с тех пор, как она вновь увиделась с Реджинальдом, это сходство уже казалось ей куда менее разительным.
Жильбер, судя по всему, очень страдал от нестерпимой боли, у него даже не было сил поднять голову, чтобы взглянуть на Мари. Как странно, подумала она, единственным чувством, какое вызывал он в ней сейчас, было сострадание. Нет, ее даже не восхищало то, что ему удалось прорваться сквозь окружение дикарей и добраться до замка. Она лишь жалела его, сочувствуя его страданиям. Он с трудом вздохнул полной грудью. Здоровой рукой он крепко сжимал онемевшее, распухшее, изуродованное плечо.
И все же нашел в себе силы слабым голосом спросить:
— А у вас есть здесь хоть какие-то запасы провианта?
— Провианта? — удивившись вопросу, переспросила она.
— Да, съестных припасов. Сколько времени вы смогли бы продержаться в окружении?
— Трудно сказать… У нас есть зерно, маниока, несколько живых свиней. Мы постараемся заколоть их как можно позже. Если нам удастся закоптить мясо и бережно оделять продуктами всех, думаю, сможем продержаться дней десять…
— Вы сказали, дней десять? — с облегчением переспросил он. — Думаю, этого вполне достаточно. За это время все наверняка так или иначе закончится. Либо дикари всех нас перережут, либо мы окончательно возьмем над ними верх!
— Почему вы так думаете?
— Да сам не знаю… — признался он. — Просто у меня такое ощущение… вернее, предчувствие, не более того.
Она подошла к нему поближе и присела.
— Послушайте, Отремон, мне кажется, вы что-то от меня скрываете. Не может быть, чтобы то, что вы только что мне сказали, оказалось простым предчувствием… Вы что-то знаете, что-то такое, чем не хотите поделиться со мной.
— Да нет же. Уверяю вас, мадам. Я вовсе ничего от вас не скрываю. Просто я уверен, что все это дело рук англичан. Так что через пару недель они непременно высадятся на острове и мы будем спасены… если за это время нас не успеют перебить индейцы. Вот и все, что я могу вам сказать. И я не единственный, кто разделяет эти опасения. Вот Мерри Рул там, в форте, так он даже подозревает, будто весь этот бунт подстроил тот самый иностранец, которому вы продали Гренаду.
— Ах, Боже мой, какой вздор, — крепко сжав кулачки, с негодованием возразила она. — Это он просто от злости! Завидует, вот и все! Никак не может простить, что Гренада уплыла у него из рук… В любом случае, Жильбер, прошу вас, если вы увидитесь с генералом, не говорите ему ничего об этих подозрениях…
— Можете целиком на меня положиться, мадам.
Она встала. В смятении, раздираемая противоречивыми чувствами. Нет, она отказывалась верить в предательство Реджинальда.
— Я велю приготовить вам комнату, — обратилась она к гостю. — Вы ранены и не можете оставаться здесь, внизу. Жюли присмотрит за вами. Она единственная женщина в доме, кроме меня, которая еще не потеряла голову от страха.
— А как же мадемуазель де Франсийон? — поинтересовался он. — Как ведет себя она?
— Ах, лучше не спрашивайте! — пожала плечами Мари. — Я даже не уверена, сумеет ли она спастись бегством, если перед нею вдруг вырастет один из дикарей… Она занимается детьми… и, похоже, ничто на свете более ее не волнует. Я по-своему рада, что она не показывается мне на глаза. Сущая восковая кукла, сударь. Что вам еще сказать о ней? Женщина, вылепленная из воска, и больше ничего!
— Но я вовсе не собираюсь ложиться в постель, — возразил Отремон. — Дайте мне тоже оружие, ведь, думаю, у вас его здесь вполне хватает, и я буду сражаться вместе с остальными…
Несмотря на все страхи, ночь прошла без происшествий. Теперь уже никто не мог ничего понять, все лишь терялись в догадках. Подобный тактикой караибы нарушали все свои воинственные традиции. Обычно они дожидались темноты, потом забрасывали дома своими наводящими ужас горящими стрелами, а когда обитатели жилищ, дабы не сгореть заживо, выскакивали наружу, стреляли в них из луков или убивали дубинами.
На сей раз дикари не подавали никаких признаков жизни. Можно было подумать, будто все обманулись, став жертвами какой-то странной коллективной галлюцинации и вообразив себе дикарей, которых на самом деле вовсе и не было.
Однако едва забрезжил рассвет, как на склонах Морн-Фюме тут же пришла в движение длинная красная цепочка. Многие сотни людей, в безукоризненном порядке выстроившись в ряд, стали медленно спускаться с холма в сторону Сен-Пьера.
Судя по всему, это было началом атаки. Мари с генералом еще больше укрепились в этих подозрениях, когда несколько минут спустя увидели, как вслед за первой красной линией пришла в движение и вторая.
При той скорости, с какой передвигались дикари, было маловероятно, чтобы они смогли покрыть солидное расстояние до наступления следующей ночи. А чтобы напасть на замок, им пришлось бы переправиться через расселину в скалах, а потом карабкаться по очень крутому, почти отвесному склону, где они стали бы легкой мишенью для защитников замка. Стало быть, опасность была не так уже велика.
Цепочки же, направлявшиеся в сторону Сен-Пьера, напротив, передвигались весьма быстро. Стоя у окна и наблюдая за всеми этими приготовлениями к атаке, Жильбер д’Отремон все больше укреплялся во мнении, что дикари действуют, подчиняясь не одному из своих вождей, а следуя какой-то несвойственной им стратегии, явно навязанной им иноземцем. Целью их было как можно теснее сжать кольцо вокруг крепости и как можно ближе подойти к Замку На Горе — двум наиболее важным стратегическим пунктам всей этой местности.
С горькой усмешкой на устах представил он себе, какую неоценимую выгоду могут извлечь из всех этих маневров англичане — да, он упорно видел за всем этим коварный план англичан, ведь теперь все внимание защитников форта и замка полностью поглощено дикарями. Море свободно, и корабли могут войти в бухту, фактически не рискуя ничем!
Все это казалось ему настолько очевидным, что он не смог не поделиться своими соображениями с Мари, когда та зашла его проведать.
— Вот увидите, мадам, английские корабли не заставят себя ждать, и вы скоро увидите их в бухте Сен-Пьера! Помяните мое слово, они сделают вид, будто пришли спасать своих друзей от нашествия караибов, но потом воспользуются случаем и завладеют всем островом! Ничуть не удивлюсь, если узнаю, что нас и вправду предали!
— Замолчите, — с раздражением бросила юная дама, сразу почувствовав за этими словами скрытое обвинение в адрес кавалера де Мобре. — Полагаю, у майора достаточно пушек, чтобы одновременно стрелять и по морю, и по суше! Как жаль, что генерал болен! Какая жалость, что он не в состоянии сам добраться до крепости!
Жильбер ничего не ответил. Впрочем, как раз в тот самый момент форт подал наконец свой громовой голос. Все, кто мог передвигаться, кого еще не пригвоздил к земле ужас, высыпали во двор, чтобы полюбоваться потрясающим зрелищем.
Теперь форт изрыгал потоки огня, воздух буквально сотрясался от шума и грохота. Дым, гигантскими струями вырывавшийся из бойниц, временами почти совсем окутывал волнистой серой пеленой поле боя, потом мало-помалу рассеивался, разрывался на клочья и исчезал, уносимый ветром. Но через несколько минут ему на смену приходила новая дымовая завеса.
Внезапно к грохоту канонады и треску мушкетов прибавился барабанный бой. И вместе с ним со всех сторон к замку стали приближаться красные человечки.
Всех обитателей замка сразу охватило лихорадочное возбуждение. На сей раз это была самая настоящая атака — и атака хорошо подготовленная и заранее спланированная. Караибский барабан мог передавать приказы на любые расстояния. Было нетрудно представить себе, что точно такие же сцены разворачивались сейчас и в Макубе, что по ту сторону Монт-Пеле, и в Форт-Руаяле, и в Карбе, и в Ривьер-Пилоте. Караибы наводнили весь остров…
Высунувшись из окна своей комнаты, генерал отдавал приказы. Мари бросилась к неграм, пытаясь объяснить им, что от них требовалось, ведь они не могли понимать слов Дюпарке. Она выстроила их в ряд подле пушек, предупредив, что им не следует пугаться при звуке залпов, а напротив, они должны и сами стрелять в любую фигуру, которая будет двигаться, когда из каронады вылетит ядро.
Объяснения пришли как раз вовремя, ибо внезапно на расстоянии мушкетного выстрела от замка словно из-под земли выросла цепочка дикарей. Как и все прочие, они двигались неспешным шагом.
Мари выбежала на склон перед замком. Они были так близко, что ей были отчетливо видны даже искривленные странными гримасами лица индейцев и все украшения, какие они нацепили на себя, отправляясь в этот военный поход.
Барабанщик шествовал в самом центре цепочки. Барабан представлял собою кусок ствола бавольника, или сырного дерева, длиною примерно в два локтя. Барабанщик повесил его на шею с помощью кожаных ремешков и с силой бил обеими ладонями по туго натянутой коже, время от времени разнообразя эти мерные удары быстрыми триолями, легко касаясь барабана кончиками пальцев.
По мере того как эта цепочка заметно продвинулась вперед, сзади вдруг выросла новая — будто из-под земли появилась, словно те, кто шел впереди, вдруг каким-то чудом раздвоились, создав точно такую же вторую цепочку. Не прошло и нескольких минут, как чудо вновь повторилось.
На том расстоянии, где находились теперь дикари, пушка, заряженная картечью, могла непоправимо расстроить их ряды, вызвав многочисленные жертвы. Стоя подле канониров и с трудом сдерживая нетерпение, Мари повернулась и бросила на Дюпарке вопросительный взгляд. Генерал по-прежнему застыл у окна, облокотившись о подоконник и с пистолетами наготове. «Интересно, о чем он думает, — задала она себе вопрос, — почему так медлит?!»
А со стороны форта все грохотали залп за залпом. За ними следовали выстрелы из мушкетов. Должно быть, огнестрельное оружие применяли против дикарей, не пострадавших от пушек и пытавшихся скрыться.
Все защитники замка пребывали в каком-то тревожном смятении. Никто не мог уразуметь, почему генерал до сих пор не отдает приказа стрелять, ведь дикари находились уже так близко, что их без труда можно было перебить из пушки или мушкета. Мари же еще менее других понимала, что на уме у мужа, что он задумал, почему медлит…
Наверное, Дюпарке выжидает, пока индейцы начнут карабкаться по склону, но Мари казалось слишком рискованным подпускать их так близко. И, поддавшись какому-то непреодолимому внутреннему порыву, сама скомандовала:
— Огонь!..
И канониры, не в силах ослушаться этого властного приказа, тут же поднесли запалы. Одновременно щелкнули затворы мушкетов.
И все вокруг сразу изменилось. Не успел рассеяться дым, как перезаряженные каронады уже сделали новый залп. Туго натягивая канаты, откатывались назад пушки, солдаты с криками протягивали друг другу банники, ведра, мешки с порохом. Наугад в росший по склонам холма кустарник, в зарослях которого могли укрываться караибы, летели пули из мушкетов. Грохот пуль напоминал стук бесчисленных градин, падающих на крытую сланцем кровлю.
Когда дым рассеялся и ничто уже не скрывало поля боя, Мари с трудом могла поверить в реальность зрелища, что открылось вдруг ее взору.
Красные ряды индейцев рассеялись, раздробились. Сотни людей, всего несколько минут назад медленно, неотвратимо, в безукоризненном порядке надвигавшихся на замок, теперь в не поддающемся никакому описанию хаосе усыпали склоны холма. Они валялись на земле, скрючившись, грязные, перемазанные поверх краски «руку» слоем пыли, копоти и пороха. На красных телах почти не было видно ран — разве что кому оторвало руку или ногу. Многие тела сотрясались в судорожных конвульсиях. С криками и стонами иные пытались спастись бегством, ковыляя на раздробленной, истекающей кровью культе. В воздухе по-прежнему висело облако желтоватой пыли. То тут, то там оглушенные поначалу выстрелами индейцы теперь поднимались на ноги и, дрожа всем телом, пытались найти хоть какое-то убежище.
Мари приказала прекратить огонь. Дикари уже и так получили достаточно суровый урок и, скорее всего, теперь не скоро решатся снова возобновить атаку.
Кое-кто из них пытался вынести с поля боя раненых и убитых. Мари решительно запретила стрелять в них. Им теперь еще долго придется возиться с этими чудовищно изуродованными телами, и для обитателей замка они в ближайшее время не представляли уже никакой опасности.
Мари с трудом могла отличать друг от друга раненых аборигенов. У нее было такое впечатление, что многие из них куда-то переместились или вовсе исчезли из виду — впрочем, вовсе не удивительно, ведь караибы, уцелевшие после обстрела из каронад, поспешили утащить подальше тех собратьев, кто пострадал поменьше.
Внезапно Мари вспомнила, что ведь именно по ее команде началась страшная бойня. Но у нее не было никаких сожалений — убитые, все эти трупы не вызывали у нее ни малейших угрызений совести. Зато в тот момент она подумала о генерале, и ей в голову пришла мысль, что, отдав в его присутствии приказание открыть огонь, она превысила свои полномочия и, должно быть, генерал теперь в ярости. И все же у нее хватило храбрости обернуться и выдержать его взгляд. Генерал не шевельнулся. Он все еще держал в руках два пистолета и, судя по всему, поступил так же, как и все остальные, — тоже стрелял… Глаза его были устремлены на усеянный изуродованными, истекающими кровью телами склон холма. Похоже, зрелище вызывало в нем искренние сожаления. И все же он посмотрел вниз, встретился взглядом с Мари и улыбнулся. Тут же до нее донесся его возглас:
— Что ж, думаю, теперь они надолго образумились!.. Мари, дружочек мой милый, велите же угостить этих славных людей, — продолжил он, указывая рукою на негров и солдат, — доброй порцией рома!
Рабов уже и так распирало от гордости из-за своих боевых подвигов. А весть о том, что им причитается добрая порция рому, вызвала приступ бурной радости. Некоторые из них принялись плясать, словно дети, весело размахивая мушкетами.
Канониры и солдаты смеялись, празднуя победу.
Теперь со склона холма доносились душераздирающие вопли, безнадежные, жалобные мольбы о помощи, леденящие душу, последние стоны умирающих.
Теперь там с каждой минутой становилось все больше и больше караибов, которые шли туда, чтобы вынести своих. Видя, что из замка более не стреляют, а значит, опасность миновала, они сбегались со всех сторон.
Сержант из стражи нетерпеливо топнул ногой.
— Надо стрелять! Перебить их всех! Перебить всех этих поганцев до единого! Вот увидите, они найдут способ где-нибудь спрятаться, а потом нападут на нас ночью и застанут врасплох, дикари ни за что не сдадутся после такого поражения!
— Что ж, ничего не поделаешь! — ответила Мари. — Стало быть, придется еще раз ответить им тем же манером!
Остаток дня прошел в замке без всяких новых происшествий.
Вблизи форта бой тоже продолжался все утро, потом и там вскоре воцарилась такая же тишина. Дикари больше не показывались.
Однако незадолго до того, как опустилась ночь, солдаты, что охраняли орудия, заметили, что заросли кустарников будто сами по себе передвинулись куда-то в сторону.
Более того, до них непрерывно доносился шелест листвы, а пару раз они заметили даже человеческие фигуры, которые, отделившись от кустов, проворно перепрыгивали от одних зарослей к другим.
Стало быть, караибы вовсе не намерены покидать поле боя. Они явно готовились к новой атаке. И обитателям замка не оставалось иного выбора, кроме как, не смыкая глаз, ждать и быть начеку…
Когда ночь уже окончательно вступила в свои права, Мари удалось уговорить мужа прилечь и немного отдохнуть. Она как могла убеждала его, что, случись новая тревога, его непременно тотчас же поднимут на ноги, однако в данный момент, похоже, все довольно спокойно и он просто должен воспользоваться этой передышкой.
И Дюпарке поддался ее уговорам. Впрочем, и сама она тоже валилась с ног от усталости. Почти не притрагиваясь к пище, она вынуждена была весь день бегать по двору замка, сама следить за всем, то и дело подниматься в комнату генерала, потом навещала юного Отремона, который уверял, что чувствует себя намного лучше, и горел желанием подняться с постели, чтобы помогать защитникам замка. Кроме того, ей еще приходилось частенько наведываться к детям, за которыми неусыпно следила мадемуазель де Фрасийон. Особенно напуган был громом пушек и мушкетной стрельбою маленький Жак. Дрожа от страха, он пытался зарыться в широкие юбки Луизы, и та утешала его как могла. Малыши же верили, что это просто игра…
Тем не менее, едва всем стало известно о победе, одержанной над дикарями, негритянки Сефиза и Клематита, похоже, несколько осмелели и выглядели уже не такими запуганными. Они приготовили ужин. Мари приказала отнести подносы, уставленные обильной пищей, в комнаты генерала и Отремона, а себе велела накрыть в столовой, попросив Луизу составить ей компанию.
Рабы же во дворе в миски, выдолбленные из тыквы, получили свои обычные порции проса и маниоки. Кроме того, Мари велела дать им еще по стакану рома — чтобы подбодрить и вдохновить на новые подвиги.
Однако наступившей ночи суждено было пройти без происшествий.
Едва забрезжило утро, как Мари, прикорнувшая на банкетке в гостиной, сразу же вскочила.
Она вполне отдавала себе отчет, какая огромная ответственность лежала отныне на ее хрупких плечах. Генерал болен, прикован к постели и не в состоянии по-настоящему управлять событиями, а в замке не было другого мужчины, который мог бы взять на себя эти тягостные обязанности. Так что все теперь зависело только от нее.
Она внимательно вглядывалась в свое отражение в зеркале, когда услыхала позади себя шаги и, обернувшись, увидела Жильбера д’Отремона. Рука на перевязи. На плечи накинут камзол с бурыми пятнами крови. Запачкана была и его рубашка.
— Вы поступаете неблагоразумно, поднявшись с постели, — заметила она. — Почему бы вам не остаться у себя в комнате? Вы же сами видите, теперь нам уже нечего опасаться. Нет никаких сомнений, дикари покинули эти места…
— Я восхищаюсь вами, мадам, — проговорил он вместо ответа. — Да, я восхищаюсь вами и не могу понять, откуда вы черпаете силы. Вы ведь не спали, не так ли?
— Нет, я поспала… немножко. А вас по-прежнему мучают боли?
Он слегка поморщился.
— Да, временами, — признался он. — Но я вполне в состоянии ходить… И мне стыдно оставаться в постели, зная, как тяжело вам приходится… Жюли уже буквально валилась с ног и теперь заснула. Я пришел предложить сменить вас, чтобы и вы тоже смогли хоть немного отдохнуть.
— Благодарю вас. Но мне все равно не удастся отдохнуть, мне сейчас не до этого… Я велю Сефизе подать нам завтрак… Вы составите мне компанию?
Он согласился кивком головы. Отдав распоряжения негритянке, Мари в сопровождении Жильбера вышла во двор. Часовые были на своих местах. Рабы, не расставаясь с оружием, лежали прямо на каменных плитках мостовой. Одни спали, другие просто дремали. При приближении Мари быстро приоткрывали один глаз и провожали ее взглядом, вращая налитыми кровью белками.
Довольная, что все по-прежнему бодрствуют, что все настороже, она вернулась в дом и села за стол. Жильбер устроился подле.
Мари налила себе большую чашку кофе, обильно сдобрив его сахаром. Жильбер взял лепешку из маниоки, но не смог разломить ее одной рукой — другая была на перевязи.
— Придется мне помочь вам, — с улыбкой заметила Мари. — Давайте-ка вашу лепешку и тарелку, я разломаю ее на кусочки, а вам останется только положить их в рот. Какие вам очистить фрукты?
Он выбрал апельсин и банан. И пока она снимала с них кожуру, взял кувшин с соком сулейника, налил себе полный стакан и жадно выпил до дна.
— Вы пьете так, будто у вас еще не спал жар, — заметила она.
Он промолчал, вместо ответа глянув на нее лихорадочно горящими глазами. Растроганная этим взглядом, она снова вспомнила поцелуй под кокосовыми пальмами, на обратном пути после караибской оргии. Стараясь отогнать нахлынувшие воспоминания, она проговорила:
— Если атака на этом и закончится, то, в сущности, теперь уже нечего особенно опасаться.
Он покачал головой.
— Нет, мадам, все это никак не может закончиться таким образом. Уверяю вас, за всем стоят англичане, готов поклясться, что так оно и есть!.. Это их происки!
— Ах, право, вы прирожденный пессимист! — рассмеялась она.
Он покраснел.
— Неужто только потому, что я опасаюсь, как бы вашему мужу не была уготована страшная участь, — с обидой заметил он, — вам непременно хочется убедить меня, будто я ошибаюсь… Подумайте хорошенько, сопоставьте события, и вы поймете, что я прав!
— Остается молить Господа, чтобы ваши опасения сбылись не более чем в прошлый раз.
Когда она уже допивала последний глоток кофе, внимание ее привлекли донесшиеся вдруг со двора громкие голоса.
Она резко вскочила с места. Жильбер вскинул голову, но, не встретившись с ней взглядом, тоже поднялся, чтобы выйти вместе во двор.
Теперь уже крики неслись буквально из всех уголков двора. В первый момент в голову юной дамы закралось подозрение, не вздумали ли караибы предпринять новую атаку. Но поскольку крики выражали скорее удивление, чем гнев или страх, она как-то сразу успокоилась.
И вышла из дому вместе с Жильбером. Негров уже не было в той части двора, где незадолго перед этим они, сбившись в кучу и прижавшись друг к другу, отдыхали после тревожных событий. Лишь пять-шесть рабов пытались стряхнуть с себя остатки сна, чтобы тотчас же кинуться к остальным — вернее, туда, где раньше стояли пушки и откуда вчера утром Жюли увидела, что творилось в бухте.
Прямо на месте батареи теперь, выстроившись в ряд, стояли солдаты.
Мари подошла к ним и спросила:
— Что здесь происходит?
Но даже прежде, чем кто-нибудь успел указать ей на бухту, она и сама увидела там два корабля.
Это были тяжелые и, судя по всему, мощно вооруженные суда. Матросы как раз кончали сворачивать паруса, и мачты торчали вверх, будто огромные, лишенные листвы деревья. Они стояли на рейде друг подле друга, но ни единого залпа не слышно было ни с их бортов, ни со стороны форта.
Жильбер видел то же самое, что и юная дама. Он положил здоровую руку на плечо Мари и, мягко привлекая ее к себе, едва слышно шепнул ей на ухо:
— Что я вам говорил! Это англичане!.. Вот они и пожаловали!..
— Но ведь из форта не раздалось ни единого выстрела! — воскликнула Мари.
Отрем он с горечью усмехнулся.
— Еще бы! — возразил он. — Мерри Рул слишком запуган дикарями. Вот уже два дня он только и думает, как бы выпутаться из этого положения!.. Англичане?.. Прекрасно, добро пожаловать!.. Уж он-то их примет с распростертыми объятиями! Ведь для него теперь это только подмога!..
Он немного помолчал, потом, по-прежнему едва слышно, но с какой-то странной настойчивостью, добавил:
— Поверьте моему слову, мадам, уверяю вас, нас предали!
Где-то в глубине души Мари тоже не могла не согласиться, что доводы молодого человека имеют под собой довольно веские основания. Слова его вновь возродили в ней страхи, усилили подозрения. Она раздраженно, даже с какой-то злостью махнула рукой и повернулась к нему спиной, собравшись уйти прочь, но в последний момент как бы вскользь заметила:
— Главное, ни слова генералу, при его-то нездоровье…
Она не закончила фразы, предоставив д’Отремону самому догадаться, что имеет в виду.
Молодой человек последовал за ней и, когда счел, что они уже достаточно далеко от столпившихся у склона людей, по-прежнему не спускавших глаз с горизонта, поинтересовался:
— Вы полагаете, мадам, это будет честно по отношению к генералу, если мы скроем от него столь серьезные вещи?
— А что он может сделать?
В ее словах заключалась большая доля правды: сжигаемый лихорадкой, лишенный возможности двигаться из-за подагры, Дюпарке в любом случае вряд ли смог бы предпринять сколь-нибудь решительные действия. Жильбер находился какое-то время в явном замешательстве. Потом наконец предложил:
— Попробую-ка пробраться в Сен-Пьер.
— Да вы с ума сошли! — воскликнула Мари. — Чудо, что вам еще удалось добраться сюда. Второй раз вам вряд ли повезет! Уж теперь-то индейцы вас не упустят, тем более средь бела дня!
— Ах, какая разница! — возразил он. — Погибнуть от рук караибов или попасть в плен к англичанам!..
Он не закончил фразу.
— Полно вам, — успокоила его Мари, — давайте не будем спешить с выводами. Лучше подождем, как будут дальше развиваться события.
Она хлопнула в ладоши, стараясь привлечь внимание солдат. Потом жестом указала на оставшиеся без присмотра пушки и крикнула:
— А если тем временем на нас снова нападут дикари? Интересно, кто их заметит?
Сержант с виноватым видом бросился к орудиям. Мари же вернулась в дом с намерением подняться в комнату к генералу.
Она только что решила, что, в сущности, Жильбер совершенно прав. Если это англичане, то лучше, чтобы Дюпарке был в курсе дела, так он, по крайней мере, будет в состоянии принять меры касательно его личных дел. Ведь как-никак, а он владелец этого острова, а теперь рискует лишиться своей собственности.
Она стала подниматься по лестнице. В этот момент раздался оглушительный залп. Было такое впечатление, будто от него затряслись даже прочные каменные стены замка и как-то зловеще заскрипела мебель. Мари тотчас же повернулась назад и бросилась во двор. Вся бухта была затянута огромной дымовой завесой. Облако не успело рассеяться, как прогремел второй залп, за ним третий.
Сквозь дым от горящего пороха можно было разглядеть струи огня, вылетавшие из пушечных жерл. Пока еще непонятно, по какой причине, но форт хранил молчание.
Ранним утром сквозь амбразуры в стенах крепости Мерри Рул заметил, как в бухте стали вырисовываться угрожающие очертания двух мощных кораблей. Он долго с тревогой вглядывался в них, внимательно рассматривал корпуса, выбленки, носовые части и вымпелы, пытаясь догадаться, чьи же это посланцы. Не подлежало никакому сомнению, что это два дружеских судна, идущих вместе и одним и тем же курсом, при всех разительных отличиях по форме и оснастке. Один из них бриг, оснащенный косым парусом, другой — фрегат с выступающими, точно раздутыми боками, с угрожающе торчавшими с каждой стороны жерлами тридцати двух пушек.
Он срочно созвал к себе офицеров форта. И вскоре у него в кабинете собрались Шарль де Шансене, лейтенант Бельграно, комендор, комендант крепости и интендант Лесперанс.
Вот уже в четвертый раз со вчерашнего вечера собирались здесь эти люди. Им казалось, что все уже давно обсуждено и обговорено, но теперь, увидев приближающиеся корабли, без труда догадались, что майор желает знать их суждения насчет того, как вести себя в отношении непрошеных гостей.
— Господа, — начал тот, едва все собрались вокруг него, — вам уже известно, что к Сен-Пьеру приближаются два неопознанных корабля. Я покорнейше попросил вас явиться ко мне в кабинет, дабы сообща решить, какие меры нам следует предпринять в сложивших обстоятельствах. Шансене, вы хорошо знаете морской флот, вам первому и слово.
Шансене выступил вперед, прошел мимо коменданта де Лубьера и остановился прямо у стола майора.
— Майор, — медленно, как бы раздумывая, проговорил он, — вы изволили сказать, что речь идет о двух неопознанных кораблях. Однако, по-моему, в том положении, в каком мы оказались, любое иностранное судно, какой бы национальности оно ни было, должно быть принято здесь с распростертыми объятьями. Ведь не может быть, чтобы христиане не протянули друг другу руки помощи, пусть даже в обычных обстоятельствах они считаются врагами и находятся в состоянии войны. Думаю, подмога, от кого бы она ни исходила, нам сейчас весьма кстати.
Мерри Рул слушал его, низко опустив голову и вертя в руках гусиное перо. Едва Шансене замолк, он тут же поднял голову, поискал взглядом Лауссе и спросил:
— А вы, полковник? Что вы об этом думаете?
— Майор, — начал он, — по-моему, Шансене совершенно прав. Дикари загнали нас в угол. И я даже не вижу, как мы могли бы попытаться прорвать окружение. Индейцы в засаде и теперь начнут истреблять наших солдат! И если мы получим подкрепление со стороны моря, не важно от кого — будь то французы, голландцы или даже англичане, — мы спасены! Дикари начнут спасаться бегством. Пара пушечных залпов с моря снова загонит их на холмы. Как только они вернутся в отведенные им места, мы не преминем наказать их, как они того заслуживают, но сейчас нам надо во что бы то ни стало избавиться от аборигенов здесь.
Мерри Рул обвел всех вопрошающим взглядом.
Теперь вперед выступил комендант де Лубьер.
— Даже если предположить, — проговорил он, — причем прошу заметить, что, делая такое предположение, я и вправду допускаю наихудшее, иными словами, повторяю то, что уже говорил вам нынешней ночью, а именно, что, возможно, все это караибское вторжение спровоцировано самими англичанами, так вот, даже если предположить наихудшее и исходить из того, что эти два корабля принадлежат англичанам, разве сможем мы одновременно дать отпор этим судам и отражать атаки индейцев? Да мы заранее обречены на полное поражение! Если англичане атакуют нас, предварительно согласовав свои действия с дикарями, то возможно одновременное нападение. Мы окажемся меж двух огней, и тогда нашим пушкам придется противостоять не только индейцам, но и английскому флоту. Есть ли нужда напоминать вам, что стоит где-нибудь появиться хотя бы одному английскому судну, как спустя час вслед за ним на горизонте появляется еще пять-шесть?
Мерри Рул откинулся на спинку кресла.
— В таком случае, господа, — заметил он, — похоже, мы с вами пришли к единому мнению. Стало быть, не станем ничего предпринимать, дадим кораблям подойти поближе — короче говоря, встретим их как спасителей! Вы имеете еще что-нибудь добавить?
— Что касается меня, я уже все сказал, — ответил полковник Лауссе.
— Мне тоже нечего добавить, — повторил комендант де Лубьер.
И Мерри Рул стал подниматься с кресла, давая понять, что совет закончен, как тут с явным намерением высказаться к нему подошел интендант Лесперанс.
— Вы, кажется, хотите что-то сказать, господин интендант? — поинтересовался Рул. — Что же, извольте, мы вас слушаем.
— Я хотел бы узнать, имеете ли вы намерение, пока здесь воцарилось спокойствие, послать еще одного гонца в Замок На Горе…
Мерри Рул с силой стукнул кулаком по столу.
— И не подумаю! Давеча ночью этот самонадеянный юнец д’Отремон уже вызвался добраться туда. И одному Богу известно, что с ним стало! Я бы и ломаного гроша не дал теперь за его шкуру! Нет, и речи быть не может, я не стану рисковать своими людьми! Генерал болен. И мы все равно не сможем ничего для него сделать, уверяю вас, ровным счетом ничего!.. Уж не воображаете ли вы, господа, будто я и сам уже не думал, в каком тяжелом положении оказался он, его жена и дети. Но, с другой стороны, замок занимает весьма выгодное положение. Его трудно атаковать. И потом, какого дьявола! Ведь у них там есть пушки, солдаты, они и сами могут за себя постоять! Им достаточно вооружить своих рабов…
— И все-таки, майор, мне думается, у генерала будут все основания не на шутку рассердиться и потом по заслугам упрекнуть нас за это. Нет-нет, у меня и в мыслях нет осуждать хотя бы один ваш приказ или решение, вовсе нет. И все же я полагаю, что, когда вчера утром нам с помощью картечи удалось отразить атаку караибов, мы должны были попытаться послать в Замок На Горе пару отрядов волонтеров… Нет сомнений, что в тот момент им без особого труда удалось бы прорваться сквозь расстроенные ряды дикарей, воспользовавшись беспорядком, что посеяли мы своей стрельбой.
Мерри Рул вскочил с места. Он побледнел как полотно, руки у него тряслись, и душившая его ярость, судя по всему, была так велика, что, когда он наконец заговорил, голос его заметно дрожал.
— Сударь! — закричал он. — Вы опять за свое, сударь! Разве все мы здесь не согласились уже оставаться начеку и беречь наших людей?
— Все, сударь, кроме меня, — невозмутимо возразил де Шансене. — Да, кроме меня. И позвольте повторить, что по возвращении у генерала будут все основания высказать нам свое самое резкое неудовольствие!
Лесперанс пожал плечами.
— Ах, да что там говорить! — заметил он. — Мы все сейчас в одинаковом положении! Впрочем, если эти корабли, что входят к нам в бухту, и вправду окажутся английскими, можете мне поверить, у генерала хватит других забот, кроме того, как корить нас за промахи! Ведь не исключено, что тогда все мы с вами сделаемся англичанами, а самому ему снова придется томиться в подземельях Сен-Кристофа!
— Позвольте заметить вам, сударь, — вновь заговорил Шансене, обращаясь непосредственно к интенданту, — что-то вы слишком рано приготовились сложить оружие и смириться с нашим поражением! Стало быть, вам все равно, что вам придется сделаться англичанином? А вот мне совсем нет! В таком разе я бы уж лучше предпочел взлететь на воздух вместе с фортом!..
Мерри Рул уже собрался было вмешаться и положить конец спору, который грозил принять весьма бурный характер, когда вдруг раздался громкий стук в дверь. И он тут же крикнул:
— Войдите!
Появился один из вестовых.
— Что там еще? — спросил майор, поднимаясь с кресла и направляясь ему навстречу.
— Только что удалось опознать корабли, — сообщил солдат. — Один из них французский, «Атлант», с шестьюдесятью четырьмя пушками на борту, а другой — голландский бриг «Кеетье», тридцать пушек…
Несколько голосов одновременно на разные лады воскликнули:
— «Атлант»?! «Кеетье»?!
— Одно французское, другое голландское!.. — повторил Рул. — Но в таком случае, господа, о чем же здесь спорить?! Мы спасены!..
— Это мы еще поглядим! — заметил Шансене.
Однако к майору окончательно вернулось веселое расположение духа.
— Ах, полно вам, господин пессимист, — радостно возразил он. — Уж теперь-то какие еще черные мысли не дают вам покоя?
— Мне никогда не случалось ничего слышать о «Кеетье», — ответил офицер, — а вот «Атлант» — совсем другое дело!.. Если мне не изменяет память, это, кажется, один из флибустьерских кораблей…
— Ну и что же из этого? — удивился полковник де Лауссе. — Разве французский флибустьер не может прийти на помощь своим соотечественникам?
Шансене покачал головой.
— Пусть интендант Лесперанс подтвердит мои слова, — проговорил он. — Он ведь сам говорил, что склады разграблены караибами. В окрестностях Сен-Пьера уже сгорело две сахароварни… Боюсь, как бы флибустьеры не нанесли нам еще более страшного ущерба. Ведь у этих людей только одно на уме: побольше награбить!.. А царящая сейчас у нас на острове смута лишь подхлестнет их на новые бесчинства!..
— Тут уж мы ничего не сможем поделать! — воскликнул Рул. — Лучше возблагодарим Бога, что это оказались друзья! Ведь мы-то боялись англичан! Провидение явно пришло нам на помощь!.. А теперь, господа, пусть каждый вернется на свое место…
Он направился к дверям кабинета и открыл их, выпуская офицеров. Первым устремился к выходу полковник де Лауссе. Но не успел он переступить порога, как грянул первый залп.
За ним последовали другие.
Уже спустившись вниз по лестнице и оказавшись во дворе форта, они поняли, что пушки крепости молчат.
И тогда Лауссе радостно воскликнул:
— Господа, мы и вправду спасены! Теперь «Кеетье» с «Атлантом» посеют такую панику среди этих диких псов, что нам уже нечего бояться!..
Орудийная прислуга при канонирах еще размахивала банниками и прибойниками, еще дымились фитильные пальники, а коркоры не истратили еще и половины приготовленных зарядных картузов — короче говоря, пушки на «Атланте» и на «Кеетье» еще громыхали вовсю, когда Ив Лефор не торопясь пересек заваленную бочками с порохом верхнюю палубу, приподнял крышку люка, проворно спустился вниз и направился к своей каюте.
В его отсутствие командование боевыми действиями было возложено на первого помощника капитана Шерпре — что, впрочем, было настолько несложно, что даже не требовало от него особого напряжения.
Не успели два корабля бросить якоря, как капитаны тут же заметили, как к берегу устремились бесчисленные полчища дикарей. По ним без промедления открыли огонь.
Ив Лефор не заставил себя долго ждать. И получаса не прошло, а он уже красовался на палубе в роскошных, сверкающих одеждах, которые заставили буквально застыть на месте с разинутыми от восхищения ртами оборванных матросов. Ведь он по-прежнему бороздил моря с теми же самыми бравыми ребятами в платье из грубого холста, сплошь в пятнах жира, крови и пороховых подпалинах.
На Лефоре же теперь был новомодный кафтан с басками, доходившими ему аж до середины икр. Там, где полагалось быть штанам, красовались две просторные брючины, заканчивающиеся широченными раструбами пошире иного зонтика, из-под которых выглядывало нижнее белье и в изобилии торчали рюши и кружева. Он не отказался от своих привычных высоких сапог, однако все его облачение теперь обогащали всяческие щегольские изыски, оно было изукрашено парчою и кружевами с вплетенными золотыми и серебряными нитями, шелком, покрытым тончайшей, затейливой вышивкой.
Когда он появился на палубе, грохот канонады сразу сменился тяжелым молчанием. В каком-то едином порыве все матросы мигом бросились к гекаборту корабля, дабы вволю полюбоваться на своего капитана, которого никогда еще не видели в таком роскошном обличье. И Шерпре с отцом Фовелем были не последними, кто в восхищении щедро осыпал его комплиментами.
— Тысяча чертей! — не смог сдержать восторга первый. — Похоже, капитан, тот самый важный мексиканский вельможа, у которого вы позаимствовали тогда весь этот гардероб, поступил и вправду благородно, оказавшись точь-в-точь вам под стать!
— Да хранит Господь его душу! — с какой-то торжественностью в голосе отозвался Лефор. — По крайней мере, благодаря ему я теперь хоть знаю, у какого портного заказывать себе платье! Отныне все свои камзолы я стану шить только в Мехико!
Ив с шумом постучал себя в грудь и разразился громким хохотом.
— Ладно! — бросил он. — Теперь посмотрим, какие физиономии скривят мои сен-пьерские приятели, когда я появлюсь там в этаком наряде!.. Кстати, а вам хоть удалось выгнать оттуда этих дикарей?
— Вы еще спрашиваете! — ответил Шерпре. — Да они драпали побыстрей наших пушечных ядер! Видели бы вы эту картину! Сотни этих мерзких тварей так и остались лежать на песке. Так что предупреждаю вас, капитан, повнимательней глядите под ноги, когда будете высаживаться на берег, не то вляпаетесь прямо в какого-нибудь дохлого краснокожего!
— Отлично, — ответил Лефор, — в таком разе самое время спускать на воду шлюпки. Сотня матросов высаживается на берег с оружием, канониры остаются на борту при пушках. Просигнальте капитану Зуиттену, что я хочу встретиться с ним на берегу, и пусть он тоже прикажет высадить на берег десятков пять вооруженных матросов…
Он был первым, кто ступил ногой на сушу. Вслед за ним высадились еще несколько человек, после чего шлюпка вернулась назад, чтобы доставить других.
Когда капитан Зуиттен увидел Лефора, то не смог сдержать искреннего удивления, заметив его роскошное облачение. Ив же изо всех сил корчил из себя знатного вельможу.
— Ах, капитан Зуиттен, — жеманно промолвил он, — примите мои поздравления, вы действовали весьма похвально. Ваши каронады оказались заметным подспорьем моим пушкам.
— Ах, полно фам! — с чудовищным акцентом возразил Зуиттен. — Я просто оттал фам старый толки! Щорт попери! Феть фы же фывфали меня ис лап англичан! Не путь фас, я пы уше тавно кормил рып. Я ваш труг на фсю шиснь, капитан Лефор, нафсекта!..
— Не стоит об этом говорить, — заскромничал Ив, — сейчас посмотрим, остался ли еще в этой крепости хоть кто-нибудь в живых, может, они все уже от страха отдали Богу душу! Эх, подумать только! — продолжил он, с видимым удовольствием потирая руки. — Сколько же приятных воспоминаний связано у меня с этим добрым старым Сен-Пьером! Эй, отец Фовель! Отец Фове-е-ель! Где вы там запропастились?! Эй, да идите же, черт бы вас побрал, сюда!
— Я здесь, сын мой, — ответил ему нежный, смиренный голосок. — Чего изволите?
— Да так, ничего, отец мой, просто захотелось вспомнить старые добрые времена, когда мы с вами ходили в устье реки ловить рыбку… Помните, как вы скидывали сутану, а потом богохульствовали как последний язычник, как пили мое вино?.. Эх, тысяча чертей, Господи ты Боже мой, какое же славное, черт подери, было времечко!.. Готов биться об заклад, что не пройдем мы и сотни шагов по этому острову, как тут же наткнемся на знакомые рожи! Отец Теэнель, и отец Фейе, и отец Анто! А, что скажете? Думаю, если все они еще не передохли со страху, то им будет приятно снова с вами повидаться! Думаю, у вас найдется, что им порассказать, ведь сколько путей-дорожек пройдено с тех пор, как вы перестали макать пальцы в святые кропильницы!
Внезапно Ив хлопнул себя по лбу.
— Тысяча тысяч чертей святым иезуитам и всем остальным святошам! — выругался он. — Вот дьявольщина, ей-Богу, ведь на нашей дружеской пирушке не будет капитана Байарделя! Пресвятая дева, а мне бы так чертовски хотелось крепко прижать его к лентам моего жабо!.. Ладно, молодцы, а теперь полный вперед. Курс прямо на остров! Да раскройте пошире глаза! Если хоть один из вас промахнется и не пристрелит на месте дикаря, если там еще остались живые, я сперва выбью ему рукояткой своей шпаги все зубы, потом сделаю из кишок метлу и пару сапог из кожи, которую сдеру с его задницы! Все, вперед, ребятки!
Когда они оказались на расстоянии менее пистолетного выстрела от палисада крепости, до них донеслись звуки барабана.
Ив разразился оглушительным хохотом.
— Вот видите, — весело проговорил он, — там уже готовятся к торжественной встрече. Вы уж постарайтесь не слишком пугать бастионных часовых! Тысяча чертей! С вашими рожами, клянусь всеми святыми, очень даже может статься, что вы нагоните на них побольше страху, чем эти дикари…
Аборигенов, впрочем, нигде не было и в помине. Флибустьеры разбрелись вокруг, просматривая живую изгородь вдоль дороги и близлежащие заросли кустов. Другие углубились дальше в сторону крепости, но, судя по всему, пушки разогнали всех караибов. На земле валялись лишь трупы да неспособные удрать раненые, которых, впрочем, лихие береговые братцы тут же отправляли к праотцам, перерезая им глотки с прямо-таки поразительным проворством и сноровкой.
Когда Лефор с Зуиттеном добрались до ворот крепости, они уже были настежь открыты. Во дворе с оружием в руках выстроились мушкетеры, алебардщики и солдаты ополчения с добровольцами-колонистами во главе. Гремел барабан, раздавались звуки трубы.
Не успели два капитана войти в ворота, как навстречу им направилась группа офицеров, остановившись в нескольких шагах от них.
На пару саженей впереди остальных шел Мерри Рул. За ним, прямой как палка, с суровым видом шествовал полковник Лауссе вместе с Шансене, Бельграно, комендантом де Лубьером и интендантом Лесперансом. С ними были и судья по гражданским делам Фурнье — тот самый, что вел дело против отца Фовеля, когда того обвиняли, будто он сделал ребенка одной рабыне-негритянке, — а также и судья по уголовным делам господин Дювивье.
В углу двора, держась в стороне, но с нескрываемым любопытством разглядывая гостей, сбились в кучу колонисты, нашедшие приют в крепости, когда дикари атаковали остров.
Мерри Рул, и без того едва держась на ногах от переживаний и усталости, и вовсе побледнел как мертвец, узнав Ива Лефора.
— Мое почтенье, лейтенант! — весело воскликнул тот, ничуть не утратив прекрасного расположения духа. — Похоже, мы подоспели как раз вовремя, а?.. Да полно вам хмуриться-то! Дикари больше и носа сюда не сунут, можете мне поверить!.. Только я бы посоветовал вам выделить отряд и собрать трупы, а то ими тут усеяны все окрестности, вплоть до Якорного квартала!
Мерри Рул шагнул вперед и поклонился Иву.
— Позвольте поблагодарить вас, господа, за ваше весьма своевременное вмешательство, — проговорил он. — Мы были окружены со всех сторон. И не могли найти никакого выхода из положения. Вашего появления оказалось достаточно, чтобы сразу же обратить наших врагов в поспешное бегство.
— Что правда, то правда! — ответил Лефор. — Кстати, вот можете поблагодарить капитана Зуиттена. Он только что доказал на деле, что голландский порох пукает ничуть не хуже испанского, ведь, между нами говоря, мы у себя, на «Атланте», пользуемся одним испанским. Да и вообще, я теперь запасаюсь всем необходимым только в Испании…
Мерри Рул на мгновенье расстался со своим обычным непроницаемым выражением лица и с легким презрением улыбнулся, разглядывая богатый наряд флибустьера.
— Послушайте, Лефор, — проговорил он, — мы намерены отпраздновать ваше прибытие.
— Можете называть меня капитаном, — скромно заметил Ив, — да-да, лейтенант, просто капитаном.
— В таком случае, называйте меня майором, — не остался в долгу Рул.
— Ладно, будь по-вашему, майор так майор, — ничуть не смутившись, согласился моряк. — В таком случае, вы уж будьте так любезны, майор, окажите мне услугу и соблаговолите отвести поскорее к генералу Дюпарке.
На лице Рула отразилось явное замешательство.
— Дело в том, — попытался объяснить он, — что генерал сейчас нездоров. И когда здесь высадились дикари, он был прикован к постели в Замке На Горе. У нас не было никакой возможности ни связаться с ним, ни послать ему подкрепление.
— Тысяча чертей! — возмущенно вскричал Ив. — Ну и дела! Тысяча тысяч чертей и дьявол в придачу! Да, может, он уже лежит там с перерезанной глоткой вместе с женой и детьми! И вы еще говорите, что у вас не было никакой возможности послать ему подкрепление?! Вы что, не могли выделить пару сотен людей, чтобы расчистить от дикарей окрестности замка и послать генералу вооруженный отряд? Не знаю, майор, что подумает о вас губернатор Дюпарке, но я лично назвал бы это предательством!
— Сударь! — закричал Рул. — Извольте выбирать выражения!
— Матерь Божья! Это я-то еще должен выбирать выражения? После всего, что только что услыхал?! Нет, провалиться мне на этом месте, это уже чересчур!
— Послушайте, капитан Лефор, я безмерно благодарен вам за все, что вы сделали для нас и вообще для всего острова в целом. Теперь я уже смогу и сам со своими войсками справиться с дикарями. Однако вы осмелились бросить на меня подозрение, которого я не могу снести. Вы, сударь, обвинили меня в предательстве. Вы что, и вправду так думаете?
— А тут и думать нечего! Ясное дело, самое настоящее предательство! Могу повторить сколько угодно! А как же еще это можно назвать? У вас тут пять-шесть сотен солдат, мушкеты, порох некуда девать, и вы еще утверждаете, будто были не в состоянии добраться до замка, потому как, видите ли, там по холмам шлялась какая-то сотня обезьян в обличье сынов Божьих! Полно, сударь, да клянусь тещей Святого Антония, будь у меня всего пара десятков людей — то есть, ясное дело, не каких попало, а моих молодцов, — я перерезал бы глотки всем безбожникам, которые водятся в этих краях, но пришел бы на помощь генералу! Самое настоящее предательство и есть! Я вам больше скажу, даже среди этих прожженных негодяев, отпетых бандитов и то не нашлось бы ни одного, кто не пожертвовал бы своей жизнью, чтобы прийти мне на помощь в подобной переделке!
Он обернулся и поискал кого-то взглядом. Им оказался отец Фовель. Монах стоял немного в стороне, будто опасаясь попадаться на глаза.
Ив схватил францисканца за полу сутаны и потянул к себе:
— Эй, папаша, поторопитесь-ка, не теряйте времени попусту! Или, может, вы думаете, будто уже настал подходящий момент, чтобы всласть помолиться?.. Вы слышали, что сказал майор: генерал со всем семейством сейчас в Замке На Горе без всякой поддержки, без помощи! Так что возьмите с собой пару десятков наших людей и быстро в замок… Если там окажутся раненые, займетесь ими! Если там засели дикари, сперва выбейте им зубы, потом заживо сдерите шкуру и зажарьте на решетке, где коптят свиней… Впрочем, что вас учить, вы и сами все отлично знаете — в общем, поступите с ними так, как, помнится, с тем испанцем из Гваиры, который ни за что не хотел вам сказать, где прячет свои золотые четки! Только быстро, одна нога здесь, другая там! Да скажите генералу, что я буду у него к обеду! И клянусь честью, если дикари убили там хоть одного человека, я сожру их всех в один присест со всеми потрохами! Все, монах, в путь!
Не говоря ни слова в ответ, отец Фовель поднял полы сутаны и подоткнул их за пояс. Потом отобрал себе два десятка флибустьеров, явно отдавая предпочтение самым мрачным с виду, самым обтрепанным, чьи рожи были сплошь испещрены шрамами, и вкрадчивым голоском проворковал:
— Ничего не поделаешь, голуби мои, придется подчиняться приказу. Я слыхал, в этом Замке На Горе самый отменный ром на всей Мартинике, сходим поглядим, есть ли в этих словах хоть доля истины!
Лефор проводил взглядом своих флибустьеров. Дождавшись, пока те выйдут за ворота крепости, снова подошел к Мерри Рулу.
— Вот так, сударь! — воскликнул он. — Право, и хотел бы вас поздравить, да не с чем! Сами посудите! Выходит, кроме меня, здесь о генерале и позаботиться-то некому… Ну, не стыдно ли, господа!.. И к тому же, позвольте вам напомнить, порох нынче недешев, да и достать его целая морока! А я тут с вами спалил нынче утром никак не меньше десятка бочек да пару сотен пушечных ядер. И еще прибавьте к этому сотню фунтов мушкетных пуль, сотню каронадных фитилей…
— Я велю приказать оружейникам, что ведают нашими пороховыми погребами, капитан. Мы доставим вам на борт все, что вам пришлось потратить, — пообещал Рул.
Ив обвел взглядом офицеров, на минуту задержал его на неподвижно стоявшей в ожидании шеренге солдат, потом впился им в Мерри Рула.
— Тысяча чертей, майор! — заметил он. — Нынче утром я изрядно наглотался дыму, да и мои люди тоже… Глотка у меня пересохла, точно прибойник после доброго залпа… Не осталось ли у вас немножко тафии? Я прошу вас об этом, потому что с моими ягнятками всегда так… лучше уж угостить их по доброй воле, не то они начнут угощаться сами и уж тогда ни в чем не знают меры!
— Прошу вас, господа! — сухо пригласил майор. — И надеюсь, вы объясните мне, по какому счастливому случаю вы оказались здесь как раз вовремя, чтобы вызволить нас из беды.
— Вот эту историю, — ответил Ив, — я расскажу только одному генералу! На вашем же месте я бы уже сейчас, не мешкая, принял все меры предосторожности и отдал необходимые распоряжения, ибо не удивлюсь, если сюда с минуты на минуту пожалует английская эскадра с горячим приветом от самого господина Кромвеля!
Майор бросил на него косой взгляд, в котором сквозили угроза и ненависть. Потом повернулся к нему спиной, нашел глазами интенданта и проговорил:
— Лесперанс, сделайте одолжение, велите принести в парадную залу столько напитков, чтобы хватило всем этим людям. Потом возвращайтесь к нам…
И, обратившись к остальным офицерам, добавил:
— Что ж, пошли, господа…
После чего решительно зашагал вперед. С этой минуты он вел себя так, будто в упор не видел Лефора. В сущности, он никогда не питал к этому человеку ни малейшего расположения. Он как-то уже запамятовал, что именно ему был обязан своим нынешним высоким положением, зато не мог изгладить из памяти того оскорбления, которому тот некогда подверг его вместе с Лапьерьером. И снова и снова видел перед глазами, как несколько лет назад был вынужден отдать этому человеку свою шпагу и прилюдно поклясться в верности генералу.
Всеми силами старался держаться в стороне и Лауссе. И дело тут было вовсе не в том, что его ничуть не мучило любопытство! Даже совсем напротив! Последние слова, брошенные Ивом, наполнили его тревогой и беспокойством. Английская эскадра! Выходит, они с майором были не так уж далеки от истины, уверяя всех, что вторжение на остров караибов всего лишь маневр, призванный помочь врагам Франции. Он бы дорого заплатил, чтобы узнать об этом поподробней. Но как попытаться расспросить флибустьера, когда сам Мерри Рул, похоже, относится к нему с нескрываемым презрением?
Они уже были возле парадной залы. Мерри Рул распахнул двери и вошел в сопровождении полковника. Шансене, державшийся позади Лауссе, посторонился, пропуская вперед Лефора. И вскоре тяжелые сапоги любителя приключений уже затопали по полу парадной залы. Он знаком приказал своим молодцам оставаться снаружи, добавив, что им вот-вот принесут туда выпивку, но что он не потерпит ни малейших скандалов.
Вскоре и вправду появились напитки, офицерам подали в зале, а флибустьеры тем временем передавали из рук в руки тыквенные калебасы, доверху наполненные тафией.
Майор поднял свой кубок и, остановившись напротив капитана Зуиттена, проговорил:
— Господа капитаны, вы заслужили самую глубокую признательность, и колонисты Мартиники никогда этого не забудут. Я пью за ваши успехи! Да здравствует король!
— Та страстфуит кароль! — вскричал Зуиттен, тут же развернулся, встал подле Лефора и добавил: — Капитан Лефор, фы тоже саслушиль плакотарность! Феть пес фас у меня пы польше не пыло корапь, мои матросы пыл пы пакойник, и я, канешно, тоше!
Ив улыбнулся и жестом прекратил эти излияния, будто не заслужил похвал или сделал нечто такое, проще чего и придумать-то было невозможно.
Зуиттен был человеком лет пятидесяти, в рыжем парике, высокого роста, но весьма дородного сложения и отягощенный таким солидным и круглым, как подушка, брюшком, что казался коротконогим и даже приземистым. Лицо у него было цвета зрелого баклажана, а щеки сплошь изборождены сложной, запутанной сетью багровых жилок. Он залпом осушил свой кубок, слегка закашлялся, ибо тафия оказалась непривычно крепкой и слегка обожгла ему глотку. Однако быстро очухался и сразу заговорил, на сей раз обращаясь к офицерам:
— Коспода, это капитану Лефору мы опясаны фсем — и фы, и я. Фот он фам тут кофорил про английская эскадра! Поше правый! А феть я фител ее софсем плиско! Ах, если пы вы это фители! Меня уше софсем сахватил брик «Фиктория», когда появился этот плакоротный капитан и фысволил нас ис их коктей! Да, коспода, он потопил эту «Фикторию», а фсамен попросил меня пойти фместе с ним к фам на помощь! Фот так мы стесь и оказались!..
После этого заявления воцарилось долгое неловкое молчание. Похоже, никому из присутствующих не пришлись по нутру столь бурные восхваления в адрес этого разбойника. Тот, впрочем, тоже не проронил в ответ ни единого слова. Тогда вновь заговорил голландец:
— И теперь мы с ним трусья на всю жизнь, до самой смерти! Са фаше сдорофье, капитан Лефор!
Лефор выпил до дна свой кубок, тоже слегка поперхнулся, потом вдруг проговорил:
— Мне вот тут пришла в голову одна мыслишка… Если в Замке На Горе случилась хоть самая малая неприятность, если с головы генерала упал хоть один волос… полагаю, вы слышите меня, господа, так вот, если с головы генерала, его жены или его сына упал хоть один-единственный волосок, я вернусь сюда вместе со своими молодцами, схвачу виновных, распорю им брюхо, засуну туда голову вместе с ногами, потом прикажу зашить таким манером и брошу на съедение акулам!
И, даже не удостоив офицеров прощания, подозвал своих людей, пересек двор крепости и направился прямо в Замок На Горе.
По дороге в замок Ив не мог не заметить, как сильно изменилась за эти восемь лет колония. Все, что некогда было построено вкривь и вкось, все, что возводилось второпях, будто кочевье на пару дней, теперь стало крепким на вид, обрело прочность и солидность. Теперь Мартиника уже не выглядела более какой-то одной бескрайней плантацией — повсюду на этой плодороднейшей земле выросли города и поселки, придававшие всему пейзажу спокойствие и безмятежность.
Все плантации, что мог окинуть его взор, принадлежали колонистам, которые баснословно разбогатели с тех пор, как остров стал принадлежать Жаку Дюпарке и были отменены привилегии господина Трезеля. Своим богатством они были обязаны и подневольному труду многих тысяч негров, которых невольничьи суда то и дело доставляли из Африки на караибские берега, на все острова архипелага с севера до юга.
И на всех этих просторах не видно было и тени дикарей! Даже глазам не верилось, с каким проворством они все исчезли из виду. Они удрали еще быстрее, чем появились, бросив свои пироги, чтобы найти приют в необжитых белыми, отведенных туземцам краях на северной части острова. Возможно, теперь, после заслуженного возмездия, которое они получили как со стороны замка и форта, так и от двух прибывших кораблей, им уже не скоро хватит смелости вновь напомнить о своем присутствии.
Когда группа подошла к замку, Ив сразу заметил во дворе флибустьеров с отцом Фовелем. Смешавшись с генеральскими рабами, они разглядывали друг друга, делились едой и напитками, которыми их угостили хозяева. Ив тут же понял, что он здесь желанный гость и появление его будет достойно отпраздновано.
А потому приготовился переступить порог дома торжественно и не без помпы.
Впрочем, судя по всему, за дорогой наблюдали из окон замка, ибо не успел капитан «Атланта» появиться в поле зрения, как тут же раздался целый хор радостных возгласов!
Первой, кто поспешил ему навстречу, оказалась Мари. Она вся буквально светилась. Лицо выражало одновременно радость и глубочайшую признательность. По правде говоря, Ив, вполне отдававший себе отчет, какая пропасть отделяет его от супруги генерала, не ожидал такой сердечной встречи. На глаза бывалого вояки и авантюриста вдруг набежали непрошеные слезы, он был растроган до глубины души, волнение оказалось так велико, что он остановился как вкопанный, не в силах даже сделать ни единого шага.
Мари тоже остановилась. Но потом быстро овладела собою и, расхохотавшись, воскликнула:
— Ах, Ив Лефор! Наш славный силач Ив Лефор, наш старый, верный друг! Даже не верится, что я снова вижу вас здесь! Но вы совсем не изменились!..
И в тот момент откуда-то сверху, из окна, раздался голос, который флибустьеру сразу показался до боли знакомым:
— Капитан Лефор! Добро пожаловать в наш дом!
Это был генерал. На сей раз Иву уже не удалось пересилить себя и сдержать обуревавшие его чувства. Ему пришлось утереть слезы, что неудержимо покатились по щекам. Он сделал вид, будто утирает со лба пот, попытался что-то сказать, открыл было рот, но горло перехватило, он не смог вымолвить ни слова и почувствовал себя беспомощным, словно малое дитя, но тут Мари, бросившись к нему, громко расцеловала его в обе щеки и воскликнула:
— Ах, капитан, вы спасли нам жизнь! Спасибо вам за все!
И тут же увлекла его в дом. Иву казалось, будто он переживает какой-то волшебный сон. Никогда еще с ним не были так нежны; это ожесточило его сердце, но под грубой оболочкой все еще жила такая чувствительность, такая восприимчивость к добру, что, сложись его судьба иначе, он мог бы стать самым нежным и предупредительным мужем и отцом, какой когда-либо рождался на этой земле.
Не успев переступить порога гостиной, Ив тотчас же увидел, как по лестнице, поддерживаемый с одной стороны Отремоном, а с другой Жюли, ему навстречу уже спускается генерал. Передвигался он с чрезвычайной медлительностью, однако на лице его отражалась искренняя радость от новой встречи с человеком, которого он когда-то спас от петли.
Ив склонился перед Дюпарке в глубочайшем поклоне. Тот с минуту глядел на него, удивленный, что видит его в подобном облачении, потом воскликнул:
— Ах, мой славный Лефор! Поистине долги мои вам все растут и растут! Если бы вы знали, как часто я проклинал вас в душе за то, что вы так внезапно покинули нас, даже не удосужившись попрощаться с друзьями! Черт побери! Мне вас здесь так не хватало все эти годы!.. Хотя тысяча чертей! Зато сегодня вы оказали нам такую неоценимую помощь! Мы ждали вас к обеду. Должно быть, отец Фовель сейчас на кухне, помогает Сефизе… Жюли, ступайте же поскорей, предупредите этого монаха, что капитан Лефор уже здесь, с нами!
Д’Отремон помог генералу усесться в гостиной на банкетку, и Жак попросил Лефора занять место подле него, Мари же тем временем исчезла, спеша, по обычаям острова, приготовить прохладительные напитки.
— Итак, капитан! — обратился к нему Дюпарке. — Надеюсь, теперь вы мне расскажете, какой же счастливый случай занес вас в наши края, в Сен-Пьер, в тот самый момент, когда мы так нуждались в помощи, чтобы избавиться от этих мерзавцев-дикарей!
— Генерал, — ответил ему Лефор, — уж вам ли не знать, что нет в тропиках человека, которому бы лучше меня было известно обо всем, что творится в этих краях! Нет такой новости, которая бы тотчас же не доходила до моих ушей, вот и весь мой ответ!
— Но все-таки как же вам удалось обо всем узнать?
— От англичан…
— Полно, друг мой, да как же такое могло случиться?
— Бог свидетель, генерал, у меня не было против этого корабля никаких дурных намерений. Клянусь вам, у меня и в мыслях ничего не было. Это была обычная военная шнява, а уж мне ли не знать, что с такой посудины особенно не разживешься. Они сами затеяли этот разговор. Ну, а если уж тебе так приспичило покалякать с Ивом Лефором, то изволь соблюдать надлежащий тон и манеры. Правду сказать, генерал, я не очень-то изъясняюсь по-английски, чтобы они смогли меня понять, вот пришлось для пущей доходчивости мыслей дать по этой самой шняве пару-тройку залпов, которые попали в самую точку. Ну, а уж потом делать было нечего, и мои ягнятки пошли на абордаж. Вот так-то мне и довелось познакомиться с этим английским «омаром», капитаном Уиллоби, а у него никакого понятия, что за штука морское дело… Хотя, представьте, генерал, этот «омар» так раскипятился, и это в его-то положении! Вот он-то и проговорился мне в запальчивости, что английской эскадре под командованием коммодора Пенна приказано перехватывать все французские суда, направляющиеся в сторону Мартиники, и, мало того, остров только что атаковали караибы!
— Не может быть! — в волнении переспросил он. — Неужели это правда?
— Да, генерал, так оно и было, приказ Кромвеля! Англичанам, вишь, взбрело в голову заделаться нашими протекторами, тоже мне, защитники отыскались! Видно, ихнему протектору, господину Кромвелю, стало теперь мало одной Английской республики! Вот потому в этих водах и рыщет эскадра коммодора Пенна!..
— И как же вы поступили с этим капитаном Уиллоби?
— Гм-гм-м-м… — немного смущенно хмыкнул Ив. — Дело в том, что этот мой монах-францисканец обнаружил в каюте капитана один важный документик, касающийся Сен-Пьера, и я отправил шняву вместе с капитаном Уиллоби, найденным документом и пояснительной запиской прямо в Бас-Тер, пусть уж сам командор де Пуэнси разберется и решит их участь!
Дюпарке, охваченный сильным волнением, попытался было вскочить, но помешала подагра. Он гневно выругался.
— Ах, вот оно что! — воскликнул он. — Выходит, эти английские канальи вознамерились отнять у нас Мартинику…
— Ну, это уж вы слишком, генерал! — воскликнул Ив. — К чему так горячиться! Мало ли чего им хочется!.. Не надо забывать, что между намерениями и тем, что получается на самом деле, лежит целая пропасть, а англичане хоть и проворны, но не настолько, чтоб в один прыжок очутиться на другом краю, кишка тонка!
— Но позвольте, капитан, — засомневался Жак, — может, я не совсем верно вас понял. Вы ведь сказали, не так ли, что эскадра Пенна уже дежурит в наших водах… Но как же в таком случае вам удалось добраться сюда?
Ив напустил на себя еще более смиренный вид, потом пояснил:
— Да все пушки, генерал, только они и помогли. Случайно наткнулся на один ихний корабль, который якобы проводил досмотр голландского судна и уже почти захватил его в свои руки. Так вот, я потопил этого англичанина, генерал. И попросил Зуиттена, капитана спасенного мной «Кеетье», прийти вместе со мной на помощь Сен-Пьеру.
Лефор замолк. Дюпарке же, наморщив лоб, похоже, о чем-то глубоко размышлял. Для него опасность отнюдь не миновала. Теперь он наконец понял, что вторжение дикарей было всего лишь хитрым маневром врага, дабы завладеть островом.
— Проклятая болезнь! — воскликнул он. — Она пригвоздила меня к месту! И все-таки надо будет непременно спуститься в форт! Я должен отдать необходимые распоряжения!
— Генерал, могу я задать вам один вопрос?
— Слушаю вас, капитан.
— Мне хотелось бы знать, — проговорил тогда Ив, — не находите ли вы странным, что майор не удосужился послать вам подкрепление, хотя знал, что вы здесь в замке окружены со всех сторон?!
— Но дорога была перекрыта караибами, мы были отрезаны, — ответил генерал. — Ему это было бы нелегко сделать.
— Перекрыта! Отрезаны! Черт побери! Да двух сотен солдат с мушкетами за глаза хватило бы, чтобы мигом ее расчистить!
Дюпарке пожал плечами. Он смотрел на вещи глазами человека военного, а вовсе не как Ив Лефор, слишком привыкший к схваткам, где побеждает дерзкая отвага и жестокость.
— Вот я, к примеру, — заметил флибустьер, — с парой десятков своих ягняток расчистил бы все окрестности замка вплоть до Якорного квартала, да так, что вы не увидали бы здесь ни одной разрисованной рожи, это уж я вам ручаюсь!
Жак с сомнением покачал головой, потом возразил:
— Когда три сотни дикарей затаились в траве или в кустах, невидимые глазу, их не так-то легко выманить и застать врасплох, уж можете мне поверить! Они изворотливы, как змеи, и выскальзывают у вас из рук, словно угри…
— Как бы там ни было, — снова взялся за свое капитан, — но на вашем месте, генерал, я бы не слишком доверял этому Мерри Рулу. Что-то не по нутру мне его физиономия! Да нет, — поспешил оговориться он, — сам знаю, мне ли не знать, что негоже судить людей по физиономиям, да только, сдается мне, этот ублюдок, помесь скандинава с англичанином, который корчит из себя француза и теперь еще майор колонии, уже достаточно показал, что ведет нечистую игру!
— Да полно вам! — воскликнул Дюпарке. — Помнится, вы же сами уверяли меня в его преданности.
— Так-то оно так, но теперь я уверен в этом куда меньше, чем тогда!
Мари прислушивалась к разговору двух мужчин. Она изо всех сил старалась скрыть охватившую ее тревогу и пыталась убедить себя, что, возможно, Ив просто-напросто поддался бессознательной антипатии и не имеет против Мерри Рула ничего, кроме неясных предубеждений, но так ли уж он не прав? И в самом деле, не кажутся ли странными многие поступки майора?
— Один человек! — снова взялся за свое Ив. — Хотя бы один-единственный человек! Черт побери, уж хоть один-то из шести или семи сотен солдат, что есть у вас там в форте, мог бы сюда пробраться! Нет, генерал, что касается меня, то я вздернул бы этого подлеца Рула на виселицу, пока он не натворил здесь в колонии бед еще похуже.
Но генерал явно не разделял этих суждений.
— Мой дорогой капитан, — возразил он, — видели бы вы, сколько их здесь было, этих дикарей! Да они просто кишмя кишели. Такое впечатление, будто это нашествие насекомых, а не людей, будто все окрестности замка заполонили какие-то букашки. Затаившись в кустах, вооруженные всем, что только существует у индейцев, да они истребили бы всех защитников Сен-Пьера даже прежде, чем те успели бы доставить мне хоть какое-нибудь донесение! Право, полно вам сердиться, — с улыбкой добавил он. — Лучше уж признайтесь, Лефор, что просто Мерри Рул был с вами не слишком-то любезен и теперь вы затаили на него обиду, вот и все! И поверьте, вы глубоко заблуждаетесь на его счет. Вот уже почти десять лет, как этот человек у меня на службе, и за все это время я не заметил с его стороны ни малейшей оплошности или злого умысла!
Генерал слегка повернулся и искоса, с лукавой усмешкой уставился на пирата. Казалось, ему в голову пришла какая-то мысль, которая безмерно его забавляет.
— А известно ли вам, капитан Лефор, — снова заговорил он, — что вообще-то Мерри Рулу следовало вздернуть вас на виселицу!
— Чего-чего? — не понял Ив.
— Да-да, то, что слышали, — по-прежнему беззвучно смеясь, с таким видом, будто задумал разыграть старого друга, подтвердил Жак. — Именно так оно и есть! Ведь у нас здесь флибустьеры объявлены вне закона. И любой флибустьер, который ступит ногою на этот остров, должен быть повешен именем короля!
— Но ведь у меня имеется патент на плавание, — теперь тоже с хохотом возразил моряк. — Патент по всей форме, за подписью самого командора де Пуэнси. Думается, он имеет такую же силу на всех французских островах, как и на Сен-Кристофе.
— Но ведь указом короля морской разбой и контрабанда находятся под строжайшим запретом… Вот так-то, мой дорогой капитан, теперь вы и сами видите, что именем закона можно вздернуть на виселицу и самых что ни на есть невинных людей! Может, именно на это вам и намекнул наш майор, вот потому-то вы так на него и разозлились, не так ли?
— Ничего подобного, — возразил Лефор, — да посмей он мне сказать хотя бы четверть того, что я только что услыхал от вас, шкура его уже давно сушилась бы на самой высокой мачте моего корабля! Ведь мне с моими молодцами хватило бы и пары часов, чтобы завладеть целиком всем этим островом, — то, что не удалось тысячам дикарей, нам раз плюнуть!
— Ну, это уж вы, право, хватили лишку, — усомнился генерал. — Ведь остров — это вам не корабль! И захватить город — совсем другое дело, чем, скажем, взять на абордаж какой-нибудь там фрегат!
— Вот именно! На корабле люди должны либо защищаться, либо бросаться в море на корм акулам. У горожан же есть выбор — они могут просто удрать! Вы еще не знаете, чем я собираюсь заняться, когда покину Мартинику!
Мари наклонилась к мужу.
— Господа, — проговорила она, — обед подан, извольте пройти к столу.
Силач тут же забыл о своих идеях и поднялся с места. И, даже не дав никому времени догадаться о своих намерениях, подхватил мощными руками генерала и легко понес его, словно это был не мужчина, а малое дитя. Потом бережно опустил на стул подле обеденного стола и как ни в чем не бывало направился к окну, чтобы глянуть, чем там занимаются его молодцы.
Расположившись во дворе замка, флибустьеры вперемежку с неграми играли в карты и разговаривали с ними, как равные с равными.
Заметив это, Мари удивилась:
— Подумать только! Ваши матросы развлекаются вместе с моими неграми?
— Ну и что тут такого? — заметил Ив. — Разве они не такие же люди, как и все прочие? Я вам больше скажу, как-то раз нам пришлось взять на борт одного английского торговца невольниками вместе со всем его живым товаром… И что бы вы думали, мои ягнятки потребовали выпустить на свободу всех негров, которых он погрузил к нам в трюмы! Надеюсь, пройдет немного времени, и здесь, в тропиках, свобода тоже перестанет быть в устах французов всего лишь пустым звуком…
Ив Лефор отчаялся переубедить генерала. В конце концов он понял, что — то ли по природной своей доброжелательности и снисходительности к людям, то ли из-за усталости и плохого самочувствия — Жак ни за что не согласится признать, будто Мерри Рул мог действовать в отношении его хоть с малейшим злым умыслом. А потому во время обеда избегал возвращаться к этой теме.
Он рассказывал о своих баталиях, описывал плавания, хвастался разнообразными достоинствами и храбростью своих молодцов. Дюпарке слушал все это с улыбкой, в которой слегка сквозила насмешка. Для него все эти повествования флибустьера были не более чем пустым хвастовством и фанфаронством. В глубине души он ничуть не верил, будто худо оснащенные посудины, на которых порой было не больше пары десятков морских разбойников, могли и вправду справиться с мощными военными кораблями, а между тем Ив вопреки всякому здравому смыслу как раз и утверждал, что это самое обычное дело, подвиг, о каком, не проходит и дня, рассказывают в Бас-Тере.
Он уточнил, что с тех пор как там переняли способ вербовки, введенный на Мартинике, всякие искатели приключений прибывают туда сотнями. Любой человек из Франции с сомнительным прошлым сперва три года должен трудиться на какого-нибудь коптильщика, выполняя при нем самые тяжелые и самые неприятные работы, после чего и сам тоже становится равноправным коптильщиком.
Жак никак не мог уразуметь разницы между коптильщиками и флибустьерами — для него все они были просто морскими разбойниками. Иву пришлось объяснить, что корабли, отправляющиеся надолго в плаванье, нуждались в запасах продовольствия и коптильщики — это люди, которые охотились за дикими быками и делали из них копченое мясо, откуда и идет их название, а при случае и сами не брезговали морским разбоем.
Судя по всему, такая жизнь была очень по душе Лефору, ведь он и сам говорил, что теперь ни за что на свете не согласился бы жить в какой-нибудь крепости, провонявшей пылью и ржавчиной стоящих в бездействии пушек. По окончании обеда генерал, вконец измученный усилиями превозмочь мучительные боли и попытками унять приступы лихорадки, поднялся к себе отдохнуть.
Мари воспользовалась моментом, когда они остались с флибустьером наедине, отвела его в сторону и спросила:
— Скажите, Лефор, насколько я поняла, вы считаете, что все это происки англичан, не так ли? Вы даже подозреваете, будто нас предали, вы ведь именно так и заявили генералу. Что заставляет вас так думать?
— Дело в том, мадам, что с моей стороны это вовсе не подозрение, а твердая уверенность, которая появилась у меня, когда я листал кое-какие бумаги, обнаруженные в каюте капитана Уиллоби.
— И что же это за бумаги?
— Предписания весьма подробного свойства касательно того, как следует перехватывать все французские суда, направляющиеся в сторону Мартиники. Нет сомнений, что они хотели задушить остров голодом, напрочь преградив доступ туда грузам с провиантом.
— Понятно, — кивнула она. — Вижу, господин Кромвель задумал серьезное наступление, он наш враг, и таковы правила игры, но не понимаю, при чем же здесь предательство?
— Это еще не все, мадам! В этих документах были еще весьма любопытные листочки, среди них, по меньшей мере, один рисунок форта Сен-Пьер, а также его окрестностей и даже Замка На Горе.
Мари нахмурилась.
— Да-да, — с какой-то настойчивостью повторил он, — и, видит Бог, очень живописный рисуночек, сразу видно, что сделан рукой опытного мастера по этой части. Рисунок, который был бы весьма на месте на одной из этих стен, где уже и без того немало красивых вещиц. Но, черт побери, хотелось бы мне знать, почему он оказался в каюте английского капитана! И к тому же капитана, получившего приказ нарываться на ссоры с французами! Остается поверить, будто здесь у вас, в этих краях завелся какой-то ловкий художник, который продает свои картины врагам Франции!
Он закончил фразу с усмешкой, будто сознавая нелепость подобного предположения, но Мари, похоже, даже этого не заметила. Она продолжила его мысль, и мысль эта привела ее к Реджинальду де Мобре. Она отлично помнила все, что говорил ей шотландец насчет замыслов Кромвеля. Выходит, он отчасти солгал ей? Он сказал ей неправду, когда утверждал, будто англичане намерены прибрать к рукам только испанские владения в Карибском море! Он солгал ей, когда обещал, что благодаря ему усилится, станет безраздельной ее власть на Мартинике!
В это было невозможно окончательно поверить. Но как, в таком случае, можно объяснить присутствие этих рисунков с изображением форта и замка в каюте английского капитана?
Мари делала тысячи предположений, которые могли бы объяснить эту загадку, одни говорили против Мобре — и их, по правде говоря, было куда больше, другие в защиту галантного кавалера! Но чувства, которые она все еще испытывала к Реджинальду, сбивали ее с толку, мешали трезво смотреть на вещи. И она упорно отгоняла от себя все мысли, что мешали ей найти оправдание шотландцу. А потому решила сохранить все в тайне. И обратилась к флибустьеру:
— Послушайте, капитан Лефор, уверяю вас, я проведу самое серьезное дознание и выясню все до конца. Если здесь есть виновный, он будет найден и сурово наказан!
Лефор ничего не ответил. Он лишь бросил на Мари какой-то странный взгляд. По правде говоря, его не на шутку удивило поведение юной дамы. Судя по тому, как она с ним говорила, он догадывался, что она не была с ним полностью откровенна. И он подумал про себя: нет, она что-то скрывает, должно быть, она знает об этом предателе или шпионе, работающем в пользу англичан, куда больше, чем пытается показать.
Мари уж было направилась обратно в столовую, а Ив затопал за ней следом, как вдруг появился отец Фовель.
Он уже опустил как подобает полы своей сутаны и выглядел вполне пристойно. Как только он увидел Ива, лицо его тотчас же расплылось в улыбке, и, направившись прямо к нему, он с довольным видом проговорил:
— Капитан, к нам приехал посыльный из форта. Похоже, в море неподалеку от Сен-Пьера появилось много кораблей.
— Тысяча чертей! — сразу нахмурившись, выругался Ив.
— Судя по всему, английские, — добавил монах.
Мари вздрогнула, точно от удара, резко обернулась, и на лице ее отразилась смертельная тревога.
— Тысяча чертей и дьявол в придачу! — снова воскликнул флибустьер. — Эти окаянные кромвелевские псы не дают нам ни минуты покоя. Не успел я повидаться с друзьями, как они уже заставляют меня их покинуть! Ну ничего, монах, обещаю вам, что они мне дорого за это заплатят…
Выйдя во двор, он сразу понял, что все флибустьеры уже в курсе событий и готовы по первому же зову покинуть замок. Они уже настежь отворили ворота и плотной толпой сгрудились на дороге.
У Ива не было ни малейших сомнений, что такая же жажда битвы владеет в этот час и матросами, оставшимися на борту «Атланта».
С первого взгляда, брошенного на свой корабль, флибустьер заметил, что там, выполняя данный им приказ, уже готовятся к встрече с неприятелем. Все паруса подняты. Было даже видно, как они слегка надувались от ветра и «Атлант» кренился на правый борт. С небольшим опозданием подняли паруса и на «Кеетье», ведь обоим кораблям надо было, не медля, выходить из бухты, дабы получить возможность свободно маневрировать и без промаха направлять пушечные залпы.
— Пошли, сын мой, — заторопил Лефора отец Фовель, — путь отсюда до Сен-Пьера неблизкий. А если мы хотим поспеть прямо к празднику, надо поспешить…
— Сдается мне, — ответил Ив, — как бы мы ни спешили, все равно опоздаем!
Он топнул тяжелым сапогом и с досадой выругался.
— А, черт с ним, невелика беда! — немного успокоился он минуту спустя. — В конце концов, если потребуется, сможем пострелять и из форта! По крайней мере, вы, отец Фовель, сумеете показать ихним канонирам, как из большой железной каронады делать маленькую мушку, которая жалит в самую точку! Ладно, а теперь пора в путь!
Он отвесил низкий поклон Мари, пообещав вернуться, как только враг пустится наутек, и в сопровождении монаха бегом заторопился по дороге.
Когда Ив со своими молодцами добрался наконец до бухты Сен-Пьера, он уже не раз имел возможность воочию убедиться, что «Атлант» так и не удалился от порта. Фрегат то и дело менял галс, приспустив паруса, и то слева направо, то справа налево сновал взад-вперед, словно цербер, неусыпно стороживший город.
Судя по всему, лейтенант Шерпре нарочно приказал действовать таким манером, чтобы на случай, подоспей капитан Лефор не слишком поздно, он смог подняться на борт своего корабля.
С той же самой целью он оставил на пристани почти все шлюпки, на которых флибустьеры высадились на берег.
Вражеские корабли за это время заметно выросли, однако на том расстоянии, на каком они теперь находились, еще нельзя было как следует разглядеть, что это за птицы. Ив насчитал четыре судна. С берега казалось, что они идут совсем рядом, корма к корме, почти задевая друг друга. А когда поднимались на гребне волны, можно было даже разглядеть их обшивку.
Тем временем «Кеетье» тоже оживился и, распустив паруса, держался неподалеку от «Атланта» в нетерпеливом ожидании боя.
Ив окинул взором своих людей и шлюпки, будто подсчитывая и тех и других и пытаясь оценить, сколько рейсов понадобится, чтобы перевезти на корабль всех его молодцов, находящихся сейчас на берегу. Потом взглянул на крепость.
Наконец жестом подозвал отца Фовеля и проговорил:
— Надо бы попытаться уместить в шлюпки всех наших ребятишек — если англичанам и вправду не терпится померяться силами, по крайней мере, мы сможем атаковать их первыми. Надеюсь, майор соблаговолит отдать необходимые распоряжения, чтобы нас поддержали с суши их батареи. И тогда сможем без особого труда захватить в плен побежденных!
Не прошло и получаса, как все флибустьеры были уже на борту корабля. Шерпре как раз обсуждал что-то с главным парусным мастером и каптенармусом, когда вдруг неожиданно к ним подошел Лефор.
— Все в порядке! — своим обычным глухим голосом сообщил ему первый помощник. — Мы сделаем, капитан, точно так, как вы давеча приказали, однако вместо того чтобы идти им навстречу, мы можем подождать неприятеля и здесь — если, конечно, он и вправду окажется неприятелем.
Ив с удовлетворением потер руки, потом указал пальцем на какую-то лачугу и проговорил:
— Поднять марс. Просигналить на «Кеетье», чтобы он не двигался с места. И ни на минуту не спускать глаз с кораблей.
Не прошло и пары минут, как впередсмотрящий сообщил с марса, что увидел первое судно.
— Каким курсом идет? — спросил Лефор.
— Идет левым галсом, похоже, хочет подойти к нам с подветренной стороны, — ответил тот, уже успев вскарабкаться на перекладину брамселя.
Ив обратился к своему первому помощнику:
— Слыхали, господин Шерпре? Возьмите курс ему навстречу. Если, конечно, не приспичит нужда свистать всех наверх…
Шерпре поднес ко рту свой рупор.
— Приступить к боевым маневрам, — проорал он, — всем занять свои места! Там, наверху, отдать малый марсель и крюйс-стеньгу… Пока не сигналить!
В одно мгновенье были заряжены пушки, зажжены фитильные пальники, подготовлены сигнальные флажки и большой флаг.
Освободившись от враз упавших с мачт лишних парусов, «Атлант» рванулся вперед, разрезая носом волны и оставляя позади полукружья густой пены.
Вскоре флибустьеры уже с палубы могли наблюдать за вражеским судном, вокруг воцарилось глубокое молчание.
Стремительно идя встречным курсом, два корабля на глазах приближались друг к другу. Они уже вот-вот неминуемо должны были встретиться, однако враг, держа в тот момент курс по полному бакштагу и оказавшись в пределах досягаемости пушечного залпа, дождался, пока окажется на уровне кормы «Атланта», потом неожиданно повернулся через фордевинд, дабы пойти тем же галсом, что и фрегат, и, пользуясь ветром, подойти к нему как можно ближе.
— Да, что и говорить, — признал Лефор, — идут что надо… Похоже, команда у них подобралась лучше некуда, умеют они, черт побери, управлять посудиной, эти окаянные англичане!
Теперь уже не было никаких сомнений — это самый настоящий военный корабль, оставалось только выяснить его принадлежность.
— А ну-ка, покажем им наш флаг! — приказал Ив. — Да подкрепим дело добрым пушечным залпом.
Тут же на бизань-мачте стал подниматься французский флаг. И не успел он дойти до середины, как воздух сотряс пушечный залп. Почти одновременно над вражеским судном взлетел английский флаг, а на борту сверкнула вспышка — видно, неприятель, как и французский фрегат, тоже сопроводил залпом подъем своего национального флага.
Наступил решающий момент. По всему было видно, что команды обоих кораблей лишь ждали приказа, чтобы тотчас же открыть огонь по врагу, это могло произойти с минуты на минуту, и тогда — конец молчанию, оба корабля неминуемо ринулись бы в бой.
Между тем они уже и так настолько приблизились друг к другу, что казалось, вот-вот столкнутся — полоска моря между ними делалась все уже и уже, и на «Атланте» матросы команды абордажа уже стояли наготове, вооруженные до зубов, кто притаившись среди такелажа, кто держась за все, за что можно было уцепиться на палубе фрегата.
— Эй, Шерпре! — позвал Лефор, и тот сразу появился со стороны мостика вахтенного офицера. — Сдается мне, ему не терпится потолковать!.. Если это и вправду так, пожалуй, обождем еще чуток, как вы считаете? А если нет, передайте старшему канониру, пусть даст им залп по корме, да чтобы целился прямо в рулевую рубку. Стрелять только наверняка! Вы слышали? Только наверняка!
Однако в тот самый момент, словно удар грома, прозвучал мощный залп из форта. И английский офицер даже не успел поднести ко рту рупор, как грянул новый залп — на сей раз это заговорили пушки Замка На Горе.
Ив от души расхохотался.
— Тысяча чертей! — выругался он. — Сейчас майор Пенн увидит, что его здесь уже ждут не дождутся! Бедняга, он-то надеялся застать здесь дикарей с луками и дубинками, а тут вдруг вместо этого отовсюду залаяли пушки! Погодите-ка, он, кажется, что-то хочет сказать!
И вправду, английский офицер уже поднял рупор и направил его в сторону «Атланта». Потом спросил:
— Вам нужна помощь?
— Да нет, вроде как ни к чему! — ответил Шерпре.
— Нам сообщили, что вас окружили дикари.
— Так оно и было, — подтвердил Шерпре, — да только мы их всех уже давно разогнали, и они пустились наутек.
— Мы спешили прийти к вам на помощь. Но если вы ни в чем не нуждаетесь, что ж, тем лучше! Тогда прощайте, и да поможет вам Бог!
Шерпре опустил свой рупор и обратился к Иву:
— Слыхали? Они уходят несолоно хлебавши!
— Испугались! — заметил Лефор. — Еще бы, на такую ли встречу они рассчитывали! Они ведь надеялись застать остров в руках караибов! Да, забавная шутка! А ну-ка дайте-ка мне ваш рупор, Шерпре. Эй! — крикнул он. — Коммодор Пенн!
— Коммодор Пенн к вашим услугам, — не без удивления ответил голос с корабля.
— Хочу передать вам весточку от капитана Уиллоби. С ним приключилась авария, и ему пришлось искать убежища на Сен-Кристофе.
Англичанин, похоже, совсем опешил. Он недоуменно переглянулся с окружавшими его офицерами, но, судя по всему, довольно быстро взял себя в руки и продолжил игру.
— Благодарю вас! — крикнул он. — Спасибо и счастливого плаванья!
Через пару минут флагманский корабль эскадры коммодора Пенна лег на другой галс, передал на другие суда команду последовать его примеру — и поминай как звали.
Вот так провалилась попытка завладеть Мартиникой, осуществленная по приказу самого Кромвеля.
Отвесные прибрежные скалы близ Карбе были залиты солнечным светом и палящим полуденным зноем.
В одиночестве скачущий вдоль морского берега Мерри Рул на минуту остановился, чтобы утереть обильный пот, крупными бусинами выступивший на его выпуклом лбу. Вот уже многие годы он все толстел и толстел. И, глядя на него верхом на лошади, с которой он, казалось, сросся в одну плоть, можно было подумать, будто в седле скакал не всадник, а просто был ловко прилажен большой, пузатый бочонок.
На песке, среди вытащенных на берег рыбацких лодок, пронзительно крича, резвились белые ребятишки вперемежку с негритятами.
Мерри Рул неодобрительно покачал головой. Ему было совсем не по нутру, что в семействах колонистов потворствуют такому неуместному смешению. И он подумал про себя: интересно, как потом, когда эти дети вырастут и сами станут колонистами, смогут они с должной строгостью обращаться со вчерашними негритятами, которые были друзьями их детских забав, а теперь сделались их рабами?
Он находил, что нравы на острове становились все распущенней, осуждал плантаторов, что выбирали среди своих рабов негритянок, у которых было много молока, чтобы взять их кормилицами к своим собственным новорожденным. Дети неизбежно привязывались к негритянкам, а вот этого-то, по мнению майора, и следовало более всего избегать — надо было бы, напротив, всеми силами соблюдать дистанцию между белыми и черными.
Если бы это зависело только от него, он бы, конечно, уже давно вмешался и положил конец этим безобразиям, но генерал ни за что не дал бы своего согласия ни на какие меры против белых, которые водили дружбу со своими собственными рабами. И Мерри Рул знал, что иные колонисты доходили до такого беспардонного бесстыдства, что приближали к себе черных рабынь и держали их при себе, получая взамен их девственность, верность и постоянные услуги интимного свойства!
Он пришпорил лошадь, обогнул скалу и поскакал по дороге, обсаженной кокосовыми пальмами и цинниями.
Не успел он проделать и четверти лье, как ясно услышал громкие голоса и монотонное жужжание сахарной мельницы.
Когда подъехал еще ближе, до него донеслись раздраженные крики, визгливые приказания, вслед за которыми последовало резкое щелканье хлыста. Справа расстилались плантации сахарного тростника. Там трудилось десятка два совершенно голых негров и негритянок под неусыпным надзором надсмотрщика, то и дело хлеставшего по спинам бедняг длинным кнутом из зеленой кожи. Негры, вооруженные похожими на тесаки широкими ножами, с поразительной сноровкой рубили тростник. Одним ударом они подсекали растение у самого корня, потом срезали зеленые стебли и еще двумя ударами ножа делили ствол на три равные части, которые другой негр тут же подхватывал и складывал в кучу, чтобы навьючить вскоре на спину сгибавшегося под тяжестью ноши небольшого ослика.
Он не стал слишком долго задерживаться, наблюдая за этой картиной, которая то и дело возникала перед глазами любого, кто путешествовал по острову, с тех пор как Мартиника стала собственностью Дюпарке, — иными словами, с тех пор, как достопочтенный господин Трезель перестал быть единственным, кто мог здесь выращивать сахарный тростник.
Вдали уже показалось поместье господина де Пленвиля, с большим домом, окруженным подсобными постройками, бараками, конюшнями и амбарами, а потому он снова пришпорил коня.
Судя по всему, там уже знали о его приезде, ибо не успел он миновать ограду, как ему уже приветливо замахал рукою человек высокого роста, весьма крепкого телосложения и в широкополой соломенной шляпе на голове.
Это и был колонист де Пленвиль. Он заметно постарел. Уже не носил более парика, зато отрастил собственные волосы, белоснежным каскадом ниспадавшие ему на плечи. Он курил трубку с длинным мундштуком, которую поспешно вынул изо рта, чтобы приветствовать Мерри Рула:
— Добро пожаловать, майор!
Не отвечая, Мерри Рул помахал ему и одарил самой любезнейшей улыбкой. Не прошло и пары минут, как он уже спрыгнул на землю и протянул обе руки в сторону радушного хозяина.
Двое мужчин долго стояли, с улыбкой глядя друг другу в глаза, будто два сообщника, повязанных каким-то общим тайным заговором, потом майор выпустил руки де Пленвиля и, дружески похлопав его по плечу, воскликнул:
— Что ж, вижу по вашим глазам, все идет отлично, лучше и желать нельзя, не так ли?
— Немного терпения, сейчас я расскажу вам все по порядку… А пока, майор, окажите мне честь, соблаговолите пройти в дом… У меня еще осталось немного рому, я тайком гнал еще лет десять назад… в те времена, — с какой-то странной усмешкой добавил он, — когда губернатор Дюпарке посещал мой дом и просил у меня ночлега!..
С губ Рула по-прежнему не сходила улыбка. Имение де Пленвиля за эти десять лет изменилось до неузнаваемости. Да и сам хозяин уже не имел почти ничего общего с тем плантатором, что хранил когда-то верность Жаку и решительно выступил на его стороне против господина де Сент-Андре. У него все так же торчали густые брови щеточкой, зато волосы посеребрила седина. Он заметно постарел под небом тропиков. И весь как-то ссохся.
Он пропустил Мерри Рула вперед, дабы дать тому возможность первым переступить порог своего жилища. Внутреннее убранство дома тоже заметно преобразилось в лучшую сторону. Вместо прежних масляных ламп теперь стояли нарядные канделябры со свечами. Куда богаче стала и мебель: вместо старых лавок теперь здесь красовались обитые бархатом кресла.
Пленвиль подозвал негритянку и велел ей принести кубки и графинчик рому. Когда она вернулась с подносом, колонист налил майору, наполнил свой кубок и, усевшись в кресло напротив гостя, проговорил:
— Недовольство растет, оно уже охватило весь край, от Каз-Пилота до самого Ламантена!
Мерри Рул слушал со вниманием, боясь пропустить хоть одно слово. Он надеялся, что Пленвиль скажет ему побольше, но колонист не спеша пил, и было лишь видно, как густые брови его шевелились, сдвигались, словно две мохнатые гусеницы, которые, того и гляди, сцепятся друг с другом.
— Так что же, друг мой, вы виделись с Бурле?
— Он был здесь вчера вечером! За ним стоят более двух сотен человек, а сам он никогда еще не был настроен решительней!
— Тем лучше! Настал момент действовать.
Пленвиль кашлянул.
— Да только недовольство, майор, проистекает вовсе не из тех резонов, о каких говорили вы. Вовсе нет, они, по правде сказать, совсем другого свойства!..
Мерри Рул даже вздрогнул от неожиданности, потом переспросил:
— Но как же так? Вы ведь, надеюсь, разъяснили Бурле, что, если бы Гренаду не продали англичанам, нам никогда бы не пришлось пережить этого нашествия дикарей! И полагаю, вы также не преминули намекнуть ему, что все мы рискуем дожить до тех времен, когда Дюпарке продаст врагам Франции и остров Мартинику?..
— Еще бы! — воскликнул Пленвиль. — Само собой, я все ему сказал. Однако недовольство их, повторяю, объясняется совсем не этим. Поймите, люди вроде Бурле не станут заглядывать так далеко. Такие вещи их совсем не волнуют! Нет, колонисты возмущены намерением Дюпарке увеличить налоги на содержание береговой охраны капитана Байарделя. И они не хотят платить ни под каким видом! Грозят, что явятся в интендантство с оружием в руках, если их посмеют принудить силой!
— Превосходно! — воскликнул Мерри Рул. — Расскажите-ка мне обо всем поподробней.
Пленвиль снова поднес к губам свой кубок.
— Хорошо, — согласился он. — Так вот, как я уже вам говорил, вчера вечером ко мне явился Бурле. Он возвращался из Прешера, где узнал от Белена, что никто не хочет платить добавочный налог в двадцать фунтов табаку, какого требует от них губернатор на содержание и укрепление береговой охраны. Он сказал мне: «Стоит мне объявить нашим, что Прешер отказывается от уплаты, они все как один выйдут с оружием в руках!» Думаю, сейчас все это уже сделано. Так что, сами понимаете, не было нужды слишком упирать на ту историю с Гренадой…
— А как обстоят дела в Ламантене?
— В точности так же. Бурле то и дело снует взад-вперед между Карбе и Ламантеном. Стоит ему только подать знак, как вокруг него тотчас же соберется пара сотен решительных и готовых на все людей.
Мерри Рул слегка задумался.
— Да, похоже, дело наконец принимает даже более удачный оборот, чем я мог рассчитывать, — проговорил он после паузы. — Пожалуй, будет еще лучше, если генерал убедится, что мятеж вызван протестом колонистов против его непопулярных решений.
Воцарилось долгое молчание. Наконец колонист поднялся, взял в руки графинчик с ромом и наклонился к майору.
— Подумать только, — проговорил он, высоко подняв кубок, будто сквозь олово мог увидеть и полюбоваться нежным цветом напитка, — да, подумать только, этот ром я делал под самым носом у властей и у самого генерального откупщика! Вы не находите, что у него божественный вкус? Какая жалость, что щепетильность помешала мне тогда нагнать побольше! У меня бы еще оставалось раз в пять-шесть больше, чем теперь…
— Да-да, дружище, так оно и есть, — согласился Рул, — ром у вас и вправду отменный!.. У него вкус запретного плода, однако, надеюсь, он не заставит вас упустить из виду одну наиважнейшую вещь. Надо, чтобы это было не просто какое-то мелкое недовольство, а самый настоящий мятеж!
— Черт побери! Я ведь вроде уже сказал вам, что Бурле целиком на нашей стороне! Достаточно нам подать знак, и он сразу перейдет в наступление! Неужели вам этого недостаточно?
— Думаю, вполне! Кстати, а каков он из себя, этот ваш Бурле? Я хочу сказать, что это за человек, каков с виду? Откуда он здесь появился? Чем занимается?
Пленвиль хлопнул себя по ляжкам и от души расхохотался. Потом развел руки в стороны, раскрыл ладони и сцепил их друг с другом, будто обнимая какой-то предмет солидных размеров, но который ему удалось без труда поймать своими крепкими руками.
— Это такой человек, что думаешь, схватил его и он уже у тебя в руках — ан нет, глядишь, утек, как вода, меж пальцев! Откуда появился? Поди узнай!.. С тех пор как к нам в колонию открыли путь всякой швали из Франции, а мы даже не имеем права спросить, с кем имеем дело, — здесь теперь все дозволено, никаких запретов! А этот скорей воткнет вам нож меж ребер, чем признается, чем промышлял в прошлом! Зато уж честолюбия в нем хоть отбавляй! И, само собой, надеется, что вы неплохо вознаградите его за услуги…
Мерри Рул раздраженно махнул рукой.
— Не надо ничего говорить ему обо мне… во всяком случае, как можно меньше и только тогда, когда у вас не будет другого выхода. Скажите-ка, Пленвиль, ведь, судя по вашим словам, это человек, способный укокошить ближнего, не так ли?
— Само собой, и без всяких угрызений совести, ему это сделать — все равно что моим неграм срезать пучок сахарного тростника!
— Даже генерала? — едва слышно спросил он.
— Ах, да какая ему разница! Уж что-что, а чины-то Бурле никак не остановят, тем более если он будет уверен, что сможет потом рассчитывать на ваше покровительство! Хотите, я шепну ему насчет этого пару слов, а? Знаете, просто намекну, как бы прощупаю почву, вот и все… Этот тип все понимает с полуслова!
Майор взял со стола кубок. Руки у него слегка дрожали. Перед ним открывались новые горизонты. Он был взволнован одной мыслью о том, какая власть, стоит ему пошевелить пальцем, может оказаться в его руках. Достаточно одного его движения, одного слова, и все сразу же переменится — и на острове, и в его собственной судьбе! Он медленно потягивал душистый, крепкий напиток. Совсем не ощущая вкуса, ему было не до того, он размышлял. Наконец снова поставил на стол свой кубок и проговорил:
— Кажется, через несколько дней Летибудуа де Лавалле собирается крестить своего сына. Вы не знаете точной даты крестин?
— Через неделю. Если не ошибаюсь, крестным отцом будет генерал Дюпарке, так, что ли?
— Сам приедет на крестины?
— А как же иначе, думаю, непременно пожалует…
— Это все, что я хотел узнать. Он по-прежнему страдает от подагры, но приступ лихорадки уже прошел. Так что не исключено, что он и вправду приедет, а если приедет…
— Гм!.. Понимаю… — подхватил Пленвиль. — Конечно, если бы он приехал, все бы устроилось проще простого!..
— Все равно опасно! Не забывайте, что Летибудуа де Лавалле — капитан ополчения всего Каз-Пилота. А казпилотские ополченцы одинаково преданы как губернатору, так и своему капитану… Как вы думаете, могли бы они помешать?
— Кто знает… Будь с Бурле две сотни вооруженных людей, ополченцы ничего не смогут сделать, разве что подставить себя под пули. Что вам говорить, сами знаете: солдаты никогда не осмелятся поднять руку на колонистов!
— Вот и я тоже на это рассчитываю! Просто не терпится потолковать с этим Бурле!
— Боже милостивый, если вы, майор, не хотите, чтобы здесь было замешано ваше имя, то ничего не предпринимайте сами. Уж позвольте, я сам займусь этим делом!
— Да нет, дело в том, что мне хотелось своими глазами поглядеть на этого типа. Судя по вашим словам, хоть он и птица невысокого полета, куражу ему не занимать, не так ли?
— Я сам с ним потолкую. Меня он послушает. Что я могу пообещать ему в награду за труды?
Майор бросил на собеседника вопросительный взгляд и проговорил:
— Откуда мне знать? Вы ведь говорили, он честолюбив. Как далеко простираются его амбиции? Все дело в этом. Сами понимаете, ведь нельзя же давать слишком серьезных обещаний швали столь низкого пошиба. Все равно рано или поздно его деяния приведут его на виселицу, и, по правде говоря, ей-Богу, когда пробьет его час, я бы даже не стал об этом сожалеть! А вы, что бы вы сами предложили ему на моем месте?
Пленвиль в задумчивости запустил пальцы в свои длинные космы, откинув их со лба на сморщенный, словно старый, высохший пень, затылок.
— Я, будь я на вашем месте, майор, пообещал бы ему хорошую плантацию. И сдается мне, есть одна такая, что вполне бы пришлась ему по вкусу, подле Замка На Горе…
Рул даже вздрогнул от неожиданности, потом переспросил:
— Замка На Горе?! Черт побери, похоже, у этого типа неплохой аппетит!
— Да нет, вы меня не совсем поняли, я вовсе не имел в виду сам замок или прилежащие к нему постройки… Я говорил о земле, что расположена книзу от него — из нее без особых хлопот можно было бы извлекать приличные барыши…
— Вы говорите о земле на Морн-Ноэль? Но ведь она принадлежит господину де Лашардоньеру, он получил ее в наследство от женщины, на которой женился, когда приехал сюда, на остров.
— Полно, да она ему совсем без надобности! Лашардоньер больше солдат, чем колонист. Пользуясь своей властью, без труда смогли бы уговорить его уступить эту землю.
— Что ж, посмотрим. Все будет зависеть и от того, какие услуги на деле сможет оказать этот тип Бурле!
— Что касается того дельца, майор, о котором мы с вами толковали, то тут вы вполне можете на меня положиться. Что поделаешь, в последнее время генерал и вправду стал заметно сдавать. Это уже больше не тот отчаянный дуэлянт и задира, каким знавали его прежде, а человек больной, разбитый подагрой, да с ним теперь без труда справится и ребенок! Единственное, о чем я хотел бы вас попросить, это как можно скорее дать мне знать, явится ли губернатор на эти крестины. Вообще-то он ведь согласился стать крестным отцом, стало быть, должен приехать! Ну, а об остальном позаботится Бурле, положитесь на меня.
— Договорились, я тотчас же дам вам знать.
— Ну а теперь, — добавил колонист, поднимаясь с кресла, — еще по глоточку рома. Он не может принести вам вреда, даже несмотря на жару, к тому же, надеюсь, вы окажете мне честь и отобедаете у меня в доме. Вам ведь известно, вот уже десять лет, как мои земляные крабы славятся на весь остров! Добрая трапеза поможет вашим ногам покрепче держаться в стременах, и вы без труда наверстаете потерянное время…
— Ладно, будь по-вашему! Только не надо устраивать слишком долгих обедов. Мне бы не хотелось настораживать кого-то чересчур частыми наездами в ваш дом. На сей раз удалось найти весьма удобный предлог: я сказал генералу, будто вы требуете, чтобы в Карбе была устроена своя весовая…
— Ха! Отличная мысль, майор! Нам и вправду не помешала бы здесь своя весовая, надеюсь, вы уж не забудете об этом, когда придет время, а оно ведь уже не за горами, так, что ли?
Он замолк, снова выпил, потом, будто ему вдруг в голову пришла какая-то неожиданная мысль, воскликнул:
— Черт побери! Но там ведь останется еще и вдова!
— Вдова? Какая еще вдова?
— Ясное дело какая!.. Мадам Дюпарке… Ну, конечно! Мадам Дюпарке, в случае смерти мужа все права перейдут к ней. Ведь как-никак, а она его законная наследница и, стало быть, станет безраздельной хозяйкой острова! Не кажется ли вам, что она в полной мере воспользуется связями самого различного толка, чтобы прибрать к рукам все полномочия своего мужа? Уверен, именно так она и поступит! Дама она горячая, да и храбрости ей не занимать, себе на уме, говорят, любого мужика заткнет за пояс, ко всему прочему, ей надо будет позаботиться о будущем своих детей…
Мерри Рул негромко усмехнулся.
— Мой дорогой Пленвиль, — медленно, как-то доверительно заметил он, — помогите мне избавиться от Дюпарке, а уж со всем остальным я и сам справлюсь. Мне известно об этой даме достаточно вещей самого неприглядного свойства, чтобы доказать, какую роковую, пагубную для всей колонии роль играла она до сего времени на нашем острове! Более того, доводы, какими мы сможем воспользоваться против нее, станут в будущем еще более убедительными, чем сейчас. Ни одна женщина никогда не сможет оправдаться против обвинения в измене и предательстве. А наша мадам Дюпарке, если верить известным и весьма осведомленным персонам, среди которых, к примеру, господин де Лапьерьер, была любовницей одного шотландского кавалера, который, кстати, не так давно снова объявлялся на острове. Это тот самый шотландец, что по поручению одного француза купил остров Гренаду…
Смех его стал чуть громче, потом он добавил:
— А вы, неужто вы не видите никакой связи? Неужто вам не ясно, что мадам Дюпарке, возможно, все еще любовница этого иностранца и тот воспользовался ее благосклонностью, дабы спровоцировать это вторжение караибов, благодаря которому эскадра майора Пенна должна была завладеть Мартиникой?
Пленвиль слушал, разинув рот и не произнося ни единого слова.
— Вот так! — с какой-то настойчивостью воскликнул майор, будто в нем вдруг с новой силой разгорелись все прежнее злопамятство и жажда мести. — Эта дама — не более не менее как обычная куртизанка, из разряда тех, что мы называем потаскухами! Конечно, она большая жеманница, корчит из себя этакую недотрогу, этакую святую невинность! Но уж я-то знаю ей цену, да и Лапьерьеру тоже довелось убедиться, на что она способна! Так что можете мне поверить, Пленвиль, уж с ней-то, с этой самой так называемой мадам Дюпарке, я справлюсь в два счета! Повторяю, избавьте меня от генерала, а остальное я беру на себя! Она предательница! Мало того, что она укрывала под своей крышей иностранных шпионов, она еще и оказывала им помощь и поддержку! Она была их сообщницей, и уж, во всяком случае, не красотке вроде нее запугать меня и расстроить мои замыслы!
Вот-вот уже должна была опуститься ночь, когда Мерри Рул покинул дом Пленвиля. Он принял из рук раба своего коня, забрался в седло и на прощание еще раз помахал колонисту, прежде чем пуститься вскачь по обсаженной кокосовыми пальмами дороге.
Он уже сожалел, что наболтал слишком много, дал Пленвилю столько обещаний — обещаний, относительно которых у него вовсе не было полной уверенности, что он и вправду будет в состоянии их сдержать. Вот, к примеру, в запальчивости он поклялся сурово покарать мадам Дюпарке. Но ведь на самом деле даже в случае смерти генерала ему, прежде чем добраться до его супруги, пришлось бы иметь дело с Суверенным советом, которому прежде короля дано было бы решать, вправе ли наследница претендовать на все полномочия своего покойного супруга. Кому-кому, а уж Рулу-то было доподлинно известно, что подавляющее большинство в совете высказалось бы в пользу молодой вдовы. И теперь он одну за другой обдумывал множество всяких хитроумных уловок, с помощью которых ему удалось бы опорочить ее в глазах членов совета и Окончательно с ней покончить.
По дороге ему то и дело встречались толпы негров, которые возвращались с плантаций сахарного тростника. Брели они в беспорядке, как попало, сопровождаемые непрерывными понуканиями и щелканьями кнута надсмотрщика. Майор заметил среди рабов немало женщин, и женщин беременных, чьи выступающие животы красноречиво говорили о том, что они уже на сносях. Все держали в руках мачете; они размахивали этим оружием и, смеясь чему-то, переговаривались между собой на странном, непонятном наречии.
Надсмотрщик отвесил ему почтительный поклон и переложил в другую руку кнут.
Рул уж было направился дальше, как неожиданно надсмотрщик, словно вдруг спохватившись, бегом кинулся ему вслед.
— Господин майор, — проговорил он, — похоже, здесь вот-вот произойдут какие-то события.
Мерри Рул натянул поводья и остановил лошадь.
— Что вы имеете в виду? — поинтересовался он. — Что здесь может произойти?
— Понятия не имею. Но вы ведь сами знаете этих окаянных негров! Они все до единого в сговоре с дьяволом… Готов поклясться, они учуяли что-то неладное, что-то должно случиться.
— Послушайте, — слегка встревожился Рул, — соблаговолите же наконец пояснить, что вы имеете в виду.
— Дело в том, господин майор, что я наблюдал за этими неграми весь день… И могу поручиться, что вели они себя нынче совсем не так, как обычно. То и дело какие-то странные шушуканья, перемигиванья, непонятные разговорчики. Само собой, только я подойду, сразу врассыпную… Но уж я-то знаю, они явно затеяли что-то недоброе!
— Бунт?
Надсмотрщик пожал плечами.
— С этими тварями никогда не знаешь наперед. Может, бунт, а может, и что другое, поди пойми, да нам такое и в голову не придет…
— Для начала надо отобрать у них мачете, — приказал он. — Передайте это господину де Пленвилю, как только вернетесь в имение.
— А не могли бы вы, господин майор, прислать нам сюда хоть парочку солдат?
Рул досадливо отмахнулся и покачал головой.
— И речи быть не может! — отрезал он. — Солдаты могут покидать гарнизон только в случае каких-нибудь чрезвычайных событий. Не забудьте передать Пленвилю, чтобы он разоружил негров, а если и вправду что-то случится, пусть немедленно даст мне знать, я возвращаюсь в крепость и все время буду там. С хорошей лошадью вам хватит и часа, чтобы добраться из Карбе до Сен-Пьера…
Между тем лошадь самого Рула уже от нетерпения совсем было вздыбилась. Он осадил ее, резко натянув поводья, но ему и самому уже не терпелось пуститься в обратный путь, и он на прощанье ободряюще бросил надсмотрщику:
— Да полно вам, право! Может, вам просто показалось. И ничего такого нет и в помине. Главное, смотрите в оба, не спускайте с них глаз!
Надсмотрщик тяжело вздохнул и, не успел майор отпустить поводья, тотчас же стремглав кинулся вдогонку за своими подопечными.
Ночь, опускавшаяся с молниеносной быстротой, уже погрузила в сумерки дорогу, когда майор доскакал до морского побережья. Лишь хранившие еще тепло знойного дня высокие скалы, что тянулись справа от него, белели в окутавшем все вокруг полумраке. Лошадиные копыта гулко цокали по кремнистой дороге. Движимый каким-то неосознанным инстинктом, Рул поднял голову и внимательно оглядел небо.
И тут же ему показалось, будто море вдруг пришло в движение, и волны, обычно вблизи Карбе невысокие и спокойные, вдруг поднялись, как-то вздыбились, и вода закипела, словно огромный котел. Потом резкий порыв ветра принес с собой какое-то темное облако, сплошь испещренное небольшими светящимися точечками, оно заволокло все вокруг, неудержимо несясь к западу, и Рул почувствовал, как лицо ему опалил поток разогретого воздуха, от которого исходил резкий запах серных испарений.
И тут, словно разряд молнии, в голове пронеслась страшная мысль. Он громко воскликнул:
— Монтань-Пеле!..
Безотчетно он резко пришпорил лошадь. Та заржала от боли и встала на дыбы, напуганная, отказываясь повиноваться столь грубому приказу. Рул нежно погладил ее, стараясь успокоить животное, проговорил какие-то ласковые слова, потом слегка ударил каблуками по бокам. И, наконец-то успокоившись, лошадь согласилась снова пуститься вскачь.
Дорога здесь превращалась в совсем узкую тропинку. Прямо над ней нависала высоченная, огромная скала, в расщелинах которой, неизвестно каким чудом, буквально из горсток пыли, росли кустики зелени. Он боялся, как бы лошадь снова не обезумела от страха, и продолжал гладить ее по холке, то и дело приговаривая какие-то ласковые слова.
Так без особых происшествий ему удалось проехать опасное узкое место, но, едва они снова выехали на широкую дорогу, он вдруг почувствовал гигантский порыв ветра, будто где-то тяжело вздохнул великан или пронесся разрушительный тайфун. Однако это дуновение длилось не более минуты, после чего Мерри Рул заметил, что ветер сразу стих и воздух снова стал неподвижен. Одновременно, подняв голову, он увидел, что небо заволокло новое облако. Оно казалось белее и как-то светлее первого. Такое впечатление, будто из кратера Монтань-Пеле поднимается легкая дымка, которую откуда-то снизу, из глубины подсвечивают отблески огромного костра.
И вот тут его по-настоящему охватил ужас, теперь уже у него не оставалось никаких сомнений — все это признаки пробуждения вулкана.
Впервые в жизни он испытывал такое чувство, будто земля дрожала у него под ногами.
Впрочем, землетрясение оказалось настолько ощутимым, что лошадь споткнулась, застыла на месте и ни за что не желала двигаться дальше. Испуганное животное дрожало всем крупом и тяжело дышало, широко раздувая ноздри. И на сей раз ее уже не удавалось успокоить ни ласками, ни уговорами. Вне себя от злости, Рул до боли вонзил шпоры в бока перепуганного насмерть животного. Сам не зная почему, он ни за что не хотел, если и вправду начнется извержение вулкана, оставаться на этой пустынной дороге. Хотя прекрасно понимал, что, находясь в доме, подвергал бы себя куда большей опасности. Кто знает, возможно, он бессознательно надеялся на защиту толстых, крепких стен форта и потому более всего на свете хотел бы сейчас оказаться там.
С новым порывом ветра Мерри Рул почувствовал, будто оказался в вихре теплого пепла, в котором еще порхали раскаленные частички.
Словно приняв внезапное решение, он спрыгнул на землю, оторвал одну полу от своего камзола и обернул ею голову лошади. Лишившись способности видеть, животное, казалось, наконец-то снова обрело спокойствие. И Рулу удалось не только заставить ее сдвинуться с места, но и перейти в галоп.
Когда Мерри Рул добрался до Сен-Пьера, он уже скакал прямо по пеплу, толстым слоем устилавшему дорогу, — таким толстым, что он даже приглушал цокот лошадиных копыт. Перед первой сахароварней, что попалась на его пути, он увидел десятки столпившихся людей. Там находились вперемежку и белые, и негры. Лица у всех насмерть перепуганные и обращены в сторону вулкана, который теперь уже извергал не пепел, а пламя и лаву.
Кое-кто, узнав майора, попытался окликнуть его, но Рул, не останавливаясь, лишь подстегнул лошадь. Единственное, чего ему хотелось, это как можно скорее очутиться в крепости!
Ему было сильно не по себе. И жуткая тревога все больше и больше сжимала сердце по мере того, как он приближался к крепости, уже заранее предчувствуя, что и там он не сможет чувствовать себя в полной безопасности. Да и какие стены, как бы прочны они ни были, смогли бы защитить человека от ярости разбушевавшегося чудовища?
Первые подземные толчки, которые почувствовали обитатели Замка На Горе, вызвали среди них такую же панику, как и во всех прочих уголках острова.
При виде тучи, испещренной сверкающими искрами, негры в бараке, будто во власти какого-то животного инстинкта, принялись вопить от ужаса. Генералу пришлось самолично явиться туда, и на некоторое время ему уговорами удалось их слегка успокоить, однако при появлении второго облака негры взломали двери и вырвались наружу, заполонив двор замка.
Теперь там собрались все обитатели замка. Каждый из них испытывал такую беспомощность, такое бессилие перед грозившей им смертельной опасностью, что любая попытка заставить рабов снова вернуться к себе в барак была заранее обречена на провал. Они тесно жались друг к другу, самые храбрые из них стояли, не спуская глаз со взбунтовавшейся горы, остальные дрожали, не в силах даже двинуться куда-то.
Мари вцепилась в плечо Жака. Наделенная редкой чувствительностью, куда более богатым воображением, чем кто бы то ни было другой из тех, кто окружал ее в этот момент, она, похоже, единственная с какой-то удивительной прозорливостью видела, какая смертельная опасность нависла теперь над островом.
Нет, пробуждение Монтань-Пеле вовсе не было здесь в диковинку. В сущности, редкий месяц обходился без того, чтобы вулкан не сотрясал остров внезапными подземными толчками. После чего изрыгал долгие, обильные потоки лавы, стекавшие по его склонам в сторону Макубы или Морн-Ружа. Реже в сторону Ривьер-Сеш, Сухой речки, где, однако, после каждого приступа ярости чудовища тоже оставались груды холодного пепла. Но никогда еще прежде извержения не обретали такой силы, какая грозила обитателям острова на сей раз. Опыт жизни в этих краях многому научил колонистов. Теперь они отлично знали, какой опасности подвергаются, оставаясь в своих домах, построенных из камня. Они рисковали оказаться погребенными под обломками. Подземные толчки, опрокидывая свечи и масляные лампы, моментально поджигали построенные из высохших пальмовых ветвей лачуги и хижины — в том случае, если им удавалось уцелеть от огненных искр, что извергала взбесившаяся гора, сеявшая пламя во всех городах и селениях острова.
Временами, будто самое сердце земли вдруг тревожно забилось, набухло и готово вот-вот разорваться на части, на недавно плоской равнине вдруг вырастали огромные бугры или, наоборот, возникали рытвины и овраги. Прямо под ногами у насмерть перепуганных, потерявших голову людей, бегущих по полям в поисках хоть какого-то укрытия, разверзались глубокие расщелины. Нередко стихийные бедствия такой силы сопровождались ураганами и смерчами, от которых негде было спрятаться, кроме как в тех самых щелях, что создавал, извергаясь и корежа землю, вулкан.
Нынешнее извержение Монтань-Пеле было, судя по всему, одним из самых сильных, какие когда-либо знал остров.
Никогда еще не нависала над ним такая тяжелая туча, пестрящая раскаленными осколками породы. Хотя землетрясения здесь явление довольно привычное, никогда еще прежде вулкан не извергал с такой силой камни огромной величины — эти вулканические бомбы летели, словно из жерла какой-то гигантской пушки, сперва вверх, прямо в небо, а потом обрушивались на землю, достигая порой размеров хижины.
Чем гуще становился окутавший остров мрак, тем явственней ощущались далекие, идущие откуда-то из самых глубин, удары сердца земли, то и дело сотрясалась ее плоть, разрушая возведенные на ней стены и ломая деревья. Временами из кратера доносился какой-то хриплый звук, похожий на вздох, потом, подобно дыханию, вырывался столб газа, поднимавшегося из кипящей в самой сердцевине горы расплавленной лавы.
Первые толчки вовсе не казались слишком уж опасными. Но вскоре за ними стали почти непрерывно следовать другие, все более и более сильные.
И внезапно генерал не смог сдержать крика и указал рукой в сторону Морн-Фюме, туда, где в небе полыхали отблески зарева.
— Пожар! — воскликнула Мари.
Когда языки пламени уже поднялись совсем высоко, Жак коротко бросил:
— Это горит винокурня…
— Боже, а как же дети! — ужаснулась Мари. — Лучше не оставлять их в доме.
Поискав глазами Луизу, она крикнула:
— Луиза! Луиза! А как же дети!.. Где маленький Жак, он с вами?
— Он спит, — ответила Луиза. — Вы хотите, чтобы я разбудила его и привела сюда?
— Ну, конечно! Сами займитесь Жаком, а Сефиза с Клематитой пусть выведут Мари Луизу, Адриенну и Мартину. Да побыстрее!
Не успела она договорить, как в Сен-Пьере вовсю зазвонили колокола. И на сей раз Демарец, стоявший вместе с солдатами подле пушек, первым воскликнул:
— Интендантские склады горят!
Генерал с Мари бросились к нему, и тут земля содрогнулась, да так сильно, что Мари, почувствовав, как почва буквально уходит из-под ног, споткнулась и упала. Жак помог ей подняться. Из дома донеслись испуганные вопли, потом какой-то оглушительный треск, словно рушилась крыша замка.
— Жак! Жак! — крикнула Мари. — Прошу вас, займитесь детьми, я не в силах сдвинуться с места.
Дюпарке пребывал в полной растерянности. Он разрывался между желанием прийти на помощь испуганным детям и поддержать жену, которая при падении вывихнула лодыжку и теперь страдала от боли. Он с минуту поколебался, но Мари так настойчиво молила его заняться детьми, что в конце концов он сдался и направился к замку.
А когда оказался у дверей, оттуда как раз выходила Луиза с маленьким Жаком. Еще не вполне пробудившись от сна, мальчуган был перепуган криками и шумом, весь в слезах, он едва слышно жалобно хныкал.
— Надеюсь, мальчик не ранен? — спросил генерал.
— Нет, — ответила кузина. — Я взяла его прямо из постели, он просто испугался…
— Отведите его к матери, а я займусь остальными.
Подойдя к лестнице, он увидел наверху Сефизу и Клематиту с тремя маленькими дочками на руках. Самая младшая, Адриенна, совсем не понимала, что происходит вокруг. В свои два годика она воспринимала события словно какую-то необычную игру. Мартина, которой уже минуло пять, как могла утешала негритянку Сефизу, в слезах сидевшую на ступеньке, от страха не в силах сделать ни малейшего движения. Клематита же покрывала поцелуями залитое слезами личико Мари Луизы, хоть той и исполнилось три с половиной годика, обе они — и няня, и девочка — были одинаково неспособны сделать один-единственный шаг к двери.
— Что вы здесь делаете?! — закричал генерал. — Немедленно спускайтесь! Скорее вниз! Вы что, не видите, как опасно оставаться в доме!
Он бросился к ним, схватил на руки Адриенну с Мари Луизой и велел старшей дочери:
— Мартина, милая, ты уже большая девочка, выведи-ка этих двух дурех, вон совсем потеряли голову от страха.
При этих словах обе негритянки так истошно завопили, что при виде их ужаса генерал проговорил:
— Хорошо, Мартина, тогда цепляйся за мой камзол и спускайся вместе с нами… Коли этим двум дурам так уж хочется погибнуть под обломками, что ж, пусть остаются здесь…
И, не оборачиваясь, поспешил прочь, однако, едва оказавшись во дворе, тут же подозвал Демареца и приказал ему сходить за двумя толстухами негритянками и, если придется, силой вывести их из дома. И только тут в полной мере осознал весь размах бедствия. Теперь пожары уже объяли Сен-Пьер со всех сторон. Яркие отсветы пламени освещали весь город каким-то зловещим багровым заревом.
От дымящихся углей исходил такой сильный жар, что он достиг даже Замка На Горе. Солдаты были потрясены, подавлены страшным зрелищем. Генерал подошел к Мари, передал ее попечению детей. Она сидела на кресле-качалке и со страданием в голосе призналась, что не в силах сделать ни шага. Вывихнутая лодыжка нестерпимо болела, к тому же заметно распухла. Однако это не мешало ей крепко прижимать к себе маленького Жака и нежную Мартину, успокоенную близостью матери и уже осушившую слезы.
— Дорогая Мари, — обратился к ней генерал, — мне непременно нужно быть в городе. Я не могу оставаться здесь, когда Сен-Пьеру грозит полное разрушение.
— Умоляю вас, Жак, главное, будьте осторожны, берегите себя! Потом, если я смогу ходить и детям здесь уже более не будет грозить опасность, я тоже попытаюсь прибыть туда, чтобы быть рядом с вами.
Еще не успев добраться до города, генерал смог в зареве пожаров разглядеть множество лодок, пирог и шлюпок, которые устремились в сторону сен-пьерской бухты. Лодки плыли так близко друг от друга, что издали напоминали гроздья спелых бананов. Столбы пламени отражались в воде, играя зловещими багровыми бликами, а рвущееся ввысь, к небу, пламя в некоторых местах достигало такой высоты, что казалось, будто какие-то гигантские языки так и норовят лизнуть тяжелые тучи, набрякшие от пепла и копоти.
Когда он наконец оказался в Сен-Пьере и уже находился совсем близко от крепости, землю сотряс мощный, невиданной силы, толчок. Как будто она и вправду разверзлась перед ним и он вот-вот навеки исчезнет в зияющей пропасти. Все это длилось не более мгновенья, которое показалось генералу целой вечностью.
Одновременно со всех сторон раздались вопли и крики ужаса.
Казалось, докрасна раскалился даже сам воздух над Сен-Пьером. Пламя бушевало повсюду. Мигающие, дрожащие, искрящиеся огоньки сновали по крышам. Временами они слабели, карабкаясь по карнизам, змеями кусая красные перекладины домов. Потом ярко вспыхивали во всю силу. И тут люди уже не могли ничего поделать — им оставалось лишь панически кричать, без всякой надежды хоть что-нибудь предпринять, хоть как-то помешать разбушевавшемуся огню.
На всех трех кораблях, что стояли на якоре в порту, офицеры ни на минуту не покидали своих мест и то и дело выкрикивали команды. Море совсем разволновалось. Устроившиеся на мачтах дозорные громко сообщали тем, кто оставался на палубе, все, что видели с высоты.
Жак пришпорил коня и въехал в форт.
Когда майор Мерри Рул увидел генерала, то буквально бросился ему навстречу. Объятый лихорадочным волнением, он ходил взад-вперед по двору, то покусывая сжатые в кулаки руки, то обеими ладонями закрывая уши, только бы не слышать ужасающих воплей, доносившихся до него из объятого огнем города.
Можно было подумать, будто он с минуты на минуту поджидал появления генерала, ибо, едва завидев высокую фигуру, сразу кинулся к нему:
— Ах, сударь! Это конец света!
— Удивлен, что вы еще здесь, майор, ведь ваше место сейчас подле пострадавших от бедствия! Уже одно ваше присутствие среди этих несчастных могло бы подбодрить и вселить в них силы…
— Нет, это настоящий конец света! — повторил Рул. — И что я, по-вашему, могу здесь поделать? Разве в состоянии я погасить эти пожары? Как? Чем? Там, у ворот, лежат груды трупов. Солдаты то и дело вытаскивают их из-под развалин, как только догорают хижины… А это не занимает слишком много времени — малейший порыв ветра, и любая из здешних хижин вспыхивает, словно горстка пороху… Люди изжариваются, точно свиньи на костре! Это ужасно!
— «Это ужасно! Это ужасно!..» — с раздражением повторил Дюпарке. — Неужели это все, что вы способны сказать? Послушайте, майор, я видел в бухте множество лодок. Разве нельзя разместить на них людей, оставшихся без крова? Там они будут в безопасности хотя бы от огня!..
— Полно, сударь! — воскликнул Рул, воздевая руки к небу. — Попробуйте-ка заставить этих людей прислушаться к голосу разума! Ведь все они будто лишились рассудка! Да, да! От страха, от страданий, от боли! Те, у кого еще остались дома, ни за что не соглашаются покидать их, не захватив с собой пожитки… Клянусь вам, многие умудряются заживо сгореть в хижинах, даже не попытавшись выбраться наружу… А халупы, сами знаете, сгорают дотла прямо на глазах… В любом случае теперь вы уже не найдете никого, кто бы согласился укрыться в море. Во-первых, десятка три людей уже попытались уплыть отсюда на пирогах, но море вдруг закипело и все они заживо сварились… Потом их подобрали на песке, этих несчастных. Лишь представьте, у них буквально мясо отделялось от костей! Только матросам на больших кораблях удалось не пострадать от этого бедствия…
В полном ошеломлении, не в силах произнести ни единого слова, слушал Жак все эти ужасные истории. И думал про себя, что до сего момента не представлял себе и малой доли того кошмара, который обрушился на колонистов здесь с начала извержения вулкана.
— Винокурни взлетели на воздух, — продолжал майор, — в первую очередь взорвалась винокурня Кальме. Сначала огонь охватил интендантские склады, потом перекинулся на винокурню. Все сгорело дотла!.. Сам я не видел, но мне доложили. Говорят, водосточные желобы, что идут в море, доверху заполнены пылающим ромом и вокруг такая жара, что у солдат обгорают мундиры. Даже камни, которыми вымощена набережная, и те не выдержали, потрескались… И потом, сахар… Так что же, скажите, что я могу сделать в этаком аду?!
Никогда еще Мерри Рул, обычно такой невозмутимый, где-то глубоко внутри скрывавший все свои чувства, не был так возбужден, так многословен! И Жаку подумалось, что, должно быть, все, о чем он только что рассказывал, было по-настоящему ужасно, раз смогло вывести из равновесия даже столь флегматичного человека.
— Что ж, коли вы считаете, что ваше присутствие не могло бы никак облегчить участь этих несчастных, — проговорил генерал, — мне лишь остается пойти к ним самому. Однако, думаю, и вам тоже, майор, вряд ли удастся здесь уснуть. Надо приготовить как можно больше походных коек и расставить их в казармах и во дворе. Не следует забывать, что здесь появятся тысячи людей, нуждающихся в нашей помощи.
Он огляделся вокруг, будто ища кого-то или что-то. Потом, не найдя желаемого, спросил:
— А где капитан Байардель?
— Он уже сошел на берег со своего корабля, — ответил Рул. — Я видел его не более получаса назад. Надо полагать, взял с собой отряд солдат с пиками и отправился к винокурням.
— Что ж, отлично, — одобрил генерал, — в таком случае, и я туда же! Если он вернется, не сочтите за труд передать ему, чтобы он отыскал меня там.
— Позвольте дать вам один совет, генерал! — воскликнул Рул. — Не берите с собой свою лошадь. Жара там нестерпимая, а огонь рискует насмерть перепугать и вконец взбесить ее. Послушайте моего совета, оставьте ее здесь и отправляйтесь пешком.
Жак с минуту поразмышлял и вынужден был согласиться с разумными доводами. После чего быстрым шагом двинулся прочь.
Началу этой ночи суждено было запечатлеться в памяти всех, кто оказался ее свидетелями, подобно веренице сменяющих друг друга видений, одно кошмарнее другого.
Жак шел сквозь сплошные вихри пепла, которые приносил ветер со стороны вулкана, тот был еще теплым и тяжелым.
По дороге, что спускалась к бухте, бежали люди — вконец растерянные, с блуждающими взглядами, они, похоже, уже и сами были не в состоянии осознать, что делают, куда стремятся. Словно одержимые, они неслись вперед, будто спасаясь от невообразимого ада. Местами огонь в городе охватывал уже целые кварталы, хижины догорали, треща, словно огромные костры.
Солдаты действовали проворно, впопыхах отдавая приказания, то и дело призывая на помощь. Всякий раз, обнаруживая новый обгоревший труп, они бросались туда по двое-трое, вытаскивая его из дымящейся гробницы и укладывая на краю дороги.
Винокурня Кальме по-прежнему пылала, и языки пламени рвались оттуда к небу, словно какие-то немыслимые гигантские факелы.
Сахар, вытекающий из котлов, вместе с растопившимся от жары рафинадом, лежавшим в амбарах, вязкими потоками тек по дороге, ведущей к морю.
Жаку достаточно было одного-единственного взгляда, чтобы оценить чудовищный размах и не поддающиеся никакому описанию последствия катастрофы. Едва приблизившись к интендантским складам, находившимся чуть позади винокурни Кальме, он услыхал оглушительный взрыв, который посреди общего треска и грохота показался ему похожим на пистолетный выстрел. Он тотчас же поспешил в опасное место, однако выстрел в этом кромешном аду показался ему столь странным и неуместным, что, подойдя вплотную, он с удивлением обнаружил, что там в окружении десятка солдат был не кто иной, как капитан Байардель. В руке у него все еще был пистолет, из которого он, судя по всему, только что выстрелил. У ног его без всякого движения лежало нечто, напоминающее человеческое тело.
— Эй, это вы, капитан?! — воскликнул Жак. — Что здесь происходит?
Байардель воздел к небу руки, одна из которых сжимала пистолет.
— А, приветствую вас, генерал! — невозмутимо, без малейшего волнения отозвался Байардель. — Это уже по меньшей мере пятый, кого мне пришлось здесь прикончить! У меня уже скоро пороху не хватит, со всеми этими делами я в спешке забыл наполнить свою пороховницу. Мародеры!.. Среди них попадаются всякие — и негры, и белых тоже хватает!
Он толкнул ногой лежащий на земле труп, тот перевернулся, и Жак увидел лицо убитого. Им оказался негр.
— Их здесь сотни, видимо-невидимо, — пояснил Байардель, — пользуются пожарами и воруют что попало в домах, которые меньше пострадали от огня!
— Вы совершенно правы, капитан, — одобрил генерал. — Поступайте, как считаете нужным. Любой мародер, застигнутый на месте преступления, должен быть расстрелян без всяких колебаний! Никакого снисхождения к мародерам!
В тот момент опять раздался страшный взрыв. Жак вопросительно глянул на капитана.
— Эх! — горестно вздохнул тот. — Этого следовало ожидать! Взрываются чаны с ромом!.. Эй, кто там! — крикнул он, обращаясь к толпившимся вокруг солдатам. — Бегите скорее туда и попытайтесь сдержать народ! Это не люди, а чистое стадо баранов! Глазеют на все ужасы, точно это какое-то сказочное представление! Сколько ни говори им, чтобы отошли подальше, ведь рано или поздно все это взлетит на воздух, — никакого впечатления! Теперь увидите, там будет не меньше сотни обожженных!..
На винокурне огонь явно добрался до склада, где хранились чаны с ромом, ибо взрывы теперь следовали один за другим. Они были настолько мощными, что целиком заглушали шум и грохот пожара.
В этот миг к ним, запыхавшись, подбежал солдат. Судя по всему, он был послан из форта. Едва завидев Байарделя, он еще издали крикнул:
— Капитан! Негры взбунтовались!
— Этого следовало ожидать! Ведь им все нипочем, они бросаются прямо в огонь, забираются в горящие винокурни, чтобы напиться рому! Они все теперь пьяны в стельку, а у пьяного негра только одно на уме — как бы удрать от хозяев и снова стать свободным! Эй, вестовой, кто тебя послал?
— Господин де Шансене…
— Ладно! А теперь возвращайся-ка снова в форт, найди Шансене или майора и скажи, пусть дадут тебе пару отрядов для усмирения этих мерзавцев! Кстати, а где они взбунтовались?
— В Морн-Фюме, у господина Арсено, в Морн-Ноэде, у господина Лашардонье…
— Черт возьми, — выругался Дюпарке, — это же рукой подать от моего имения… Велите послать отряд и в Замок На Горе, да скажите, чтобы мое семейство доставили под охраной прямо в крепость! Я не очень-то доверяю своим неграм! Хоть они и напуганы до смерти, все равно, глядя на других, вполне способны тоже пуститься в бега!
— Слушаюсь, генерал…
Солдат резко развернулся и поспешил назад к крепости.
— А теперь, капитан, — обратился к нему Дюпарке, — идемте поскорей к винокурне, этот квартал пострадал больше других и сейчас, должно быть, самый опасный. Надо во что бы то ни стало эвакуировать оттуда людей. Возьмите с собой всех солдат, без которых можно будет обойтись здесь…
И отряд во главе с генералом и капитаном двинулся в путь. Они шли быстрым шагом. Все постоянно кашляли от едкого дыма. Повсюду, где бы они ни проходили, земля была сплошь покрыта чем-то вязким и липким. Это был сахар, он набегал волнами, струился ручьями, плавился в раскаленном воздухе, растекаясь по дороге и плотным слоем покрывая камни мостовой. Он был еще теплым, густым и вязким, как сироп. И лип к ногам и к одежде. У всех было такое ощущение, будто их погрузили в чан со смолой, которая пропитала их с ног до головы. Кожа на сапогах обрела какую-то новую, непривычную жесткость, а ткань мундиров и штанов стала тяжелой и хрустела при малейшем движении.
Когда они добрались до интендантских складов, все постройки были уже полностью разрушены, люди пытались вытащить из-под обгоревших балок чье-то обезображенное до неузнаваемости человеческое тело. Байардель подошел поближе и услыхал, как один из спасателей заметил: «Это все, что осталось от смотрителя складов Франсуа Мино». Капитан отказывался верить собственным глазам и ушам.
— Да нет, быть того не может! — усомнился он. — Я отлично знал Мино, это человек моего сложения, а вы мне показываете какого-то карлика!
— Так-то оно так, — согласился спасатель, — да только это и есть Франсуа Мино, смотритель складов. Я ведь тоже хорошо его знал, он никогда не расставался со своим железным кольцом, вон, сами поглядите, оно все еще болтается на его обрубке, который еще час назад служил бедняге рукой! Это огонь так его обезобразил!
Один из солдат в ужасе чертыхнулся и отер выступивший на лбу холодный пот. Генерал с Байарделем прошли вперед. Чуть подальше они наткнулись на совершенно голую женщину, та истошно вопила.
— Это Катрин Байель! — усмехнулся Байардель. — Черт побери, выходит, негодяй Гатьен не врал! Эта шлюха и вправду спала нагишом! Видать, так ей было сподручней, не теряя попусту времени, обслужить любого, кому не лень с ней побаловаться!
Он один сохранял хладнокровие и был еще в силах отпускать шутки.
По земле вокруг винокурни во все стороны разбегались язычки пламени. Из всех щелей вытекал горящий ром.
Уже несколько минут не раздавалось новых взрывов — к тому времени все чаны уже успели взлететь на воздух. Винокурня располагалась неподалеку от морского берега, и спасателям пришла в голову мысль выстроиться цепочкой и, передавая друг другу бадьи с водой, попытаться залить бушующий огонь. Хотя сразу бросалось в глаза, что усилия их явно тщетны.
— Вы что, с ума сошли! — завопил Байардель, выхватывая у одного из них из рук бадью, которую он вот-вот собирался опрокинуть в огонь. — Вы же разбавляете ром! От этого пожар только разгорится еще пуще!
Он опустил руку в одно из ведер и обратился к генералу, будто призывая его в свидетели.
— Вот, поглядите сами, — проговорил он, — вода прямо пальцы обжигает, а ведь ее только что зачерпнули из моря!.. Говорят, как только началось извержение, она буквально кипит, и все, кто попытался спастись от пожаров в лодках, сварились заживо!
Мало-помалу начали прибывать беженцы — они пришли по берегу моря, с трудом прокладывая себе дорогу сквозь обломки камней и толпы перепуганных людей. Все они прибыли со стороны Карбе в надежде найти приют в стенах крепости. Байардель подошел к одной из групп и поинтересовался, откуда они.
— Из Фон-Сен-Дени, — ответил один из них. — Там у нас все разрушено дотла! А негры, как только началось извержение, удрали, прихватив с собой мачете. Поймать их не было никакой возможности, да, по правде говоря, нам в тот момент было не до них, иных забот хватало. Спасали свои семейства. Само собой, когда вернемся домой, они дочиста разграбят все, что еще уцелеет от пожаров! А сейчас направляемся в крепость, думаем, нас там приютят. Ведь завтра надо что-то есть…
— Да-да, ступайте в форт! — велел генерал. — Для женщин и детей там найдутся походные койки. Что же до мужчин, то их я попросил бы присоединиться к нам, чтобы помочь спасателям…
Он с удивлением отметил, как различаются своим поведением жители Сен-Пьера и те, кто только что прибыл из Фон-Сен-Дени. Насколько первые насмерть перепуганы, объяты паникой, настолько последние, казалось, не ведали страха. Конечно, им еще не довелось стать свидетелями леденящих душу, чудовищных сцен, что ежеминутно разворачивались под стенами форта. Впрочем, у них даже хватило времени, прежде чем пуститься в путь, собрать и прихватить с собой кое-какие пожитки. Некоторые приехали верхом. Другие толкали перед собой тележки со скарбом, а третьи даже успели запрячь кареты, которые набили всем, что попалось под руку самого ценного.
Толпа беженцев ненадолго остановилась, не в силах оторвать глаз от зрелища объятой пламенем винокурни. Те, кто был впереди, снова двинулись в путь, едва порыв ветра окутал их облаком едкого дыма, а с неба дождем посыпался густой пепел. Он был обжигающе горячим, и дети сразу заплакали, закричали от боли.
Едва рассеялся дым, как в воздухе запорхали сверкающие искры, похожие на горящие снежные хлопья. И все сразу переменилось. Взорам генерала предстало море человеческих лиц с вытаращенными от ужаса глазами, в которых играли тревожные красные блики. Теперь страх овладел и беглецами.
— Ступайте в форт! — крикнул им Дюпарке. — Ступайте скорее в форт и не загромождайте дорог! Не мешайте спасателям заниматься своим делом!
Не успел он проговорить эти слова, как откуда-то появился всадник. Он прискакал оттуда же, что и беженцы, — иными словами, со стороны Фон-Сен-Дени. Сидел верхом на лошади прямо без седла и громкими криками яростно понукал бедное животное. Узнав генерала, резко натянул поводья и сразу остановился. Лошадь всеми четырьмя копытами заскользила по ручьям рома и сахара, когда он торопливо спешился и, не обращая больше внимания на скотину, бросился к генералу и схватил его за плечо.
Потом торопливо, то и дело перескакивая с одного на другое, принялся что-то рассказывать, но так сбивчиво и в таких туманных выражениях, что генерал не понял ни слова.
— Я узнал вас, — проговорил тогда он, — вы ведь Дюкасс, с Морн-де-Каде, не так ли?
— Да, — тяжело переводя дыхание, подтвердил — тот. — Мой дом разрушен… Надо срочно послать туда солдат… А мой сын… Ах, это ужасно!
— Успокойтесь же, — обратился к нему Жак, — и расскажите толком, что случилось. Не спешите, сперва отдышитесь как следует, не то я опять не пойму, о чем речь. Поймите, если этой ночью мы будем посылать по отряду солдат повсюду, где разрушено жилище или кто-нибудь сгорел в огне, нам придется мобилизовать людей со всего света, да и того, похоже, окажется слишком мало!
Дюкасс прижал руки к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, закрыл глаза и горестно, тяжело вздохнул. Жак даже подумал, что он вот-вот лишится чувств, и протянул руку, пытаясь поддержать его.
— Прошу простить меня, — проговорил наконец колонист, — позвольте мне минутку…
— Разумеется, Дюкасс. Не спешите. Я подожду. Я ведь узнал вас. Это ведь у вас, кажется, красивый сынишка лет двенадцати, почти того же возраста, что и мой… Его зовут Жюльен, не так ли?
При этих словах Дюкасс закрыл руками лицо и горько разрыдался. Потом, похоже, слегка овладел собой и, как-то злобно оскалившись, воскликнул:
— Сволочи! Подонки! Они его зарезали!.. Да-да, они зарезали моего маленького Жюльена!.. Одним ударом мачете… напрочь перерезали ему горло!..
При взгляде на этого человека, сердце сжималось от боли, даже несмотря на царивший вокруг адский ужас. И Жак подумал о своем собственном сынишке…
— А теперь, Дюкасс, — с теплотой в голосе попросил он, — расскажите все по порядку…
Неимоверным усилием воли колонист подавил слезы.
— Извольте, — прерывающимся от сдерживаемых рыданий голосом начал он. — Дело в том, что поначалу я не хотел покидать Морн-де-Каде… Я видел, как мимо проходили люди из Фон-Сен-Дени, но дом мой был уже разрушен, и я не видел никакого резона попусту тратить время в Сен-Пьере… Потому что на другой день собирался построить себе другую хижину. Только ждал, когда рассветет, чтобы поскорее взяться за дело… Так вот, я закутал своего маленького Жюльена в одеяло, а сам пошел поискать скотину, которой удалось выбраться из огня. Мне удалось поймать вот этого самого коня, на котором я сюда и добрался… Не знаю, вряд ли я отсутствовал больше получаса! Потом возвращаюсь… и что я вижу!.. Мой Жюльен… с перерезанным горлом! Завернут в одеяльце, как я его и оставил… а головка, несчастная, любимая головка моего сыночка… ее нет… они ее отрезали!.. Дикари! Ублюдки! Они отрезали ему голову!.. А теперь приближаются сюда по дороге, что ведет из Карбе, идут сюда, чтобы грабить и убивать!..
— Вы ведь имеете в виду негров, не так ли? — как-то сухо переспросил Жак.
— Да, этих мерзких тварей! Черных подонков, грязных рабов! А я, глупец, был еще с ними так добр! Ну, ничего, пусть только попадутся мне в руки! Они мне дорого заплатят за свою жестокость! Тысячу раз клянусь Пресвятой Девой, я начиню им задницы порохом, и они взлетят на воздух, как камни из вулкана. Тысяча чертей!.. Я нафарширую их порохом, как гусей! И взорву дотла! Клянусь головой моего несчастного сыночка!
— Сколько их? — спросил Байардель.
— Откуда мне знать? Триста… может, пятьсот, может, тысяча… а может, и того больше! Видели бы вы их! Бегут бегом! Точно осатанели! С мачете! С факелами в руках! На своем пути они предают огню все, что еще уцелело от пожара, особенно если в домах еще кто-то остался в живых!
— Как думаете, насколько вы смогли опередить их? — поинтересовался генерал.
— Трудно сказать… Минут на десять… А может, и на целый час… Ведь они бегут гурьбой, орут, поют песни. Останавливаются, когда видят разрушенные дома. Обшаривают их, пьют, если им удается обнаружить там тафию, убивают хозяев, перерезают глотки всем белым, что попадаются на пути… Все эти подлости отнимают у них время… Поспешите же, прикажите выслать им навстречу войска!
— Этого следовало ожидать, — снова мрачно повторил Байардель.
— Капитан, — обратился к нему генерал, — надо действовать, не теряя ни минуты. Немедленно отправляйтесь в форт. И возьмите там сотню солдат с офицером.
Однако не успел Байардель сделать и шагу, как он удержал его за рукав рубашки и добавил:
— Дюкасс, у вас ведь есть лошадь, уступите ее капитану, а сами можете сесть сзади. И оба скорее в форт!
Не успел генерал покинуть Замок На Горе, как Мари сразу осознала, какая ответственность легла теперь на ее плечи. Нога все еще болела, но уже чуть поменьше. К тому же она заметила, что чем больше она двигается, чем больше заставляет себя наступать на нее, тем слабее делается боль.
Она позвала кузину, поручила ее заботам детей и сказала, что ей нужно заняться прислугой.
Пожары, которые с возвышенности, где располагался замок, были видны как на ладони, распространялись поистине с головокружительной быстротой. И ей подумалось, что было бы совсем нелишне несколько подбодрить и успокоить обитателей замка порцией спиртного. Она подозвала Демареца и, дабы потренировать вывихнутую лодыжку, сама отправилась вместе со слугой в кладовку, где хранились запасы рома. Приказала Демарецу взять небольшой бочонок, потом, когда тот уже понес его на середину двора, чтобы открыть там, где предполагалась раздача спиртного, вернулась в дом за посудой.
Когда Мари снова вышла во двор, так и не найдя в доме достаточно посуды, чтобы хватило всем, но зная, что негры привыкли пить из своих тыквенных мисок, подозвала к себе Кенка и велела ему передать остальным рабам, что собирается угостить их ромом, только для этого им придется пересилить страх и зайти к себе в барак за калебасами.
Негр выглядел таким возбужденным, каким она еще никогда не видела его прежде. Огромные, цвета агата, глаза сверкали каким-то непривычным светом. А белки, которые всегда напоминали испещренный кровавыми прожилками застывший гусиный жир, сегодня были заметно белей и прозрачней обычного.
Этот новый, совершенно не привычный для нее взгляд поверг молодую даму в полное замешательство.
— В чем дело? — спросила она. — Чего ты ждешь? Разве ты не понял, что я сказала?
Не отвечая, он продолжал смотреть на нее в упор, и ей показалось, будто во взгляде его сквозила неприкрытая похоть, какой ей еще никогда не доводилось замечать в нем прежде.
— Ступай прочь, и немедленно! Не то отхлещу кнутом!
Она вдруг со всей ясностью увидела, как несколько лет назад оказалась в объятьях этого негра. Вспомнила обо всех своих сожалениях, всех угрызениях совести и отвращении, что испытала потом, после той постыдной близости, до которой унизилась в минуту слабости, растерянности и страха.
Сама не отдавая себе отчета в том, что делает, она пятилась от него все дальше и дальше. Кенка же все наступал и наступал. Внезапно ее осенило, что, если сейчас, в этот самый момент, не произойдет что-нибудь, что могло бы его образумить, он бросится на нее. Панический страх овладел ею. Она уже видела, как к груди ее потянулись руки с длинными, толстыми, точно перезревшие, гнилые бананы, пальцами.
Внезапно она выпустила кубки, что держала в руках. И этот звук, похоже, разбил чары, во власти которых находился негр. Все тело его сотряслось, словно от сильного озноба, он весь сжался, согнулся в три погибели, будто в глубоком реверансе, потом с невероятным, необъяснимым для нее проворством сделал пируэт, повернулся к ней спиной и стремглав понесся в сторону двора. Все еще с колотящимся от пережитого волнения сердцем она услыхала, как он передавал ее приказания остальным неграм. Говорил, что их собираются угостить тафией, а им надо пойти за своими калебасами. Ей понадобилось немало времени, чтобы окончательно прийти в себя.
Да, что и говорить, хороший урок она только что получила!
Она сделала шаг вперед. И, увидев негров, что, преодолевая страх, бросились в барак за своими калебасами, подумала, в какую опасную, вселяющую ужас толпу могли бы превратиться они, если бы вдруг взбунтовались.
Потом направилась к Демарецу, передала ему кубки и позвала Жюли. Все время, пока она находилась во дворе, камеристка оставалась среди солдат. На сей раз без каких бы то ни было дурных или греховных намерений — просто эта женщина обладала редкой способностью в полной мере ценить способность мужчины защитить ее от опасности и в этом смысле куда больше доверяла простым солдатам, чем Мари, сколь бы ни были убедительны доказательства ее безграничной власти и превосходства над всеми остальными…
Почти с сожалением она покинула надежную защиту и направилась к своей госпоже, которая вполголоса попросила ее усесться подле нее на каменную тумбу, в которую было вделано кольцо, чтобы привязывать лошадей.
Едва субретка подчинилась ее приказу, Мари наклонилась к ее уху и прошептала:
— Послушай, Жюли, что-то негры не внушают мне никакого доверия!
— Да, мадам, и мне тоже! — в каком-то порыве откровенности призналась служанка. — По правде говоря, я чувствовала бы себя куда спокойней, если бы они были по меньшей мере в десятке лье отсюда!
— Мне кажется, тебе бы сейчас лучше спуститься в Сен-Пьер. Ступай в крепость и спроси генерала. Если тебе не удастся найти его, найди любого офицера. Нам надо освободиться от них во что бы то ни стало, и чем скорей, тем лучше! Достаточно и десятка солдат, чтобы отвести их отсюда в крепость и держать там под охраной… А здесь… неизвестно, что может прийти им в голову!..
— Тем более, — поддержала ее Жюли, — что им перебить нас — все равно что раз плюнуть! И то сказать, один верзила Кенка пугает меня больше, чем все остальные! Вы совершенно правы, мадам… Пойду велю оседлать свою лошадь…
— Скажи Демарецу, чтобы помог тебе.
— Да ни за что на свете! Потому как если и есть на свете человек, который бы пугал меня даже больше Кенка и всех других, вместе взятых, так это уж точно Демарец! Уж кто-кто, но только не он! Да я не хочу, чтобы он и пальцем ко мне прикоснулся, этот тип! У него морда притворщика, а я этого просто терпеть не могу!..
Жюли не успела закончить фразы, как Замок На Горе сотряс мощный толчок — тот самый, что насмерть напугал лошадь генерала, когда тот был на подступах к Сен-Пьеру.
Солдаты, плотно сбившиеся в кучку, чтобы получше рассмотреть, как город все больше и больше охватывают пожары, внезапно потеряли равновесие и рухнули на землю.
Негры истошно завопили и тоже повалились друг на друга. Демарец принялся изрыгать ругательства.
Однако не успел еще утихнуть этот мощный толчок, как в глубине дома раздался грохот, какой могла бы вызвать разве что внезапно ударившая по крыше молния. В одно мгновенье весь двор заволокло облаком белой пыли, от которой пахло мелом и известью. Потом с каким-то глухим шумом сверху стали валиться обломки, непонятно каким образом удержавшиеся на месте в первый момент.
— О Боже! — воскликнула Мари. — Сефиза, Клематита, вы уверены, что задули все свечи?
Но негритянки были слишком напуганы, чтобы членораздельно ответить даже на такой простой вопрос. Мари вскочила с места и, оставив детей, бросилась в дом, хотела оценить ущерб от разрушений. Целая стена замка — та, к которой примыкали ее спальня и комната генерала, — почти целиком рухнула вниз. Груды камней и обломков окутывало такое же белое облако, что во дворе. Сердце ее сжалось от нестерпимой боли. Дом, которым она так гордилась, в одно мгновенье наполовину стерт с лица земли. И тут же подумала, какое горе принесет эта весть ее мужу. Потом мысленно вернулась к детям и стремглав бросилась прочь, спеша поскорее прижать их к груди. В голове промелькнуло, а не погиб ли кто под обломками, но у нее уже не было сил кого бы то ни было всерьез расспрашивать на сей счет.
— Конюшня уцелела, — сообщила ей Жюли, едва она показалась во дворе. — Я оседлаю свою лошадь…
— Да-да, и не медли, — проговорила наконец Мари. — Скажи в форте, чтобы нам прислали отряд солдат. И если увидишь генерала, не вздумай говорить ему о том, что случилось с замком… Право, сейчас совсем не время огорчать его новыми несчастьями.
С тех пор как уехала служанка, у Мари не хватало духу даже сдвинуться с места. Она только и делала, что металась взад-вперед в узком пространстве между солдатами и Луизой де Франсийон с детьми. Сделав пару шагов, она то и дело снова присаживалась на каменную тумбу. Так она поддерживала кровообращение в вывихнутой лодыжке, которая пока что не позволяла ей уходить слишком далеко.
Когда гора перестала наконец сотрясать землю, панический страх среди негров уступил нервному возбуждению. Они были явно взволнованны. Некоторые, словно в порыве какого-то безумия, подчиняясь велению своих порочных обрядов, с маниакальным упорством выстукивали пальцами на досках барака, на всем, что попадалось им под руку, монотонные, назойливые ритмы. И такое их поведение еще больше усиливало тревогу молодой дамы.
А потому она испытала огромное облегчение, едва заслышав на дороге шум, говорящий о приближении отряда. Цокот копыт смешивался с тяжелым топотом солдатских сапог.
Луна уже поднялась. И хотя небо все еще затемняли тучи пепла и дыма, отсвет пожаров был настолько ярким, что Мари смогла без труда узнать всадника, ехавшего подле Жюли во главе отряда из десятка вооруженных людей. Это был Жильбер д’Отремон.
Он ехал не спеша, чтобы дать возможность шедшим позади солдатам без труда поспевать за ним следом.
Едва завидев Мари, он тут же оставил служанку, пустил вскачь коня и проворно спешился, любезно приветствуя даму.
— Ах, это вы, сударь! — воскликнула она. — Как я рада, что вы снова здесь! Похоже, нам с вами суждено всегда встречаться в самые трагические моменты! Право, если бы вы знали, как я счастлива снова вас видеть!
Жильбер улыбался. Он тоже был рад новой встрече с Мари. Когда она сделала несколько шагов в направлении к дому, он воскликнул:
— Да вы хромаете! Вы ранены?
— Нет, я просто упала, — пояснила она, — ничего страшного. Всего-навсего вывих, который, впрочем, как вы сами заметили, мешает мне двигаться… Но сейчас не время об этом. Прошу вас, Жильбер, избавьте меня от негров! Они внушают мне такой страх!
— Гм-гм… — с сомнением кашлянул Отремон. — А сколько их? Должно быть, десятка три, не так ли? Согласятся ли они следовать за мной?
Он поддержал ее под руку и, отведя в сторону, подальше от любопытных ушей, сообщил:
— Видите ли, мадам, дело в том, что негры и вправду взбунтовались нынче во многих местах. К примеру, у вашего соседа, господина де Лашардоньера, они пустились в бега, успев разрушить и искорежить все, что попадалось им под руку, выпили все спиртное, какое им удалось отыскать… Узнав об этом, генерал тотчас же приказал послать сюда солдат, чтобы защитить вас. И оказалось, это вовсе не тщетная предосторожность, ибо по пути сюда я встретил вашу камеристку, которая направлялась в город, чтобы попросить у нас помощи.
— Так, значит, они взбунтовались! — повторила она. — Вот видите, я так и знала… Прошу вас, уведите их отсюда как можно скорее. Я больше не в силах ощущать рядом их присутствие… Вы слышите? Вы слышите эти их водуанские причитания? Послушайте только этот стук, словно барабанный бой!
— Повторяю, мадам, ответьте, уверены ли вы, что они согласятся повиноваться и последуют за мной?
Она окинула его суровым взглядом, потом отвернулась, чтобы пересчитать явившихся вместе с ним солдат, и проговорила:
— У вас десять человек. Вместе со стражниками замка вас будет вполне достаточно, чтобы справиться с неграми. Пошли со мной, я сама поговорю с ними.
Она оперлась на его руку. И он не спеша, размеренным шагом повел ее в сторону барака.
— Кенка! — позвала она. — Эй, Кенка!
Негр отделился от темной толпы своих собратьев и вышел вперед.
— Послушай, Кенка, — обратилась к нему юная дама, — ты сам видишь, в каком плачевном состоянии теперь наш дом. Мы не можем здесь более оставаться. И намерены укрыться в крепости Сен-Пьера. Объясни своим друзьям, передай, что они должны спуститься в город вместе с солдатами. А мы пойдем следом за вами. Ты понял меня?
Раб кивком головы подтвердил, что понял, и обернулся к своим собратьям. Жильбер думал, что те запротестуют, откажутся, выкажут хоть какие-то признаки неповиновения, но те, вопреки его ожиданиям, послушно встали один за другим. Судя по всему, и у них тоже не было особого желания оставаться вблизи замка, который при всей своей внешней солидности оказался таким непрочным и хрупким, в случае нового толчка они могут быть погребенными под его обломками.
— Построиться! — приказала Мари. — Кенка, вели им построиться, как они обычно делают, когда идут работать на сахарные плантации!
Раб безропотно повиновался приказу. Тогда Мари наклонилась к Жильберу и вполголоса проговорила:
— Велите вашим солдатам немедленно окружить их со всех сторон… Заберите также и Сефизу с Клематитой. Мы вполне обойдемся и без них.
— Послушайте, мадам, — обратился к ней Отремон, — будет благоразумней, если и вы тоже вместе с детьми и кузиной укроетесь в крепости… Вы не можете оставаться в замке, когда он в таком состоянии! Ведь новые толчки могут разрушить его окончательно!
— Нет, об этом не может быть и речи, — возразила она, — я не покину замок. Вы совершенно правы насчет мадемуазель де Франсийон и детей, но сама я останусь здесь.
Она снова взяла его под руку и повела к тем, о ком только что говорила.
— Вы, Луиза, вместе с детьми спуститесь в форт, Жюли с Демарецем помогут вам.
Потом обратилась к Жильберу:
— Скажите, а там, в Сен-Пьере, по крайней мере, готовы дать приют стольким людям?
— Генерал приказал приготовить все имеющиеся в гарнизоне складные койки, в солдатских казармах разместятся все потерпевшие, кто придет искать приюта в форте. Вам и вашему семейству, мадам, мы выделим отдельную комнату.
— Прошу вас, Мари, — взмолилась Луиза, — право же, вы не можете оставаться здесь одна!
— Сейчас именно так я и намерена поступить! Да и почему бы мне не остаться? Все равно я ведь даже не в состоянии ходить! Смогу ли я ехать верхом? Пока тоже неизвестно. Это будет видно позже. А сейчас я не желаю покидать этот дом, пусть даже в руинах. Что же до вас, Луиза, то прошу вас, не теряйте времени, подумайте о детях, главное, берегите их хорошенько! Собирайся, Жюли! И вы тоже, Демарец! Прошу вас, помогите Луизе! Поторопитесь же! Не мешкайте, кузина, позаботьтесь о крошках, проследите, чтобы они отдохнули, чтобы хоть немного поспали… если только смогут заснуть в этом аду!..
И опять обратилась к Жильберу.
— Пожалуйста, — взмолилась она, — прошу вас, позаботьтесь и вы о них тоже. Женщины слишком напуганы, я не могу целиком на них положиться!
— Не беспокойтесь, я не оставлю их, — заверил ее юноша, взяв на руки маленького Жака.
Тем временем негры, по-прежнему со всех сторон окруженные солдатами и выстроенные в строгом порядке, двинулись в путь. Первые из них уже вышли за ворота замка.
И тут вдруг Кенка, нарушив строй, рванулся в сторону Мари.
— Моя остаться с манзель, — взмолился он.
— Ах, нет-нет! — в ужасе воскликнула Мари. — Твоя присматривать твои черные друзья. Ты понял?
Тот кивнул головой и безропотно присоединился к остальным.
Жильбер снова вернулся к Мари.
— Право, вы напрасно упрямитесь, мадам, — настаивал он. — Вам надо уйти вместе с нами. Ну что, скажите, вы будете делать здесь одна?
— Вам прекрасно известно, я не в состоянии идти.
— Вот в том-то и дело, мадам. Я посажу вас на свою лошадь, вы сможете поехать вместе со мной.
— Я ведь уже сказала, об этом не может быть и речи.
В каком-то замешательстве он открыл было рот, будто собираясь еще что-то добавить, потом передумал и направился к мадемуазель де Франсийон. Дети были уже готовы, Жюли с Луизой тоже. Демарец держал в руках объемистый узел с одеждой и всем, что может понадобиться детям. Как только он показался из дому, женщины сразу же тронулись в путь.
Отремон снова подошел к Мари. Он уже держал под уздцы свою лошадь.
— Разрешите откланяться, мадам, — проговорил он. — Все уже ушли, однако я в последний раз умоляю вас: поехали с нами.
Она пожала плечиками и воскликнула:
— Ах, Боже правый! Неужто вы думаете, будто я с легким сердцем расстаюсь со своими детьми? А этот дом?! Эти развалины! Неужто вы верите, будто их и вправду надо охранять? Но я не могу ходить и не желаю быть вам обузой. Быть может, завтра, если боль утихнет, я тоже смогу добраться до форта и снова буду вместе с вами.
— Послушайте, мадам, — не сдавался он, — однажды мне довелось наблюдать, как лекарь Патен пользовал больного, у которого была вывихнута лодыжка, точь-в-точь как у вас. Массируя ступню большими пальцами, он успокаивал боль и лечил поврежденные сухожилия. Может, вы позволите мне попробовать?
— Вы только лишний раз причините мне ненужную боль, — возразила она. — Сомневаюсь, чтобы подобное лечение сразу поставило меня на ноги и позволило без труда передвигаться! Неужто вы и вправду верите, будто можно так быстро исцелить пострадавшую ступню?
— Дозвольте хотя бы попробовать…
Улыбнувшись его упрямству, она глянула ему прямо в глаза. И тут же вздрогнула. Снова, как и в день караибской оргии, он удивительно напомнил ей кавалера де Мобре. Она стала изучать его таким внимательным взглядом, что Жильбер удивленно спросил:
— Почему вы на меня так смотрите?
Она сразу словно стряхнула с себя воспоминания.
— Вам пора, Жильбер, — проговорила она. — Все уже в пути.
Он улыбнулся в ответ.
— Мои солдаты отлично знают дорогу в форт! Какого черта я должен спешить! Сейчас они вовсе не нуждаются в моих приказах… Дайте-ка мне вашу лодыжку, и я все-таки попытаюсь вас исцелить.
Она уселась на тумбу, а Жильбер, словно ища чего-то, оглянулся вокруг.
— Нет, пожалуй, здесь нам будет неудобно, — заявил он. — Пойдемте-ка лучше в дом. Там вы сможете, по крайней мере, прилечь на банкетке в гостиной.
— А если новый толчок? И замок окончательно обвалится? Что будет с нами?
Он бросил взгляд на Монтань-Пеле.
— Да нет, думаю, извержение уже позади, — заметил он. — Должно быть, Господь Бог понял, что в этих краях и без того уже не счесть горя и разрушений… Идемте же.
И, видя, что она все еще колеблется, решительно поднял ее на руки и понес к дому. Со своей ношей он миновал двери замка, где царила полная темнота.
— Надо бы зажечь свет, — заметила Мари, — но вам ни за что не отыскать огнива и не найти ощупью канделябра — если в этой комнате остался еще хоть один, не пострадавший от обвала.
— Что ж, попробую отыскать. Скажите мне, в какую сторону идти. Буду пробираться на ощупь…
— Лучше уж я сама…
— Ни за что на свете! С вашей-то больной ногой?! Чего доброго, споткнетесь или ударитесь обо что-нибудь, и тогда вам станет еще хуже…
Он помнил, где стояла банкетка, и, сразу направившись туда, с большой осторожностью, мягко опустил на нее Мари.
— А теперь скажите, где найти подсвечник и огниво.
— Должно быть, после таких потрясений все это теперь вовсе не там, где обычно. Попробуйте поискать на комоде в большой зале или в кабинете…
Он оставил ее и растворился во мраке, однако не успел сделать и десятка шагов, как вынужден был отказаться от своей затеи, успев многократно споткнуться не только о мебель, но и об обломки камней, скатившиеся сюда во время того страшного толчка.
— Похоже, нам придется расстаться с мыслью зажечь свет, — сдался он. — Здесь такой разгром, что если я и дальше буду упорствовать в своих поисках, то наверняка рискую сломать себе шею…
— Хорошо, позвольте, я попытаюсь это сделать сама, — снова предложила она.
— Ни в коем случае! — запротестовал он, на ощупь хватая ее за руку, пытаясь удержать на месте. — Если уж у меня ничего не получилось, то у вас и подавно… Дайте-ка мне лучше вашу вывихнутую ступню…
Он уселся, заняв оставшееся подле нее свободное место. Она устроилась полулежа, опершись на спинку банкетки, и скинула туфельку.
— Вам придется снять и чулок, — попросил он.
Однако она, не дожидаясь этого совета, уже и сама поспешила снять подвязку. Потом стянула вниз тонкий шелковый чулочек и, слегка вскрикнув от боли, сбросила его на пол.
— Вот увидите, — заметила она, — к тому времени, когда я захочу снова обуться, ступня так распухнет, что мне уже ни за что не удастся втиснуть ее в туфельку. И вот тогда я совсем не смогу передвигаться.
Но он ее даже не слушал. Бережно взял в руки маленькую ступню. Под прикосновениями прохладных пальцев она, казалось, горела, точно в огне.
Потом спросил:
— Вам больно? Я причиняю боль?
Он действовал так мягко, так ласково, прикасался к ней с такой нежной осторожностью, что ей не оставалось ничего другого, кроме как ответить:
— Вовсе нет… Если бы вы причиняли мне боль, я бы уже давно не сдержала стона!..
Он стал нажимать чуть посильнее и почувствовал, как она вся напряглась от боли, однако ни единого звука не сорвалось с уст молодой женщины. Не торопясь, он продолжал массировать ступню, проводя большими пальцами по всем округлостям ступни и чувствуя под ними истерзанные, распухшие сосуды.
Она не произносила ни слова. Мало-помалу она уже стала привыкать к этой боли, которую он причинял ей и которая становилась все сильней и сильней. Она уже притерпелась к ней и даже стала находить в ней какое-то наслаждение, ведь стоило ему перестать, страдания становились еще острее и нестерпимей.
Поначалу прикосновение холодных пальцев заставило ее вздрогнуть, теперь же ладони Жильбера уже нагрелись от ее собственного тела и сами сообщали ей нежное тепло, которое, поднимаясь по ноге, заполняло ее всю целиком. И вот настал момент, когда боль отступила, превратившись в ощущение райского блаженства. Можно было подумать, будто ему удалось как-то усыпить всю эту истерзанную болью лодыжку, заворожить и успокоить поврежденную плоть — и она расслабилась, бессознательно стремясь наконец в полной мере насладиться тем безмятежным покоем, какой принесли ей эти нежные, заботливые руки.
Вместе с тем она прекрасно знала свою натуру, знала, как опасно для нее, когда мужчина так ласково гладит ее по коже. Ей ли не догадываться, как волнует ее плоть малейшее прикосновение мужской руки, однако Жильбер настолько заставил ее забыть о страданиях, настолько вырвал из этого унизительного состояния непрерывной, незаслуженной боли, что она тотчас закричала бы, снова призывая его к себе, отойди он от нее хоть на мгновенье.
Молодой человек слышал вздохи Мари, ее дыхание, которое с каждой минутой становилось все быстрее и прерывистей. Впрочем, и сам он тоже отнюдь не остался безучастным к тому нежному теплу, которое передалось ему от прикосновений к ее телу, однако, если и был тронут до глубины души, изо всех сил старался даже не подавать виду.
В ночи, которая окутала все вокруг, Мари мечтала о Реджинальде. Она вспоминала его фигуру, его тонкие усики и улыбку, неизменно исполненную насмешки, которую она принимала за выражение доброты и благожелательности. И сердце ее с такой же охотой давало себя утешить и убаюкать, как и измученная болью плоть. В мыслях она унеслась далеко прочь от этих горестных, овеянных скорбью краев. Теперь рядом с ней был Реджинальд. Это ведь он таким чудодейственным манером гладил ее истерзанную ступню, избавив ее от страданий, это он своим присутствием, своими ласками наполнил все ее существо такой блаженной истомой.
Ах, Реджинальд! Куда подевались все обвинения, все тяжкие подозрения, обида и гнев, что лишь недавно так надрывали ей сердце, — нет, он чист перед нею, он неспособен на измену и предательство.
Со всех сторон ее окружала ночная мгла, и она закрыла глаза. Так ей легче было воссоздать в памяти обольстительный образ неотразимого шотландского кавалера. Это стало ее давней привычкой, и воображение послушно подчинялось ее желаниям. Бывало, еще во времена Сент-Андре, стоило ей смежить веки — и перед глазами вырастал образ Жака. Теперь у ее ног сидел Отремон, а она всем существом взывала к Реджинальду.
Жильбер же тем временем продолжал добросовестно массировать пострадавшую ступню. Ему подумалось, что, возможно, при вывихе оказалась повреждена и вся мышца, и пальцы его принялись старательно прощупывать ее, чтобы успокоить и эту боль. Они скользнули по икре, выше, еще выше, пока не дошли до колена.
Колено было нежным и гладким — этакий холм, купол чувственности, словно нарочно выросший на границе, за которой эти опасные игры становились уже запретными.
Добравшись до восхитительной выпуклости, он нежно обхватил ее ладонью и спросил:
— Вам лучше?
Она произнесла «да», но с таким слабым вздохом, который заставил его усомниться в правдивости ответа.
Теперь он уже более не решался говорить с ней. Он вспомнил о поцелуе — одновременно долгом и чересчур кратком, которым они обменялись в ту ночь, после караибской оргии, оказавшись невольными ее свидетелями. Он знал, что женщины испытывают приливы плотского вожделения и даже приступы безудержной страсти во время событий, что в их глазах или в их воображении представляются событиями, которые сотрясают самые устои мира — пусть даже речь идет всего лишь о мирке, ограничивающем их собственные жизни и судьбы. И в такие мгновенья они способны отдаваться мужчине целиком, полностью и до конца, с таким лихорадочным сладострастьем, с таким восторгом и упоением, будто, принося себя в дар или в жертву, заклинают рок, надеются уберечь себя от еще более тяжких испытаний — впрочем, именно эта жертвенность, готовность безраздельно отдаться власти мужчины, и служит источником их собственных плотских наслаждений.
То страшное стихийное бедствие, в самой гуще которого оказалась волею судеб Мари, вполне могло послужить запалом, способным зажечь в ней этот загадочный механизм, который таится где-то в глубине естества любой женщины. Вот что повторял себе Жильбер, все больше и больше теряя голову от прикосновений к этому восхитительному, совершенному телу.
Рука Жильбера вдруг резко преступила запретную черту. И скользнула к месту еще более нежному, трепещущему и излучающему живительное тепло. Это место оказалось таким сокровенным и в то же время таким чувствительным и уязвимым, что пациентка тотчас же напряглась всем телом и глубоко вздохнула, даже не пытаясь изображать страдание.
И снова прошептала имя, которое он уже один раз слышал из ее уст, но так слабо, тихо и невнятно, он уж было подумал, что ему это просто послышалось. Она позвала Реджинальда. Он и понятия не имел, кто этот Реджинальд. В сущности, в тот момент ему было не так уж важно, что имя мужа Мари — Жак, а сам он зовется Жильбером. Все его мысли были слишком поглощены той землей обетованной, до какой удалось ему добраться ценой упорства и терпения. Той землею, что так пьянила его, заставляя полностью забыть, где он находится и что происходит вокруг. Впрочем, дальнейшее продвижение по этой сладостной земле сделалось куда легче и шло без всяких преград и помех. Мари, напрягшись всем телом, распростертая перед ним на банкетке, похоже, уже и думать забыла о боли в лодыжке, да и сам Жильбер более не вспоминал об этой крошечной ступне, которая помогла ему с такой легкостью завладеть всем телом — и к тому же телом столь совершенным, о каком можно было только грезить во сне.
Не произнося ни единого слова, он поднялся с банкетки, чтобы улечься подле нее. Потом заботливо, с нежностью заключил ее в объятья, будто боясь, как бы банкетка не оказалась слишком жесткой и не причинила ей боли. И только тогда заметил, что лицо молодой женщины обращено прямо к нему. Ее теплое дыхание ласкало ему щеки. Он приблизился губами к ее губам, которые уже целовал однажды — в порыве сладострастья, обостренного до предела зрелищем, какому они с ней стали тогда невольными свидетелями. Как и в первый раз, она ответила на его поцелуй.
— Ах, Жильбер, — все же пробормотала она, — мы сошли с ума!..
— Должно быть, и Господь Бог тоже, — ответил он ей, — раз он позволяет подобные вещи!..
— Ах, Жильбер! Жильбер!.. — еще раз прошептала она угасшим голосом и замолкла.
Теперь она уже более не сопротивлялась. Со всех сторон ее окружала ночь, а Жильбер рассыпал звезды, которые побеждали тьму и обжигали ее плоть. И она погрузилась в восхитительное небытие, которое заставило ее на время забыть страшную, зловещую реальность.
— Нет-нет! Да что вы, право! Никакого барахла! — кричал капитан Байардель. — Шансене! Прошу вас, Шансене, даже речи быть не может! Во всяком случае, пока не ступят на борт корабля, таков приказ! А когда они окажутся на судне, то вас там уже не будет… вы меня поняли, не так ли? Здесь вам ни за что их не переспорить! Бельграно! Послушайте, друг мой, скажите им, пусть сложат в кучу все свои узлы и оставят их здесь! Что?! Ах, они отказываются? Что ж, в таком случае возьмите все и выкиньте в море! Да-да, в воду, вы что, не слышали, я же ясно сказал — в море!
Байардель шагал взад-вперед вдоль пристани. На огороженном квадрате — десять на десять — было оборудовано место для отправки людей. Там, то и дело сталкиваясь в высоких волнах прибоя — море все еще не успокаивалось, — сновали челноки.
Все офицеры форта, которых не послали на усмирение взбунтовавшихся негров, находились по приказу генерала здесь, на берегу, чтобы следить за отправкой. Надо было постараться защитить как можно больше колонистов от бесчинств распоясавшихся рабов. Конечно, желающих оказалось куда больше, чем мест, и погрузка сопровождалась невообразимой суматохой.
Едва услышав, что можно укрыться от негров на борту кораблей береговой охраны, которыми ведает капитан Байардель, люди начали толпами со всех сторон сбегаться к пристани, однако им волей-неволей приходилось расставаться с близкими, а потому многие выражали недовольство, в результате то и дело возникали стычки и споры.
Женщин и маленьких детей направляли на «Бон-Портскую Деву» и на «Тельца», для мужчин же и подростков мужского пола отвели «Святого Лаврентия». И эта предосторожность была отнюдь не излишней.
Уже через час после второго толчка Сен-Пьер и окрестные холмы, по свидетельству очевидцев, стали театром, где разворачивались немыслимые, непостижимые уму сцены. Все пути, все дороги и тропинки заполнили бегущие люди — и не только негры, спешившие поскорее скрыться от хозяев и обрести свободу, но и другие жители острова всех слоев и сословий.
Среди них были воры, грабители, обшаривающие трупы, мародеры и просто убийцы. Сводились старые счеты. Повсюду бродили пьяницы, которые уже не сознавали, что делают, душевнобольные, охваченные приступами безумия от того грандиозного, пугающего зрелища, что разворачивалось у них на глазах, и тоже не ведающие, что творят, и, конечно, насильники и сластолюбцы, не упускавшие случая удовлетворить свою похоть с любой девушкой, вырванной извержением прямо из постели в чем мать родила, не разбирая дороги, бегущей по улице.
Надо было обуздать, привести в чувство этот поток людей, возбужденных, одичавших, распоясавшихся до предела и готовых на любое преступление. Некоторых пришлось пристрелить на месте в назидание другим, чтобы хоть как-то разбудить в них если не совесть, то хотя бы дремлющий инстинкт самосохранения. И те, кто получал пулю в лоб, отнюдь не всегда заслуживали этой кары.
В конце концов все-таки удалось укротить эту пьяную, обезумевшую, объятую страхом толпу, преследуемую тысячами и тысячами негров — еще более пьяных, которые стекались со всех концов, со всех окрестных холмов с дикими криками, наводя ужас на города и селения, убивая все, что еще оставалось живого, при малейшем движении добивая раненых, сея смерть, обшаривая трупы, грабя опустевшие дома и выпивая на своем пути все, что можно выпить.
Численность негритянского населения острова в двадцать раз превышала число самих колонистов. А потому страх, который обуял их, не поддавался никакому описанию. Они не верили, что даже войска смогут справиться с такой несметной толпой одержимых, и не без оснований ждали массовой резни всего белого населения острова — всех, кого пощадил разбушевавшийся вулкан.
Зажав в руке пистолет, генерал без устали носился по улицам Сен-Пьера. Сожрав все, что могло гореть, пожары начали мало-помалу стихать. Отовсюду, со всех сторон, стекались беженцы, из-под обломков камней вытаскивали пострадавших, которые нуждались в уходе и крыше над головой.
Поначалу Дюпарке надеялся, что одной его власти и влияния на острове будет достаточно, чтобы хоть немного утихомирить разбушевавшиеся страсти, но очень скоро вынужден был признать, что никто не признает его авторитета. Им было совершенно наплевать, что он губернатор! Над ним открыто издевались. Он что, способен обуздать негров? Или в состоянии данной ему властью утихомирить разъярившийся вулкан? Разве в силах он помешать разбушевавшейся стихии сеять смерть и превращать в руины их дома?
А смертельная опасность грозила со всех сторон. И гнев небес вселял ничуть не больше ужаса, чем яростная жестокость дикарей!
Растерянные, с блуждающими глазами, люди бродили повсюду. Одному Богу известно, каким чудом уцелевшие после землетрясения и спасшиеся от всякого рода бандитов и убийц, они не ведали о помощи, что по приказу властей оказывалась всем раненым и бездомным, и им не оставалось ничего другого, как, точно брошенным собакам, угрюмо, наугад, не разбирая дороги шататься по улицам города…
Жак советовал всем отправляться к пристани, где их посадят на корабль. Но на него смотрели, будто не веря своим ушам. Уж не мерещится ли им все это и не призрак ли губернатора дает им столь странные советы?
— Женщины и малые дети, сюда! — без передышки взывал Байардель. — Я ведь уже сказал: узлы сюда, в кучу… Все получите на корабле. Если увижу хоть один узел не в куче, а где-нибудь еще, предупреждаю, немедленно выброшу в море, понятно? Прямо в море! И не толкайтесь, не напирайте вы! Первому, кто будет толкаться, я расквашу нос вот этим самым кулаком! Тысяча чертей, говорю же вам, места хватит всем! Что вы ломитесь, будто негры уже наступают вам на пятки? Их здесь нет и в помине! И потом, увидите, мы начиним им задницы свинцом! Да образумьтесь же, люди добрые, доверьтесь нашим солдатам!..
Капитан метался, как сатана, отталкивал назад тех, кто слишком напирал и сеял беспорядок, возвращал рыдающей матери напуганного ребенка, отсылал к Бельграно мужчин, которые не желали расставаться со своими женами, в бешенстве крича:
— Вы что, тысяча чертей, будете спать там среди трех-четырех сотен баб?
Он по-прежнему не утратил юмора и хорошего расположения духа, его добродушное ворчание успокаивало самых боязливых и беспокойных. Раз уж сам капитан отпускает шутку за шуткой, стало быть, опасность не так велика. Кроме того, теперь, когда гора Монтань-Пеле вроде утихомирилась, стал внушать прежнее уважение и высокий чин, который он теперь носил. Казалось, все беды уже позади, оставалась лишь одна-единственная опасность — взбунтовавшиеся рабы.
Однако впереди несчастных ждали еще новые испытания. Когда Байардель помогал девчушке залезть в лодку, которая должна была доставить ее вместе с матерью и сестрой на борт «Бон-Портской Девы», внезапно появился один из перевозчиков с криками:
— Лодка Бодуэна опрокинулась… Мне удалось спасти его самого и двух женщин, все остальные пошли на корм акулам!
— Да не орите вы так, черт бы вас побрал! — отозвался Байардель. — Можно подумать, в этом кипящем море еще остались какие-нибудь акулы! Думаю, скорее всего, завтра у нас у всех будет на обед отличная наваристая уха!
— Так-то оно так! Но там и покойников тоже хватает! Сварились в лучшем виде! А акулы, сами знаете, капитан, что это за твари!.. Разве они упустят такое угощение! Они же издали чуют запах плоти доброго христианина и приплывут косяками хоть за тысячи верст!
— Ладно, хватит об этом! — остановил его Байардель. — Давайте-ка лучше сюда вашу лодку, чтобы поскорее посадить туда людей…
Исполинского роста и богатырского сложения, он легко хватал под мышки женщин и детей, рассаживал их по лодкам. Рубашка на нем была разорвана, из дыр выбивались клочья густой шерсти, покрывающей мощную грудь. На плече красовался в придачу Шрам — след от раны, которую и сам не знал, где и когда получил. Он был неутомим: для самых робких и напуганных у него всегда находилась шутка или веселый каламбур, других же подбадривал дружеским тумаком или фамильярным похлопыванием по плечу.
В тот момент, когда лодка вот-вот готова была отчалить, вдруг появился бегущий солдат, он орал во все горло:
— Капитан Байардель! Эй, где вы там, капитан Байардель!
— Да здесь я, — ответил тот.
— Соблаговолите подойти ко мне поближе! У меня для вас важное поручение.
Байардель с трудом протиснулся сквозь толпу женщин, окруженных крепко уцепившимся за их юбки потомством, и склонился к солдату. Не сводившие с него глаз беженцы заметили, что выражение его лица сразу переменилось, сделалось жестче, тревожнее.
— Понятно! — проговорил он наконец. — Сейчас иду. Вы говорите, это в Якорном квартале?
— Да, я уже по приказу генерала оповестил форт. Теперь туда, должно быть, подошли два отряда, один к амбару, другой к индиговым мастерским.
— Отлично, — одобрил Байардель. — В таком случае, займите пока мое место здесь. Ни один мужчина не должен даже близко сюда подходить. Только женщины и дети! Понятно? Всех прочих, если будут поднимать шум, сбрасывать с пристани прямо в море, и никаких разговоров!
Он резко повернулся, бегом бросился прочь и тут же исчез в ночном мраке.
Когда он добрался до амбара и индиговых мастерских, до него донеслись следовавшие один за другим выстрелы, но они гремели еще достаточно далеко. И он прибавил шагу.
Вскоре он увидел два отряда солдат, которые с оружием к ноге и с невозмутимейшим видом застыли в ожидании. Глядя на них, можно было подумать, что вблизи вообще не происходит ничего из ряда вон выходящего.
Байардель направился в их сторону. Не успел он подойти поближе, как тут же до него донесся повелительный оклик:
— Эй, кто там! Куда это вы направились? Здесь ходить запрещено! А ну-ка поворачивайте назад! Спускайтесь к набережной, потом через Галерный квартал, там вас посадят на корабль…
Байардель сразу уразумел, почему его не признали: теперь он вовсе не выглядел военным. Штаны сплошь в дырах, прожженных головешками и пеплом, рубашка — одни клочья, вся почернела от копоти. Волосы затвердели от сахарных паров и плотно прилипли ко лбу, а несколько особенно густо пропитавшихся сиропом липких прядей стояли торчком надо лбом наподобие рогов.
— Эй, кто там! — крикнул он в ответ. — Вы разговариваете с самим капитаном Байарделем! Так что уж лучше не забывайтесь, братцы! Кто командует отрядами?
Один из солдат громче остальных выразил всеобщее мнение:
— Еще один псих!
— Хотелось бы знать имя наглеца, который посмел принять меня за сумасшедшего! — тут же откликнулся капитан. — Клянусь честью, я смогу доходчиво объяснить ему, что значит погрузить три сотни женщин на жалкие лодчонки, вокруг которых кишмя кишат акулы! Я покажу ему, как плавать в сахарной жиже и перебираться через реки горящего рома!
— Похоже, это и вправду вы, капитан? — недоверчиво переспросил тот же самый голос. — Я капитан Лагаренн.
— Тысяча чертей! Так это вы, Лагаренн?! — снова прозвучал голос Байарделя. — Где вы там прячетесь? Не сочтите за труд, подойдите поближе, а то здесь не видно ни зги, на этой окаянной улице!..
Офицер шагнул вперед, и Байардель тотчас же узнал его. Из уст Байарделя вырвался тяжкий вздох, который красноречивей всяких слов говорил о ночи, которую тому выпало пережить, обо всем, что довелось увидеть, избавляя от необходимости рассказывать о вещах слишком страшных, чтобы произносить их вслух, — да и не стоило терять попусту драгоценное время.
А потому он ограничился кратким вопросом:
— Вы слышали выстрелы?
— Черт побери! — не поверил своим ушам Лагаренн. — Так вам что, не сказали, что здесь происходит? Отряды, посланные в сторону Карбе и Фон-Сен-Дени, не выдержали натиска, оборона прорвана! И теперь на нас несутся полчища озверевших дикарей. А выстрелы, которые вы слышали, это наш арьергард, который отстреливается, удирая от взбунтовавшихся рабов, — и теперь уже ничто не может их остановить! Между нами говоря, скажу вам как мужчина мужчине, они нас всех здесь перережут, эти вонючие, окаянные черные подонки!
— Ну, это мы еще посмотрим! — усомнился Байардель. — Что-то вы, капитан, очень уж дешево цените мою шкуру! Слово капитана, не родился еще на свет тот тип, которому удастся сшить себе из нее сапоги! Какие вы получили приказы?
— Я ждал вас, вам надлежит взять на себя командование одним из отрядов, таков приказ генерала. Одному Богу известно, где он сейчас. Так что нам вдвоем надо во что бы то ни стало преградить путь неграм и помешать им войти в Сен-Пьер… по крайней мере, с этой стороны. С севера и с востока оборону держат еще два отряда, но основная опасность, скорее всего, грозит не оттуда, там куда меньше рабов и сдержать их будет намного легче… Больше всего опасений вызывает вторжение с юга, где их и придется сдерживать нам с вами, вот так-то, капитан…
— Сколько их там? — поинтересовался Байардель.
— Имеете в виду тварей, которых нам приказано остановить? — уточнил тот. — Хм, поди знай! Тысячи две-три! А может, и вдвое больше, кто знает, не исключено, что к ним уже присоединились негры из Каз-Пилота и Ламантена!..
— Ну что ж, — заметил капитан, — по правде говоря, затея мне по нутру, остановить двумя отрядами этакую тучу черномазых — такой фокус стоит того, чтобы им заняться! И черт меня побери, Лагаренн, если мы его не покажем! Да-да, мы им покажем этот фокус, потому как если не нам с вами, такому бравому командиру ополченцев, как вы, и старому, прокопченному порохом солдату вроде меня, то кому еще по плечу подобное дельце!.. И пусть я сожру свои сапоги вместе с подметками и голенищами, если нам это не удастся!
— Послушайте, Байардель, — заметил Лагаренн, — вы, наверное, уже заметили, что эта часть города, Якорный квартал, меньше всего пострадала от пожаров, потому что защищена от ветра. Здесь огонь не перекидывался на другие постройки. Так вот, в уцелевших домах осталось еще немало жителей. И нет никакой возможности выкурить их оттуда…
— Какого черта они там засели?
— Поди знай! Боятся всего — мародеров, полоумных, негров… Забаррикадировались за своими бамбуковыми заборами, вооружились до зубов и теперь ждут, когда кто-нибудь постучится к ним в дверь, чтобы пустить в него пулю и уложить на краю дороги! И ничего с ними не поделать, с этими осатаневшими идиотами! Ни приказы, ни уговоры — ничто на них не действует, все впустую! И это еще не считая тех обитателей квартала, которые шляются по улицам. Интересно, что им там нужно, чего они ищут?! Как раз перед тем, как вам появиться, я послал патрули. Так, Ладоре обнаружил в кустах парочку, которая занималась любовью, будто Монтань-Пеле на Мартинике все равно что рисунок у меня на ладони! Ладоре окликнул его, тот поднялся, приставил ему прямо к носу пушку величиной с добрую мачту, а потом тут же снова как ни в чем не бывало продолжил свое дело! Матерь Божья, и что только делается на этом свете, тот же самый Ладоре поймал двух подонков, которые обшаривали дом, совсем не пострадавший от пожара. Эти бандиты успели зарезать женщину, которая оказалась в этом доме, и приготовились расправиться тем же манером и с мужчиной, пытавшимся защитить свой мешок с монетами. Ладоре уложил на месте обоих… ясное дело, этих подонков!..
Теперь выстрелы стали раздаваться все чаще и чаще. С каждой минутой приближались и делались громче.
Байардель представил себе, как должно выглядеть это стадо осатаневших негров, вооруженных одними лишь мачете, чтобы обратить в бегство обученных солдат, ведущих стрельбу картечью. Правда, тех было куда больше, и они брали числом. Всякий раз, когда от пуль погибал десяток, на их место заступала сотня других.
— Похоже, — снова заговорил Лагаренн, — этой ночью изнасилованным женщинам числа не будет…
— Что ж, тем лучше! — отозвался Байардель. — Не знаю, кто первым сказал, будто добрых колонистов делают только в постели, во всяком случае, теперь он сможет убедиться, что глубоко заблуждался! Думаю, этой ночью на дорогах и в кустах зачали ничуть не меньше новых колонистов, чем в супружеских постелях! Да, все к лучшему!.. Что ни говори, а надо же, чтобы кто-то пришел на смену тем беднягам, которые отдали Богу душу!
Лагаренн слегка покашлял, потом заметил:
— Ладно, похоже, нам пора решать, что будем делать. В какую сторону вы намерены отправиться со своим отрядом?
Байардель в задумчивости почесал подбородок. Задача, которую перед ним поставили, казалась выше человеческих сил, надо быть совсем уж безмозглым кретином, чтобы не понимать столь очевидной истины… Однако он не хотел ничем выдавать своих печальных размышлений, особенно перед солдатами, которым предстояло выполнять его приказы. Точно так же в глубине души думал и Лагаренн.
Теперь настал черед Байарделя покашлять, дабы еще потянуть время и не отвечать на вопрос. Однако в тот самый момент солдаты, которые стояли дальше всех от двоих офицеров, вдруг заорали что есть мочи.
— Что там еще случилось? — удивился Лагаренн.
И, передаваемый из уст в уста, вскорости до него дошел ответ:
— Там какая-то карета, запряженная четверкой лошадей.
— Карета?! — в полном ошеломлении переспросил капитан.
— И откуда, интересно, она едет? — поинтересовался Байардель.
— Со стороны Карбе! Небось карету стащили рабы.
— Что ж, поглядим…
Байардель взял под руку Лагаренна и повлек его за собой. Теперь, среди все еще достаточно далекой стрельбы, явственно слышалось цоканье по каменной дороге четверки запряженных лошадей. Судя по всему, к ним приближалась тяжелогруженая карета. Увидев в ночной мгле столпившихся на перекрестке солдат, извозчик тут же натянул поводья и резко остановил лошадей. Удар оказался таким сильным, что внутри кареты раздались громкие крики, а с крыши скатилась небрежно привязанная бочка, сразу разбившаяся о камни мостовой.
— Ром!.. — хором воскликнули солдаты.
Судя по запаху, не оставалось ни малейших сомнений касательно природы этого напитка.
— Целая карета, запряженная четверкой лошадей и груженная ромом! — воскликнул Байардель. — Ну и дела!
Он подошел к дверце. Внутри кареты при слабом свете луны он разглядел мужчину в весьма преклонных годах и трех полуодетых молодых женщин.
— Кто вы? Откуда путь держите?
Старик, точно черепаха из панциря, вытянул морщинистую шею и ответил:
— Меня зовут Баркес… Никола Баркес, я из Питон-Желе.
— А кто эти женщины?
— Моя жена и две дочери. Да пропустите же нас, ради всего святого! Рабы уже совсем близко!
— Тысяча чертей, но как вам удалось сюда добраться? Объясните же нам наконец!
— Да что тут объяснять! — удивился старик. — Как только в Питон-Желе начались пожары, рабы помогли нам нагрузить карету… Но не успели они закончить, как из окрестных имений появились взбунтовавшиеся негры и принялись подстрекать моих. Жена с дочерьми тут же прыгнула в карету, а мой добрый Даниэль не мешкая стеганул лошадей… К счастью, негодяи не кинулись нам вдогонку, потому что в доме еще оставалось изрядно рому!
Байардель стукнул себя по лбу, потом схватил за рукав Лагаренна.
— Тысяча чертей! — воскликнул он. — Кажется, мне в голову пришла одна идейка! Мы остановим их, этих черных тварей! И увидите, каким манером нам это удастся…
Потом хлопнул в ладоши и позвал:
— Эй, кто там! Четверо ко мне, живо!
И, чтобы не терять попусту времени, сам указал пальцем на тех, кто оказался поближе.
— Проводите карету до самой пристани, понятно или нет?
Потом просунул в дверцу лицо, нарочно придав ему свирепое выражение, и предупредил тех, кто находился внутри:
— Если хоть один из вас попытается удрать, мои солдаты будут стрелять без предупреждения! Вы слышите, без всякого предупреждения! Что же до вас, братцы, — обратился он к солдатам, — то вы сдадите этих людей с рук на руки офицеру, что ведает погрузкой беженцев на корабли. Скажете, что таков приказ капитана Байарделя! Пусть посадят на лодку вместе со скарбом, но кучер Даниэль должен вернуться сюда, и карета тоже. Все ясно? Вопросов нет?
Вместо ответа солдаты утвердительно закивали головами.
— И на все это у вас только десять минут, и ни минутой больше!.. Потом вы до зарезу потребуетесь мне здесь. Все, а теперь в путь, быстро!
Солдаты вскочили на подножку кареты, а один из них, кому не хватило места, вскарабкался верхом на лошадь. Даниэль щелкнул кнутом, и карета галопом понеслась прочь.
В полном ошеломлении, Лагаренн удивленно уставился на Байарделя.
— Так, одна идейка! — пояснил капитан. — Просто мне пришла в голову одна занятная мыслишка, вот и все! Потом сами увидите!.. А теперь скажите-ка мне, Лагаренн, нет ли здесь где-нибудь поблизости какого-нибудь амбара с ромом, какой-нибудь винокурни, не слишком пострадавшей от пожаров и уцелевшей от грабителей?
— А зачем это вам?
— Тысяча чертей, да чтобы запастись ромом, зачем же еще! Может, у меня в горле пересохло… Ничего удивительного в этаком-то аду, а?..
— Да нет, не в том дело, — возразил Лагаренн, — просто, если вам нужен ром, достаточно обратиться в форт, к Мерри Рулу… Во всяком случае, если без этого рома и вправду не обойтись, чтобы осуществить ваш замысел!
— Святой Себастьян! И дьявол в придачу! Провалиться мне на этом месте! И он еще спрашивает, смогу ли я обойтись без этого рома!.. Во-первых, позвольте вам напомнить, что еще вчера ром считался главным богатством нашего острова, а уже завтра все только и будут говорить, что он спас его от неминуемой гибели!..
Карета с Даниэлем на облучке уже возвратилась с пристани и тотчас же с подробными приказаниями Байарделя была отправлена в форт, когда в Якорном квартале появились первые солдаты, спасавшиеся от взбунтовавшихся негров.
То, что они рассказывали, было настолько ужасно, что просто не укладывалось в голове. Негры разграбили все, что пощадил вулкан. Некоторые из солдат собственными глазами видели, как окончательно озверевшие рабы насиловали белых женщин. А потом хладнокровно убивали своих жертв. Они обшаривали дома, где еще было что брать, а разграбив дотла, тут же предавали огню. Теперь у них было даже огнестрельное оружие, которое они находили в покинутых жилищах. Правда, пока еще они пользовались им довольно неумело, однако, по мнению солдат, могут быстро стать отличными стрелками.
Лагаренну не потребовалось слишком много времени, чтобы разгадать замысел капитана Байарделя. Не успела карета вернуться из форта, как он воскликнул:
— Теперь я понял вашу идею! Дружище, вы настоящий гений! Ну конечно же, ром!
— Хм-м… — усмехнулся Байардель. — Вы хотите сказать, ром с порохом, не так ли! И вы сами увидите, каких потрясающих результатов можно добиться с помощью этой адской смеси! Просто мне хочется попробовать одну штучку, только чтобы как следует предусмотреть последствия, а они поначалу могут оказаться сплошным кошмаром, надо непременно выкурить отсюда всех жителей этого квартала. Вы ведь, кажется, сами говорили, что их еще здесь немало?
— Да, но стоит нам приблизиться к их домам и дать им понять, что мы собираемся их оттуда извлечь, как они тут же откроют стрельбу!
— Ничего, вот увидите, уж с ними-то мы справимся!
Он подошел к солдатам, которые стояли, приставив мушкеты к ноге, выделил из них десяток и, собрав их вместе, приказал:
— Каждый из вас пойдет в ту сторону, какую я ему укажу. Главное, чтобы все, кто еще остался в квартале, узнали, что негры вот-вот будут здесь! Кстати, это чистая правда! Но главное, чтобы все заранее знали: когда негры наглотаются снадобья, которое я собираюсь им припасти, то прежде, чем окончательно свалиться, они еще успеют перерезать кучу народа. А потому всем необходимо немедленно убраться как можно подальше от этого квартала!
Он указал каждому из солдат, в какую сторону ему надлежит идти, а сам направился по широкой улице, приставив руки ко рту и вопя что было мочи:
— Спасайся кто может! Всем выходить из домов! Негры уже совсем близко! Они сожгут ваши хижины! А если найдут там кого-нибудь в живых, то перережут им глотки!..
Перепуганные насмерть обитатели квартала, которые, нацелив свои мушкеты, с пистолетами под рукой, начеку стояли у окон, стали мало-помалу открывать двери и выбираться наружу.
Они забрасывали Байарделя вопросами, и тот, ничуть не смущаясь, подробно описывал им леденящие душу сцены, которые разворачивались во всех селениях, где уже проходили толпы взбунтовавшихся дикарей. Конечно, он слегка смаковал все эти жестокости и охотно снабжал их подробностями самого кошмарного свойства, однако, увы, вряд ли даже самая безудержная фантазия могла слишком преувеличить те ужасы, что имели место на самом деле…
И все эти люди, которым чудом удалось спастись от гнева Монтань-Пеле и которые было почувствовали себя в полной безопасности, оказались теперь во власти панического страха, когда узнали, что остальные жители Сен-Пьера имели возможность укрыться на кораблях береговой охраны. А им куда теперь податься?
— А вы ступайте-ка поскорей в крепость, там вы найдете приют! — будто угадывая их сомнения, советовал им Байардель.
И, окончательно сдавшись, они послушно покидали свои хижины. В спешке собирая и увязывая в узлы все, что было у них самого ценного, чем дорожили больше всего остального, что им удалось нажить. Небогатые пожитки, все, что они могли унести с собой… Во всяком случае, именно на это и рассчитывал Байардель, всячески запугивая их и одновременно следя, как сгружают с кареты бочонки с ромом и с порохом.
Затем вернулся к солдатам и приказал Даниэлю, чтобы тот постарался, прежде чем до города доберутся негры, сделать как можно больше поездок в форт. Потом выделил людей, которым поручил откупоривать все бочки с ромом и пригоршнями бросать туда побольше пороху. После чего бочки, снова заткнутые, разбрасывали по всем перекресткам, на обочинах дорог, повсюду, будто они были случайно брошены где попало при поспешном бегстве. Капитан надеялся, что негры не преминут остановиться, чтобы опорожнить все эти бочки, и напьются в стельку.
Он знал, что во время своих оргий в честь божества Воду они до одури напиваются этой смесью тафии и пороха, которая приводит их в состояние транса и лишает человеческого облика, превращая в каких-то одержимых, бесноватых животных. Почему бы и на сей раз им не поддаться своим порочным слабостям?
А назавтра солдатам из крепости останется только пройтись по улицам и надеть железные наручники на каждого раба, что будет без чувств валяться у них на пути. Таким образом, бунт усмирят без всяких ненужных жертв.
Раскидывая бочонки на одной из главных улиц, где, по его подсчетам, должен был пройти основной поток беглых рабов, Байардель вдруг заметил худого, изнуренного с виду мужчину, который размахивал руками перед дверью одной из хижин. Он подошел ближе и поинтересовался, чем вызвана его тревога. Не отвечая, мужчина молча указал на окно, где виднелись лица трех перепуганных женщин, которые, крепко сцепив руки, воздавали молитвы Всевышнему.
Байардель схватил мужчину за плечо и изо всех сил встряхнул его, точно фруктовое дерево, с которого хотят снять сразу весь урожай.
— Шлюхи! — воскликнул незнакомец. — Они хотят удрать!
— Но ведь они совершенно правы! — возразил Байардель. — Именно таков был и мой приказ! Неужели вы предпочитаете, чтобы вам перерезали глотки взбунтовавшиеся негры?
— Лучше уж погибнуть от рук негров, чем покинуть все, что нажито ценою таких трудов! Нет, они оттуда не выйдут! Лучше уж я сам предам огню свой собственный дом…
— Да полно вам, — спокойным голосом пытался увещевать его капитан. — Будьте же благоразумны, дружище! Откройте дверь этим бедняжкам, а я дам вам пару солдат, чтобы помочь связать в узлы ваши пожитки. А потом вы отправитесь на пристань, может, там еще найдется место, и вас перевезут на один из кораблей. А если нет, укроетесь в крепости…
Явно приободренная присутствием богатыря, одна из запертых в доме женщин изловчилась и с помощью стула выломала дверь. Она была совершенно нагая. И выскочила на улицу с такой стремительной скоростью, что напомнила Байарделю вишневую косточку, когда ею стреляют, зажав между большим и указательным пальцем.
Незнакомец же принялся истошно вопить:
— Лонора! Назад, Лонора! Ах ты сука! Ну, ладно, ты мне за все заплатишь…
Тем временем на пороге, тоже в чем мать родила, появились и остальные женщины. В лунном свете тела их казались мраморно-белыми, они стояли, не решаясь двинуться с места, будто боясь, что одержимый хозяин дома вот-вот набросится на них с кулаками.
— Эй, вы, назад! — снова заорал тот. — Назад, или я прирежу вас собственными руками…
Легким движением Байардель развернулся. Одновременно рука его поднялась, и крепко сжатым кулаком он с такой силой поддал незнакомцу в челюсть, что тот сперва взлетел, будто собравшись вознестись к небесам, а потом безжизненной массой рухнул к ногам богатыря.
— Так, а теперь, милые дамы, не теряйте попусту времени! — обратился он к ним. — Пойдите-ка быстренько и найдите себе какую-нибудь одежду. Я не советовал бы вам разгуливать по улицам Сен-Пьера в таких легких нарядах, особенно нынешней ночью!
Потом подозвал солдат, приказав им связать по рукам и ногам строптивца, а несчастных женщин отвести в форт.
К тому времени в третий раз прибыла груженная доверху карета.
Бочки грудой лежали вдоль мостовой. Байардель выкатил парочку на проезжую часть улицы, прямо посредине, ухмыльнувшись при мысли, что, возможно, негры в спешке не увидят преграды, споткнутся и рухнут друг на друга даже прежде, чем отведают приготовленного угощения!
Потом снова вернулся к Лагаренну и заметил:
— Послушайте, дружище, похоже, нам здесь больше делать нечего… Пошли отсюда, да побыстрей. Теперь остается только ждать, пока моя идейка принесет зрелые плоды.
Лицо его озарила коварная, насмешливая улыбка. Потом, с минуту помолчав, он добавил:
— И знаете, чем мы сейчас займемся? Вернемся в крепость и прикажем солдатам плести кнуты! Да-да, много-много кнутов! Завтра они нам очень пригодятся, чтобы привести в чувство это стадо подонков! Кнуты и веревки, чтобы покрепче связать самых опасных и непокорных!
Первые лучи занимавшегося дня осветили картину душераздирающей скорби. Из всех уголков крепости неслись крики, стоны, печальные вздохи и жалобные причитания. По двору без конца сновали солдаты, вдвоем таща огромные котлы с дымящейся жидкостью, источающей какой-то горький аромат. Это был кофе, его раздавали всем беженцам, нашедшим приют в казармах и в парадной зале. Все имевшиеся койки были уже заняты, а поскольку их оказалось недостаточно, чтобы уложить беженцев, во многих комнатах прямо на полу разбросали сухую траву и жом сахарного тростника — этим ложем приходилось довольствоваться тем, кому не хватило походных коек.
Было много пострадавших. Возле них неотлучно дежурили лекари Кене с Патеном. Некоторые, кто мог, ухаживали друг за другом. Все мази, которые имелись в крепости, были уже использованы для врачевания ожогов, ибо именно ожоги больше всего донимали пострадавших.
Остаток ночи отряды Байарделя и Лагаренна, выполняя приказ командира береговой охраны, провели за плетением кнутов и веревок. Теперь настало время раздавать их солдатам. Только что вернувшиеся из Якорного квартала лазутчики доложили, что затея Байарделя сработала на славу. Солдаты оставляли в крепости мушкеты, каждый вооружался лишь парой пистолетов, взяв в руки по кнуту и в несколько раз обмотав вокруг пояса по куску прочной веревки. Пистолеты, скорее всего, могли послужить им вместо дубины, ибо казалось весьма маловероятным, чтобы возникла нужда стрелять в рабов, сраженных наповал гремучей смесью рома с порохом.
Прежде чем покинуть форт, Байардель зашел узнать, как чувствует себя семейство генерала. В их распоряжение была выделена одна из огромных комнат крепости. Дети под неусыпным присмотром мадемуазель де Франсийон еще спали, а две негритянки всю ночь напролет причитали и молились богам — единственное, на что они были способны.
Он узнал, что мадам Дюпарке, несмотря на боли в вывихнутой лодыжке, все-таки нашла в себе силы покинуть Замок На Горе и добраться до форта — благодаря юному Жильберу д’Отремону, который доставил ее, усадив сзади на свою лошадь. Она уже многократно интересовалась новостями о своем супруге, но никто не смог сообщить ей никаких сведений ни о том, где находится генерал, ни о том, что с ним приключилось.
Байардель тоже, в свою очередь, попытался хоть что-нибудь разузнать о Жаке Дюпарке. Но тщетно: никто его не видел и никто не знал, где он.
С этой минуты судьба генерала стала не на шутку его беспокоить. Он принял решение послать на поиски солдат, однако обыскивать город прежде, чем тот будет очищен от взбунтовавшихся негров, казалось делом весьма нелегким — ведь не исключено, что некоторые из них еще могли держаться на ногах и представляли немалую опасность.
Так что в первую очередь надо было очистить улицы Сен-Пьера от всех опасных и подозрительных типов. А потому Байардель, ни минуты не медля, отдал соответствующие приказы и самолично встал во главе отряда вооруженных кнутами солдат.
Уже наступил день. Над развалинами курились облака дыма. Отдельные кварталы были полностью разрушены, и капитан подумал, что ущерб, нанесенный городу, еще страшнее, чем можно было представить себе ночью.
Хижины, лачуги, дома, пакгаузы, амбары, интендантские склады, бараки и иные постройки — все исчезло, все было стерто с лица земли. От них остались лишь обугленные развалины. На их месте теперь возвышались остатки шатких, почерневших стен и дымящиеся балки, в которых все еще то и дело потрескивал не унимавшийся огонь. Лишь редкие дома избежали пламени. На опустевших улицах они торчали, словно чудом уцелевшие зубы из десен старого, шамкающего рта.
Негры так и не продвинулись дальше Якорного квартала, за исключением немногих, которые при встрече безропотно сдавались в руки солдат, не оказывая ни малейшего сопротивления. С блуждающими взглядами, ничего не соображая, они были окончательно сломлены. Им ведь никогда еще не доводилось ступать по улицам Сен-Пьера, и они были даже не в состоянии указать направление, откуда пришли. Представшее их взору зрелище немыслимых разрушений столкнуло их лицом к лицу с реальностью, о которой в своем безумном стремлении к свободе они, возможно, даже не подозревали, и теперь, оказавшись поодиночке, оторванные от своих, они были насмерть перепуганы, предчувствуя суровое наказание, ожидавшее их впереди.
Как только отряд перешел границу, отмеченную складами индиговых мастерских, безжалостно заработали кнуты. Со всех сторон раздались крики — в основном это были яростные крики солдат, которые без всякой жалости хлестали безжизненные тела любого черного мерзавца, который попадался им на пути, мертвецки пьяного, неспособного даже пошевелиться, чтобы хоть как-то защититься от ударов. Тех же, кто пытался удрать — потому что был меньше пьян или просто смог быстрее остальных прийти в себя, ловили и били до тех пор, пока они не начинали истекать кровью. Потом их тут же хватали и, надев наручники, цепями приковывали друг к другу.
В большинстве случаев солдатам достаточно было нагнуться, чтобы связать безжизненные руки рабов, которые были даже не в состоянии понять, что с ними происходит.
Была выделена специальная команда, чтобы собрать валявшееся на улицах оружие, брошенное неграми, вздумавшими пуститься в бега.
На одном из перекрестков, напротив склада индиговых мастерских, в кучу складывали мачете, пики и всякий хозяйственный инвентарь, которым пользовались негры, чтобы убивать белых.
Однако солдаты все не унимались и не ведали снисхождения. Несмотря на полученные приказы, продолжали самым жестоким способом карать всех, кто, по их разумению, заслужил сурового возмездия.
Байардель знал, бесполезно пытаться помешать расправе. Так, к примеру, идя в сопровождении своих солдат по одной из улиц, он натолкнулся на негра, который валялся подле бочки с ромом, все еще сжимая в руке нечто наподобие пики, на острие которой была насажена голова белого колониста. Хладнокровно один из солдат тут же выхватил свой пистолет, одним выстрелом размозжил ему голову и, оставив на месте тело, невозмутимо, с этаким благодушным видом тут же перезарядил оружие.
А потому то тут, то там раздавались выстрелы, которые заглушали щелканье кнутов. Что и говорить, хлестали они от души, доставалось и правому, и виноватому. И на лицах многих негров, мало-помалу приходивших в себя после летаргического забытья, красовались кровоточащие раны — глубокие рубцы, что оставляли на них безжалостные кожаные плетки.
Когда многие сотни рабов были уже прикованы один к другому и часть квартала очистили от негров, настал час осмотреть уцелевшие дома.
Несмотря на все старания, многие горожане так и не подчинились приказаниям капитана — то ли потому, что все-таки предпочли самолично охранять свое добро, то ли так и не поверив до конца, будто толпы обезумевших негров и вправду вот-вот спустятся с холмов и наводнят город.
Так что со многими негры успели расправиться еще прежде, чем обнаружили бочки с ромом.
Байардель один за другим осматривал дома. Он вооружился топором, чтобы в случае чего вырубать слишком неподатливые двери. И это оружие оказалось ему весьма кстати, когда в одной из хижин он обнаружил двух рабов, которые спрятались там, напуганные доносившимся со всех сторон щелканьем кнутов и пистолетными выстрелами. В отличие от остальных, эти не были пьяны. Едва завидев капитана, который и сам был удивлен ничуть не меньше этой вольготно расположившейся в чужом жилище парочки, они тут же бросились на колени, моля о пощаде.
Байардель подозвал двух солдат и приказал заковать негров в цепи. Но вскоре уже пожалел, что отпустил их живыми, ибо не без удовольствия собственноручно наказал бы ублюдков за те зверства, что они успели здесь учинить.
Когда он осматривал другие комнаты дома, то вдруг наткнулся на какой-то предмет, оказавшийся прямо у него под ногами. Было очень темно. И он нагнулся, шаря рукой и пытаясь выяснить, обо что это он споткнулся. Пальцы нащупали что-то вязкое, похожее на сахарный сироп, но жидкости этой было так много и она была такой холодной, что он тотчас же понял, что это кровь. Он подтащил труп поближе к окну. Это оказался один из служащих интендантства, живший в Якорном квартале вместе с женой и дочерью. Байардель хорошо знал его и не смог сдержать восклицания:
— Бедный старик! Ведь у него даже не было рабов!
Он оставил безжизненное тело и принялся обыскивать остальную часть дома, предчувствуя, что обнаружит там новые трупы. И опасения его, увы, полностью подтвердились. Вскоре он нашел мать с дочерью, обе лежали неподалеку друг от друга. Девочка, которой было лет пятнадцать, была совершенно нагой, вокруг, на полу, валялась в беспорядке разбросанная одежда; окровавленное тело скрючилось в какой-то неестественной позе, с широко раздвинутыми, разведенными в стороны ногами, а на шее зияла чудовищная рана, такая огромная, будто ей пытался перегрызть горло какой-то разъяренный хищник. Байардель склонился над телом и по следам на бедрах несчастной понял, что ее изнасиловали. Мать, судя по всему, прикончили лишь после того, как она собственными глазами увидела надругательство над ее дитем. Это была пожилая женщина, чье распростертое тело лежало посреди кучи каких-то коробок, которые, должно быть, стояли на этажерке и упали, когда она пыталась бороться с насильниками.
Объятый ужасом, капитан покинул дом. Увы, это было далеко не единственное жилище, где творились подобные чудовищные бесчинства. В сущности, почти никому из упрямцев, так и не пожелавших покинуть свои дома, не удалось спастись от озверевших, словно с цепи сорвавшихся дикарей.
Он лично убедился, что солдаты, невзирая на усталость после кошмарной бессонной ночи и все ужасы, что им выпало пережить, продолжают не без удовлетворения заниматься своим делом, и направился в сторону крепости.
По дороге ему встретились длинные вереницы пойманных рабов, пошатываясь, нетвердой походкой брели они под ударами солдат.
Но он даже ни разу не остановился. Наоборот, все прибавлял и прибавлял шаг, спеша как можно скорее приступить к поискам генерала.
Когда капитан добрался до форта, там царило необычное оживление.
Беженцы, казалось, уже начинали свыкаться со своей печальной участью и пытались хоть как-то обустроить свой быт в этих непривычных для них условиях, ведь большинство из них заранее предвидели, что эти высокие серые стены еще надолго останутся их единственным приютом, а походные койки и циновки — единственным ложем, на котором они смогут отдохнуть.
Мало-помалу входила в привычное русло и казарменная солдатская жизнь. В отведенном для учений углу двора уже маршировали, тренировались в стрельбе новобранцы — словом, занимались множеством мелких, обыденных гарнизонных дел.
Беженцы, казалось, даже не обращали на них никакого внимания. Мужчины брились, выплескивали грязную воду; женщины варили мясо с овощами, развязывали и проветривали скудные узлы с одеждой и пожитками. Сосунки плакали, требуя материнского молока, дети постарше носились взад-вперед по двору, весело играя между собой и, казалось, вовсе не сознавали постигшего всех взрослых страшного бедствия.
Прибытие первых партий негров, пойманных в Якорном квартале, вселило в души временных обитателей крепости немного надежды и успокоения. Теперь уже мало кто сомневался, что войска вполне в силах справиться с обезумевшими бунтарями. А потому каждый принялся хоть как-то налаживать свое житье-бытье и привыкать к новым порядкам.
На караульном посту Байарделю сообщили, что генерал наконец-то вернулся в форт.
— Они сразу пошли к своей супруге, — доложил ему дежурный часовой. — Да только, похоже, сильно пострадамши.
Капитан не понял, что имел в виду сержант, говоря, что генерал пострадал, а потому тут же направился в комнату, что была отдана в распоряжение мадам Дюпарке.
Будучи человеком, давно обитавшим в крепости и наизусть знавшим все переходы и закоулки, Байардель быстро поднялся на второй этаж, нырнул в узкий, точно корабельный проход, коридорчик и, оказавшись наконец в просторной прихожей, остановился прямо перед дверью нужной комнаты. Тут же по доносившимся изнутри громким голосам понял, что генерал с женой не одни, там есть кто-то еще. И не кто иной, как Мерри Рул.
Генерал же тем временем говорил:
— Не могу же я делать все сам! А стоит мне попросить вас о чем-то, как у вас с уст не сходит имя Байарделя! Черт побери! Ведь и Байардель тоже не может одновременно находиться повсюду, где в нем есть нужда! Вы ведь сами видели, какой блестящий маневр удалось ему исполнить, не так ли? Только благодаря ему мы смогли очистить город от этих негодяев! Это была идея, которая никогда бы не пришла в вашу голову, майор!.. Так вот, а теперь я требую, чтобы вы подумали, как накормить всех этих людей. Конечно, у нас есть кое-какие запасы, но если мы станем потреблять их без меры, то не пройдет и трех дней, как у нас больше не останется никакого провианта, и тогда нам грозит настоящий голод… Надо как-то приспособиться к создавшимся условиям, объяснить им, ведь должны же они, в самом деле, понять! И никто из них не должен оставаться в крепости более двух дней и ночей, надеюсь, вы меня поняли, не так ли? Если они привыкнут жить здесь в полной праздности, то рано или поздно им станет казаться вполне нормальным, что их здесь кормят, поят и дают кров. Как только удастся переловить всех беглых негров, они должны незамедлительно вернуться на свои плантации. Только так нам удастся снова возродить колонию! Боже правый, у вас такой вид, будто эта земля уже умерла навеки! У вас, майор, просто нет никакого опыта! Уверяю вас, даже если одновременно окажутся уничтожены, сметены с лица земли все дома на свете, то уже минуту спустя, успев прихватить с собой пищу, одежду и множество всяких ненужных вещей, из руин поднимутся тысячи людей, а не пройдет и пары часов, как повсюду закипит торговля!.. Пусть все разойдутся по домам и каждый сам позаботится о хлебе насущном. Пусть каждый сам построит хижину или любую лачугу для себя и своего семейства, а потом попробует заняться охотой или рыбной ловлей! Уж чего-чего, а рыбы и дичи здесь в избытке! Да и плоды растут на каждом шагу! Ведь деревья-то еще остались, черт побери!.. Эх, если бы не эта окаянная рана, которая не дает мне сдвинуться с места, вы бы увидели, как бы я расшевелил всех этих людей!..
В тот момент Байардель постучался в дверь и, услыхав, как генерал крикнул: «Войдите», повернул ручку и вошел к комнату.
Жак Дюпарке лежал, растянувшись на походной койке. Одна штанина оторвана, на голом бедре окровавленная повязка. Подле него, полулежа на соседней кровати, отдыхала его жена, а перед ними, вытянувшись, бледный как полотно, стоял Мерри Рул.
— А, это вы, капитан! — воскликнул генерал, сразу подавшись вперед, будто намереваясь вскочить с постели, но это движение заставило его поморщиться от нестерпимой боли.
Он уронил голову на аккуратно сложенный мундир, служивший ему вместо подушки, и снова заговорил:
— Наконец-то, капитан, я ждал вас! Примите мои поздравления! Должен признаться, я премного вами доволен! Только благодаря вам удалось избавиться от опасности, которая нависла над всеми нами из-за этих черных тварей!
Жестом он указал на свое бедро и добавил:
— Вы только поглядите, что они со мной сделали! Представьте, пырнули меня копьем!
— Но как это могло случиться? — удивился Байардель.
— Нашим солдатам, которых мы направили в сторону Карбе, пришлось отступить. Так вот, я послал одного из них сюда за подкреплением, приказав найти вас, чтобы вы взяли на себя командование одним из отрядов, а потом попытался увлечь за собой остальных. Вот тут-то я и получил этот удар копьем! Они подумали, что я мертв! Впрочем, по правде говоря, поначалу я и сам так тоже подумал! Сразу скатился в какую-то яму. И тут же потерял сознание. Когда рассвело, оказался совсем один, вокруг ни души, несмотря на рану, мне удалось самому, без посторонней помощи, добраться до крепости.
— Генерал очень ослаб, — вступила в разговор Мари. — Он не сказал вам, что у него жар, новый приступ лихорадки! Надо дать ему отдохнуть. Поверьте, эта рана вкупе с лихорадкой ставят под угрозу его жизнь…
Дюпарке заворчал, недовольно передергивая плечами.
— А как же наш дом?! — воскликнул он. — Замок, который я так любил и который теперь наполовину в руинах!
— Не тревожьтесь об этом, мы непременно его восстановим, — заверила Мари.
Жак снова покачал головой. Лицо было бледное как полотно, а нос заострился, словно у покойника. Только тут Байардель впервые заметил, что лоб его сплошь усеян капельками пота. И это открытие растрогало его до глубины души.
— Генерал, — уже направляясь к выходу, обратился к нему Рул, — я сделаю все, что вы сказали. Ваши приказания будут выполнены.
— Надеюсь, так оно и будет! — только и бросил ему в ответ Жак.
— Позвольте и мне тоже откланяться, генерал, — промолвил Байардель. — Вы нуждаетесь в отдыхе. А как вы, мадам? — обратился он к Мари. — Надеюсь, не слишком пострадали?
— Ах Боже мой, — воскликнула она в ответ, — разве так уж важно, что дом наш разрушен, коли все мы остались в живых! Подумайте о тех, кто в этот час оплакивает близких или не имеет крыши над головой!..
В дни, последовавшие сразу за страшной ночью извержения вулкана, на всем острове было совершено множество зверских преступлений.
Многим рабам удалось сбежать, но они подались не в город, а затаились на холмах. Скрывались там, стараясь как можно дольше не показываться никому на глаза, питались плодами, собирая их вдоль дорог, сосали сахарный тростник, но главным их занятием стало убивать всякого, кого пощадил вулкан или кто слишком поторопился вернуться домой.
Тем не менее по приказу генерала почти все колонисты уже возвратились на свои земли. Им приходилось помогать друг другу, и не только в том, чтобы как-то снова наладить нормальную жизнь — иными словами, наскоро построить хижины, очистить поля от вулканического пепла, снова посадить сахарный тростник, банановые пальмы и кофейные деревья, но и чтобы сообща защищаться от негров, по-прежнему остававшихся в бегах. Для этого они объединялись в вооруженные отряды, организовывали настоящие военные походы в места, где были замечены очередные бесчинства беглецов. И после каждого из них следовали акты возмездия, жестокость которых с трудом поддавалась описанию.
Ни одного из пойманных таким образом рабов, даже если он и не совершал никаких преступлений, не оставляли в живых. Никакой жалости, никакого снисхождения! Специально дрессировали собак, и те умели по запаху находить места, где прятались негры. Эти звери терзали и загрызали их до смерти прямо на глазах хозяев, всячески подстрекающих их на жестокую расправу. Негров заживо сжигали, взрывали, набив предварительно порохом рот и заднепроходное отверстие. А некоторым просто отрубали обе руки и бросали на произвол судьбы, которая, впрочем, никак не могла оказаться к ним милосердной — рано или поздно все они неминуемо умирали с голоду. Кому же на острове могло бы прийти в голову проявить сострадание к безрукому негру? Кто стал бы кормить раба, который уже не в состоянии работать? Их полосовали, заживо сдирали кожу, разрубали на мелкие кусочки, четвертовали, привязывая за руки и за ноги к молодым необъезженным коням. Их хватали и тащили в уцелевшие после пожаров винокурни, где лили на головы кипящую жижу сахарного тростника, пока окончательно не сварятся мозги, а потом открывали череп и содержимое бросали псам. Привязывали за руки и за ноги к четырем столбам, затем разжигали на животе костры; некоторым выдергивали все зубы, другим отрезали половые органы, третьих заживо закапывали в землю, предварительно обмазав лицо сахаром, чтобы приманить муравьев. Некий колонист из Карбе, поймав одного из своих беглых негров, который, кстати, не сделал ему ничего дурного, живым привязал его к трупу убитой извержением и уже кишащей червями лошади. Бедняга умер медленной, мучительной смертью, пожираемый теми же самыми червями…
В общем, жертв было предостаточно. И негры, зная об этих жестоких казнях, мало-помалу притихли, смирились со своей участью. Каждый плантатор, вернув себе большинство своих рабов, снова заставил их трудиться в поте лица. Жизнь постепенно входила в свою колею…
Генерал не ошибся: торговля и вправду не замедлила возродиться с прежней силой.
В разрушенном Сен-Пьере то тут, то там вырастали лавчонки, их строили из досок от затонувших лодок и Бог знает из какого еще подручного материала, в основном же — просто-напросто из пальмовых веток. В хижинах со стенами, сплетенными из стеблей сахарного тростника, оптом и в розницу продавали вина из Франции и Малаги, ром и пунш, который мало-помалу становился здесь традиционным напитком. В других лавках торговали рыбой и дичью.
На улицах Якорного квартала народ копошился и сновал взад-вперед в такой суете и беспорядке, какого здесь еще никогда не видели прежде. Поскольку большинство хижин оказалось разрушено, а во многих семействах потеряли столько близких, что белых родственников уже не хватало для управления плантациями, ведения всяких торговых дел и присмотра за рабами, их места мало-помалу занимали негры. Те из них, кому было негде жить, даже пользовались известной свободой. Одновременно, боясь повторения страшных бунтов, колонисты стали предоставлять рабам больше свободы и несколько облегчать условия жизни. Теперь им даже разрешалось жить в отдельных хижинах вместе с женами и детьми, им отводили для семейных нужд крошечные клочки земли.
Итак, негры вперемежку с мулатами и белыми, которых, впрочем, было много меньше, суетились и сновали по улицам этого квартала, который стал теперь самым торговым и самым безопасным кварталом во всем Сен-Пьере.
Под плетеными на скорую руку, шаткими навесами устраивали харчевни, где за столами можно было увидеть негров, те ели и пили наравне с белыми.
Само собой, нередко случалось, что когда кому-то из них наступало время вернуться в хижины к своим семействам, на них нападал какой-нибудь припозднившийся плантатор, все еще не простивший рабам страшного, кровавого бунта. И назавтра беднягу находили на краю дороги — с ножевой раной или пистолетной пулей в груди…
Произошла настоящая революция, которая резко изменила весь уклад жизни на острове, хоть и совершилась почти незаметно для его жителей, ведь здесь чаще рассуждали об извержении Монтань-Пеле и о всяких бедствиях, чем о переменах в общественном климате, которых они, впрочем, за повседневными хлопотами даже и не замечали.
И месяца не прошло со дня извержения, а на острове уже было вдвое больше негров, отпущенных хозяевами на свободу, чем до бедствия.
Для колонии наступала новая эра. Люди учились быть не только более жестокими, но и более милосердными.
Как выжженный луг, на котором вырастает трава сочней и душистей, чем прежде, колония, возрождаясь из пепла, вулканического и своего собственного, обещала бурно расцвести и добиться такого благосостояния, о каком ранее никто и не помышлял!..
Замок На Горе уже расчистили от обломков и мусора, однако восстанавливать пока не начали. Жак считал, что у них хватает места, чтобы кое-как разместиться всем семейством, а между тем на острове существует множество пострадавших, у которых нет крыши над головой, и потому плотник получил приказ в первую очередь выполнять работы для самых нуждающихся и обездоленных.
Разрушение замка заметно подорвало здоровье Дюпарке. Мари это предвидела. Кроме того, упорно не заживала глубокая рана. Туда попала инфекция, рана гноилась, парализовав целиком всю ногу. Генерал оказался прикован к постели. Ему с большим трудом удавалось хоть как-то передвигаться — вопреки советам хирурга Кене, который заботливо ухаживал за ним, всякий день около двух часов проводя у его изголовья, чтобы осмотреть и заново перевязать рану. Однажды, августовским вечером тысяча шестьсот пятьдесят седьмого года, чуть больше месяца спустя после извержения, генерал лежал на кушетке в окружении Мари, мадемуазель де Франсийон и детей. В столовой на большом столе, который после обвала передвинули поближе к гостиной, стояли подсвечники и отбрасывали слабый свет на этот узкий семейный круг, когда генерал вдруг насторожился, прислушиваясь к донесшемуся до него цокоту копыт по мощенному камнем двору. Удивившись неожиданному шуму, Мари тоже подняла голову и громко спросила:
— Кто это там, Демарец? — будто уверенная, что он наделен даром видеть сквозь стены.
Слуга оказался неподалеку. Неслышными шагами он тотчас же бросился к двери и открыл ее.
Перед ним, широко расставив кривоватые ноги, стоял мужчина, он только что спрыгнул с лошади и теперь энергично потирал затекшие от долгой езды ляжки.
Мари с Жаком удивленно переглянулись. Будто спрашивая друг у друга: «Кого это принесло в такой час? Должно быть, кто-то из форта? Но зачем?»
Они услышали шепот, потом более громкий голос, явно принадлежащий Демарецу, и наконец, из чьей-то мощной глотки вырвался рассерженный окрик:
— По-моему, вы пока еще не генерал, так что пропустите-ка меня в дом!
— Но я его слуга!
— Да будь вы хоть сам кардинал Мазарини! Плевать! Мне нужно поговорить с генералом, и я с места не сдвинусь, пока не увижу его собственными глазами!
Мари встала и тоже направилась к двери. В проеме она увидела какого-то кривоногого человека и, несмотря на темноту, разглядела, что на нем мундир ополченца. Тогда сама обратилась к нему со словами:
— Послушайте, сударь, генерал нездоров. И никого не принимает!
— Сержант Гранвиль к вашим услугам, — представился гость, поклонившись Мари. — Я прибыл сюда по поручению капитана Летибудуа де Лавалле, это мой командир, мадам, он настоятельно потребовал, чтобы я не покидал дома генерала, пока не добьюсь ответа.
Он вытащил из мундира какое-то письмо и помахал им перед глазами юной дамы.
— Привяжите свою лошадь к столбу, вон там, слева, — разрешила она. — Я пойду спрошу у генерала.
И снова вернулась в дом. Разговор у дверей оказался достаточно громким, и Жак мог все слышать сам, а потому, едва Мари оказалась рядом, заметил:
— Гонец от Летибудуа де Лавалле! Черт побери! Я совсем забыл, что обещал быть у него крестным отцом!
— Надеюсь, — ответила Мари, — вы не намерены в таком состоянии отправиться в Карбе, пусть даже ради того, чтобы сделаться чьим-то крестным отцом! Можете послать кого-то вместо себя!
Сержант тем временем уже вошел в комнату и направился прямо к постели, где лежал Жак. Потом, громко стуча сапогами, раскланялся и протянул губернатору письмо.
Тот тут же сорвал печать, пробежал глазами написанное крупным почерком послание. Потом протянул его Мари со словами:
— Да, я так и думал. Вызвался быть у него крестным отцом. И теперь мне надо непременно съездить в Карбе!
— Нет, Жак, никуда вы не поедете! — возмутилась Мари. — Это просто безумие! В таком состоянии? С вашей раной? И с этой лихорадкой? Это может стоить вам жизни! Подумайте, наконец, о своих собственных детях, у них ведь нет такого крестного отца, как вы!
— И все-таки ничего не поделаешь, мне придется ехать, — спокойным, уверенным голосом возразил Жак. — Поверьте, это необходимо. Вон уже сколько времени я не появлялся на людях. Кончится тем, что жители Мартиники подумают, будто я уже давно умер, а от них просто скрыли мои похороны!
— Отлично! — обрадовался сержант. — В таком случае, я незамедлительно возвращаюсь в Карбе и передам капитану, что послезавтра вы будете у него… Он уже и так слишком долго откладывал крестины своего маленького Жака!
— Нет-нет! — испугалась Мари. — Не спешите, ничего еще не решено! Вы же сами видите, генерал не в состоянии сделать и шага! Так что он никак не сможет добраться до Карбе!
— Черт побери! Да я скорей прикажу привязать себя к своей лошади, чем откажусь от поездки на эти крестины! К тому же у меня в Карбе есть и кое-какие другие дела, их надо уладить! Похоже, у вас там неспокойно, не так ли, сержант?
— Гм-гм… — смущенно покашлял тот. — Есть у нас один тип, Бурле, о котором в последнее время ходит немало толков. Если бы капитан Летибудуа де Лавалле, который часто прислушивается к моим словам, когда речь идет о всяких мелких делах, последовал бы моему совету и на сей раз, то уже давным-давно засадил бы этого проходимца за решетку или отправил на Сен-Кристоф! Видит Бог, ему здесь не место!
Генерал обернулся к Мари.
— Теперь вы и сами видите, мне непременно надо побывать в Карбе! Дружочек мой, мне и вправду порой кажется, будто меня уже давно считают мертвецом. Находятся негодяи, которые пользуются этим, чтобы посеять смуту, подстрекают к мятежу население острова, на чью долю и так выпали жестокие испытания. Меня считают умершим или, во всяком случае, таким немощным, что надеются без единого выстрела занять мое место! А этого я не допущу! И потому, чего бы мне это ни стоило, непременно поеду в Карбе, и вы, дорогая Мари, отправитесь туда вместе со мною…
Мари тяжело, горестно вздохнула. Она понимала, в доводах генерала есть большая доля истины. Он прав, размышляла она, ведь и ей самой приходилось слышать о том, что среди колонистов нарастает сильное недовольство, готовится мятеж, и не только в Карбе, но в Макубе и Ламантене. А ничего проще, чем взбаламутить умы теперь, после всех потрясений, особенно в период лишений, от которых страдало все население острова.
И в конце концов она вынуждена была согласиться.
— Что ж, сударь, — тихо обратилась она к сержанту, — в таком случае, передайте своему капитану, мы будем у него на крестинах маленького Жака. Да поможет Господь генералу найти в себе силы, чтобы добраться туда живым и невредимым…
Сержант поднялся, почтительно попрощался со всеми и вышел.
— Поверьте, Мари, — заметил после его ухода генерал, — у меня такое чувство, что эта поездка пойдет мне на пользу. Знаете, нужно сменить обстановку, мне так не хватает воздуха, движения…
— По-моему, мой бедный друг, вы не вполне отдаете себе отчет, какой жестокий удар нанесли вам все эти испытания. И сейчас вам, напротив, нужны отдых и покой!.. Знаете, Жак, если бы у вас хватило сил, полезнее всего для вас оказалось бы сейчас путешествие во Францию. Климат без зимы в конце концов окончательно подорвет ваше здоровье!..
Два дня спустя, поутру, неимоверным усилием воли генералу Дюпарке все-таки удалось забраться в седло.
Нога все еще болела, доставляя массу страданий, однако, должно быть, Господь все-таки услышал молитвы Мари, ибо рана наконец-то затянулась тонкой кожицей. Она больше не гноилась, не кровоточила. Исцеление было не за горами.
Единственное, что страшило Мари, — это как бы из-за неосторожности Жака рана не открылась снова, непоправимо ухудшив общее состояние генерала.
Она ведь не могла не замечать, как похудел он в последнее время, как бледен и как мало у него сил. И одной силы воли здесь было недостаточно. Он с большим трудом держался в седле, дрожал всем телом и, едва ступив на дорогу, ведущую в сторону Сен-Пьера, почувствовал, как на лбу выступил холодный пот.
Мари не сказала ни слова — ей ли было не знать, что теперь уже никакими доводами не удастся уговорить его повернуть назад.
Однако не прошло и часа, как Жак пересилил слабость и уже скакал вдоль морского берега по дороге, ведущей к Карбе…
Когда Жак с Мари добрались до окрестностей Карбе, все море вокруг города пестрело целой флотилией рыбацких лодок. Море выглядело спокойным как никогда. Над лодками кружило множество чаек, которые описывали в воздухе широкие круги, а потом снова возвращались на землю. Фаэтоны с длинными желтыми клювами сновали взад-вперед, то касаясь крыльями волн, то снова спеша в свои гнезда, выдолбленные в белой круче под раскаленными лучами солнца на прибрежном обрыве.
Жак остановил лошадь, чтобы немного полюбоваться этим уголком Мартиники, который был особенно дорог его сердцу. Мари тоже подъехала поближе, и долго они вдвоем, не обменявшись ни единым словом, наслаждались безмятежным покоем, которого не нарушал ни малейший шум.
У ног их толпились небольшие рыбацкие домишки из пальмовых веток, и перед каждой дверью под плетенным из листьев навесом горел костер, на котором коптили рыбу или мясо. Словно символ возрождающейся из пепла колонии. Эта часть побережья, так жестоко пострадавшая от бедствия, казалось, залечивала раны и пыталась забыть о выпавших на ее долю испытаниях.
— Вот увидите, — проговорил Жак, пришпорив каблуком коня, — тех, кто живет на этом острове, еще ждут прекрасные дни!
От волнения голос его слегка задрожал, он был явно растроган. И Мари поняла, эта мирная картина возвращала генералу уверенность в себе.
«Кто знает, — подумалось ей, — а может, он был прав, когда говорил, что ему надо сменить обстановку. Даже одно это зрелище занятых повседневным трудом колонистов способно вдохнуть в него новые силы».
Она пришпорила свою лошадь, которая послушно пошла следом за сидящим в седле спутником.
Теперь перед глазами Жака с Мари возникли заново выстроенные хижины большого селения. Ослепительное тропическое солнце окрашивало весь пейзаж в какие-то насыщенные, яркие тона. Жак, однако, заметил одну вещь, которая показалась ему весьма странной — вокруг не было ни единой живой души. А между тем всей округе должно было уже давно быть известно о его приезде. Как же могло случиться, что плантаторы Карбе и его окрестностей не выехали навстречу, чтобы приветствовать его приезд в эти края?
Он кинул взгляд на Мари, будто пытаясь угадать, не те ли же самые мысли тревожили в тот момент и его молодую жену, однако та уставилась в землю, не сводя глаз с ног своей кобылы, лицо ее казалось совершенно непроницаемым.
Жака охватило какое-то необъяснимое смятение, явно дурное предчувствие. Родилось такое ощущение, что здесь вот-вот произойдут непредвиденные и совершенно неожиданные события.
И он так разволновался, что невольно резко натянул поводья, пытаясь снова остановить свою лошадь.
— В чем дело? — поинтересовалась Мари. — Что случилось? Что-нибудь не так, вам нехорошо?
Жак поднял голову. Взгляд его скользнул по тому месту в прибрежных скалах, где дорога круто спускалась к морю.
Он увидел группу всадников. Лошади скакали так быстро, что их окутывало густое облако пыли. В любой другой момент он бы наверняка подумал о торжественной встрече — может, чуть запоздалой, но все равно о неизбежной дани уважения со стороны подданных, обитателей здешних краев, однако на сей раз, сам не зная почему, он лишь насторожился, почувствовав, что тревога его еще более усилилась.
— Друг мой, — внезапно изменившимся голосом обратился он к Мари, — поверьте, сейчас нам с вами лучше всего пришпорить коней и как можно скорее добраться до казарм ополчения…
Мари бросила на него изумленный взгляд. И увидела лицо, искаженное тревогой. Может быть, он просто утомлен? Или его снова мучают боли?
— Но как же ваша нога, Жак! — воскликнула она. — Разве вы в состоянии нестись галопом?
У него не хватило времени ответить, ибо он уже пустил коня во весь опор и помчался вперед. Ограничившись лишь жестом, который должен был без слов дать понять жене: «За мной!»
Превосходная наездница, она тут же подстегнула лошадь и быстро нагнала мужа.
Копыта их лошадей гулко цокали по каменистой дороге, а сзади до них доносился в сотню раз более сильный шум, поднимаемый группой всадников, которые спускались с холма. По счастливой случайности Мари с Жаком заметили их прежде, чем те спустились к берегу моря. Дюпарке слегка развернулся в седле и бросил спутнице:
— Скачите за мной и не тревожьтесь ни о чем!..
Он и сам толком не понимал, почему ведет себя таким манером. Мари было подумала, что он просто хочет избежать чересчур торжественных приветствий своих друзей, не желая показываться им в столь прискорбном виде, который явно говорил не в его пользу. И охотно прощала ему это своего рода кокетство, тем более, возможно, и сама, спроси он ее совета, посоветовала бы ему поступить точно так же.
Однако из чувства противоречия, такова уж женская натура, едва поравнявшись с ним, она все же не преминула заметить:
— Вы могли бы, по крайней мере, поздороваться с людьми, которые явно проделали немалый путь, чтобы увидеться с вами… Поверьте, это утомило бы вас ничуть не больше, чем эта скачка, из-за которой вы рискуете потревожить вашу рану…
В ответ он лишь вконец усталым голосом бросил:
— Вперед, Мари… Прошу вас, вперед… Я все объясню вам потом…
В Карбе уже услыхали стук копыт приближающихся всадников. Отряд ополченцев во главе с капитаном Летибудуа де Лавалле, одетым по такому торжественному случаю с большой пышностью, был выстроен прямо перед отведенными им казармами. Под ослепительным солнцем цвета мундиров обретали какую-то особую яркость, придавая всему зрелищу облик радостного сельского праздника.
Справа от ополченцев, в своих серых сутанах, выстроились отцы-иезуиты Боннетен и Равело в окружении монахов, а также местный весовщик и представитель Суверенного совета.
Жаку достаточно было одного беглого взгляда, чтобы узнать всех в лицо. Он пришпорил коня и подъехал ближе с веселым ощущением человека, только что избежавшего смертельной угрозы и теперь наконец оказавшегося в безопасности, среди своих.
Он натянул поводья, остановил коня в нескольких шагах от Летибудуа и широким жестом приветствовал капитана. Мари подскакала вслед за ним.
В полном ошеломлении Жак заметил, что взгляды всей этой местной знати и солдат прикованы отнюдь не к нему, а к приближавшимся у него за спиной всадникам. Он резко повернул коня и оглянулся назад.
Колонисты только что спустились с холма и неслись во весь опор, они были вооружены мушкетами Желена или Браши. И дула их так и сверкали на солнце. Во главе отряда мчался человек на редкость тщедушного сложения и маленького роста, однако, судя по всему, отличный наездник, ибо правил своим конем с поистине поразительной ловкостью.
Жак подумал, что предчувствия его не обманули: эти люди скакали за ним вовсе не затем, чтобы воздать ему почести. Нет, на него явно собирались напасть. Он почувствовал себя безоружным, слабым, словно вдруг сразу постарел на много лет. Он знал, что ни за что не смог бы справиться с этими вооруженными, оголтелыми, словно сорвавшимися с цепи людьми. Одновременно в душе его поднялась какая-то дикая злость на этих изменников и на себя самого, неспособного поставить на место зарвавшихся негодяев.
Он пожалел, что переоценил свои силы, понукая коня и заставляя его скакать во весь опор, — тряска изрядно разбередила рану, и теперь он чувствовал, как по ноге струей стекает кровь.
В этот момент недомерок, который, судя по всему, был у этих мятежников за главаря, уже подъехал на расстояние не больше десятка саженей от него и так резко остановил лошадь, что поднятое копытами облако пыли на мгновенье полностью окутало обоих.
— Вы генерал Дюпарке? — крикнул тощий карлик. — Позвольте представиться. Вы ведь пока что меня не знаете. Бурле! Да-да, я Бурле, и колонисты поручили мне передать вам их требования.
— Разве вы плантатор? — поинтересовался Жак.
Бурле нагло ухмыльнулся.
— А что, надо непременно быть плантатором, чтобы обратиться к генералу Дюпарке?
В руках, тощих, словно палочки высохшего тростника, он крутил длинное ружье Браши, вроде тех, какими пользуются флибустьеры и «коптильщики». Потом перекинул его с руки на руку и пристроил к головке передней луки своего седла. Это было оружие с несоразмерно огромным дулом и прикладом толщиною с добрый окорок, длиною раза в два побольше, чем рост коротышки!
— Вы неудачно выбрали день, — спокойно и твердо ответил Дюпарке, — нынче я не расположен выслушивать никаких требований. Кроме того, нет никакой нужды являться ко мне вооруженными до зубов. Я ничем не угрожаю порядочным людям. Даже имею привычку обходиться с ними со всей любезностью, и вообще нет Ничего в жизни, что я ценил бы более, чем хорошие манеры и вежливое обхождение.
— А мне плевать, генерал, что вы цените, а что вам не по вкусу, — вконец распоясавшись, нагло ответил Бурле. — Люди, что стоят у меня за спиной, — добрые колонисты, и у них нет лишнего времени, чтобы ездить к вам в форт или в этот ваш Замок На Горе. Они желают сказать вам пару слов сейчас, и раз уж им посчастливилось встретить вас на своем пути, надеюсь, у вас хватит милосердия не огорчать их отказом.
— Я не желаю выслушивать здесь никаких заявлений! И покончим с этим!
— Ну уж нет, черт побери! Вы нас выслушаете! Интересы тысячи колонистов куда важнее, чем крестины какого-то ребенка, провались он пропадом! За мной две сотни колонистов, они хотят, чтобы вы знали, что они о вас думают, им тысячу раз наплевать, что вы явились сюда только затем, чтобы окропить святой водицей задницу какого-то сосунка! Перво-наперво, мы приехали довести до вашего сведения, что ни при каких условиях не намерены платить добавочный налог в двадцать фунтов табаку, который вам вздумалось учредить на содержание береговой охраны! Береговая охрана ни на что не годится, они уже это доказали!
Мари увидела, как лицо мужа покрылось мертвенной бледностью. Он схватился рукой за эфес шпаги, пытаясь вытащить ее из ножен, и побледнел еще больше. Она слегка подстегнула лошадь, чтобы оказаться подле него и поддержать генерала, ибо было очевидно, сраженный приступом жестокой боли, он вот-вот свалится из седла.
Но она ошиблась. Жак тяжело дышал. Весь лоб его снова покрылся липким потом. Но не сдавался.
Бурле продолжал разглагольствовать, но его уже никто более не слушал. Жак обернулся.
— Ополченцы, ко мне! — крикнул он им. — Здесь прилюдно наносят оскорбления вашему генералу! Немедленно положить конец этой беспардонной наглости и посадить его за решетку!
И в тот же самый момент, резко развернув коня, пришпорил его и подъехал к рядам ополченцев. Мари последовала за ним. Сердце колотилось, будто вот-вот выскочит из груди. Она понимала, какой смертельной опасности подвергал себя ее супруг. Такой человек, как Бурле, вполне способен выстрелить в упор, а если и не сам, так кто-нибудь из стоявших у него за спиной сообщников — тем более что Жак даже не старался укрыться от них.
Дюпарке тем временем был уже рядом с капитаном Летибудуа де Лавалле. Он уже успел отдать ему приказания, когда к ним присоединилась Мари. Летибудуа поднял руку, и ополченцы выстроились в ряд, готовые в любую минуту открыть стрельбу.
Среди мятежников наступило минутное замешательство. Ведь оружейный залп ополченцев мог сразить наповал немало их соратников, и теперь уже они сами почувствовали себя мишенями под дулами солдатских мушкетов.
Мари ухватилась за поводья коня Жака.
— Ради всего святого! — взмолилась она. — Прекратите! Остановите этих людей!
В голосе ее звучала такая душераздирающая мольба, что гнев генерала как-то сразу улегся. Он глянул на свою жену и подумал, что в стычке она тоже рискует оказаться жертвой шальной пули или удара мачете. Потом бросил взгляд на Летибудуа, тоже бледного как полотно, который с трудом сдерживал ярость против мятежников, омрачивших столь светлый, долгожданный для него день.
— Жак, забудьте об оскорблениях этих людей, — снова взмолилась Мари. — Забудьте обо всем! Не допустите, чтобы в день крестин пролилась чья-то кровь! Подумайте о ребенке, вашем крестнике, которого вы будете держать у купели! Сделайте же это с чистыми руками!
Она видела, что он колеблется. В стане Бурле и его сообщников тем временем по-прежнему царило явное замешательство. Что и говорить, не окажись здесь ополченцев, отменно вооруженных и явно исполненных решимости поддержать своего генерала, они, конечно, не раздумывали бы ни минуты! Да и сам Бурле, хоть и надеясь на поддержку своих мятежных сообщников, тоже не был до конца уверен, все ли они, согласившись на этот демарш, представляли себе, что дело может зайти дальше дерзких объяснений или словесной перепалки с генералом, когда они будут излагать ему свои требования. Более того, он не без оснований подозревал, что среди его спутников немало таких, кто все же питает глубокое почтение к Дюпарке.
Мари отпустила поводья лошади Жака и подъехала к Летибудуа.
— Капитан, — решительно обратилась она к нему, — прошу вас, уведите генерала к себе. Пусть солдаты остаются здесь, но прикажите им не предпринимать ничего против этих людей без моей команды. Вот увидите, как только здесь не будет генерала, они сразу же уберутся восвояси. Есть ли нужда напоминать вам, капитан, как прискорбно проливать кровь в такой день?
Тот явно был точно того же мнения.
— Послушайте, генерал, — с подчеркнутым почтением проговорил он, — вам надо позаботиться о своем здоровье. Пожалуй, лучше и вправду оставить этих людей, пусть подождут, это пойдет им только на пользу. Я намерен составить против этого Бурле протокол, и уже нынче вечером он будет арестован.
Жак был уже совершенно без сил; теперь он со всей очевидностью понял, как слаб и немощен. И послушно позволил капитану с Мари увести его прочь.
Не прошло и нескольких минут, как шайка мятежников развернулась и помчалась прочь.
Церемония крестин после этого прискорбного инцидента прошла в обстановке самой суровой простоты.
После обеда генерал, который чувствовал себя все хуже и хуже, выразил желание немедленно вернуться к себе домой. Эскорт ополченцев сопровождал его до самого Замка На Горе, однако дорога была свободна, и казалось, теперь уже им никогда не суждено снова услышать о Бурле и его заговоре.
Прошло два дня, и никто уже даже не вспоминал о мятеже. Жак был снова прикован к постели, дорого расплачиваясь за свое безрассудство: после инцидента в Карбе рана снова открылась, и он потерял очень много крови.
Тем не менее он призвал к себе судью Фурнье, чтобы вместе обсудить обвинение против Бурле. Он требовал от судьи сурового наказания, которое послужило бы предостережением другим.
Однако не успел Фурнье покинуть Замок На Горе, как там появился капитан Лагаренн. С дороги он с трудом переводил дыхание от быстрой езды и, как бы извиняясь, пояснил, что ему пришлось одним махом преодолеть расстояние от Прешера до форта, а потом, даже не слезая с лошади, сразу отправиться в замок.
— Что-нибудь случилось? — осведомился генерал.
— Теперь мятеж вспыхнул в Прешере, — доложил капитан. — На свой страх и риск я уже приказал взять под арест пятерых колонистов, которые казались мне главными зачинщиками, и они даже не пытались от меня скрыть, что связаны с Бурле. К несчастью, арест главарей ничего не решает. На их месте тут же появляются другие. Я явился сюда, генерал, чтобы получить от вас приказания.
И снова Жаку пришлось признать свою полную беспомощность. Он подумал, что его личное присутствие в Прешере могло бы хоть как-то успокоить недовольство, но был так слаб, что на сей раз не могло быть и речи о том, чтобы покинуть постель.
К тому же стоявшая подле него Мари бросала столь красноречивые взгляды, что он не мог не понять, еще один опрометчивый шаг может и вправду стоить ему жизни.
— Скажите, капитан Лагаренн, — спросил он, — сколько солдат у вас сейчас в Прешере?
Вояка сразу как-то странно нахмурился.
— Два отряда ополченцев, — ответил он. — Правда, должен признаться, я не очень-то в них уверен! Такое впечатление, будто кто-то окончательно запудрил им мозги. Боюсь, как бы они не оказались заодно с колонистами, вряд ли можно надеяться, что они пойдут против них.
Жак досадливо выругался.
— А что же майор? — возмутился он. — Да-да, как, черт побери, он мог допустить, чтобы мятеж охватил даже наши войска? Вздумай он и вправду предать меня, то и тогда вряд ли смог бы навредить мне больше, чем сейчас!
— Гм-гм!.. — кашлянул Лагаренн.
— Что это с вами, капитан? — поинтересовался Дюпарке. — Вы хотите мне что-то сказать? Угадал? Ну, давайте же, выкладывайте…
Офицер с явно смущенным видом потер пальцами переносицу, почесал лоб, поскреб в затылке. Снова покашлял, будто и вправду никак не мог найти подходящих слов, чтобы изложить то, что было у него на уме. Однако генерал ни на секунду не спускал с него глаз, и он понимал, что ему все равно не отвертеться. Да и выражение лица генерала — этот лихорадочный взгляд, глубоко ввалившиеся от болезни глаза, заострившиеся черты и восковая бледность — не предвещало ничего хорошего. Если плоть его и стала немощной, то дух и воля остались прежними.
— Ладно, будь по-вашему, — решился наконец Лагаренн, — мне тут и вправду пришла в голову одна мысль, капитан Байардель тоже заподозрил что-то недоброе. В общем, получилось, что мы думали почти об одном и том же, вот почему я решился поговорить с вами… Байардель все никак не мог уразуметь, с чего это Мерри Рул так зачастил в Карбе. Якобы речь шла об устройстве там новой весовой…
Капитан замолк и как-то странно ухмыльнулся. Потом продолжил:
— Что-то не замечал, чтобы прежде майор проявлял такую трогательную заботу о благе колонистов! Якобы этот Пленвиль, что из Карбе, требовал, чтобы там была весовая. Да только все дело в том, что Пленвиль не выращивает у себя ни табака, ни индиго. Зачем тогда ему, спрашивается, вдруг так понадобилась весовая, да еще с приказчиком, которому как-никак придется платить из своего кармана? А что, если Пленвиль заодно с майором и подкупил его какими-нибудь посулами? Может, они уже давно это задумали и действовали с дальним прицелом…
Дюпарке не проронил ни слова. Он размышлял.
— Насчет подкупа, — продолжил Лагаренн, теперь уже ничуть не смущаясь и ведя беседу вполне непринужденно, — это моя догадка. А вот Байардель пошел еще дальше! Он считает, что майор вполне мог быть заодно с мятежниками, всякими Бурле и прочими!
Жак задумчиво покачал головой. Ему было трудно вот так сразу поверить в предательство со стороны человека, которому он оказывал покровительство и которого осыпал должностями и почестями.
— Да вы сами посудите! — возразил он. — Какой смысл Мерри Рулу вредить мне? Ведь без меня он ничто!
— А вот это как сказать!.. — не согласился Лагаренн. — Кто вам сказал, генерал, будто, зная о вашем нездоровье, майор не возжелал прибрать к рукам побольше власти, занять место еще повыше — к примеру, ваше?..
— Послушайте, — вмешалась тут Мари, — ведь и Лефор, помнится, тоже говорил об измене. Он не доверял Мерри Рулу.
— Лефор! Лефор! — воскликнул Лагаренн. — Нет ничего удивительного, Лефор терпеть не может майора. Ведь Лефор — флибустьер, а у Рула только и разговору, как бы перевешать всех флибустьеров. Уверяю вас, дружочек, будь его воля, он бы вздернул Лефора на виселицу без лишних разговоров и без малейших угрызений совести! И часу не прошло бы после того, как тот спас нас от дикарей!
Лагаренн с Мари с одинаково осуждающим видом хранили полное молчание. И тут внезапно генералом овладел какой-то приступ ярости. Он резким движением откинул одеяло и воскликнул:
— Нет, все это, наконец, нестерпимо! Я сам поеду в форт! И даже в Прешер! Если меня и вправду предали, можете не сомневаться, я докопаюсь до истины! И пусть остерегутся те, кто не смог сохранить мне верность! Они понесут такое наказание, о котором не могут помыслить и в самом страшном сне! Вы, капитан Лагаренн, немедленно спускайтесь в Сен-Пьер. Соберите всех офицеров, которых найдете в форте, и передайте, чтобы они были готовы. Через час я тоже буду там. Вы все поедете вместе со мной в Прешер, и я покажу вам, как надо усмирять мятежи!
Мари рухнула на колени перед постелью.
— Жак! Умоляю вас, Жак! — простонала она. — Что вы задумали? Что вы собираетесь делать? Ведь у вас не хватит сил даже для того, чтобы добраться до Сен-Пьера. А если вам и удастся совершить этот безрассудный подвиг, вы заплатите за него своей жизнью! Послушайтесь меня, подумайте о своих детях!
— Вот как раз потому, что я думаю о них, я и намерен самолично отправиться в Прешер! Что ж, может, вы и правы, в этом теле уже не так много жизни, но все, что там еще осталось, по крайней мере, послужит на пользу моим детям, поможет оставить им в наследство землю, откуда я изгоню мятеж и смуту! А теперь, дружочек мой любимый, прошу вас, помогите мне одеться. И велите приготовить коня. Что же до вас, капитан, то надеюсь, вы поняли мои приказания?
— Слушаюсь, генерал, стало быть, я возвращаюсь в форт.
— Да, соберите всех офицеров и ждите меня…
Жак испустил тяжкий, горестный вздох. Потом с трудом присел в постели и спустил ноги на пол. Наконец, медленно, каким-то нечеловеческим усилием воли поднялся и с минуту простоял не двигаясь.
— Вот видите, — проговорил он, — я все еще достаточно крепок… А теперь, Мари, прошу вас, помогите мне!..
Мари стояла у окна и глядела ему вслед. Он сидел в седле, напрягшись из последних сил, но держался весьма гордо и прямо. Исхудавший, отчего казался выше ростом, он словно врос в седло. И, несмотря на рану в бедре, крепко сжимал ногами бока своего коня.
У нее было такое чувство, будто она видит его в последний раз.
Когда он миновал ворота и исчез из ее глаз за поворотом, она бросилась к себе в спальню и горько разрыдалась.
Впервые — при всех ее прежних приступах страха — на нее неминуемо надвигалась настоящая беда, и впервые она со всей ясностью осознала всю глубину разверзшейся перед ней бездны.
Теперь всякое могло случиться. Если Жак не вернется назад — Боже, сколько борьбы, сколько унижений и тяжких испытаний ждет ее впереди!
Она вздрогнула, подумав, что почти всякий раз, когда она изменяла Жаку, по какой-то таинственной причине ее проступки оборачивались страшными катастрофами. Она вспомнила Реджинальда де Мобре. Не успел кавалер покинуть остров, как на них напали караибы, нависла угроза английского вторжения. Потом перед глазами возникло лицо Жильбера д’Отремона, во всей его цветущей молодости и непреодолимой обольстительности, ей вспомнились колдовские чары его нежных ласк. А после Отремона генерал был тяжело ранен, прикован к постели, здоровье его оказалось серьезно подорванным…
И все-таки ей никак не удавалось до конца убедить себя, будто всему виною ее собственные грехи, будто это и вправду они приносят несчастье человеку, которого она любила больше всего на свете — во всяком случае, к которому была привязана сильней, чем к кому бы то ни было другому.
Нет, она никогда по-настоящему не любила Реджинальда и никогда не испытывала ни малейших чувств к юному Жильберу. Делая над собой усилие, она пыталась разобраться в себе, ставила себе в упрек свою чувственность, порочную податливость тела. Но есть ли в том ее вина? Ведь, если разобраться, все это не более чем зов плоти… И неужели генерал, узнай он о ее любовных похождениях, и вправду навеки оттолкнул бы ее от себя, никогда не простил бы неверности?
В конце концов ей пришлось смириться с очевидностью: она ничего не могла с собой поделать, такова уж, видно, ее натура. Ведь Жильбер ничего не делал против ее воли, да и Реджинальд, он просто явился вовремя, чтобы она отдалась ему, а не Лапьерьеру. В сущности, какая разница — этот мужчина или любой другой? В любовных интрижках такого свойства души нет и в помине. Да и как ей там быть, коли она навеки отдана одному Жаку! Ведь только одному Жаку принадлежала она вся, целиком — сердцем, телом и душою! Всем лучшим, что было в ней! И все же…
И все же она пыталась найти все новые доводы, чтобы убедить самое себя. И не находила их. Она лишь задавала себе все тот же один-единственный вопрос: вернись теперь Реджинальд, как стала бы она вести себя с ним?
Ей нелегко было честно ответить на этот вопрос. Весь разум ее восставал, с негодованием отталкивая шотландца, но вся ее плоть — и в этом она не могла не признаться — страстно призывала его к себе.
Ну так что же, отдалась бы она его ласкам, если бы Реджинальд и вправду вернулся?
А Жильбер, случись ему нарушить ее одиночество, на которое она обречена теперь на несколько дней, когда ее непрерывно терзают мысли о генерале, жертвующем жизнью ради будущего своих детей — ее детей, в которых она души не чает и ради которых и сама бы, ни минуты не колеблясь, отдала жизнь, — если бы сюда вдруг явился Жильбер, хватило бы у нее твердости захлопнуть у него перед носом двери замка?..
Да! Конечно, так бы она и сделала! — кричал разум.
Но вся ее плоть сразу встрепенулась, затомилась, напряглась.
— Нет, ни за что! — взвизгнула она. — Ты должна открыть дверь этому Жильберу с нежными руками и шелковистой кожей, чьи поцелуи жгут как огонь! Тому Жильберу, который, особенно под покровом ночи, так напоминает тебе Реджинальда!
А что, если этот грех будет стоить генералу жизни, если ее неверность принесет беду любимому супругу?
Теперь, когда она уверена, что так бы оно и случилось, хватило бы у нее сил устоять перед соблазном? Смогла бы она избежать падения? Попыталась бы сделать хоть что-нибудь, чтобы снова не оказаться в объятьях мужчины?
Может, и попыталась бы, кто знает… Но она уже не сомневалась, что чувства снова подведут ее и опять одержит верх зов чувственной плоти, против которого она бессильна!
Мари находилась еще в гостиной, прикорнув на банкетке, когда до нее донеслись голоса, от которых она сразу вскочила. Впрочем, вот уже несколько минут, как ей слышался сквозь дрему какой-то шум со двора.
Голос кричал:
— Осторожней! Там решетка! Смотрите, не заденьте носилками!
Сердце сразу сжалось, почти замерло в груди. Она почувствовала, как ноги у нее подкосились, отказываясь ей повиноваться. Она предпочла оставаться без света — темнота больше подходила ее глубокой печали. Теперь она нашла в себе силы крикнуть:
— Эй, Луиза! Сефиза! Принесите свечи!
Должно быть, негритянку, как и ее, уже разбудили голоса во дворе, ибо она тут же явилась неслышными шагами, держа в высоко поднятой руке канделябр с зажженными свечами.
— Поставь-ка подсвечник на стол! — едва слышно распорядилась Мари. — И иди помоги мне.
Она была не в силах подняться. Сефиза схватила ее за плечи и, потянув на себя, приподняла с банкетки. Мари застонала от боли, и ей удалось наконец подняться на ноги.
— Ступай открой двери, — тихо приказала она. — И принеси еще свечей! Боже мой! Пресвятая мадонна, что же там случилось?..
И вдруг в ней пробудился какой-то слабый луч надежды. Ведь кто-то сказал, чтобы не задели носилками решетку! Выходит, на них лежит раненый… Значит, есть еще надежда! Для женщины с ее волей и характером одного этого восклицания хватило, чтобы побороть охватившую было ее панику. И, уже почти успокоившись, она подошла к столу, взяла в руку канделябр и направилась к выходу.
Во дворе мелькало с десяток теней, но первым, кого она узнала, оказался капитан Байардель. Верзила в явном замешательстве, как-то неуверенно потирая руки и переминаясь с ноги на ногу, стоял перед дверьми — она застала его в тот момент, когда он уже было решился войти в дом.
— Вы принесли мне горестную весть! — воскликнула она.
— Послушайте, мадам, — ответил капитан тем ворчливым голосом, который сохранял даже в самых тяжелых обстоятельствах, — нам удалось усмирить мятеж. Одного появления генерала оказалось достаточно, чтобы в Прешере снова воцарились мир и порядок. И могу заверить вас, что теперь мы не скоро услышим о новых волнениях…
— А как же Жак?! Где генерал? Что с ним?
Байардель опустил голову, обернулся назад, указал куда-то рукою и, кашлянув, будто ему вдруг отказал голос, проговорил:
— Он там, мадам. Мы доставили его на носилках. Он совсем без сил…
— Он ранен?
— Ах, нет, мадам, там не прозвучало ни единого выстрела! Слов нет, он, конечно, ранен, но это снова открылась старая рана. Хирург из форта перевязал ее… Потом мы положили его на носилки и доставили сюда… Бог мой! Эта окаянная дорога!.. Она оказалась для него настолько тяжела, что по пути он потерял сознание…
Она оттолкнула Байарделя и бросилась к длинному телу, что лежало прямо на земле. Опустилась перед ним на колени, обхватила руками шею генерала и, покрывая поцелуями его лицо, со слезами в голосе все повторяла и повторяла:
— Ах, Жак! Жак! Жак!..
Дюпарке еще не пришел в сознание. На этих носилках, неподвижный, без всяких признаков жизни, он казался уже мертвецом.
Мари почувствовала, как кто-то тронул ее за плечо. Она с трудом оторвалась от генерала и подняла голову. В темноте она узнала капитана Байарделя.
— Надо поскорее уложить его в постель, — посоветовал он, — и дать выпить чего-нибудь крепкого и горячего. Во всяком случае, так предписал лекарь… Забыл сказать вам, мадам, что генерал велел прислать к нему отца Фейе.
— Настоятеля монастыря доминиканцев?.. — с недоверием переспросила она. — Но ведь иезуиты…
Потом, будто передумав, прервалась на полуслове и тут же предложила:
— Прошу вас, пройдите в дом. Сейчас я приглашу всех.
Чуть поодаль стояло несколько офицеров, которые принимали участие в походе на Прешер. Двое из них подошли и взялись за насилки. Мари подозвала Сефизу:
— Проводи этих господ в комнату генерала.
Потом взяла под руку Байарделя.
— Какой ужас! — пробормотала она. — Ах, какой ужас! Окажите любезность, пригласите господ офицеров в дом.
Не отходя от молодой женщины, которая по-прежнему опиралась на его руку, он обернулся и предложил:
— Соблаговолите, господа, пройти вместе с нами в дом.
И медленно вслед за носилками все вошли в замок. Впереди процессии, с канделябром в руке, шествовала Сефиза. Пока она еще не исчезла на лестнице, Мари успела ей крикнуть:
— Помоги господам, Сефиза… Потом спустись вниз и приготовь генералу горячий пунш. Я сама отнесу ему наверх.
После чего обернулась к офицерам, которые в почтительном, скорбном молчании стояли в гостиной.
— Благодарю вас, господа, за все, что вы сделали для моего мужа, — проговорила она.
Потом оглядела одного за другим, узнавая их лица и припоминая имена. Когда дошла очередь до Байарделя, она угасшим голосом спросила:
— Это ведь серьезно, не так ли? Как вы считаете, капитан? Скажите мне правду! Ну же, не бойтесь, я ведь сильная, я все выдержу!
— Гм-гм!.. — замялся Байардель. — Что и говорить, эта поездка дорого обошлась генералу. Будь я в курсе событий в Прешере и зная о его состоянии, сделал бы все возможное, чтобы его не волновать… Но майор…
Она перебила его:
— Разве его здесь нет? Что-то я его не вижу!
— Гм-гм!.. — снова замялся капитан. — Что ж, это вполне понятно…
Он как-то смущенно опустил голову, будто с трудом решаясь заговорить. Но Мари настаивала на своем:
— Что вы имеете в виду, капитан? Что понятно?
— Дело в том, мадам, что в форте произошла крупная ссора… Генерал здорово отчитал майора… Так что уж не знаю, где сейчас может быть этот тип… Да и какая разница. Он нам не нужен, мы обошлись без него. Главное, удалось усмирить мятеж…
Не обращая больше внимания на других офицеров, которые по-прежнему стояли, не проронив ни единого слова, она взяла Байарделя под руку и отвела его в сторону.
— Мерри Рул нас предал, не так ли? — проговорила она вполголоса, чтобы ее не услышал никто, кроме капитана. — Признайтесь же! Ведь таково ваше мнение, и его вполне разделяет Лагаренн… Он предатель, ведь правда?
— Да, похоже на то, — согласился капитан. — Во всяком случае, надо его остерегаться…
Потом, будто вдруг приняв какое-то решение, обернулся, положил руку на плечо Мари и с какой-то странной настойчивостью посмотрел ей прямо в глаза.
— Мадам, — проговорил он, — вы ведь сильная женщина, не так ли? Насколько я знаю, с вами можно говорить откровенно и вы способны понять… В таком случае, послушайте, что я вам скажу… Представьте себе, что с генералом случилось несчастье… Я хочу сказать, если такое случится… Заметьте, сам в это не верю… Но, предположим, с ним и вправду что-то случится, ведь нельзя же полностью это исключать, не так ли? Тогда вы займете место генерала… У вас есть дети, надо думать о них, об их будущем, об их наследстве… И видит Бог, уверен, что тогда в вашей жизни не будет более беспощадного, заклятого врага, чем этот самый майор! Будьте осторожны… Надо ли говорить вам, что я всегда буду здесь и вы сможете полностью рассчитывать на мою поддержку…
Она с такой силой сжала его руку, что ногти вонзились в плоть ладони. В тот же момент Мари почувствовала, как к глазам подступили слезы. Она была слишком взволнованна, слишком растроганна, чтобы ответить на его слова. Она лишь еще раз убедилась, насколько эти простые, суровые люди, этакие с виду неотесанные мужланы вроде Лефора и Байарделя, в глубине души преданы и верны им с генералом.
Потом, немного помолчав, проговорила:
— Прошу вас, капитан, когда эти люди уйдут, задержитесь ненадолго.
— К вашим услугам, мадам, — только и ответил он.
Она отошла, чтобы поблагодарить лично каждого офицера, которые сопровождали раненого генерала. И сказала им, как счастлива, что может рассчитывать на их поддержку. Проводив их до дверей, она вернулась к Байарделю и проговорила:
— Я пойду отнесу генералу горячий пунш, потом вернусь. Подождите меня здесь.
В этот момент с лестницы спустились двое офицеров, что относили наверх носилки с раненым. Они сообщили, что Жак пришел в сознание. Потом раскланялись с Мари и Байарделем и тоже ушли.
Молодая женщина взяла из рук Сефизы миску с горячим пуншем и поднялась наверх. Капитан принялся терпеливо ждать ее возвращения.
Ее не было больше получаса, а когда вернулась, то едва слышно, будто один звук ее голоса способен потревожить больного, сообщила:
— Он заснул. Пусть отдыхает. Благодарю вас, капитан, что вы остались. И прошу простить, что попросила вас об этом, когда, возможно, у вас сейчас есть другие дела… Служба есть служба…
— Нет, мадам, — ответил он. — У меня нет другой службы, кроме службы генералу, а стало быть, и вам…
— Благодарю вас, — снова проговорила она.
Потом присела рядом с ним. Она явно нервничала и рвала острыми ноготками тонкий батистовый платочек.
— Мне нравятся люди, которые говорят откровенно и начистоту, — заметила она, — как вы. Вы правильно сделали, без обиняков сказав мне все, что думаете о Мерри Руле. К несчастью, генерал никогда не хотел верить в двуличие этого человека, и тот мог совершенно безнаказанно подрывать его авторитет на острове. Более всего я боюсь тех связей и знакомств, какие смог он приобрести, пользуясь своей должностью. Если генерала не станет, он может сделаться очень опасен! И конечно, сделает все, что в его власти, чтобы разорить и лишить наследства меня и моих детей!
— Мадам, — согласился Байардель, — я тоже уверен, что Мерри Рул не остановится ни перед чем, чтобы, как вы верно сказали, разорить вас и лишить всего. Но ведь теперь остров — собственность генерала. И он не должен отчитываться в своих действиях ни перед кем, кроме короля Людовика XIV, которому принадлежит привилегия назначать губернатора Мартиники. А этот остров достанется в наследство вашим детям. Думаю, было бы вполне справедливо, если бы до их совершеннолетия место генерала заняли вы. Вот в каком свете видятся события мне, и нисколько не сомневаюсь, что таково же будет и мнение Суверенного совета — во всяком случае, если с генералом и вправду что-нибудь случится, во что я отказываюсь верить… Но конечно, что и говорить, тогда майор станет вашим самым заклятым врагом. И всегда будет стоять на вашем пути…
Она на минуту о чем-то задумалась, потом проговорила:
— Вы говорили, капитан, что я могу на вас положиться!
— На всю жизнь, мадам, и до самой смерти!
Вконец растрогавшись, от избытка чувств она протянула ему руку. Он схватил ее и, тут же опустившись на колени, поцеловал с величайшим почтением и с выражением глубочайшей печали на лице. И Мари этого было достаточно, чтобы угадать, о чем он подумал в тот момент, — теперь у нее уже не оставалось никаких надежд, она знала: генералу не пережить этого нового удара.
Она снова тяжело вздохнула, взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, она размышляла. Оправившись от этого минутного оцепенения, она вдруг с каким-то неподдельным, искренним сожалением проговорила:
— Как жаль, что с нами больше нет Лефора! Как жаль, что он нас покинул! Ах, если бы только он был здесь! Да с вами двоими рядом мне было бы нечего страшиться будущего!
Байардель отпустил ее руку, поднялся с колен и сделал шаг в сторону.
— Ах, мадам! — как-то вдруг громко и даже торжественно воскликнул он. — Видно, плохо вы знаете моего старого дружка Лефора! Да я уверен, что этот человек, куда бы сейчас ни закинула его судьба, на расстоянии чувствует любое, даже самое мимолетное ваше желание. Стоит вам только подумать о нем, произнести вслух его имя, как он тут же все поймет! Помолитесь Богу! И увидите, он не замедлит появиться здесь вместе со своим фрегатом! Такой человек этот старина Лефор! И вы, мадам, еще сомневаетесь! Да полно, второго такого здесь не сыщешь, а уж мне ли его не знать! И если вам будет угодно, только скажите, и, клянусь честью, я все Карибское море переверну вверх тормашками, по капельке просею, но отыщу его и доставлю вам сюда в целости и сохранности! Мне достаточно будет просто произнести ваше имя, и Лефор сразу бросится в море и доберется до острова хоть вплавь! Да если он узнает, что вы желаете его видеть, пусть бы даже только для того, чтобы поздороваться, и часа не пройдет, и он уже будет у ваших ног!
— Подумать только, как вы его любите! — заметила она.
— А как же иначе, мадам! Ведь Лефор мне как брат, я бы даже сказал, ближе, чем брат, сколько раз у нас находились резоны перерезать друг другу глотки, а выходило, что мы ни разу друг друга и пальцем не тронули, разве что когда чокались, опрокидывая вместе чарку-другую доброго рома! Все дело в том, мадам, что в наших жилах течет одна и та же кровь, и я знаю, как сильно он вас любит… почти так же сильно, как я…
Мари снова тяжело вздохнула.
— Ах Боже мой, ведь и я тоже очень люблю Лефора и вас тоже, капитан. Но что вы сможете сделать против майора, если он открыто объявит мне войну? Ведь в его руках вооруженные солдаты…
— Полно, мадам, не забывайте, что у Лефора фрегат с шестьюдесятью четырьмя пушками, «Атлант». И сотня-другая флибустьеров на борту. Неужто вы и вправду думаете, будто этого недостаточно, чтобы захватить остров со всеми его солдатами, ополченцами и прочим вооруженным людом? Тысяча чертей, мадам, вы уж извините, но позвольте вам напомнить, сколько мы с ним вдвоем дел наворотили, когда нужно было освободить генерала.
— Да, это правда! — с волнением в голосе проговорила она. — Это сущая правда! Горе сделало меня неблагодарной. Вы уж не сердитесь, капитан… Я знаю, что вы друг мне. Не забывайте же, что и у вас в этом замке есть два верных друга — генерал и я. Никогда мы не сможем по достоинству отблагодарить вас за все, что вы для нас сделали!
Отец Фейе спустился в гостиную и застал Мари, которая, так и не раздеваясь, прилегла на банкетке. Он шел крадучись, тихо, как мышь, глубоко засунув руки в широкие рукава своей сутаны.
Шаги его были так легки и неслышны, что Мари, хотя и не спала, вздрогнула от неожиданности, когда тот вдруг появился рядом. Он оторвал ее от грустных размышлений. Генерал не захотел, чтобы она сама за ним ухаживала, и по признакам, какими не обмануть любящего сердца, она догадывалась, что спутник ее жизни вскорости покинет ее, ей придется отныне в одиночку бороться с жестокими испытаниями судьбы.
Встрепенувшись, молодая женщина обернулась и вскочила с банкетки. Настоятель доминиканцев склонился, приветствуя хозяйку дома.
Глаза у него покраснели от бессонной ночи, проведенной у изголовья генерала. Он был очень бледен, и ей показалось, будто его бородку сотрясала едва заметная дрожь. Вся во власти тревоги и дурных предчувствий, она спросила:
— Ну что, как генерал?
— Сейчас он заснул, дитя мое, — ответил доминиканец. — Я пришел сюда, чтобы поговорить с вами о нем… Я не покину вашего дома…
Он будто намеренно прервал фразу таким манером, чтобы дать понять собеседнице, что отъезд его полностью зависит от состояния больного и он не покинет его до последнего вздоха.
Она глубоко вздохнула и как-то зябко поежилась — несмотря на то, что в комнате было довольно жарко, ведь караибское солнце вот уже час как появилось в небе.
— Дитя мое, — проговорил он, — вам потребуется очень много мужества. Подумайте, это ведь свершается воля Господа. А нам ли судить помыслы Божьи, какие бы муки они нам ни несли! Если Господь решил призвать к себе такого человека, как наш генерал, стало быть, Богу угодно, чтобы он завершил свои дела, какие предначертано было совершить ему на этой земле. Зато он оставляет здесь людей, а нас многие-многие тысячи, кто знает, что он с честью исполнил миссию, выпавшую на его долю, помышляя единственно о нашем благе и в величайшем небрежении к своей собственной корысти…
Она перебила его:
— Скажите мне правду, святой отец… Он скончался?
Доминиканец отрицательно покачал головою.
— Нет, дитя мое, но генерал выразил желание провести последние мгновения своей земной жизни наедине с Господом…
— Я не понимаю, святой отец, что вы хотите сказать, — призналась она.
— Иными словами, дитя мое, генерал желал бы видеть вас и ваших детей. Он уже написал завещание и теперь хотел бы сказать вам последнее «прости», чтобы потом уже более не думать об этом мире. Догадываюсь, мадам, какие глубокие страдания доставит вам мысль, что вы будете лишены последнего утешения не отходить от его изголовья до самого конца, но как бы ни была велика ваша скорбь, вам придется смириться, подчиняясь последней воле умирающего. Надеюсь, у вас хватит мужества.
Мари вся застыла и только ответила:
— У меня хватит мужества.
— Но прежде всего, — снова заговорил святой отец, — генерал хотел бы видеть судью Фурнье. Вы не могли бы послать кого-нибудь за ним? Но лучше, мадам, действовать без всякого промедления. И надобно попросить судью, чтобы он, такова воля генерала, явился сюда с бумагами судебного разбирательства по делу Бурле.
— Хорошо, святой отец, я тотчас же пошлю кого-нибудь за судьей.
Доминиканец снова низко склонился перед Мари и, не прибавив более ни слова, поднялся наверх к больному.
Час спустя, даже прежде, чем Мари успела повидаться с супругом, явился судья Фурнье и, не пробыв у изголовья умирающего и четверти часа, тут же снова спустился вниз. Он покинул Замок На Горе с ошеломленным видом человека, который так и не понял, что же с ним произошло. Когда Мари провожала его до дверей, он не смог сдержать восклицания:
— Ничего не понимаю! Этот Бурле вполне заслуживает того, чтобы десять раз вздернуть его на виселицу! А генерал потребовал, чтобы я в его присутствии сжег все бумаги по его делу! И теперь мне придется выпустить этого негодяя на свободу! Просто уму непостижимо!
И он, как-то странно подпрыгивая, устремился к воротам в таком глубоком изумлении, что чуть не проскочил мимо своей привязанной к столбу старой клячи, потом все-таки забрался в седло и исчез из виду.
Мари вышла во двор. Глаза ее рассеянно блуждали по бухте.
Море было таким зеленым, каким бывало в погожие дни. Теперь от страшных пожаров в Сен-Пьере почти не осталось никаких следов, разве что виднелись кое-где почерневшие развалины — единственные свидетельства бедствий, причиненных извержением вулкана. На своей обычной якорной стоянке стояли корабли береговой охраны.
Внезапно Мари охватила дрожь: к порту на всех парусах приближался фрегат. Он находился еще далеко, и у молодой женщины не было никакой возможности разглядеть его на таком расстоянии, но корабль, покачиваясь на волнах, явно становился все ближе и ближе. Она долго не сводила с него глаз.
Появление корабля на Мартинике всегда вносило в их жизнь что-то новое, это был словно вестник из какого-то другого мира. Несмотря на все усилия обеспечить связь с внешним миром, остров все-таки оставался большой, просторной тюрьмой. И новый корабль был точно глоток свежего воздуха для томящихся в заключении…
Мари ни о чем не думала, да она на это сейчас и неспособна, слишком опустошена была ее душа.
Однако она вернулась в дом и принялась заниматься всякими обыденными пустяками. Время от времени она выходила во двор, чтобы бросить взгляд на корабль, который увеличивался в размерах с каждой минутой….
Вскоре она уже смогла явственно разглядеть: это и вправду фрегат, он бросает якорь. Ей даже было видно, как люди усаживались в проворно спущенные на воду шлюпки.
Кто бы это мог быть? Этого она знать не могла…
Она размышляла над этой загадкой, когда ее снова вернул к реальности голос доминиканца.
— Дитя мое, — обратился он к ней, — генерал желает с вами попрощаться…
Она сама удивилась, что уже не почувствовала при этих словах прежней нестерпимой боли — вошла в дом, позвала Луизу и попросила ее привести детей. Однако не стала дожидаться малюток, одна вошла в комнату умирающего.
Увидев ее, Жак почти уже угасшим голосом позвал:
— Мари!..
Она бросилась к постели и упала на колени.
— Жак!.. — только и смогла произнести она.
Они смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни единого слова.
И долго оставались так — безмолвные, неподвижные. Наконец Жак произнес:
— Моя милая Мари, всем счастьем, какое выпало мне на этой земле, я обязан вам. Не знаю, были ли вы верны мне, но верю, что это так. Впрочем, какое это имеет значение! Я хочу поцеловать вас в последний раз, благословить наших детей, а потом сделайте милость, оставьте меня наедине с Господом, отец Фейе совершит все необходимое, примет мое последнее «прости»…
В этот момент дверь отворилась и на пороге появился доминиканец. Мари поспешила склониться над супругом и приникнуть губами к его губам — уже сухим и холодным, как лед.
Потом появились дети. С большим трудом удалось Жаку повернуть голову им навстречу. Он осенил крестным знамением их головы, этот жест дался ему с таким трудом, что руки бессильно, точно свинцовые, упали на одеяло.
— Прощайте, Мари! — прошептал он.
Она скорее догадалась по движению его губ, чем услышала эти слова, но в памяти, словно в каком-то мгновенном озарении, вдруг вновь возникла комната на дьепском постоялом дворе, салон мадам Бриго, Сент-Андре, ее появление на Мартинике. Все эти видения потрясли ее до глубины души. Она почувствовала, как пол закачался у нее под ногами, потом она будто оторвалась от земли, словно неумелая птичка, которая неловко пытается взлететь к небесам.
Несколько минут спустя она открыла глаза, ее поддерживал отец Фейе, а голос Жака снова вернул к скорбной реальности:
— Обнимите меня, Мари, и будьте мужественны! Я умру, думая о Боге, о вас и о наших детях… Но вы не должны отнимать у меня время, которое предназначено общению с Господом. Вам пора уходить…
Поддерживаемая святым отцом, она подошла к постели. Нашла в себе мужество без слез снова поцеловать умирающего, который одарил ее последней улыбкой.
Когда она уже собралась отойти от смертного ложа, он нежно удержал ее за руку.
— Я ухожу из этого мира спокойным и счастливым, — прошептал он. — Я полностью доверяю вам. Не сомневаюсь, вы сможете сделать из моего сына настоящего мужчину!.. Знаю, Мари, впереди вас ждут тяжкие испытания, но вы все сможете преодолеть, я верю в вас. Ах, Мари, я никогда не признавался вам, но всегда думал, что вы были способны на большее, чем я сам…
Отец Фейе проводил ее до дверей. Когда та захлопнулась, Мари горько разрыдалась, дав наконец волю слезам и даже не услыхав громких голосов внизу — это Жюли с Демарецем, перебивая друг друга, оповещали всех о прибытии в порт корабля…
Вскоре весь Замок На Горе погрузился в глубокое безмолвие, будто генерала уже не было на этом свете. Мари запретила неграм выходить из барака. С сахароварни не слышалось более грохота мельниц. Стал как-то глуше голосок Жюли, и даже дети, оставленные на попечение Луизы, не предавались своим обычным шумным забавам.
Так прошло все утро. В полдень Мари подали легкий завтрак, но и его она не смогла одолеть до конца.
Мадемуазель де Франсийон изъявила желание остаться в детской. У девушки, на первый взгляд такой невозмутимой и безучастной ко всему на свете, что, казалось, ничто не способно вывести ее из равновесия, было такое взволнованное, искаженное душевной болью лицо, что она боялась своим видом еще больше огорчить и без того убитую горем кузину…
В час сиесты, когда солнце жгло со всем неистовым пылом, с каменистой дороги раздался топот копыт.
Мари, не покидавшая гостиной, раздраженно поморщилась. В этот час ей совсем не хотелось видеть никаких визитеров, однако она с сожалением вынуждена была признать, что долг ее — принимать всякого рода депутации. От Суверенного совета, с которым она должна непременно быть на высоте, проявить любезность и в то же время показать твердость духа, от доминиканцев, от иезуитов, от францисканцев, из форта непременно явятся офицеры с Мерри Рулом во главе, потом колонисты, плантаторы, депутации от весовщиков, всяких компаний, от моряков… Ведь не будет ни одного поселка, который не пошлет сюда своего представителя, чтобы принести ей свои соболезнования…
Она утерла платочком глаза и, приняв вид, исполненный сурового достоинства, приказала:
— Сефиза, ступай погляди, кто там приехал.
Не успела негритянка выбежать во двор, как в проеме полуоткрытых дверей показались фигуры двух всадников. Они держали под уздцы лошадей и, вытянув шеи, озирались по сторонам в поисках кого-нибудь, кто мог бы их принять, если визит не окажется слишком неуместным.
Мари обернулась и тотчас же узнала обоих. Ее охватила дрожь: первым оказался кавалер де Мобре. И от одного его вида сердце ее дрогнуло, словно в него вдруг вонзили нож. Чуть позади стоял Байардель.
Пока они поручали заботам Сефизы своих лошадей, она вышла и сделала несколько шагов в их сторону.
Реджинальд, словно движимый каким-то непреодолимым порывом, сразу бросился ей навстречу, схватил за руки и воскликнул:
— Ах, мой бедный друг! Я только что прибыл на остров, но мне уже все известно!.. Примите заверения, что я вполне разделяю ваше горе.
В ответ она лишь проговорила:
— Ах, Боже мой, в такой момент…
Он так до конца и не понял, означали ли ее слова, что он появился в неподходящий момент, или просто она хотела сказать, как невыносимы для нее эти страшные часы.
Он еще крепче сжал ее ладони. Она подняла к шотландцу свое прекрасное заплаканное лицо с покрасневшими от безутешных слез глазами. Из простого любопытства ей просто захотелось посмотреть, изменился ли он со времени их последней встречи. А может, отчасти она надеялась угадать, был ли он и вправду пособником тех, кто устроил нашествие караибов и попытку английского вторжения на остров. Можно ли догадаться об этом по выражению его лица?
Она заметила, что он делает над собой усилие, чтобы скрыть свою обычную, слегка насмешливую улыбку, но лицо ничуть не утратило былой обольстительности. Нет, решительно у него нет ничего общего с Жильбером д’Отремоном!.. Почему всякий раз она оказывается жертвой этого мнимого сходства?
— Мадам, — снова обратился к ней кавалер, — я явился сюда, чтобы окончательно поселиться на этом острове. И намерен помогать вам всеми силами и средствами.
В этот момент к ним подошел Байардель. Он поклонился Мари.
— Ах, мой добрый капитан! — обрадовалась она, устремившись ему навстречу. — Если бы вы знали, какое для меня утешение видеть вас рядом!
Она ничуть не лгала. Ей и вправду было приятно чувствовать рядом этого сильного мужчину, видеть его открытое лицо, быть уверенной в его преданности и верности.
Он выжидающе глянул на нее, не решаясь произнести вслух вопроса, который рвался с его уст.
Она поняла и ответила:
— Нет никакой надежды… Генерал показал удивительную силу духа. Он уже попрощался со мной. Благословил детей. Теперь он остался с отцом Фейе, который молится у его изголовья…
Байардель низко опустил голову.
Потом, с минуту помолчав, проговорил:
— Я вернусь в Сен-Пьер, чтобы сообщить эту скорбную весть майору.
Она протянула ему руку, он поцеловал ее, потом попрощался с Мобре и исчез.
Когда они остались вдвоем, Реджинальд долго хранил молчание. Он лишь ходил взад-вперед по гостиной, стараясь производить как можно меньше шума. Было такое впечатление, будто он о чем-то размышлял. Мари вернулась на свою банкетку и даже не глядела в его сторону. Его присутствие не доставляло ей никакого удовольствия. Она предпочла бы, чтобы он явился попозже, а не бередил сейчас слишком еще свежую душевную рану.
Наконец Мобре подошел к ней и бросил:
— Первым человеком, которого я встретил, едва прибыв в Сен-Пьер, оказался этот капитан, он-то и рассказал мне о том, о чем я не мог знать. Поверьте, Мари, я был очень опечален этой вестью. И сразу же, не теряя ни минуты, бросился сюда, а поскольку капитан тоже направлялся к вашему дому, мы поехали вместе… По дороге он успел сообщить мне множество вещей! Вам известно, что после кончины генерала вас ожидают нелегкие времена?
— Судя по всему, так оно и будет, — ответила она. — Но сейчас я предпочитаю об этом не думать.
— Это большая ошибка! Никогда нельзя позволять событиям опережать вас!.. Зная, сколько у вас врагов и на что они способны, зная, каким жестоким испытаниям они грозят вас подвергнуть, вы не должны терять ни минуты. Напротив, вам надо как можно скорее добиться, чтобы Суверенный совет утвердил за вами все полномочия вашего супруга… На другой же день после похорон, вы слышите, Мари, на другой же день!
Он говорил с ней каким-то непривычно суровым тоном, но это не вызывало в ней протеста — напротив, это будто подхлестнуло ее, возродив в ней угасшую было волю и энергию.
— Да-да, именно так и нужно сделать, — в том же суровом тоне продолжил Реджинальд. — Не забывайте, Суверенный совет назначал генерал-лейтенант Мартиники, иными словами, генерал Дюпарке, а если Совет утвердит вас в его полномочиях, то впредь назначать его будете вы. Стало быть, Суверенный совет не сможет вам отказать. Во-первых, из уважения к вашему горю, а потому вам было бы весьма кстати показаться там в глубоком трауре и под черной вуалью. Во-вторых, он не сможет отказать вам из почтения к вашему покойному супругу. Наконец, подтвердив ваши права, это собрание обеспечит и свое собственное будущее!.. Уверяю вас, Мари, если вы будете действовать быстро, вы сможете без труда добиться всех прерогатив генерал-лейтенанта. И будете править островом от имени вашего малолетнего сына, пока не последуют какие-нибудь новые распоряжения. Послушайтесь меня, Мари! Последуйте моим советам! Не забывайте, ведь я дипломат!..
— Нельзя ли отложить этот разговор и поговорить обо всем немного позже?
— Нет, Мари! — живо возразил он. — Времени, которое вы упустите сейчас, вам уже не наверстать никогда. Встряхнитесь же! Вы должны повиноваться мне во всем! Помните, я сказал вам однажды: вместе нам предстоит свершить великие дела! Разве я не друг вам? Неужели вы мне не доверяете?
— Доверяю, — как-то машинально ответила она, не понимая, что говорит, и даже не вспомнив о тех подозрениях, которые мучили ее совсем недавно насчет обольстительного кавалера.
— Отлично! В таком случае, поступайте так, как я сказал!
Мари чувствовала, как к ней вновь возвращаются решимость и мужество, И подумала, возможно, как выразился кавалер, ей и вправду необходимо встряхнуться. Ведь, в конце концов, она из тех женщин, что привыкли действовать, и ей не к лицу поддаваться печали. Она должна подумать о сыне.
Она поднялась. В тот момент раздался голос:
— Мари, вас хочет видеть маленький Жак. Он плачет и требует, чтобы вы были с ним.
Она обернулась и увидела мадемуазель де Франсийон. А та как раз только что заметила присутствие кавалера де Мобре! Она еще больше побледнела. И робко пробормотала:
— Простите, кузина, я думала, вы одна…
Реджинальд отвесил ей глубокий поклон. Лицо Луизы сразу просияло. В какой-то момент Мари показалось, будто она вот-вот бросится ему на шею, однако девушке удалось сдержать порыв и взять себя в руки. Реджинальд снова обрел свою насмешливую улыбку, и они стояли, глядя в глаза друг другу.
— Ступайте, мадам, навестите своего сына, — обратился он к ней. — Ведь он тоже нуждается в утешении. Мужайтесь!
Она подумала: «Им не терпится избавиться от меня и остаться одним».
Но эта мысль не помешала ей повернуться и пойти к сыну.
Оставшись наедине с Луизой, Реджинальд подошел к ней и взял ее руки в свои.
— Какие тяжелые времена вам приходится переживать, — проговорил он. — Ах, бедняжка Луиза! Но вы должны помогать мадам Дюпарке, она так нуждается в вас… Сейчас ей нужны ее друзья, и благодарение Богу, что я оказался здесь!
— Вы скоро снова уедете?
— Нет, я больше не уеду! Я остаюсь на Мартинике.
Она прижала руки к груди, пытаясь унять радостно забившееся сердце.
— Ах, Реджинальд! — воскликнула она.
Это все, что она смогла произнести, потом тут же исчезла, чтобы не выказывать переполнявших ее чувств.
Разгадав эту уловку, Мобре заулыбался, довольно потирая руки. Случай свыше всяческих ожиданий благоприятствовал осуществлению его замыслов.
Он вышел во двор, чтобы полюбоваться холмами, ухоженными плантациями сахарного тростника и кокосовыми пальмами, простирающими к небесам свои лохматые, растрепанные шевелюры.
Спустя пару минут к нему присоединилась и Мари.
— Мне удалось уложить спать это бедное дитя, которому вот-вот суждено остаться сиротой, — проговорила она. — Благодарение Богу, он теперь спокоен, а юный возраст не позволяет ему в полной мере осознать всю глубину своего несчастья!
Не отвечая, он пропустил ее вперед. А сам встал позади и, как бы желая защитить, оградить от невзгод, нежно обнял за плечи.
— Вы только взгляните вокруг! — восхитился он.
Перед ними расстилались зеленые долины, то тут, то там испещренные яркими пятнами — циннии смешивались с ярко-пунцовыми цветками канн, красными и желтыми цветами на полях табака, индиго, тростника и бамбука, которые слегка сгибались от слабого ветерка, низко склоняя к земле усталые головки…
— Было бы ошибкой думать, будто мертвые отдыхают, — заметил он, — нет, это вовсе не так, совсем напротив, у них очень много дел… ведь они готовятся к новой жизни… Все, что вы видите, Мари, будет процветать благодаря вам… Так нужно! Вы слышите меня?
Вместо ответа она лишь согласно кивнула головой.
Он крепче обнял ее за плечи и прижал к себе.
Ей подумалось: теперь она не одна, ей не придется в одиночестве бороться с трудностями, какие ждут ее впереди, и снова почувствовала уверенность в себе. Она вдруг ощутила, как к ней полностью вернулась вся ее воля и решимость. Перед глазами встал образ маленького Жака. Наступит день, и он тоже будет стоять здесь, на террасе этого замка, на том же самом месте, где теперь стоят они, и увидит точно такие же поля и плантации. И тогда настанет его черед действовать вместо нее.
Но сначала она должна сохранить все это для сына…
Вечером во всех селениях острова забили колокола.
Вскоре в Замок На Горе прибыли депутации, которые ждала Мари. Одного за другим она принимала отца Шевийяра, отца Теэнеля, отца Анто, который был уже наполовину парализован, и ему пришлось велеть принести себя на носилках; потом явились офицеры форта во главе с Мерри Рулом; Байардель, Лагаренн, интендант Лесперанс, судья по гражданским делам Дювивье, почтенный господин Лауссе, колонист Босолей, Жильбер д’Отремон, комендант де Лубье… Под конец пожаловали и представители Суверенного совета…
Опустилась ночь. Весь двор озарился огнями горящих факелов. Часовые стояли не шелохнувшись, слышалось лишь потрескиванье искр да стук копыт ржавших от нетерпения, застоявшихся лошадей.
Негры у себя в бараке хранили молчание, им уже сказали о постигшей остров тяжелой утрате, и, кто знает, возможно, они задавали себе вопрос, какая участь ждет их после кончины генерала.
Реджинальд де Мобре вышел на террасу. Он окинул взглядом бухту, где доставивший его на Мартинику корабль только что зажег кормовые фонари.
Будучи человеком действия, он мог думать только о будущем, а потому многое отдал бы, чтобы стать старше на несколько часов и поскорей взяться за дела…
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Кабельтов — морская мера длины, равная 182,5 м.