— Мы собираемся на свадьбу, а не на войну! — Марцелла растерянно заморгала, увидев, что сестра вошла в спальню с огромным копьем в руках. — Неужели ты собралась убить невесту?

— Не искушай меня, — вздохнула Корнелия и посмотрела на наконечник копья. — Лоллия и ее свадьбы… я отправила мою служанку за наконечником, а она конечно же принесла мне все копье целиком. Отложи свое стило и помоги мне снять его с древка.

Марцелла отодвинула в сторону письменный стол и встала. Затем они с сестрой взялись за противоположные концы копья. Корнелия потянула на себя наконечник, Марцелла — длинное древко.

— Не получается, — пожаловалась Марцелла. Наконечник упрямо отказывался сниматься. Еще одно усилие — и тот все-таки соскользнул с древка. От неожиданности обе полетели на пол. Марцелла больно ударилась локтем о плитки пола и выругалась. Корнелия собралась было гневно отчитать сестру, но вместо этого лишь рассмеялась. Ее строгое, словно у мраморной статуи, лицо на мгновение вновь превратилось в детское личико с забавными ямочками на щеках. Вслед за сестрой захихикала и Марцелла.

— И все ради того, — сокрушенно вздохнула она, — чтобы наконечником копья мертвого гладиатора разделить на пробор волосы Лоллии, чтобы ее брак был счастливым. Но разве это ей помогло первые три раза?

— Пусть поможет хотя бы на четвертый.

— Мне, например, это тоже не слишком помогло.

— Довольно! — Корнелия встала и царственным жестом протянула унизанную кольцами руку. — Ты еще не готова? Я поклялась, что приду сегодня пораньше, чтобы помочь Лоллии.

— Я увлеклась описанием смерти Нерона, — пожала плечами Марцелла. — Ты знаешь, что сейчас я занимаюсь жизнеописанием Нерона? Свиток будет коротким. Правда, не таким коротким, как история Калигулы.

— Ты и твои свитки! — недовольным тоном произнесла Корнелия, перебирая платья Марцеллы. — Вот, надень это желтое… Скажи, когда ты вселилась в другую спальню?

— Когда Туллия решила, что ей больше нравится вид, открывающийся из моих окон, а не из ее собственных. — Состроив брезгливую гримаску, Марцелла обвела взглядом узкую и тесную угловую комнату, служившую ей спальней, куда она перебралась совсем недавно. Затем, ухватив за подол, стянула через голову простое шерстяное платье и бросила его на узкую кровать. — Так что твоя новая золовка обзавелась уютной опочивальней с окнами в сад, я же получила вид на кухни и мозаичный пол с косоглазыми нимфами. Нет, убери это желтое платье, я хочу вон то, светло-голубое.

— Светло-голубое слишком простое, — неодобрительно прокомментировала Корнелия. — Неужели ты никогда не хотела, чтобы на тебя обращали внимание?

— Да кто будет смотреть на меня? — дрожа от ноябрьского холода, Марцелла надела светло-голубую столу. Морозный воздух проникал в комнату, даже сквозь закрытые ставни. — В таком случае, кто же тогда будет смотреть на невесту? Ты ведь единственная, кого они захотят видеть.

— Чушь! — возразила Корнелия, затягивая вокруг талии сестры серебряный пояс. — Завяжи чуть выше. С такой фигурой, как у тебя, следует показывать все твои прелести.

— Никому нет дела до моей груди, — улыбнулась Марцелла. — Даже если моя сестра собирается стать будущей императрицей Рима.

— Я не собираюсь!

— Зачем же ты тогда надела это? — Марцелла, которой исполнился двадцать один год, оглядела сестру: двадцатичетырехлетняя Корнелия Прима, старшая из четырех двоюродных сестер, носивших имя Корнелия, единственная не имела домашнего прозвища. Статная и строгая фигура в ярко-оранжевом шелковом платье с топазом на шее. Огненно-рыжие волосы заплетены в косы и короной уложены на голове. Овальное лицо, отмеченное классической красотой мраморной статуи, словно высеченное рукой умелого скульптора. Корнелия действительно была бесстрастна, как статуя. А все потому, что когда она улыбалась, на ее щеках появлялись ямочки, такие глубокие, что в них можно было засунуть палец, а она уже давно решила, что эти ямочки лишают ее благородства. Когда она улыбалась, то становилась похожа на юную девчонку, которая в детстве помогала младшей сестренке Марцелле таскать с кухни сладости. Когда же лицо ее было серьезным, она являла собой статую самой Юноны. — У тебя поистине царственный вид.

— Ну, до царственного вида мне далеко! И почему только я уродилась такой коротышкой? Как хотелось бы мне иметь такой рост, как у тебя! — посетовала Корнелия, придирчиво глядя на себя в зеркало. — И твою фигуру и нос… мой собственный вздернутый выглядит совсем не благородно.

— Он не императорский, ты это хочешь сказать?

— Не говори так! Вспугнешь удачу Пизона.

— Кстати, где он? — Марцелла взяла у сестры зеркало и, ловким движением скрутив волосы на затылке в узел, потянулась за шкатулкой с серебряными заколками.

— Он придет чуть позже, вместе с императором. — Голос Корнелии прозвучал довольно небрежно, однако Марцелла вопросительно выгнула бровь, и ее сестра покраснела. — Может быть, как раз сегодня и объявят…

Марцелла не стала уточнять, что именно будет объявлено. Весь Рим знал, что императору Гальбе нужен наследник. Весь Рим знал, как высоко Гальба ценит мужа Корнелии. Кальпурния Пизона Лициниана.

Ноябрьское утро выдалось ясным и холодным. Когда Марцелла у входа в храм Юноны спустилась с носилок на землю и зашагала к толпе приглашенных на свадьбу гостей, с ее губ сорвалось облачко пара. Корнелия, держа в руках наконечник копья, ушла, чтобы помочь невесте. Посмотрим-посмотрим, принесет ли он удачу на этот раз, не без ехидства подумала Марцелла, проскользнув в храм вместе с двоюродными сестрами, лишь бы избежать общества брата и его ненавистной новой жены. В храме, в окружении родных и друзей, уже стоял последний жених Лоллии. Марцелле он не слишком приглянулся. Шестидесятилетний, лысый, с морщинистым лицом… Однако он был чрезвычайно известной в Риме фигурой — консул и советник императора Гальбы. Впрочем, прежние мужья Лоллии тоже были известными и уважаемыми фигурами. Самая богатая наследница Рима может позволить себе выбор.

Холодный воздух огласили звуки музыки, и гости пришли в волнение. Свадебная процессия, флейтисты, рабы, разбрасывающие цветы. Гордый дед Лоллии, родившийся в рабстве, а теперь один из богатейших людей Рима, в праздничном венке, надетом на парик. На руках у него улыбающаяся кудрявая девочка, похожая на куклу, — Флавия, дочь Лоллии от первого брака. Корнелия, царственная как настоящая императрица, за руку подвела невесту к жениху… сама невеста в длинном белом одеянии, Корнелия Терция, всем известная под именем Лоллия. Не самая красивая из четырех Корнелий, отметила про себя Марцелла, однако у Лоллии был нежный подбородок, сочные, как будто припухшие губы и веселые подведенные тушью глаза. Масса вьющихся локонов, как и положено, разделенные на пробор наконечником гладиаторского копья, дабы даровать новобрачным счастье в семейной жизни, в этом месяце были выкрашены в рыжий цвет и не уступали по яркости огненно-красному покрывалу невесты. Проходя мимо Марцеллы, Лоллия заговорщически подмигнула ей подкрашенным глазом, и Марцелла с трудом удержалась от смеха.

Корнелия вложила руку Лоллии в руку сенатора Флакка Виния и, отойдя в сторону, заняла место среди гостей.

— Только не говори мне, — шепнула Марцелла, — что ты произнесла перед Лоллией нравоучительную речь о том, что та наденет красную фату девушкой, а снимет ее женщиной.

— Почему ты так говоришь? — прошептала в ответ Корнелия, когда жрец нараспев начал восхвалять благочестие брака.

— То же самое ты говорила и на моей свадьбе. Знаешь, тебе неплохо бы заготовить какую-нибудь новую речь.

— Ведь я же сопровождаю невесту. И мой долг подготовить ее к тому, что ее ждет.

— Ей девятнадцать, и это уже третье ее замужество. Поверь мне, она прекрасно знает, что ждет ее в браке.

— Тсс! Тише!

— Quando tu Gaius, ego Gaia. Если ты Гай, то я Гайя. — Лоллия соединила руки с сенатором, и они, повторяя слова ритуальной клятвы, приблизились к алтарю.

— Во время моего собственного бракосочетания я так переволновалась, что заикалась, когда приносила клятву супружеской верности, — прошептала Корнелия, и Марцелла уловила в ее голосе счастливые нотки.

— А я на своей свадьбе надеялась, что проснусь и пойму, что это был всего лишь сон.

Сидя на позолоченных стульях, Лоллия и сенатор Виний разделили кусок свадебного пирога. Рубины Лоллии пламенели огнем — браслеты на обоих запястьях, броши на плечах, длинные до плеч серьги и ожерелье на шее.

— Лоллия, всякий раз, когда выходит замуж, получает от деда такие дорогие подарки, — задумчиво произнесла Марцелла. — Мне же отец прислал лишь поздравительное письмо. Да и то пришло из Галлии с четырехмесячным опозданием. И еще он не запомнил, за кого я вышла замуж.

— Наш отец — великий человек.

— Он даже не в состоянии отличить нас друг от друга! Он не озаботился тем, чтобы дать нам приличное приданое и за пять лет ни разу не оставил свои бесценные легионы, чтобы приехать домой и проведать нас…

— Великим людям нужно заниматься великими делами, а не беспокоиться домашними заботами, — фыркнула Корнелия, и Марцелла слегка поникла. Когда император Нерон приказал Гнею Корбулону покончить жизнь самоубийством, ее сестра оплакала отца по всем правилам. А вот Марцелла не видела никакого смысла в показном горе. В конце концов она едва знала своего отца: когда была ребенком, он был слишком занят — колесил по всей Галлии, одерживая одну победу задругой. Подозреваю, что победы отца вызвали у Нерона зависть. Из чего следует, что слишком частые успехи вредят здоровью того, кто их достигает. Неплохо сказано. Если эту мысль облечь в более четкую форму, получится неплохой афоризм на тему человеческого честолюбия. Кстати, им можно будет завершить ее труд о жизни и правления императора Нерона…

Жрец принес в жертву белого быка, и сенатор Виний принял довольный вид. Марцелла, поморщившись, стряхнула с подола голубого платья капли бычьей крови. В следующий момент за ее спиной раздался знакомый беззаботный голос.

— Я не опоздала?

— Опоздала, — ответили Марцелла и Корнелия в один голос. Диана опоздала как всегда. Бык уже испустил дух на алтаре, Лоллия извелась, стоя на одном месте, забеспокоилась, однако жрец возился с окровавленным ножом, благословляя жертву, дарованную богине брака, так что Диана незамеченной проскользнула в храм и встала позади сестер.

— Я была на самых лучших бегах в одном из маленьких цирков! Четыре арабских жеребца и грек-возница, выступавшие за «белых», победили Беллерафона и его «зеленых»! Что ты так переживаешь, Корнелия? Лоллии все равно, опоздала я или нет. Ты можешь себе представить, что «белые» победили «зеленых»? Они поклялись, что не дадут греку повторить свой триумф в Большом цирке, но я думаю, что он может легко это сделать. Хорошие руки, прекрасное чувство времени. Он восемь месяцев ездил за «белых», так что откуда у него взяться победам. Сомневаюсь, что великий Гелиос благоволит тем, кто ездит на драных мулах, которых «белые» называют лошадьми. Марцелла, почему ты закатываешь глаза, глядя на меня?

— Я всегда закатываю глаза, глядя на тебя.

Свадебная церемония в храме закончилась. Жрец закончил читать молитву, и сенатор Виний предложил Лоллии руку. Марцелла и ее сестра последовали за остальными гостями. Те уже образовали процессию, которая медленно потянулась в направлении дома, принадлежавшего деду Лоллии. Впрочем, гости шагали довольно энергично, явно предвкушая кулинарные изыски свадебного пиршества. Новый муж Лоллии о чем-то увлеченно беседовал с каким-то претором, и Лоллия, воспользовавшись моментом, поманила пальцем двоюродных сестер, чтобы те подошли к ней.

— Составьте мне компанию! О, боги, какая же это была скучная свадьба! Интересно, дело во мне самой, или с каждым разом мои свадьбы и вправду становятся все скучнее и скучнее?

— Это брак, Лоллия, — вздохнула Корнелия, — и будь он даже третьим по счету, постарайся быть серьезной.

— А, по-моему, это не столько брак, сколько договор о сдаче невесты в наем. — Лоллия понизила голос, чтобы ее не услышал новый муж. — Сенатор Виний получает меня и мое приданое в личное пользование на срок, не превышающий срок его полезности для моего дела.

— Что ж, вполне справедливое рассуждение, — согласилась Марцелла.

— Извини за опоздание, — вступила в разговор Диана, беря Лоллию под руку. На шее у нее висело с полдесятка медальонов, которые вручаются лучшим возничим колесниц. На носу девушки отчетливо виднелись веснушки, отчего казалось, будто он присыпан золотой пыльцой. Ее красное шелковое платье было завязано так небрежно, что казалось, еще одно мгновение, и оно соскользнет с ее плеч. Присутствовавшие на свадебной церемонии мужчины, вероятно, надеялись, что оно все-таки соскользнет. — Я только что видела самые лучшие в мире бега.

— Прошу тебя, не начинай снова! — простонала Марцелла. — Своими рассказами ты нагоняешь тоску даже больше, чем весь сенат вместе взятый!

Впрочем, красота Дианы была способна искупить даже самые скучные разговоры. Корнелии Кварте, самой молодой из четырех сестер, было шестнадцать, и она несомненно была самой красивой из них: золотоволосая, с прекрасной матовой кожей и небесно-голубыми глазами, она тотчас привлекала к себе мужские взгляды. Однако Диана проявляла полное равнодушие к поклонникам, днями толпившимся у порога ее дома. Единственное, что вызывало блеск в ее глазах, были лошади и колесницы, летящие на полном скаку по беговой дорожке Большого цирка. Все остальное на свете, включая и поклонников, по ее мнению, могло отправляться в Гадес. Кстати, своим прозвищем — Диана — она была обязана поклонникам. И надо сказать, те были совершенно правы, ибо Корнелия Кварта таковой и была, — охотница-девственница, с презрением отвергающая мужчин.

— Я обожаю Диану, — любила повторять Лоллия. — Но я не понимаю ее. Будь я так же красива, как она, кем бы я точно не была, так это девственницей!

Марцелла тоже завидовала Диане, но отнюдь не по причине красоты кузины или многочисленных ее поклонников.

— Диана, твои волосы, — укоризненно проворчала Корнелия. — Они похожи на воронье гнездо. И еще, неужели ты не могла выбрать наряд другого цвета, кроме красного? Ты же знаешь, что на свадьбе в красном должна быть только невеста. Голубое платье прекрасно подчеркнуло бы цвет твоих глаз.

— Ничего голубого! — ощетинилась Диана. — Я ни за что на свете не надену на себя голубое платье, будь оно хоть трижды шелковым, особенно после того, как колесничий «синих» столкнулся с нами во время Луперкалий.

В Большом цирке существовало четыре фракции любителей скачек — «красные», «синие», «зеленые» и «белые». Сердце самой юной из четырех Корнелий было навсегда отдано «красным». Она ходила в цирк через день и по праздникам, когда там устраивались скачки, и, как какая-нибудь плебейка, не стесняясь крепкий выражений, выкрикивала проклятия в адрес соперников. По идее, этого ей никак нельзя было дозволять, но отец Дианы был еще одной «диковинной птицей» в роду Корнелиев, смотрел на причуды дочери сквозь пальцы, позволяя делать все, что той заблагорассудится.

Этой дурочке так везет в жизни, сокрушенно подумала Марцелла, а она этого даже не понимает!

— Наслаждайся скачками, пока тебе это интересно, моя дорогая, — говорила Диане Лоллия. — Гальба не одобряет лошадиных бегов, называет их «неразумной тратой денег». Вот увидишь, праздники и гонки колесниц точно окажутся первыми в списке урезаний бюджета…

— Где ты это слышала? — навострила уши Марцелла, не обращая внимания на вырвавшийся у Дианы стон. — Обычно я узнаю новости первой.

— Несколько месяцев назад, когда Гальбу провозгласили императором, у меня был свой страж-преторианец, — объяснила Лоллия, набрасывая на голову фату. — Ну, как, я готова к пиру?

— Во всех отношениях кроме благочестия, — отозвалась Корнелия, окидывая Лоллию оценивающим взглядом, когда они вместе зашагали в направлении атрия. Марцелла рассмеялась. Рабы бросились вперед, чтобы надеть на головы Лоллии и ее лысого мужа свадебные венки. Гости дружной толпой устремились к пиршественному столу.

Когда свадебный пир был в самом разгаре, Корнелия не удержалась от вздоха. Дед Лоллии, до безумия обожавший свою внучку, закатил свой обычный спектакль: на серебряных пиршественных ложах были навалены обтянутые индийским шелком подушки; сидевшие в нишах музыканты пощипывали струны лютни; колонны огромного, облицованного голубым мрамором триклиния, из окон которого открывался вид на Палатинский холм, увиты редкими для этого времени года цветами. Возле каждого гостя стояло по золотоволосому рабу в серебристом одеянии. Слуги постоянно сновали туда-сюда с бесчисленными переменами экзотических блюд. Гостей потчевали редкими кулинарными изысками: выменем свиньи, фаршированным сваренными всмятку яйцами, мясом фламинго, тушенным с финиками, жареным кабаном, фаршированным жареным бараном, в свою очередь, начиненным курятиной…

К чему такая пышность? Такая расточительность? — недоумевала Корнелия, мелкими глотками потягивая вино — ароматное, старое, очень дорогое, с изысканным вкусом, как и все в этом доме. На свадьбу было потрачено столько денег, сколько вполне хватило бы на домашние расходы на целый год. Что тут говорить, дед Лоллии был вольноотпущенник, бывший раб, которому посчастливилось разбогатеть и жениться на девушке из древнего патрицианского рода. Какой бы высокий вкус он ни проявлял, рабское прошлое все равно давало о себе знать. По сравнению с этой свадьбой, свадьба самой Корнелии была более чем скромной. Ее отец ни за что бы не пошел на такие расходы, зато ей в отличие от Лоллии удалось счастливо прожить в браке с любимым мужем целых восемь лет.

Между подачей блюд выступали те, кому надлежало развлекать гостей: танцоры в тонких полупрозрачных одеждах, чтецы-декламаторы, желавшие в своих гимнах счастья новобрачным, жонглеры с позолоченными шарами. Оратор в греческом одеянии уже приготовился произнести цветистую речь, когда нежные звуки арф потонули в реве труб. Корнелия подняла голову: в триклиний маршем входил грозный строй солдат в красно-золотых одеждах. Преторианцы, личная гвардия императора, телохранители Великого понтифика и властителя мира. По триклинию пролетел шепот:

— Император!

В триклиний вошла сгорбленная фигура в императорском пурпуре. Все присутствующие до единого, включая новобрачных, поспешили встать со своих мест.

— Так это он? — прежде чем склонить голову в поклоне вместе с остальными гостями, Марцелла успела бросить пристальный взгляд на императора Гальбу. — Отлично. Я впервые вижу его так близко.

— Тише! — цыкнула на нее Корнелия. Сама она до этого несколько раз видела императора, в конце концов он приходился дальним родственником ее мужу. Гальба — семидесяти лет от роду, с крючковатым носом и морщинистой, как у черепахи, шеей — был однако еще довольно подвижен. Назначенный сенатом после того, как Нерон свел счеты с жизнью, он пребывал в звании императора пять месяцев. Гальба неодобрительно посмотрел на цветочные гирлянды, серебряные блюда и графины с вином. Его губы тотчас неприязненно поджались. Его личные скромные запросы не были ни для кого секретом.

— Правильнее было бы назвать его скрягой, — ворчала Марцелла каждый раз, когда сенат принимал очередной указ об экономии денежных средств.

Гальба скрипучим голосом приветствовал присутствующих и жестом повелел гостям занять прежние места. Корнелия расправила плечи и отважно зашагала сквозь толпу к единственной фигуре, которая была ей дороже всего на свете.

— Пизон!

— Моя дорогая! — с улыбкой ответил ей Луций Кальпурний Пизон Лициниан, ее муж, в браке с которым она счастливо прожила целых восемь лет. Пизон взял ее в жены, когда ей исполнилось шестнадцать, и с тех пор ей не нужен был никакой другой мужчина. — Ты сегодня хороша как никогда.

— Он что-то сказал? — понизив голос, спросила Пизона Корнелия, когда Гальба пролаял какие-то приказы преторианцам и группе танцоров в полупрозрачных одеждах. — Император что-то сказал?

— Пока нет.

— Вот увидишь, это произойдет совсем скоро.

Ни Пизон, ни Корнелия не стали ничего уточнять, так как поняли друг друга с полуслова. И без того было ясно, что имелось в виду: день, когда Гальба назовет тебя наследником.

Кого же еще может выбрать император? Семидесятилетнему Гальбе нужен наследник, причем как можно скорее, а кто лучше подходит на эту роль, чем серьезный и благородный молодой родственник? Кто как не Луций Кальпурний Пизон Лициниан с его приятной наружностью, прекрасной родословной и безупречным послужным списком деяний на благо и процветание империи? Не удивительно, что все дружно прочили его в наследники императора.

И конечно же никто другой в Риме не смог бы стать таким красивым императором, как он. Корнелия полным восхищения взглядом посмотрела на мужа. Высокий. Стройный. Решительные и строгие черты лица светлеют, когда он улыбается. Его глаза всегда открыто и смело смотрели на окружающий мир даже тогда, когда другие пытались отвести взгляд в сторону. Император Нерон однажды высказал недоверие этому открытому взгляду: пригрозил отправить ее мужа на Капри или даже на Пандетерию, откуда мало кто возвращался живым. Однако Пизон никогда не отводил глаз, и у Нерона появился новый источник страхов.

— Ты сегодня на редкость серьезна, — улыбнулся Пизон.

Корнелия протянула руку, чтобы пригладить на голове мужа непокорный локон темных волос.

— Я просто вспоминаю день нашей свадьбы.

— Неужели это было такое серьезное дело? — шутливо спросил он.

— Во всяком случае, лично для меня, да. — Корнелия кивком указала на Лоллию. Ее кузина, лежа за пиршественным столом, заливалась смехом и совершенно не обращала внимания на своего нового супруга. — Пизон, позволь мне представить тебя нашему новому преторианскому префекту. Обязательно поинтересуйся у него, как поживает его сын. Юноша недавно получил назначение в легионы, и отец очень горд за него.

Впрочем, Корнелию, которая искоса наблюдала за мужем, тоже переполняла гордость, когда они вместе прокладывали себе путь в толпе гостей. Улыбка одному, поклон другому, кубок с вином в руке, готовый для очередного тоста, похлопывание по плечу хороших знакомых и рукопожатие с новыми. Сдержанно, любезно, благородно… царственно…

Она представила Пизона новому префекту, улыбнулась, поклонилась и, как и подобает порядочной жене, отошла, как только разговор мужчин коснулся политических тем. Император Гальба задержался на свадебном пиру всего на минуту: еще раз смерил окружающее пространство недовольным взглядом и вышел из триклиния так же неожиданно, как и появился.

— Хвала богам, — довольно громко воскликнула Лоллия, когда следом за Гальбой вышли и сопровождавшие его преторианцы. — Какое кислое лицо! Пусть Нерон и был безумен, но по крайней мере он знал толк в роскоши.

— Может, Лоллия и идиотка, но она права, — шепнула Марцелла на ухо Корнелии.

— Нет, неправа. У Гальбы за плечами достойное прошлое.

— Он занудный прижимистый старикашка, — понизив голос, заявила Марцелла, когда оратор с седой бородкой во второй раз за вечер разразился стихотворными строчками на греческом языке. — Вся эта политика экономии денег…

— Нерон опустошил казну. Мы должны радоваться, что нашелся тот, кто пытается заново ее наполнить.

— Ну, это не добавляет ему народной любви. Впрочем, лично тебе это только на пользу. Когда Гальба умрет, а в его возрасте люди недолго живут, народ будет восславлять Пизона как бога.

— Марцелла, умоляю тебя, тише!

— Но это же правда, Корнелия! А я всегда говорю правду, во всяком случае, моей сестре. — Марцелла подняла кубок. — Или лучше сказать, моей будущей императрице?

— Не говори так. — Императрица… Корнелия решительно изгнала из головы все мысли об этом.

Ответом ей стала понимающая улыбка Марцеллы. Увы, ей ни за что не обмануть младшую сестру. Неудивительно, что люди почти всегда считали, что Марцелла старшая из них двоих: на пол-ладони выше ростом, стройная и величественная, как храмовая колонна. Или статуя, высеченная из голубого льда умелым скульптором: гордая голова, увенчанная короной каштановых волос, правильные черты, спокойный, уверенный взгляд. Она выглядит даже более величественно, чем я. О, боги, почему вы не даровали мне такой нос, как у нее?

— Тебе следует поговорить с Цизонием Фругом, Марцелла. Он прекрасно отзывался о твоем муже. Если я не ошибаюсь, они были трибунами в Совете двенадцати. Думаю, он мог бы сделать что-нибудь для Луция, чтобы тот продвинулся на поприще служения Риму.

— Луций сам способен позаботиться о своем будущем, — пожала плечами Марцелла. — Мне доставляет куда большее удовольствие наблюдать за тем, как ты пытаешься очаровать присутствующих.

— Но Луций такой милый! И мне не понятно, почему ты всегда так холодна с ним. Я не слышала от тебя ни одного доброго слова в его адрес!

— Видишь ли, это я замужем за ним, а не ты. — Взгляд Марцеллы скользнул за плечо Корнелии. — О, великая Фортуна! Неужели эта ужасная Туллия направляется прямо к нам? Скорее спрячь меня!

— Ты всегда так! — рассердилась Корнелия. — Нисколько не изменилась с детских лет. Сама исчезаешь, а меня оставляешь расхлебывать неприятности. Туллия, как я рада видеть тебя!

Наконец солнце село, вино в кубках иссякло, и вскоре гости стали потихоньку выходить за ворота, чтобы принять участие в заключительной свадебной церемонии. Корнелия взяла мужа за руку и потащила к выходу, чтобы тоже присоединиться к ней. Процессию возглавили Лоллия и сенатор Виний. Рабы бросились вперед, чтобы во имя будущего процветания и достатка осыпать новобрачных грецкими орехами — знаком плодородия — и монетами. Когда муж перенес Лоллию через порог нового дома и опустился на колени, чтобы в первый раз зажечь огонь в очаге, Корнелия вместе с остальными разразилась рукоплесканиями. Ликующие юные девушки выстроились в очередь за свадебным факелом. Лоллия нарочно бросила его Диане. Та смерила ее недовольным взглядом.

— …должны пойти со мной, — простонала Лоллия, обращаясь к Марцелле и Диане, когда к ним подошла Корнелия. Наконец гости, в очередной раз поздравив новобрачных, потянулись длинной вереницей из дома сенатора Виния на улицу. — Уверена, там будет так же весело, как в Гадесе… Корнелия, Виний вздумал затащить меня во дворец, на обед к этому старому брюзге Гальбе. Обещай мне, что ты тоже туда придешь и будешь недовольно смотреть на то, что мы пьем слишком много вина…

— Конечно, приду, — с улыбкой пообещала Корнелия. — Мы с Пизоном уже получили приглашение. Я, пожалуй, надену синее…

— Только не синее! — выпалила Диана. — Ненавижу синий цвет. Но если мы пойдем туда все вчетвером, нам стоит надеть платья одинакового цвета.

— Почему? — Марцелла и Корнелия встретились глазами над головой Дианы и обменялись понимающими взглядами. Впрочем, сама Диана этого даже не заметила.

— Потому что мы совсем как упряжка колесницы, — объяснила Диана. — Корнелия — коренная. Она медлительная, но на поворотах несокрушима, как скала. Марцелла — пристяжная. Затем Лоллия, она быстрая, но безумная. С другой стороны — я. Самая быстрая, самая стремительная из всех.

— Почему же я медлительная? — удивилась Корнелия, и сестры рассмеялись. Виний нахмурился.

— Пойдемте, мои дорогие, — произнесла Лоллия и, перехватив взгляд мужа, простонала: — Бедная я, потому что худший день моей жизни уже настал.

— Не надо грубить, — пожурила ее Корнелия.

— Он него пахнет прокисшим молоком, — сообщила Марцелла. — Его вряд ли хватит надолго.

— Он за кого, за «красных»? — поинтересовалась Диана.

Стоя у двери дома, Лоллия, на прощание поцеловала сестер. Корнелия взяла мужа за руку и, когда обернулась, чтобы помахать на прощание сестре и кузине, увидела, что Диана в сердцах швырнула свадебный факел в канаву.

— Очень хорошая свадьба, — похвалил Пизон и поднял руку. Заметив его жест, рабы тотчас поспешили к нему, неся паланкин. — Надеюсь, что муж, пребывающий в зрелом возрасте, образумит Лоллию.

— Сомневаюсь, что он сможет долго учить ее уму-разуму.

Наконец к ним приблизился паланкин. Корнелия приняла протянутую руку мужа и, забравшись в носилки, задернула розовые шелковые занавески, чтобы внутрь не проникал желтый свет уличных факелов.

— Как только сенатор Виний попадет в опалу, дед Лоллии в ту же минуту заставит ее развестись и выдаст замуж за кого-то другого.

Пизон дал носильщикам знак трогать, и носилки, покачиваясь на плечах шестерых галлов, двинулся вперед, в ночь. Занавески трепетали на ветру, и на орлиный нос и волевой подбородок любимого мужа упала полоска света от уличных факелов. Корнелия улыбнулась. Пизон улыбнулся в ответ и пересел с одной стороны носилок на другую, чтобы взять ее за руку. Носильщики тотчас почувствовали, как сместился вес, и приподняли один угол паланкина чуть выше, чтобы было удобнее нести юную матрону и ее супруга.

— Я сегодня ходила в храм Юноны, — призналась Корнелия.

— Правда? — удивился Пизон.

Неужели он напрягся или ей только показалось?

— Да. Я пожертвовала свинью. Думаю, это лучше, чем жертвовать гуся.

— Тебе виднее, дорогая. — За восемь лет брака он ни единым словом не упрекнул ее за то, что она так и не смогла подарить ему сына или дочь.

Иногда мне хочется, чтобы он это сделал, подумала Корнелия, а вслух произнесла:

— Свадебный факел поймала Диана. Значит, она следующей выйдет замуж.

— Чтобы заставить ее надеть красную фату, придется приложить немало усилий, — улыбнулся Пизон. — Лоллия успеет обзавестись четвертым мужем, прежде чем Диану заставят выйти замуж в первый раз.

— Для Лоллии мужья подобны новым платьям. — Неожиданно носильщики остановились. Пизон слез на землю первым. Увидев мерцающий огонь факелов перед воротами их дома, Корнелия подобрала подол платья, чтобы последовать за ним. — Она каждый сезон приобретает себе новое, а старое выбрасывает.

— Она одна из новых жен. — Пизон подал Корнелии руку, помогая выйти из паланкина. — Жен старого республиканского образца уже почти не осталось, моя дорогая, — с улыбкой добавил он.

Они вместе зашагали через двор, и Корнелия крепче сжала руку мужа. В большинстве домов рабы уже давно бы дремали, прислонившись к стене, но только не рабы Корнелии. Несмотря на поздний час все как одни бодрствовали, дожидаясь возвращения хозяев. Как и положено, они тотчас приняли у них плащи и поднесли кубки с подогретым вином. Настенные светильники отбрасывали блики на длинный ряд бюстов, изображавших предков хозяев дома. Каждый такой бюст занимал отдельную нишу. Вдоль одной стены выстроились бюсты предков Пизона — его родословная уходила в глубь истории, к Великому Помпею и Марку Крассу. Изваяния предков Корнелии занимали ниши противоположной стены. Род Корнелиев вел начало от этрусков. Самым последним бюстом в ряду был бюст самого Пизона, высеченный отцом Дианы, — тот увлекался изготовлением изваяний, и мраморный портрет Пизона был его свадебным подарком. Он сделал губы чересчур тонкими, как будто Пизон недовольно их поджал, подумала Корнелия.

— Лоллия — воплощение жены нового типа, — повторил Пизон, обнимая супругу за талию, как только рабы покинули опочивальню. — Я же счастлив тем, что у меня есть моя верная Корнелия.

Корнелия ответила ему слабой улыбкой. Да, Лоллия непостоянная жена, тщеславная, ветреная и легкомысленная. Зато боги наградили ее ребенком. У нее есть трехлетняя дочь, Флавия Домицилла, хорошенькая, как солнечный лучик. Вот и сегодня во время свадебного пира Корнелия на руках отнесла Флавию в расположенную наверху опочивальню, потому что в самый разгар веселья малышка неожиданно уснула. Отцом Флавии был первый муж Лоллии, прославленный полководец Тит Флавий. Впрочем, он был слишком занят положением дел в своих легионах, чтобы уделять время маленькой дочери. Неудивительно, что как только брак Флавия и Лоллии распался, девочка осталась с матерью.

А ведь она даже не хотела, чтобы Флавия появилась на свет.

— Я же была так осторожна! — пожаловалась Лоллия, когда выяснилось, что она беременна. — И как только такое могло случиться? Да и кто знает, от кого этот ребенок, от Тита или от кого-то еще? Будем надеяться, он будет похож на моего законного мужа.

Корнелии и тогда стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не отпустить по этому поводу колкость.

Еще одной Корнелии в их роду однажды пришлось отвечать на вопрос, почему она не носит драгоценностей. Та Корнелия прижала к себе детей и сказала, что они и есть ее драгоценности.

Я ведь тоже вполне скромна в том, что касается украшений. Корнелия сняла ожерелье и принялась раздеваться. Так почему же у меня нет сыновей?

Императора Гальбу боги наградили резким, лающим голосом, который больше подходил для команд на военном плацу, чем для утонченных бесед за пиршественным столом. Принцепс говорил короткими, отрывистыми фразами, и, когда в полночь Марцелла спустилась с носилок, она уже точно знала, какими словами опишет нового императора Рима.

— Марцелла, так негоже вести себя на пирах, тем более в императорском дворце! — отчитала ее Туллия, когда они вошли в дом. — Нельзя сидеть, постоянно мечтая о чем-то своем, и не слушать гостей. Жене сенатора Лентулла пришлось трижды обратиться к тебе, прежде чем ты соизволила обратить на нее внимание…

— А ведь сенатор Лентулл — нужный для меня человек, — вмешался в разговор брат Марцеллы Гай. — Он поддержал мое предложение о строительстве акведука.

— … и, кроме того, у тебя долг перед семьей. Не забывай об этом, когда ты находишься на таких приемах, — добавила Туллия и, сбросив паллу в руки рабыне, приказала зажечь в доме светильники. Затем недовольно посмотрела на Гая, потребовавшего принести ему вина, после чего продолжила изливать поток жалоб: — На таких приемах бывает много важных людей, которые могут помочь твоему брату продвинуться по службе, и ты просто обязана этому способствовать, — Гай, умоляю тебя, не надо больше вина! — каждой такой возможности. Не говоря уже о твоем собственном муже. Пусть он сейчас находится в Иудее, но ты все равно могла бы ему посодействовать! Может, даже устроить званый ужин от его имени. Дед Лоллии постоянно устраивает за свой счет приемы от имени Пизона в знак благодарности за небольшой пересмотр сенатских законов о торговле…

— И потому вы все смотрите на него свысока, — отозвалась Марцелла. — Как это благородно с вашей стороны!

— Прекратите… — начал было Гай. Увы, закончить фразу ему не удалось. После того как он женился на Туллии, та постоянно обрывала его, не давая раскрыть рта.

— Не задирайся, Марцелла, — в голосе Туллии слышалась неприязнь. Ее сандалии звонко цокали по мозаичным плиткам пола. — Интересы семьи для меня важнее всего.

— Между прочим, ты член нашей семьи еще меньше года, — заметила Марцелла. Туллия была замужем за Гаем всего десять месяцев, но всем в доме казалось, будто прошло целых десять лет…

— Да я за десять минут делаю для рода Корнелиев больше, чем ты за всю свою жизнь! — вспылила Туллия.

— Например, доводишь до самоубийства? Что ж, ты на правильном пути. — С этими словами Марцелла ушла прочь, прежде чем гадюка-золовка успела что-то ей ответить.

Родовое гнездо Корнелиев. Сумрачный, величественный дом. Заметно подновленный за последние несколько лет благодаря деньгам деда Лоллии. Хотя большинство членов семьи старательно этого не замечает, вернее, делает вид, что не замечает. Прекрасный дом. В каждой вазе, в каждом узоре стен таится история великих лет и судьбы многочисленных представителей древнего рода, которые безмятежно ходили по этим залам. Правда, Туллия умудрилась загубить сады, насажав на каждом шагу жесткие заросли пронзительно яркого дельфиниума. По ее же настоянию повсюду расставили безвкусные статуи нимф. Однако даже эти новомодные штучки были бессильны испортить очарования старого дома.

Но это не мой дом. Во всяком случае, больше не мой. Будь то замужем или в девичестве, Марцелла никогда не имела своего собственного дома.

— Я редко бываю в Риме больше четырех месяцев в году, — сказал, пожав плечами, ее муж, Луций Элий Ламия сразу после их свадьбы. — Зачем мне попусту тратиться на свой дом? Мы на время останемся жить в доме твоей семьи, пока я не получу в Риме достойный пост. — Однако за четыре года брака пост для Луция почему-то так и не появился, и Марцелла никогда не покидала родительский дом, в котором родилась и выросла.

Это не слишком тяготило ее в те дни, когда был еще жив ее отец. Корнелий Корбулон пребывал в далекой Галлии, вечно в разъездах, вечно озабоченный состоянием своего легиона, чтобы интересоваться жизнью дочери. Гай же был постоянно занят тем, что пытался быть достойным отца. Так что Марцелла взяла на себя обязанности хозяйки дома и быстро приучила рабов и домочадцев к своим требованиям. Однако Нерон вскоре избавился от их отца. Удача упорхнула в окно, и на какое-то время их уделом стало безденежье. Так было до тех пор, пока главой семьи не стал Гай, взяв в жены Туллию, женщину из прославленного и богатого рода, и главное, с широкими связями. А после этого…

— Марцелла должна вести себя надлежащим образом, поскольку живет под нашей крышей, — поспешила объявить новая жена Гая своим неприятным, пронзительным голосом, похожим на грохот повозки по мощенной булыжником мостовой. — Молодая жена, муж которой подолгу живет вдали от нее, — она, как бочка с медом, манит к себе мотов и распутников. А после того случая с императором Нероном несколько месяцев тому назад…

— Туллия… — Гай украдкой покосился на сестру. — Пожалуй, нам не следует…

— Гай, еще как следует! Это твой долг, охранять репутацию сестры, а долг Марцеллы — безропотно подчиняться тебе.

— Я замужняя женщина, — запротестовала Марцелла. — Мой единственный долг — подчиняться мужу.

— Которого здесь нет. Кто же еще может занять его место, как не твой брат?

Абсолютно никто. В этом и заключалась вся прелесть: пока Луций находился вдали от дома, а отец участвовал в нескончаемых военных походах, Марцелла была предоставлена самой себе. А значит, рядом с ней не было никого, кто стал бы возражать против того, что она часами просиживает за столом, читая или что-то сочиняя сама. Ей удавалось на несколько месяцев кряду забыть о том, что у нее вообще есть муж и отец… Но от Туллии никуда не деться. Вот и сейчас жена Гая впилась в нее кровожадным взглядом хищницы.

— Луций Элий Ламия вверил нам заботу о тебе. Ты в моем доме, и когда ты ешь мою пищу, то должна следовать моим правилам!

— В твоем доме? — парировала Марцелла. — Вообще-то здесь хозяин Гай, а не ты.

— А если хозяин и его жена говорят с одного голоса?

— Я вообще не слышу голоса Гая после того, как он женился на тебе, Туллия. Неужели у него еще остался язык?

Выскажи ей свое недовольство Гай, то у Марцеллы нашлось бы, что ответить ему. Она быстро победила бы его своими спокойными доводами. Неважно, глава семьи или нет, обладает законными правами или нет, ему все равно далеко до меня. Но если Гай был шелковой рукавицей, то Туллия определенно была железным кулаком, на который та была натянута, и вместе взятые они имели на своей стороне законы Рима. Деньги, долг, традиция, — этим тройным захватом они загнали Марцеллу в угол.

— Как только Луций вернется из Иудеи, я заставлю его обзавестись собственным домом, — сообщила она Корнелии на прошлой неделе. — Хотя он и не слушает меня, на этот раз я непременно добьюсь своего. Этот скупердяй обязан мне!

— Не стоит так говорить о муже.

— Это почему же? Он не заслуживает добрых слов. К сожалению, нам не всем посчастливилось полюбить тех мужчин, которых отец выбрал нам в мужья.

— Взлелеять любовь — нелегкое дело, — ответила ей сестра. — Честно тебе признаюсь, я никогда не видела, чтобы ты пыталась хотя бы что-то для этого сделать. Если бы ты старалась помочь Луцию продвинуться по службе, внимательно выслушивала его, подарила бы ему ребенка или даже двух…

— Это ты хочешь иметь детей, а не я. Я лучше заболею оспой, чем забеременею.

После этого их разговора Корнелия больше не возвращалась к этой теме, так же, как и Марцелла. Она могла позволить себе посмеиваться над ямочками на щеках сестры, над ее нудными нотациями, над высокопарным тоном, каким та говорила в минуты гнева, но никогда больше не заводила разговора о детях. Каждый раз, когда Корнелия навещала Лоллию, ее взгляды все чаще привлекала малышка Флавия. Нет, дети — это не для меня, подумала Марцелла. Но я пообещаю Луцию, что готова родить ребенка, если только он подарит мне собственный дом.

А пока до его возвращения в Рим у нее будет лишь ее таблинум: письменный стол — весь в царапинах, уставленный бесчисленными чернильницами, перья да полки со свитками и бюстом Клио, музы истории. Отец Дианы, этот странный патриций-скульптор, подарил его ей на девятнадцатилетие. Любимый таблинум. Возможно, он невелик и густо покрыт пылью, но все равно, он принадлежит только ей.

Марцелла решительно выбросила из головы придирки Туллии и, пододвинув стул ближе, потянулась за восковой табличкой. Мраморная Клио у нее над головой безмятежно устремила в пространство взгляд безжизненных глаз. Рука Марцеллы начертала новый заголовок: Сервий Сульпиций Гальба, шестой император Рима. Человек благородного происхождения и долгой службы. Высокий лоб, указывающий на ум, гордая осанка, свидетельствующая о самодисциплине. Решительный взгляд — это хорошо. Рим любит решительных императоров. Плотно поджатые губы — признак скупости, это не так хорошо. Император может быть жестоким или даже безумным, но обязательно должен быть щедрым. До Марцеллы доходили слухи о том, что Гальба отказался даже платить своим преторианцам положенное вознаграждение.

— Наверно, он прав, — одобрительно высказалась Корнелия, когда услышала об этом. — Гальба стремится укрепить дисциплину в легионах. И потому более жестко требует выполнения воинского долга.

— О, это достойно восхищения! — с издевкой в голосе согласилась Марцелла. — Легионы ведь любят, когда с них дерут три шкуры.

Преторианцы, которых я видела на свадьбе, те самые, что сопровождали Гальбу, выглядели довольно угрюмо.

Марцелла задумалась над тем, стоит ли ей перечислять достижения императора Гальбы в строгом порядке. Хотя, какой смысл писать о прошлом императора? Его всего лишь несколько месяцев назад объявили живым богом, а, как известно, первое, что делают императоры после восшествия на трон, это заново переписывают свое прошлое.

Марцелла отложила стило и посмотрела на полку, на которой выстроился ряд аккуратных свитков. Возможно, женщина и не в силах влиять на ход истории, но вполне способна наблюдать за ним, осмысливать его и записывать. Марцелла уже написала историю предыдущих римских императоров — от Божественного Августа до безумца Нерона. Какой упадок! Гальба вряд ли окажется лучше Нерона. Рукописная история Нерона была самым свежим ее сочинением. Свиток с ней лишь недавно поставлен на полку и даже не дописан до конца. Сегодня утром Марцелла, ощущая приятную бесстрастность, описала смерть Нерона. В конце концов историк не должен окрашивать личным отношением к происходящему то, что описывает. Корнелия Секунда, известная как Марцелла, с удовольствием мысленно представила себя: глубоко безучастная и бесстрастная наблюдательница истории.

Впрочем, бесстрастно относиться к Нерону было… нелегко.

— Тот случай во дворце, — обратилась Туллия к Марцелле вскоре после того, что произошло. — Это наверняка было ужасно, моя дорогая. Расскажи мне, прошу тебя.

— Нужно ли?

— Всем нам иногда требуется внимательное ухо.

— Разве?

— Марцелла! — оборвала ее Туллия, оставив напускную наивность. — Не задирайся!

— Почему бы нет? — улыбнулась Марцелла. — Ты ведь тоже постоянно грубишь мне.

— Я не…

— Хочешь знать все подробности об императоре Нероне, Туллия? Как у него пахло изо рта? Какой помадой он намазывал волосы?

— Просто я…

— Я уверена, что ты жаждешь услышать всевозможные сальные подробности, но я не собираюсь тебе ничего рассказывать.

Оскорбленная в лучших чувствах, Туллия удалилась, чтобы нажаловаться на нее мужу.

— Гай, ты не поверишь, но твоя сестра так со мной разговаривала!

Действительно, какой смысл сейчас размышлять о Нероне? Теперь у нас есть Гальба. У старика нет своих детей и, похоже, он объявит своим преемником на императорском троне мужа Корнелии Пизона. Марцелла улыбнулась, вспомнив, как ее сестра с царственным видом шагала сквозь толпу гостей на свадьбе у Лоллии. Своей гордой осанкой она затмевала даже собственного супруга. По сравнению с ней, державший ее за руку Пизон казался жалким и невзрачным. Случись ему стать императором, мы впервые получим на троне жуткого зануду.

— Марцелла! — Капризный голос брата вернул ее из мира грез в реальный мир. — Рабы из рук вон плохо почистили мозаичную плитку. Ты их выбранила за это?

— Это больше не моя забота, Гай. — Марцелла даже не подняла глаз на брата, когда тот, пригнувшись, чтобы не задеть дверной косяк, вошел к ней в таблинум.

— Да, но Туллия прикажет их за это выпороть. Они же это сделали не нарочно. Так что поговори лучше с ними сама.

— Ну, хорошо. Хотя ты сам знаешь, что если Туллия узнает об этом, то закатит за обеденным столом сцену и обвинит меня в том, что я занимаю ее место. Как будто мне есть дело до этих жутких ваз и чистых полов, подумала Марцелла. — Ты мог бы найти себе жену и получше, Гай.

— Ничего подобного, — отрезал Гай. — Отец сам выбрал ее для меня, еще когда был жив.

— И, разумеется, его выбор был безупречным? — не удержалась и подпустила очередную шпильку Марцелла. Корнелия и Гай несомненно были готовы помнить отца именно таким. В их глазах он был пределом совершенства.

— Наш отец был великим человеком!

— Но разве его величие принесло счастье хотя бы кому-то из нас? — съязвила Марцелла. — Лично я придерживаюсь того мнения, что достоинства великих людей всегда сильно переоценивают.

Гай неловко потоптался на месте.

— Главная обязанность римлянина не счастье, а долг. Вот именно, долг.

— Марциал выразился бы гораздо точнее. Тебе же никогда не давалось написание эпиграмм, Гай. — По правде говоря, как и многое другое. Марцелла посмотрела на брата. Рослый, красивый, высокий лоб, прямой нос, но черты лица невыразительные, такие быстро забываются, не успев врезаться в память. Он даже не пытался сравняться с заслугами отца, и сейчас сенат, похоже, не в восторге от Гая.

— Может, ты напишешь для меня несколько эпиграмм? — попросил сестру Гай. — Я мог бы прочитать их на званых приемах и, глядишь, прослыл бы более умным.

— Только если ты будешь рассказывать мне все сплетни, которые ходят в сенате, — смягчилась Марцелла. — Ты же знаешь, как я обожаю всякие новости.

— Вот тебе очередная новость. — Гай поднял жидкие брови. Туллия требовала от него регулярно их выщипывать — иначе, по ее словам, они будут похожи на мохнатых гусениц. — Ходят упорные слухи о том, будто губернатор Вителлий собирается поднять мятеж в Нижней Германии. Поговаривают, будто он намерен провозгласить себя императором.

— Вителлий? — Марцелла недоверчиво покачала головой. — Он же обжора и пьяница. Я как-то раз видела его на пиру, устроенном одной из фракций. Так вот, спустя час он уже не держался на ногах.

— Так говорят. Но не это главное. Все знают, что Гальба сделает Пизона своим наследником, — сказал Гай, и его лицо просветлело. — Согласись, это будет большая удача для нашей семьи. Что, если…

Брат продолжал что-то говорить, но Марцелла его не слушала. Взгляд ее был устремлен на табличку, на которой она только сделала записи о Гальбе. Ничего ценного написать она еще не успела и потому поспешила стереть написанное. Лучше подождать день или месяц, когда она узнает больше о характере Гальбы. Кроме того, пребывание у власти сильно меняет людей.

Кто знает, каким еще проявит себя император Гальба?

— Кажется, нам уже пора? — Пизон поправил ремешок сандалий и нахмурился.

— Но мы идем в цирк не для того, чтобы смотреть скачки. — Корнелия пересмотрела десяток разных списков. Рядом с ней, в ожидании новых поручений, вертелось несколько девушек-рабынь. В атрие царило оживление; снаружи ждали носильщики паланкина, чтобы отнести их в Большой цирк, рядом — служанки с зонтиком и веером хозяйки и вольноотпущенники с письмами и плащом Пизона. — Мы идем туда, чтобы показать себя. Вернее сказать, делаем выход. Теперь ты публичная фигура, а публичные фигуры обязаны производить впечатление на граждан. Правильное впечатление. Вот, возьми это.

Пизон перебрал охапку табличек и свитков.

— Что это, домовые книги? Перечень расходов?

— Ты просто перебирай их с важным видом в перерывах между забегами колесниц, — улыбнулась Корнелия. — Серьезный и ответственный наследник трона, который даже в праздник не может оторваться от государственных дел, это внушит людям дополнительное уважение к тебе.

— Я пока еще не наследник трона, — укорил ее муж. Впрочем, от Корнелии не скрылось, что когда он прижал к груди охапку свитков, глаза его блеснули.

Ноябрь выдался ветреным и безжалостно срывал с деревьев листву. С его приходом римляне дождались-таки наступления Ludi Plebii, народных игр. Корнелия была равнодушна к играм, зато Диана в эти дни была не способна говорить ни о чем другом.

— Разве это настоящий праздник? — пожаловалась она. — Гальба слишком прижимист. Ему, видите ли, жалко расстаться с тугим кошельком в награду победителям. Это значит, что колесничие будет вынуждены приберечь лошадок для скачек в Сатурналии.

— Даже твои любимые «красные»? — не удержалась от насмешки Корнелия.

— «Красные» не гоняются за кошельками, — высокомерно парировала Диана. — Они стремятся к славе. Ты ведь придешь в цирк или нет?

— Лучше ходить на скачки, чем смотреть на то, как гладиаторы проливают кровь на арене. — Корнелия презирала гладиаторские поединки. Ей было неприятно, что поглазеть на жестокие бои приходило так много людей, причем не только плебеев, но и представителей благородных римских семейств. И все как один громкими криками требовали крови. Гонки колесниц тоже было не узнать — они превратились в нечто нисколько не похожее на степенные заезды времен ее детства. Император Нерон безумно обожал скачки — или просто сам был безумен. И Корнелии ничего не оставалось, как сокрушаться о сумасшедших деньгах, которые император спускал на свое любимое увлечение. Впрочем, результат, вне всякого сомнения, впечатлял. Большой цирк теперь стал огромной ареной для конных состязаний. Чего здесь только не было! И разделительный барьер посередине арены, увенчанный вереницей причудливых статуй, и золотые дельфины, опускающие носы каждые семь заездов, и лавровые венки, которыми увенчивали одержавших победу колесничих. Место, где можно было и на других посмотреть, и себя показать… И кто еще достоин того, чтобы на него были обращены взгляды всего Рима, если не ее муж?

— Госпожа, — робко обратилась к Корнелии служанка. — Вино уже отправлено в твою ложу в Большом цирке.

— Надеюсь, его правильно подогрели? — В последний раз вино по недосмотру управляющего довели почти до кипения. — Дед Лоллии на этот раз прислал мне лучшее вино из своих погребов, — объяснила Корнелия Пизону. — Фалернское, аминеанское, номентанское…

— С учетом его происхождения было бы скорее предположить, что он пьет простое пиво, — состроил неприязненную гримасу Пизон. — Он вульгарен, как Гадес.

— Согласна. На первый взгляд может показаться, что ему не хватает вкуса, но его манеры вполне благопристойны. Для бывшего раба он производит неплохое впечатление и прилично ведет себя в хорошем обществе. — Корнелия всегда испытывала легкое чувство вины, когда критиковала деда Лоллии. В конце концов он всегда был щедр и присылал богатые подарки. Да и в других вещах его помощь была неоценима. Семья Пизона постоянно находилась под зорким оком подозрительного Нерона, а до него — Клавдия. Им с Пизоном ни за что не сохранить своего дома и прочей собственности, если бы не вовремя взятые взаймы деньги… И все же Корнелия знала, что ее муж не одобряет деда Лоллии. — Леда и Зоя, вы украсили ложу плющом и орхидеями, как я вам велела?

— Да, госпожа.

Корнелия встала рано, с восходом солнца, и отправилась в Большой цирк, чтобы показать рабыням, как надлежит украсить семейную ложу рода Корнелиев, которую они с Пизоном брали напрокат ради такого случая. Ложа находилась на верхних ярусах Цирка и была похожа на уютное мраморное гнездышко, с которого открывался захватывающий дух вид на всю арену. Служители готовились к предстоящим заездам, граблями разравнивая песок на беговых дорожках. Над верхними ярусами появились бледные лучи утреннего солнца, и Корнелия заставила рабынь взяться за работу. Цветы, пучки плюща, серебряные блюда и золотые кубки для вина — ее гостям будет на что посмотреть. Она покажет им беседку, — последнее дыхание лета в бледно-голубой прохладе осени. Вскоре рабыни, желая угодить хозяйке, уже сбились с ног, однако продолжали трудиться как майские пчелы. Корнелия же вернулась домой, чтобы приготовить себя и мужа к выходу в свет.

— Ты настоящий полководец, моя дорогая, — произнес Пизон, поправляя на плече тогу. Он конечно же не стал целовать ее, во всяком случае, не стал делать этого в присутствии рабов. Однако в его глазах мелькнуло одобрение. — И притом красивый полководец.

— Жаль, что я больше не могу надеть красное, — посетовала Корнелия, грустно глядя на красное платье, подол которого был богато расшит бисером. — Диана поклялась, что будет прилично себя вести лишь в том случае, если я надену платье красного цвета, в честь ее любимой фракции. Но красный не самый лучший мой цвет. Он совершенно мне не идет. Почему бы ей разнообразия ради не отдать свою благосклонность «зеленым»?

— Чепуха. Красный тебе к лицу. Сядь, отдохни, дорогая, ты и так за все утро ни разу не присела.

— Мне нужно проследить, чтобы все было готово. Ведь к нам в ложу в конце концов может заглянуть сам император.

— Сомневаюсь. Он не любитель забав и игрищ.

— Зато ему нравишься ты, — произнесла Корнелия и пригладила непокорные локоны на голове мужа. — Кто знает, вдруг он объявит об этом прямо сегодня.

— Почему именно сегодня?

— В последние дни он вызвал бурю негодования введением новых налогов, — ответила Корнелия. Весь Рим знал, что подручные Гальбы выгребли все украшения у бывших придворных Нерона и пытаются выжать из них все деньги до последнего сестерция, которые те, в свою очередь, некогда вытянули из казны. Придворные дружно роптали, видя, как их дома, их драгоценности, их рабы и поместья переходят в морщинистые руки Гальбы. А вот Корнелия этот шаг императора вполне одобряла. Ни для кого не секрет, что Нерон дочиста опустошил казну. Неужели его прихвостням и в голову не приходило, что когда-нибудь найдется тот, кто возьмется за пересчет расходов венценосного транжира?

Впрочем, находились и такие, кто, услышав имя Гальбы, вслух высказывали недовольство. Так что император наверняка захочет успокоить, ублажить народ, дать своим подданным новую пищу для разговоров…

Вроде разговоров о новом наследнике трона. Молодом, красивом, энергичном и способном.

— Ты такой красивый, Пизон. Ты не похож на других. — Настоящий император, мысленно добавила Корнелия. — Ну что, идем?

Она вышли из атрия на залитые ярким солнечным светом ступени, ведущие к воротам. Пизон жестом подозвал носильщиков. Корнелия подняла над головой зонтик, прикрывая лицо от осеннего солнца.

До их слуха неожиданно донесся мужской голос.

— Сенатор Кальпурний Пизон Лициниан?

Корнелия растерянно повернулась и увидела, что в паре шагов от ворот застыл легионер — в полном боевом снаряжении, на голове шлем с красным плюмажем. Преторианец. Возле него — еще с полдюжины таких, как он, гвардейцев.

— Да, это я.

— Я центурион Друз Семпроний Денс из преторианской гвардии, — ответил легионер и, шагнув вперед, отсалютовал и замер в почтительном приветствии. — По приказу императора имею честь служить тебе и повсюду сопровождать тебя и охранять. Я в твоем полном распоряжении, сенатор.

Преторианская гвардия, личная гвардия, которая подчиняется одному лишь императору… или членам императорской семьи.

Я в твоем полном распоряжении.

Корнелия почувствовала, как ее лицо неудержимо расплывается в улыбке, однако постаралась, насколько это было в ее силах, не показать своей радости. Нужна холодная сдержанность, как будто для нее нет ничего удивительного в том, что императорские телохранители безмолвно повинуются ей.

— Благодарю тебя, центурион, — услышала она голос супруга. — Мы будем рады, если ты сопроводишь нас до Большого цирка.

— Слушаюсь, сенатор. — Центурион отдал салют, и преторианцы выстроились позади паланкина. Пизон кивнул центуриону, отдавая команду «вольно». Корнелия спустилась по ступенькам и шагнула вперед.

— Ты сказал, что тебя зовут Друз Семпроний Денс?

— Да, госпожа. — Центурион снял шлем и отвесил ей поклон. Без шлема Денс оказался значительно моложе, чем она поначалу предположила. У него были каштановые волосы, которые кудрявились даже несмотря на короткую стрижку. Сам он был широкоплеч, хотя и не высок ростом. Корнелия привыкла к тому, что муж почти на голову ее выше, центурион же был почти с ней вровень.

Корнелия с улыбкой предложила руку новоявленному начальнику своей личной охраны.

— Приветствую тебя на новой службе, центурион. Вверяю тебе заботу о жизни моего мужа.

— Это мой долг, госпожа, — ответил преторианец, почтительно склоняясь над ее рукой. Пальцы у него были сильные и загрубевшие. Это от того, подумала Корнелия, что ему часто приходится сжимать в них меч — меч, который теперь будет служить ей и ее Пизону.

Когда она и ее супруг, правда, порядком опоздав, вошли в ложу, Корнелии бросилось в глаза выражение на лицах гостей, их придирчивые взгляды. Они оценивали ее цветы, ее вино, ее преторианцев… ее мужа.

Поклоны сделались ниже, улыбки наполнились подобострастием, в голосах звучали нотки уважения.

Семейство в полном сборе представляло собой внушительную картону. В ложу к Корнелии и Пизону, которого в последнее время дарил благосклонностью сам император, пожаловали даже самые дальше родственники, которых Марцелла не видела уже много лет. Пизон был явно доволен, хотя выглядел немного смущенным. Корнелия же держалась с таким видом, будто ее особу всю жизнь охраняли преторианцы. Лишь на лице у Туллии было написано ее обычное недовольство всем и вся.

— К чему эти орхидеи? — услышала Марцелла ворчливый голос золовки. — Я могла бы подсказать ей, что плющ и розы способны лучше подчеркнуть осеннее настроение.

— Лишь в том случае, если бы она попросила у тебя совета, — повернулась к золовке Марцелла. — А зачем это Корнелии? Зачем ей советоваться с тобой? Ей и так, без посторонней помощи, удалось затмить тебя.

Туллия ничего не ответила и лишь с оскорбленным видом пригубила кубок. Марцелла отошла от нее и тотчас увидела знакомую фигуру.

— Марк! Мы так давно не виделись с тобой! Как я рада нашей встрече!

— Марцелла! — над ее рукой склонился сенатор Марк Вибий Август Норбан, бывший муж Туллии и дальний родственник Корнелиев. А также внук императора Августа, хотя и рожденный вне брака. Не удивительно, что Марцелла видела в нем истинные императорские черты. В окаймленной пурпурной полосой сенаторской тоге Марк Норбан был воплощением истинного величия и благородства. Такой как он вполне достоин того, чтобы его высеченная из мрамора статуя украшала собой зал сената. А еще с ним было интересно беседовать. Сенатор был единственным из немногих родственников, с кем она могла общаться.

Марцелла снова улыбнулась. От нее не скрылось, что Марк одобрительно посмотрел на нее. Она же мысленно похвалила себя за то, что надела светло-розовую столу, собранную, подобно изысканным узорам храмовой колонны, десятками изощренных складок. Никаких драгоценностей… Луций еще в прошлом году забрал у нее последнюю нитку жемчуга, чтобы вручить его в качестве подношения губернатору Нижней Германии. Впрочем, Марцелла знала, что ей не нужны украшения, чтобы на нее обратили внимание. И подумаешь, что ее оливковая кожа не может и близко сравниться с румяным лицом Лоллии, а волосы, цветом напоминающие темно-бурую опавшую листву, не идут ни в какое сравнение с густыми, темными и волнистыми волосами Корнелии, не говоря уже о том, что чертам ее лица далеко до изящества красотки Дианы! Зато Марцелла по праву считала себя обладательницей самой красивой груди из всех женщин их семьи.

— Возможно, даже из всех женщин Рима, — с нескрываемой завистью вздыхала Лоллия. — Я бы многое отдала за то, лишь бы только иметь такую фигуру, как у тебя.

Как показалось Марцелле, даже такой благовоспитанный человек, каким несомненно был сенатор Марк Норбан, и тот не удержался и окинул ее оценивающим взглядом.

— Я огорчилась, услышав о твоих недавних несчастьях, сенатор. — Тот факт, что Норбан вел происхождение от Божественного Августа, не мог не беспокоить Гальбу, и потому, надев императорский пурпур, новоявленный принцепс тут же лишил Марка большей части его земель и прочего имущества. — По-моему, с тобой обошлись несправедливо.

— Я и раньше не нравился императору, — сухо ответил Марк. — Надеюсь, что мне по крайней мере сохранят жизнь.

— Но с другой стороны, тебе крупно повезло.

— В чем же? — удивленно поднял брови сенатор Норбан. Ему было всего тридцать пять или около этого, но он уже начал седеть на висках.

— В том, что ты избавился от Туллии, вот в чем, — ответила Марцелла, доверительно понизив голос. — Одно это определенно заслуживает поздравлений.

В ответ на ее слова Марк улыбнулся, разумеется, подчеркнуто вежливой улыбкой, чтобы не унижать достоинство женщины. Даже той, которая вполне заслуживала презрения. Почему хорошим мужчинам всегда достаются самые сварливые жены?

Хвала богам, что хотя бы трехлетний сын Марка и Туллии похож на отца. Маленький Павлин послушно стоял рядом с Марком и круглыми от удивления глазами наблюдал за окружающими людьми. Что касается матери, та совершенно не обращала на сына внимания. Когда Марк развернул свитки, — а, надо сказать, он всегда брал их с собой на скачки, — Марцелла нагнулась к мальчику и что-то шепнула ему на ухо. Павлин радостно кивнул и на минуту отошел куда-то. А через пять минут в ложе раздался пронзительный визг — это Туллия обнаружила в кубке с вином жука.

— Марцелла, ты не могла бы найти для меня Диану? Эта любительница скачек уже пропала где-то в конюшнях. — Корнелия закатила глаза к небу. Странно, подумала Марцелла, глядя на сестру, своих детей у нее вроде бы пока еще нет, но она мастерски овладела искусством раздраженных вздохов. — Кстати, Лоллия откровенно заигрывает с моим новым центурионом. Клянусь тебе, не будь у меня родной сестры, эти две красавицы непременно свели бы меня с ума!

— Тогда радуйся тому, что у тебя есть я.

Конюшни Большого цирка это совершенно особый мир, часто думала Марцелла. Шуршанье соломы, брань мальчишек-уборщиков, скрип колес, толпа конюхов, снующих туда-сюда с охапками сена или упряжи. Издалека, с трибун, доносился рев зрителей, голоса возничих, выкрикивающих слова обращенной к богам мольбы о ниспослании им удачи, конское ржание. Это действительно был другой мир, к которому Марцелла не имела никакого отношения, ибо хозяевами положения здесь были колесничии и конюхи. Когда Марцелла, обходя клочья соломы и лепешки навоза, пробиралась вперед, все как один провожали ее сомнительными взглядами. А вот Диана в отличие от нее чувствовала себя в этом мире, как рыба в воде. Конюшни с их вонью и грязью были ее стихией.

Марцелла обнаружила кузину в той части конюшен, где содержались лошади «красных». Диана стояла рядом с главой фракции, лысым коротконогим толстяком с жабьим лицом. Оба с одинаковым интересом разглядывали четверку серой масти, привязанную к столбам коновязи.

— Они уже постарели, — говорила Диана. — Нам для страховки нужна новая четверка.

— Эти еще способны на несколько побед.

Диана обошла жеребцов и провела рукой по гладкому крупу одного из них. Ни один из них не выразил неудовольствия, ни один даже не попытался ее лягнуть. По идее, она должна была казаться здесь таким же инородным телом, как и Марцелла, — хорошенькое юное создание с белокурыми волосами, в алых шелковых одеждах, однако никто из присутствующих в конюшне не обращал на нее внимания. Глава фракции «красных» давно оставил все попытки выставить ее из конюшни. Еще в те далекие дни, когда Диане было всего восемь лет, она беззаботно играла под брюхом жеребца, ранее лягнувшего в голову по меньшей мере четырех конюхов. Какой переполох тогда случился в семье!

Задумчиво жуя соломинку, Диана сделала шаг назад.

— Кто сегодня участвует в заезде?

— Один молодой грек. Он выиграл гонки в цирке Фламиния. У него хорошие руки.

— Гнедые тоже участвуют? — За каждую фракцию могла бежать не одна упряжка, а несколько.

— Да. Ими будет править Тарквин.

— Он победит, если только эти гадкие «синие» не нарушат правил.

— Диана! — решила напомнить о своем присутствии Марцелла. Если Диану не увести отсюда вовремя, она способна пробыть здесь до позднего вечера. — Корнелия послала меня за тобой. Она там с ума сходит, хочет, чтобы все было, как можно лучше.

— Уводи ее с собой, госпожа, — проворчал лысый. — Да смотри не вляпайся своими красивыми сандалиями в навоз.

Диана шагнула вперед и, схватив серого жеребца за нос, потянула его голову вниз. Волосы ее выбились из прически и золотистой волной упали ей на спину. Руки девушки, на вид такие обманчиво-тонкие и хрупкие, что казалось, им никогда не удержать огромную, сильную лошадь, на деле были крепкими и сильными. Жеребец послушно опустил широкий нос, и в лошадиные глаза заглянули девичьи — самые красивые в Риме зеленовато-голубые глаза, от взгляда которых многие мужчины начинали заикаться как робкие мальчишки.

— Стой смирно, — строго сказала коню Диана. — Свой нрав будешь показывать, когда опустится флажок.

Жеребец фыркнул ей в руку, и красные ленточки, вплетенные в его гриву, затрепетали, как и красные ленты в льняных волосах Дианы. Марцелла вновь потянула кузину за локоть, чтобы та уступила дорогу конюхам, которые бросились вперед с упряжью из красной кожи. Позади них стояла роскошная колесница — с двумя позолоченными колесами и увенчанная головой бога огня, которую вместо волос украшали шевелящиеся алые змеи. Колесничий был готов к забегу. Это был тощий темноглазый юноша, по возрасту ненамного старше самой Дианы. Когда Марцелла потащила ее к выходу из конюшни, Диана обернулась и через плечо посмотрела на него.

— У тебя сейчас глаза вылезут из орбит, — заявила Марцелла и остановилась, чтобы вытащить из волос кузины соломинки. — Неужели ты наконец влюбилась? Лоллия будет просто счастлива!

— При чем здесь это! — Диана отбросила эту мысль столь же решительно, как и оттолкнула руку Марцеллы. — Я просто хотела бы оказаться на его месте.

А кто бы сомневался? В Риме имелось немало любителей почесать досужими языками за спиной у Дианы. Однако Марцелле с трудом верилось в то, что ее младшая кузина охотится в конюшнях за колесничими. Многие молодые римлянки вполне могли без лишних раздумий лечь под знаменитого возничего, но только не Диана. В прошлом году во время луперкалий Марцелла своим собственными глазами видела, как очередной триумфатор заездов от фракции «синих» провел кончиками пальцев по шее Дианы и попросил разрешения прогуляться с ней по залитому лунным светом саду, на что Диана ответила ему выразительным взглядом и заявила: «Я бы не вышла даже из объятого пламенем дома вместе с тем, кто так скверно делает поворот, как ты». Нет, такая гордячка, как Диана, ни за что не опустится до того, чтобы кувыркаться в сене с первым встречным конюхом. Уж на что, а на это ей явно хватит благоразумия.

При условии, конечно, если у Дианы имеется разум. Марцеллу всегда терзали сильные сомнения на этот счет. Разве лошади могут думать?

Пока они шли по широкой дорожке прочь от конюшни, Диана не сводила с кузины недовольного взгляда.

— Ты не носишь красный цвет.

— Это розовый, разновидность красного.

— Но фракции «розовых» не существует!

Да, благоразумия тут явно не хватает.

Они вернулись в ложу Корнелиев, и Диана поцеловала в лоб своего рассеянного отца. Он столь же красив, что и его дочь, подумала Марцелла, и столь же безумен. Влюбленные в него римлянки придумали ему прозвище Парис: своим точеным лицом он напоминал им героя «Илиады», добившегося Елены Троянской. Впрочем, отец Дианы вовсе не мечтал о том, чтобы навлечь на соплеменников столько же бед, что и мифический Парис. Его интересовало нечто совсем другое. Римский патриций, он не мыслил своей жизни без ваяния скульптур из мрамора. Но его родственников раздражает не это. Их раздражает то, что он действительно мастер своего дела. Даже сейчас Парис сидел, не обращая внимания на тех, кто пытался заговорить с ним, и делал наброски будущих статуй.

— У тебя хорошее лицо, — сообщил он центуриону Денсу, или как там его зовут, чем поверг преторианца в изумление. — Из тебя вышел бы неплохой Вулкан. А может даже, Нептун, будь у тебя борода. Сколько времени тебе понадобится, чтобы отрастить бороду? Повернись, пожалуйста, в профиль.

— Вообще-то я на службе, — замялся центурион.

— А разве на службе ты не имеешь права повернуться в профиль? Повернись, прощу тебя.

Диана посмотрела на центуриона и строй застывших возле стены преторианцев.

— Что они здесь делают? — спросила она, обращаясь к Марцелле. — Пришли арестовать нас?

— Нет, это новые игрушки Корнелии, — ответила Марцелла и взяла с серебряного блюда гроздь винограда. — Пизона со дня на день объявят наследником императора.

— Пизон обожает гонки, — задумчиво произнесла Диана. — Надеюсь, он не станет запрещать праздники, если станет императором. Или как?

— Он все любит и ничего не станет запрещать. Потому что запрещать — это не в его духе. На такое ему просто не хватит силы воли.

Марцелла искоса бросила взгляд на деверя: Пизон стоял с кубком в руках в обществе нескольких сенаторов. Разговаривая с ними, он чему-то кивнул с самым серьезным видом, но, с другой стороны, он всегда кивал с серьезным видом, выражая свое согласие. Луций жуткий зануда, подумала Марцелла, но восемь лет жизни с Пизоном! Я бы точно умерла от скуки.

— Твоим бесценным «красным» нечего опасаться, — шутливо добавила она.

— Не вижу повода для смеха. После того как Гальба стал налево и направо запрещать праздники, для колесничих как будто настала глухая зима. «Неразумная трата денег», так он заявляет. — Диана раздраженно хлопнула ладонями по мраморной балюстраде, разглядывая цирк с его причудливым разделительным барьером и позолоченными дельфинами. Правда, последние были укутаны в чехлы, поскольку им предстояли несколько месяцев безделья. Поговаривали, что Гальба якобы отменил зимние праздники. — Лошади застоятся без движения.

— Не грусти, Гальбе осталось жить недолго.

Диана повернулась к Марцелле.

— И после этого все еще думают, что это я ужасная!

— Я привыкла иметь дело с пергаментом и чернилами, а не с колесничими, — улыбнулась Марцелла, потянувшись за новой гроздью винограда. — Это более почтенное занятие.

Диана снова обратила взгляд на громаду цирка. Марцелла повернулась, чтобы взять у раба кубок с вином, и тотчас заметила, что Лоллия о чем-то шепотом препирается с новым мужем. При этом оба едва ли не прижимались носом к носу.

— … позоришь меня! Ни одна уважающая себя матрона, отправляясь в общественное место, не раскрашивает себя так блудница!

— Если мне не изменяет память, Виний, твоя последняя женушка как раз и была блудницей. Ты развелся с ней из-за того, что она переспала с половиной Галлии. Или ты думаешь, что мы здесь, в Риме, ничего об этом не слышали?

В шелковом малиновой расцветки платье с каймой по подолу, прошитой серебряной нитью, в ожерелье из платины и жемчуга Лоллия тотчас привлекала к себе внимание. Легкомысленная хохотушка, она, однако, была готова испепелить престарелого супруга полным ярости взглядом.

Впрочем, то же самое можно было сказать и о нем самом.

— Сотри тушь с глаз и румяна со щек или ступай домой!

— Сначала я поговорю об этом с моим дедом, — ответила Лоллия и потерла щеки.

— Поговори! Этот вульгарный вольноотпущенник никогда…

— Как ты назвал его? После того как он оплатил твои долги и дал тебе денег для…

Голос Корнелии перекрыл их яростный шепот.

— Флавия, осторожно!

Маленькая дочь Лоллии сползла с материнских колен и попыталась вскарабкаться на ограждение ложи, Корнелия бросилась следом за девочкой, но центурион, до этого стоявший у нее за спиной, оказался проворнее. Он бережно подхватил малышку, и привычная суровость на его лице сменилась теплой улыбкой. Преторианец вернул Флавию Лоллии, которая усадила дочь себе на колени и, в последний раз огрызнувшись новому мужу, крепко прижала девочку к себе.

— Благодарю тебя, центурион, — сказала Корнелия и легонько похлопала по руке спасителя юной Флавии, после чего повернулась к Лоллии. — Неужели ты не в состоянии присматривать за ребенком? Малышке всего три года, и она всюду лезет. Она ведь могла свалиться вниз!

— Разве такое возможно, когда нас охраняет такой любезный и внимательный центурион? — Лоллия похлопала ресницами и с невинным видом посмотрела на обладателя красивых каштановых волос. Сенатор Виний одарил супругу еще одним негодующим взглядом.

— Я вижу, ты предпочитаешь заигрывать с мужчинами, вместо того, чтобы приглядывать за ребенком. — Корнелия явно хотела сказать что-то еще, но вместо этого бросила на сестру последний, полный возмущения взгляд и поспешила присоединиться к Пизону. Лоллия пожала плечами, с ненавистью посмотрела на мужа и отошла к Марцелле. Малышка Флавия, которую она держала на руках, принялась беспокойно ерзать, крутиться во все стороны, и мать поставила ее на ноги и, чтобы чем-то занять, сунула ей в руку вместо игрушки браслет с бриллиантами. Что-то радостно залепетав, Флавия с довольным видом надела браслет на пухлую ручонку.

— Это точно твоя дочь, — сухо заметила Марцелла.

— Старикан так ее напугал, что она боится даже слово сказать. Я точно разведусь с ним. Боюсь, что ничего другого мне просто не остается.

— Тогда это будет твой самый короткий брак, — заметила Марцелла. — Три недели! Если бы мой брак был таким коротким…

В следующий миг прозвучал настоящий хор подобострастных восклицаний, и Марцелла увидела, как в императорскую ложу направляется Гальба. Вид у него был хмурый — не иначе, как в эти мгновения император мысленно подсчитывал стоимость увиденного. Затем послышались новые приветственные возгласы — это на беговой дорожке появились колесницы. По трибунам, ярус за ярусом, прокатился гром рукоплесканий. Плебеи вскочили со своих мест и принялись криками поддерживать любимые фракции. Патриции тоже хлопали в ладоши, правда, более сдержанно. Семь упряжек. Три за «зеленых», в общей сложности двенадцать лошадей, потряхивающих высокими зелеными плюмажами. Одна за «синих» с их знаменитыми гнедыми. Одна за «белых» и две за «красных».

За громкими криками восторженного плебса, по идее никто не должен был заметить, как в ложе Корнелиев появился еще один человек. Тем не менее — а от внимания Марцеллы и это не ускользнуло, — его приход заметили все до единого. Вошедший был ниже ростом, чем Пизон. Кудрявые темные волосы, белозубая улыбка. Нарядное платье щедро расшито золотой нитью. На каждой руке по кольцу, на шее — золотая цепь. Он специально задержался на входе в ложу, чтобы все могли увидеть его, и широко улыбнулся. Казалось, будто его улыбка наполнила ложу светом, как будто он нес перед собой зажженный светильник.

— Знаю, что опоздал, — беспечно заявил во всеуслышание новоприбывший, — однако надеюсь, что вы великодушно простите меня.

Марцелла отметила по себя, что все присутствующие невольно улыбнулись. Все кроме Корнелии, чей лоб собрался морщинками, это тоже не ускользнуло от взгляда Марцеллы.

— Сенатор Отон? — прошептала Лоллия. — О, боги, что он здесь делает?

— Ты его знаешь? — поинтересовалась Марцелла.

— Нам с ним случалось несколько раз вместе раскачивать одну и ту же кровать, когда он был в дружбе с Нероном. А ты разве его не знаешь, моя дорогая? С таким человеком, как он, стоит поддерживать знакомство, уж поверь мне.

Марцелла конечно же была наслышана о нем. Сенатор Марк Сальвий Отон, один из закадычных друзей императора Нерона. Во всяком случае, он считался таковым до тех пор, пока не возникла одна щекотливая ситуация. Так получилось, что Нерон влюбился в супругу Отона, увел ее у него и даже взял в жены, а затем избил до смерти. Но встречалась ли я с ним раньше? Тем не менее узкое умное лицо сенатора показалось ей знакомым.

Знакомый или нет, но сенатор пришел в сопровождении пары преторианцев. Корнелия тоже их заметила, и ее лицо моментально стало похоже на каменную маску.

Вот как, размышляла Марцелла. Неужели у Пизона появился соперник? Быть может, восхождение ее деверя к вершинам императорской власти не такая уж бесспорная вещь, как полагают многие?

— Дорогая Лоллия! — Отон остановился перед ними, и в глазах его промелькнуло удивление. — Давно тебя не видел. Ты снова замужем? Поздравляю, сенатор Виний, — обратился он к стоявшему в другом конце ложи престарелому сенатору. — Ты выбрал в жены самую очаровательную женщину нашего великого города. А ты, Лоллия, стала женой самого мудрого государственного мужа Рима.

Польщенный Виний расправил плечи, и как будто сделался выше ростом. Отон снова улыбнулся, и Марцелла отметила про себя, что по ложе пробежал шепот. На лице Пизона появилась растерянность.

— Ну, давайте же! — с громким криком вскочила с места Диана: это внизу, под трибуной, мимо их ложи промчались колесницы «красных».

Удивленный взгляд Отона переместился на нее.

— Среди нас, похоже, есть юная дева, которая очень любит гонки колесниц. — Окружавшая Отона компания захихикала. Как некогда и Нерона, щеголеватого сенатора сопровождала целая свита, прелестные женщины и холеные щеголеватые мужчины. Все молодые, все красивые, все смешливые. Отон чувствовал себя в ложе Корнелиев, как у себя дома.

— А, так это юная Корнелия Кварта, от любви к которой сходит с ума половина моих друзей! Я слышал, что тебя называют Дианой? Удивительно подходящее имя…

— Тише! — нетерпеливо осадила его Диана, перегнувшись через перила, и вместе с многотысячной толпой зрителей криком приветствовала участников гонок. Занавес, закрывавший ворота, упал, и двадцать восемь лошадей, яростно раздувая ноздри и раскачивая разноцветными плюмажами, бросились вперед по посыпанной песком дорожке. И только император Гальба, сгорбившись, сидел в своей ложе и просматривал свитки со счетами, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие к происходящему. Плебс же, вскочив со своих мест, яростными криками подбадривал участников забега. Когда колесницы на сумасшедшей скорости совершали очередной крутой поворот, люди размахивали пестрыми флажками и сжимали в руках талисманы. Даже Марцелла была вынуждена признать, что зрелище впечатляло. Где еще можно увидеть двести пятьдесят тысяч человек, одновременно впадающих в истинное безумие? Разве что на войне…

— Подхлестни их! — крикнула Диана, когда первый колесничий «красных», преодолев очередной поворот, вышел на четвертый круг. — Слышишь, подхлестни! Ну, давай!

— Прошу тебя извинить мою кузину, сенатор. — Это к ним, с безмятежной улыбкой на лице, приблизилась Корнелия, но Марцелла хорошо знала сестру и потому, когда та бросила взгляд на преторианцев Отона, прочла затаившуюся в глубине ее глаз тревогу. — Диана готова отдать жизнь за «красных», и что бы мы ни говорили, нам никак не удается утихомирить ее.

— Не надо ее утихомиривать, — ответил Отон. — Ваша Диана — большой оригинал, а я люблю оригиналов. Ведь ты тоже большой оригинал, госпожа. — С этими словами он пожал руку Корнелии, по всей видимости, гораздо сердечнее, чем следовало бы, потому что Корнелия тотчас поспешила убрать ее за спину.

— Достопочтенная Статилла, как я рада видеть тебя! — поспешила она перейти к свите Отона, состоявшей из молодых женщин, преторов и трибунов, которых почти всех знала по именам.

Пизон, до этого неловко переминавшийся с ноги на ногу где-то сзади, взял жену под руку и последовал за ней. Корнелия взялась представлять мужа гостям, что не замедлило вызвать неудовольствие у Отона. Он тотчас надулся, особенно когда увидел сопровождавших Пизона преторианцев, которые по первому же знаку Корнелии бросились к ней, как преданные рабы.

— Жаль, что Корнелия не может быть императором, — задумчиво проговорила Марцелла, ни к кому особенно не обращаясь, однако ее слова не ускользнули от слуха Отона.

— Верно, госпожа, — произнес он и, поклонившись, внимательно заглянул ей в глаза. — Корнелия Секунда, если я не ошибаюсь? Кажется, я тебя знаю.

— Нас никогда официально не представляли друг другу, сенатор, — холодно ответила Марцелла.

— Не представляли, но я помню, что император Нерон лестно отзывался о твоей красоте. Я не удивлен тому, что он был абсолютно прав в подобном суждении.

Неожиданно в ложе раздался истошный вопль Дианы — это «синие» вырвались вперед в четвертом круге.

— Я умру, если они выиграют! — прошептала она, не сводя глаз с фонтанчиков песка, взметаемых лошадиными копытами. — Я умру!.. — Возле Дианы собралась добрая половина сопровождавших Отона трибунов, которые вскоре присоединились к ее горестным выкрикам. Однако слух Марцеллы как будто поставил преграду этому шуму.

— Я не хочу обсуждать тот вечер, сенатор, — наконец произнесла она. — Что было, то было.

— Тогда скажу вот что: ты мужественная женщина и достойна моего восхищения.

Марцелла отпила из кубка, не чувствуя, однако, вкуса вина. Ей довольно часто доводилось видеть бывшего императора с расстояния: надев на крашеные волосы золотой венок, он приветственно махал рукой плебсу, читал свои стихи придворным, что-то шептал на ухо красивым женщинам, которые имели счастье не быть его страдалицами женами. Но близко? В ту теплую весеннюю ночь на званом ужине в доме Лоллии она видела румяного мужчину с приятными чертами лица и блестящими глазами, придававшими ему вид больного лихорадкой.

В этот момент, возвращая ее к действительности, ей в уши ворвался громкий стук колес — как оказалось, это одна из упряжек «зеленых» преодолела крутой поворот, и Марцелла растерянно заморгала. Даже Пизон, который нашел в глубине ложи какого-то важного собеседника, поспешил обернуться. Лошади понесли, потащив за собой свалившегося с колесницы возничего, крепко привязанного к ней вожжами. На помощь несчастному тотчас бросились обслуживавшие арену рабы. Нужно было как можно скорее убрать обломки разбитой колесницы. Колесничему наконец удалось обрезать постромки и освободиться от обезумевших лошадей. Окровавленный и оборванный, он лежал на песке. Лошади же, ощутив свободу, еще быстрее устремились вперед. Рабы поспешно подхватили возницу на руки и понесли прочь с арены.

— Отлично, — облегченно вздохнула Диана. — Если бы его переехали «красные», они увязли бы колесами в его кишках и потеряли скорость.

— Маленькая дикарка, — проговорила Марцелла, все еще чувствуя на себе взгляд Отона, и покрутила в руке ножку золотого кубка.

— Я должен перед тобой извиниться, — неожиданно произнес тот. — Жаль, что в ту ночь я так ничего и не сказал.

— По крайней мере ты удержался от смеха, — поймала себя на признании Марцелла. Большинство гостей тогда рассмеялись, точнее, захихикали, когда Нерон, посмотрев на нее, бесцеремонно заявил своим высоким, едва ли не женским голосом: Завтра ты будешь обедать со мной одна. Марцелла, стряхнув с себя задумчивость, испуганно подняла на него глаза, и высокомерные гости Нерона нашли это чрезвычайно забавным. Очередная императорская прихоть. Прихоти Нерона были известны всем: даже когда пылал объятый огнем сенат, никто не осмелился произнести ни слова. Император-поэт привык добиваться всего, что только приходило в его безумную голову. И неважно, что это было, — кубок вина, роскошный дворец или красивая дочь полководца.

— Нет, я не смеялся тогда, — в глазах Отона блеснул насмешливый огонек. — Для этого ты вела себя слишком храбро.

— Я не думаю, сенатор, что тот случай, когда у человека нет выбора, можно назвать храбростью.

— Позволь заверить тебя, что это именно так. Храбрость — это умение достойно встречать неблагоприятные обстоятельства, независимо от того, можно их избежать или нет.

Начался последний заезд. Марцелла заставила себя переключить внимание. Диана, вскочив с места, криками подбадривала резко вырвавшихся вперед «красных». Толпа бешено ревела, и Марцелла поймала себя на том, что кричит вместе со всеми, а ее ладони от волнения покрылись потом. Впрочем, переживания эти никак не были связаны со скачками. Даже Лоллия присоединилась к многотысячному хору голосов, доносившихся с трибун, и, так же как и Диана, истошно вопила все время, пока «красные» и «синие» с переменным успехом рвались вперед, к победе. А вот Отон и его свита не проявили к происходящему на арене ни малейшего интереса и продолжали о чем-то негромко переговариваться. Последний поворот. Марцелла ахнула вместе со всеми остальными, когда колесницы на сумасшедшей скорости обогнули поворотный столб. Правда, «красные» при этом лишь чудом не задели его. Колесничий едва не потерял равновесие, однако с побелевшими от ужаса глазами яростно продолжал нахлестывать упряжку.

Марцелла неожиданно поймала себя на том, что неистово колотит кулаками по перилам ложи. О, Фортуна, мелькнула в ее голове позабавившая ее мысль, гонки увлекли даже меня! Виний, как обычно, выглядел угрюмо, Туллия, заметив радостное настроение окружающих, неодобрительно поджала губы. Даже скучный Пизон, и тот поддался всеобщему накалу страстей и что-то невнятно бормотал себе под нос, а Корнелия радостно вцепилась в его руку. Стоя позади них, обычно бесстрастный центурион Денс бранился как заурядный мальчишка-конюх, сжимал кулаки и криками подбадривал «красных». И что совсем удивительно, даже сенатор Марк Норбан оторвался от вечных своих свитков. Цокот лошадиных копыт был подобен сердцебиению.

Упряжки рванули к финишу, и все разговоры разом смолкли. За победу теперь отчаянно боролись лишь «красные» и «синие». Мчавшиеся бок о бок пристяжные соперников пытались ухватить друг дружку зубами. Колесничие нещадно нахлестывали своих лошадей. Все до последнего зрители вскочили на ноги и истошно вопили, требуя от колесничих победы. Лишь унылый Гальба продолжал морщинистыми руками перебирать свитки расходов и подсчитывать сестерции. Еще мгновение — и «красные» резко вырвались вперед, в прах сокрушив все надежды поклонников «синих» видеть своих любимцев победителями кульминационного забега.

Трибуны взорвались ликующими криками.

Диана, не в силах сдержать ликование, заключила в объятья первого попавшегося, кто стоял рядом с ней. Как оказалось, это была Марцелла. Та смеялась, обнимая в ответ свою безумную кузину, и от избытка чувств даже растрепала ей гриву светло-золотистых волос. Корнелия и Пизон тоже сжимали друг друга в объятиях. Лоллия, словно мяч, подбрасывала в воздух малышку Флавию, и даже Отон улыбался, не скрывая своей радости. Внизу колесничий «красных» растерянно взирал на рабов, приближавшихся к нему с пальмовой ветвью победителя.

Колесничий «синих» злобно щелкнул кнутом над головами взмыленных лошадей «красных», вынудив всех четверых встать на дыбы, чем вызывал на трибунах бурю негодования. Все, от Дианы и до последнего плебея, тотчас же разразились потоком отборных непристойностей.

— Клянусь Юпитером! — с улыбкой воскликнул Отон, услышав, как Диана поносит подлого колесничего «синих». — Я со времен службы в легионах не слышал таких изощренных ругательств.

Рукоплескания наконец смолкли, и гости в ложе начали расходиться. Лоллия пригласила всех желающих к себе в дом, где вечером будут чествовать победителя сегодняшнего заезда.

— Я не потерплю в своем доме никакого отребья вроде колесничих! — недовольно фыркнул Виний.

— Тогда, дорогой, если ты не против, я устрою пир в доме деда, — слащавым тоном проговорила Лоллия. Марцелла, прикрыв ладонью рот, рассмеялась. Хотя было видно, что спутники Отона явно рады возможности вкусить даровых угощений в доме, где чествуют знаменитого гостя; сенатор Виний, возмущенно замахал морщинистыми руками, продолжая шепотом упрекать жену в легкомыслии. Лоллия, не таясь от него, театрально закатывала глаза. Марцелла предположила, что уже через месяц Лоллия потребует у Виния развода.

— Думаю, это намек на то, что пора расходиться, — сказал Отон и склонился над рукой Марцеллы. — Я, конечно, приду на этот ужин. Разве я когда-нибудь пропускал хороший пир? А пока что я буду вынужден заняться этими тупицами, чтобы они пребывали в уверенности, что я талантлив и хорошо осведомлен.

— Ты талантлив и хорошо осведомлен, сенатор, — отозвалась Марцелла. — Я слышала, что ты хорошо справлялся с обязанностями губернатора Испании.

— В самом деле? Я и не знал, что тебе это известно, — с этими словами Отон отошел от нее, чтобы обменяться приветствиями со знакомыми патрициями.

Корнелия и Пизон получили приглашение во дворец на обед к императору. Однако остальные члены семьи отправились в дом деда Лоллии. Впереди всех шествовала Диана, обняв за плечо победителя сегодняшних скачек. В доме сразу же рекой полилось вино, раздались звуки музыки. Устроившись в углу с бокалом вина, Марцелла принялась наблюдать за происходящим. Это то, что мне удается лучше всего. Марцелла, хранитель истории, соглядатай императоров, подумала она и вслух рассмеялась над собой. Какие, однако, напыщенные слова для заурядного историка!

Дед Лоллии буквально лучился радушием и с распростертыми объятиями встречал всех: сенаторов и колесничих, напыщенных трибунов и смешливых женщин. Бывший раб, а теперь один из самых влиятельных людей Рима искренне радовался всеобщему успеху. Еще бы! Ведь недавно он завладел акциями «красных». А также, насколько было известно Марцелле, «синих», «зеленых» и «белых», ибо благоразумно ставил сразу на все стороны. Стоит ли удивляться тому, что он самый богатый человек в Риме! В свои первые годы вольноотпущенником, он заправлял кварталом доходных домов на Целии. Позднее — причем весьма успешно — занялся торговлей, благодаря чему сколотил внушительное состояние, женился на патрицианке и даже получил возможность общаться с императорами… Лоллия о чем-то упрашивала деда в углу. Она наверняка уже сообщила ему о том, что хотела бы избавиться от Виния. И ей, разумеется, удастся это сделать, — дед мог быть неуступчивым в торговых делах, но становился мягким и податливым, как глина, в нежных ручках единственной внучки, которую вырастил, как собственную дочь. Родители Лоллии погибли во время кораблекрушения, когда корабль, на котором они плыли, затонул. Дед, не раздумывая, взял малышку к себе. Его сокровище желает себе нового мужа? Что ж, любящий дед непременно его найдет, точно как же, как находил для нее украшения, жемчуга, кукол, наряды и прочее, когда она была маленькой. Тогда у нее были самые лучшие игрушки, подумала Марцелла. Пожалуй, у нее и сейчас лучшие «игрушки», какие она только пожелает.

Стоявший в центре шумной толпы, Отон предложил тост за «красных» и за возвращение хороших времен в недавно наступившем холодном декабре. Не успел он закончить речь, как к нему подошел один из сопровождавших его преторианцев и что-то прошептал на ухо. Марцелла заметила, что Отон широко улыбнулся.

— Приношу всем мои искренние извинения! — радостно объявил он. — Император Гальба вызывает меня во дворец. О, боги, в чем же я провинился?

— Почему Гальба позвал его? — запричитала на следующий день Корнелия, обращаясь к Марцелле.

— Может, потому что Отон хорош собой? — предположила Марцелла. — Говорят, Гальба любит красивых, сильных мужчин. Я всегда думала, что он благоволит Пизону именно по этой причине, но если ему больше по нраву Отон, то…

Впрочем, сестра не слушала ее и продолжала:

— …мы с Пизоном должны были стать единственными гостями! Отон будет весь ужин отпускать шуточки на счет моего мужа. И еще я так и не поняла, зачем Отону дали охрану из преторианцев…

Марцелла удивленно выгнула бровь.

— А, по-моему, ты все отлично понимаешь, Корнелия.

— Неважно, — отмахнулась та, поправляю прическу. — Это ничего не меняет. В конце концов Пизон — родственник Гальбы. Он происходит от Помпея и Красса, кроме того, он серьезный человек, а не какой-то там надушенный и напомаженный извращенец.

— Может быть. Но, угадай, у кого больше денег на подношения? Угадай, кто способен очаровать даже птиц, сидящих на деревьях? Чье имя толпа выкрикивала после скачек?

Корнелия никогда не любила невольничий рынок. Толкотня, шум, выкрики аукционеров, одобрительные возгласы мужчин, пришедших посмотреть на то, как раздеваются догола рабыни. Буквально все вокруг вызывало у нее отвращение — неудивительно, что при покупке рабов она предпочитала посещать закрытые торги.

— Добрый день, госпожа, и тебе, госпожа, — произнес елейным голосом аукционист, подобострастно кланяясь Лоллии и Корнелии. — Вы доставили мне великую честь своим приходом. Здесь можно увидеть только лучших рабов, они все здоровые и послушные…

— Знаешь, что удручает больше всего? — пожаловалась Лоллия. — То, что теперь для меня главное событие каждого месяца — это поход на невольничий рынок!

— Тебе следует винить в этом только себя, — заметила Корнелия, медленно проходя мимо длинного ряда рабов, стоявших на специальных возвышениях. — Поцеловать колесничего, приглашенного на пир, да будет Юнона благословенна к нам, это смело. Любой муж на месте Виния тоже высказал бы свое неудовольствие!!

— Знаешь, он возражает не против того, что я его поцеловала. Дело в другом — в том, что это было сделано у всех на виду. Я не хочу, чтобы мою жену считали блудницей! — Лоллия с чувством изобразила интонацию мужа. — Поскольку ты, судя по всему, не способна прилично вести себя в общественных местах, тебе следует оставаться в стенах дома. Под строгим присмотром ты можешь ходить на форум, в бани, навещать родственников — против такого рода развлечений я не возражаю!

Корнелия шла, придирчивым взглядом рассматривая вереницу рабов, и рассеянно приняла из рук аукциониста чашку с ячменной водой. Рабы и рабыни были одеты в одинаковые белые туники. Руки и ноги были намазаны маслом и ярко блестели в свете светильника. На шее у каждого висела бирка, с именем и профессией. Слуги, секретари, писцы… хороший повар, вот что ей было нужно! Ее нынешний был совершенно раздавлен предстоящей необходимостью готовить разносолы для пира на сорок гостей. Дело даже не в изысканности ее собственных вкусов или вкусов Пизона, но императорский наследник, когда принимает гостей, просто не имеет права ударить в грязь лицом.

Если, конечно, Гальба выберет его наследником. Впрочем, Корнелия тотчас же подавила эту неприятную мысль. Конечно же император выберет своим преемником Пизона, других претендентов просто не было! Кто-то может показаться большим любимцем в народе, кто-то слывет более обаятельным, кто-то может сорить деньгами, рассыпая их щедрым дождем, но в конечном итоге это ничего не значит. Мужчины с решительным характером всегда берут верх над обаятельными толстосумами.

— Я подумывала, а не купить ли мне новую служанку вместо той гарпии, которую Старикан заставляет шпионить за мной, — задумчиво произнесла Лоллия. — Нет, наверно, мне нужен кто-то еще… сильный и красивый мужчина, который помогал бы мне коротать время.

— Лоллия, прекрати, прошу тебя!

— Кто же будет ублажать меня, если меня посадили под домашний арест? Ты ведь не хочешь одолжить мне своего центуриона. Он мог бы показать мне, как обращаться с копьем, и тогда, так и быть, ты можешь беспрестанно трещать о том, как Пизон станет императором.

— Надеюсь, ты говоришь это не всерьез, потому что я искренне считаю, что…

— Только не топорщи свои перышки, — со вздохом произнесла Лоллия.

Корнелия была готова оскорбиться, однако затем, подавив в себе раздражение, остановилась перед упитанным лысым рабом далеко не юных лет. Подойдя ближе, она прочитала надпись на висевшей на груди раба табличке. Варрон. Сорок три года. Повар.

— Какой ты повар, Варрон? Для кого привык готовить? Для семьи всадника или для семейства сенатора?

— Я готовил пищу для губернаторов, преторов и императоров, госпожа. Сам император Нерон восхищался моей стряпней — вареным мясом страуса, — последовал ответ.

— Неужели? Расскажи мне, под каким соусом ты готовишь парную оленину?

— Под луковым, — быстро ответил раб. — С иерихонскими финиками, изюмом и медом.

— А какие блюда ты предложил бы императору Гальбе, окажись он за твоим столом?

— Медузу и яйца, вареные грибы с перечным соусом, приготовленным на рыбьем жире, жареного попугая…

— О боги! Ну почему здесь не выставляют на продажу мужей! — сокрушенно произнесла Лоллия и протянула кубок, чтобы ей его снова наполнили. Вином, заметила Корнелия, а отнюдь не ячменной водой. — Представляешь табличку с надписью: «Виний, римлянин, шестьдесят два года, зануда и пустозвон». Я разведусь с ним, ведь что мне еще остается? Я бы и раньше это сделала, но он пригрозил, что натравит на моего деда императора… мол, тот конфискует все его имущество, короче говоря, поступит так же, как с несчастным Марком Норбаном.

— Ему не следовало так говорить, — призналась Корнелия. — Варрон, а чем, по-твоему, лучше фаршировать кролика?

— Свининой и сосновыми орешками, госпожа…

— Старикан конечно же не утихомирится и будет по-прежнему угрожать моему деду, — зловещим тоном произнесла Лоллия и зашагала дальше вдоль длинной вереницы рабов.

Массажистка, парикмахер, носильщик…

— Он продается вместе с пятью другим рабами, госпожа, — вступил в разговор торговец. — Неплохой набор…

— Я беру этого, — решила Корнелия и улыбнулась упитанному лысому повару. — Добро пожаловать в мой дом, Варрон.

— Спасибо тебе, госпожа, — произнес тот и почтительно склонился над ее рукой.

— Хм… — Лоллия остановилась перед последним в ряду рабом. — Кто это?

Корнелия прочитала надпись на табличке.

— Тракс, галл, двадцать восемь лет, раб для личных нужд.

Это было вежливое иносказание. Одного взгляда на раба — высокого, широкоплечего, светловолосого, с налитыми, как у статуи атлета, мышцами — было достаточно, чтобы понять, каковы его главные умения.

Лоллия смерила его придирчивым взглядом с головы до ног.

— Тебя зовут Тракс?

— Да, госпожа. — У раба был низкий голос с отчетливо выраженным акцентом.

— И ты родом из Галлии? Это далеко отсюда.

— Я почти не помню Галлию, госпожа.

— Извини, ты не будешь против, если?.. — Лоллия вскинула брови и игриво улыбнулась рабу.

Тракс задрал тунику до уровня головы, выставляя напоказ крепкое обнаженное тело. Корнелия поспешила отвести возмущенный взгляд. В раздевании раба не было никакой необходимости. Даже если у него окажется какой-нибудь телесный изъян, его всегда можно вернуть продавцу. Зачем заставлять рабов раздеваться догола, только для того, чтобы поглазеть на них? Ведь даже у рабов есть гордость. Этот великан галл слегка покраснел, однако улыбнулся Лоллии — как показалось Корнелии — искренне и немного смущенно. В уголках голубых глаз лучиками собрались крошечные морщинки.

Лоллия повернулась к торговцу.

— Я беру его.

— Ты покупаешь раба не просто за его красоту, — сказала Корнелия, когда Тракс, на ходу натягивая обратно тунику, позволил отвести себя прочь. — Этот галл вскружит голову всем рабыням в твоем доме, да, пожалуй, и половине рабов-мужчин.

— Мне все равно. Главное, чтобы голова кружилась у меня самой.

— Тебе действительно нужен личный раб?

— Мне нужно именно такое прекрасное тело. — Лоллия смерила взглядом свою новую покупку, ожидавшую ее в другом конце зала. Тракс смахнул со лба волосы, и при этом движении литые бицепсы красиво перекатились шарами под бронзовой кожей. — Это именно то, что оживит мой скучный домашний арест!

Корнелия остановилась.

— Послушай, Лоллия. Любовники из твоего окружения — это одно дело, но спать с рабом? Тем самым ты унижаешь себя. И их тоже.

— Спорим, ты ни за что не упрекнула бы меня этим, будь я мужчиной, — пожала плечами ее кузина. — Все мужья, насколько мне известно, время от времени спят с рабынями.

— Но это не оправдывает тебя.

— Любой раб с такой внешностью, как у Тракса, знает, что его покупают для любовных утех, — с жаром возразила Лоллия. — Не удивлюсь, если он возносит хвалу богам за то, что его купила я, а не какая-нибудь престарелая матрона или гадкий старикашка сенатор.

— Я рада, что ты о себе высокого мнения, — возмутилась Корнелия.

— Покупки будут доставлены к порогу твоего дома через час, — сообщил, поклонившись, коротышка работорговец. — Может быть, обе госпожи желают посмотреть остальной товар? Новая служанка, которая сделает вас еще более красивыми, или, может быть…

— Думаю, что я уже пересмотрела всех, — ответила Корнелия и жестом подозвала управляющего, чтобы тот поторговался о цене.

— Вижу у тебя новенькую вещицу, — произнесла Лоллия, взяв кузину за руку. — Этот браслет, похоже, египетской работы.

— Так, побрякушка, брелок, — ответила Корнелия и, чтобы скрыть бронзовый амулет, торопливо закрыла запястье рукавом платья.

— Похоже, что это амулет, — заговорщически подмигнула Лоллия, когда они шагали через длинный вестибюль в направлении атрия. — Дай, угадаю, амулет для Пизона? Или твой собственный, призывающий плодородие?

Корнелия покраснела.

— Пизон не любит амулеты, говорит, что это глупые предрассудки суеверных плебеев.

Из-за этих его слов она чувствовала себя слегка виноватой за то, что пожертвовала пригоршню монет храму Исиды. Жрицы заверили ее, что если она будет носить такой амулет и зашьет его в подушку мужа, то все ее пожелания сбудутся. Корнелия поступила так, как ей было сказано, не сказав, однако, об этом Пизону. Ее супруг с неодобрением относился к чужеземным богам. Впрочем, так же, как и она сама. Но ей недавно стало известно об Исиде и ритуалах, призванных одарить женщину плодородием.

— Это не твое дело, Лоллия, — добавила она.

— Только не надо грубить мне, дорогая. Я не понимаю, почему ты так хочешь детей. Флавия, конечно, прелестна, но моя талия никогда больше не будет такой же стройной, как прежде.

— Кстати, как себе чувствует Флавия? — поспешила спросить Корнелия. Хотя в атрии было холодно и в проем крыши были видны зимние свинцовые облака, она чувствовала, что у нее горят щеки.

— Хворает, — пожала плечами Лоллия. — Да любой захворает, живя в доме старикана. Я собираюсь слечь в постель сразу, как только доставят Тракса. Скажусь больной, сошлюсь на головные боли, чтобы подольше оставаться в постели, но я буду в ней не одна…

— Флавия захворала? — оборвала ее Корнелия. — Что с ней? Ты показала ее врачу?

— У нее всего лишь кашель. Мои служанки не отходят от нее ни на минуту.

— А почему ты сама не присматриваешь за ней?

— О, боги, зачем? — искренне удивилась Лоллия. — Рабыни прекрасно знают, что им делать, они в этом разбираются намного лучше меня.

— Если бы Флавия была моей дочерью, я бы ни за что не оставила ее под присмотром рабов! Ребенка обязательно должна воспитывать мать…

Лоллия расхохоталась.

— Ни одну из нас, Корнелия, не воспитывала мать. Тебя, Марцеллу, Диану, меня. Вспомни, нас всех воспитывали рабы. Я не вижу причины, почему бы Флавии…

— Не забывай, что наши матери умерли молодыми, Лоллия. Я не понимаю, зачем Флавии…

— А я не понимаю, какое тебе до этого дело. Флавия не твоя дочь.

— Может, было бы куда лучше, будь она моей! — неожиданно разозлилась Корнелия. — Твоя дочь лежит больная, а ты покупаешь для удовлетворения собственной похоти домашнего жеребца!

— Если я одолжу его на время тебе, может, тогда ты забеременеешь и обзаведешься собственным ребенком, и перестанешь завидовать моему? — вспыхнула Лоллия. — Потому что твой муж на это явно не способен.

— Да как ты смеешь хотя бы слово произнести о моем муже?! — Корнелия подскочила к кузине едва ли не с кулаками.

— Неужели этот твой Пизон для тебя такое выгодное приобретение? — съязвила в ответ Лоллия. — Он каждый раз задирает нос при встрече с моим дедом, да и ты тоже! Только потому, что тот родился рабом и верит в то, что на жизнь можно заработать собственным трудом. Мой дед крутится день и ночь, зарабатывая эти проклятые деньги, которые затем берете у него в долг вы все. Вы все приходите к нему с протянутой рукой, так что я на месте твоего бесценного Пизона не стала бы задирать нос и воротить от него лицо!

— Это в тебе говорит зависть, — парировала Корнелия. — Ты ревнуешь, потому что мой муж скоро станет наследником Гальбы!..

— Верно, и уж тогда ты точно станешь смотреть на меня свысока, как и подобает императрице! — Лоллия вызывающе уперлась кулаками в бедра. В эти минуты она была готова испепелить Корнелию взглядом. — Не думай, что я не замечаю, как ты и Марцелла закатываете глаза, когда я начинаю говорить! Вы обе всегда меня презирали! Да и Диана тоже!

— Почему бы и нет? — отплатила кузине той же монетой Корнелия. — А с какой стати нам смотреть на тебя, как на ровню? Ты, которая разгуливает повсюду, раскрашенная, как последняя шлюха, и спит с рабами!

— А что мешает тебе самой попробовать рабов? Готова поспорить, тебе еще никогда не вдували по-настоящему!

— Мой муж обожает меня!

— Ну, это уже совсем никуда не годится! Обожание, Корнелия, не имеет никакого отношения к настоящей любви. Почему бы тебе не вернуться на невольничий рынок и не купить себе какого-нибудь верзилу грека с членом как у быка? Просто для того, чтобы понять, чего тебе не хватает в жизни?

— И ты еще удивляешься, что я смотрю на тебя свысока? Да как же мне не смотреть свысока, если ты рассуждаешь, как потаскуха из портового лупанария! Да, в тебе сразу заметна кровь рабов!

Торговец рабами, стоявший возле двери, бросил на них осторожный взгляд. Стоя в центре атрия, две патрицианки крикливо ссорились, как какие-нибудь торговки рыбой.

— Тогда, дорогая кузина, молись всем богам, чтобы тебе наконец помог твой хваленый амулет, приносящий плодородие! — прошипела Лоллия, по-кошачьи сузив глаза. — Знаешь, никакому императору не нужна бесплодная жена. Твой бесценный муженек разведется с тобой и женится на какой-нибудь безмозглой дурочке, которая нарожает ему кучу сыновей, и тогда самая образцовая женушка во всем Риме перестанет наконец смотреть на меня как на отбросы в сточной канаве!

Корнелия с размаха залепила нахалке звонкую пощечину. Лоллия ответила ей тем же.

Какое-то мгновение они стояли молча, готовые испепелить друг дружку полными ненависти взглядами.

Корнелия ушла первой, лишь бы Лоллия не успела заметить на ее щеках слезы.

Отлично, подумала Диана, наконец-то это случилось!

Четвертая Корнелия кругами ходила по траве, улыбаясь новой, мечтательной улыбкой: она безумно, абсолютно и навсегда влюбилась.

А началось все так…

— Так кто он такой, этот бритт? — спросила она у главы фракции «красных», когда носильщики наемного паланкина ступили на узкую дорожку. — Я думала, что знаю всех коневодов в Риме.

— Когда-то в Британии он участвовал в мятеже, теперь же состарился и разводит лошадей. Лошадей он продает немного, но они хорошие. У него наверняка найдется что-нибудь подходящее для «красных». — Носилки закачались над грязной узкой тропинкой, и глава фракции недовольно посмотрел на Диану. — И зачем только я привел тебя сюда?

— Потому что мои благородные родственники помогут тебе заплатить за новую упряжку, — ответила Диана и прикоснулась к одному из висевших на шее медальонов. Две лошади погибли в первых же скачках этого года, еще до того, как начались основные бега. Упряжка «красных» запуталась в вожжах, когда ненавистный Деррик щелкнул над головами лошадей кнутом. Две из них перепугались и понесли, как безумные. Две коренных, прихрамывая, ушли прочь с арены. — А если я помогаю деньгами, то и помогаю выбирать лошадок.

Глава фракции нахмурился. Диана знала, что толстяк сильно ее недолюбливает, но ей было наплевать. Главное, что он с благодарностью принимал финансовую помощь ее семьи, что, в свою очередь, лишало его возможности выгнать ее саму из конюшен «красных». А это самое главное.

Конный завод, возле которого они наконец сошли с носилок на землю, представлял собой большой участок земли с широким пастбищем, спускавшимся вниз по отлогому склону. На вершине невысокого холма расположилась небольшая вилла с колоннами. Все лучшие места, где разводили лошадей, находились за пределами городских стен. Диана с удовольствием вдохнула полной грудью чистый, морозный воздух. Как это не похоже на задымленные и зловонные улицы Рима! Если бы не Большой цирк, она непременно уехала бы из города и жила на природе, где воздух чист и прозрачен, как горный хрусталь!

Вскоре к ним из виллы вышел дородный управляющий и, поздоровавшись, тотчас же вступил в деловой разговор с главой фракции «красных». Диана с высоты холма посмотрела вниз и увидела какого-то человека. Прислонившись к коновязи, он наблюдал за тем, как по полю бегают два жеребенка. Возле его ног сидел черный пес непонятной породы. Приподняв подол красной паллы, чтобы не испачкаться в грязи, Диана подошла и встала с ним рядом. Жеребята были слишком юными для бегов, но они ей понравились.

— У них отличные ноги, — похвалила она. — Скажи, у тебя есть лошади постарше?

Мужчина обернулся. Диана давно привыкла к тому, что мужчины удивляются, когда смотрят на нее, но этот человек посмотрел на нее равнодушно.

— Тебе нужны лошади для бегов или на племя?

— Для бегов, — ответила Диана и опустилась на корточки, чтобы почесать собаку за ухом. — Для «красных».

— В этом году ваш колесничий никуда не годится. — Голос у бритта оказался низким и очень даже приятным. — Он не умеет делать повороты.

— Возможно, — пожала плечами Диана. — Я бы сама сделала это лучше, но пока никто не предложил мне взять в руки вожжи.

Бритт криво улыбнулся. Его невозможно принять за римлянина, подумала Диана. Слишком длинные волосы, с проседью и неаккуратно подстриженные. Кроме того, вместо туники на нем были штаны. Впрочем, несмотря на седину в волосах, он был не стар. Лет тридцать пять-сорок. Широкоплечий, с ямочкой на подбородке и спокойным выражением лица. Глава фракции подошел к ним вместе с управляющим виллы и коротко представился. Бритт пожал ему руку, но отвечать поклоном на приветствие не стал.

— Меня зовут Ллин ап-Карадок, — назвался он.

— Карадок? — удивилась Диана. — Я где-то слышала это имя.

— Возможно, — ответил бритт и зашагал вниз по склону, туда, где располагались загоны для лошадей. Карадок шел быстро, и Диане пришлось прибавить шагу, чтобы поспевать за ним.

Он привел четырех серых жеребцов. Глава фракции начал торговаться о цене, но Диана беззаботно отошла в сторону. Серые бегали прекрасно, они наверняка смогут победить «синих» с их четверкой необузданных гнедых. Вот это будет зрелище!

Она подошла к большому загону, разделенному жердями на четыре части. В них находились четыре жеребца. Диана приблизилась к коновязи.

Один из жеребцов старался ухватить своего соседа зубами через барьер. Жеребец, что постарше, прядая ушами, недовольно заржал на своих разрезвившихся собратьев. Услышав его ржание, они беспокойно заметались по своим клеткам. Своей огненной мастью, яркой, как заходящее солнце, молодые скакуны несомненно превосходили Диану в обилии красного цвета.

— Подожди! — крикнула Диана главе фракции.

Когда тот в сопровождении бритта подошел к ограде, она уже скользнула под коновязью и шагнула в траву.

— Этот! — указала она на жеребца, который недовольно ржал на своих чересчур резвых товарищей. — Он ведь старше вон тех трех?

— Это производитель, — ответил бритт. — Он не дает им шалить. Будь осторожна, он не любит чужих.

Жеребец бросился на Диану, норовя ее укусить, но та увернулась от его зубов и, ловко схватив строптивца за ноздри, взглянула ему в глаза. Животное, стуча копытами, злобно смотрело на нее черными, как маслины, глазами.

— Слишком старый для бегов, — неодобрительно заметил глава фракции.

— Неправда. Он не дает им разгуляться. — Диана выпустила ноздри жеребца и вновь повернулась к рослому бритту. — Давайте посмотрим, как они бегают.

Бритт привел гнедого жеребца, и Диана помогла ему надеть упряжь. Карадок смерил ее оценивающим взглядом, но она продолжала спокойно заниматься своим делом. Через секунду он молча протянул ей уздечку. Лошади, пританцовывая, стояли на беговых дорожках. Красные гривы на крутых загривках пылали огнем.

Бритт забрался на колесницу, и Диана на какое-то короткое мгновение прониклась к нему ненавистью. Она отдала бы все на свете за то, чтобы сейчас взять в руки вожжи. Бритт свернул на каменистую дорожку; Диана решительно зашагала рядом.

— Ты знаешь толк в лошадях, госпожа, — похвалил ее Карадок.

— Твои гнедые просто превосходны, — ответила Диана, переходя на легкий бег, чтобы не отстать. — Они уже участвовали в скачках? Ты вывел их от галльских лошадей или?..

— От британских пони.

— Пони? Они ведь совсем маленькие.

— Я вывел эту породу, добившись нужного мне размера, как того и хотел. Британских пони разводят для участия в боях, так что ваши скачки им нипочем. — Бритт горделиво вскинул голову и свернул колесницу на беговую дорожку. — Эта четверка будет спокойна даже в последнем круге.

Он без труда выстроил лошадей в одну линию. Диана налегла грудью на коновязь и, покусывая губы, наблюдала за тем, как колесница рванула с места. Четыре лошади полетели вперед подобно порыву ветра.

Карадок сделал всего четыре круга, но уже на втором и Диане, и главе фракции все стало ясно.

— Поворот!..

Жеребец постарше напрягся в упряжке, словно бык, направляя за собой трех своих собратьев, и колесница описала поворот с зазором всего в дюйм.

Наконец гнедые застыли на месте, и Диана запрыгнула на коновязь. Ладони почему-то были влажными от пота. Зрение затуманилось, живот скрутило узлом. Лоллия всегда говорила ей, что она непременно почувствует нечто подобное, когда наконец влюбится. Значит, это случилось?

Когда бритт слез с колесницы, Диана улыбнулась, улыбнулась как можно шире, лишь бы только скрыть свое волнение.

— Мы берем их! — радостно сообщила она владельцу лошадей. — Если ты не продашь их «красным», я украду их, клянусь тебе!

Карадок рассмеялся. Стоя на нижней перекладине ограждения, Диана оказалась с ним лицом к лицу.

— Они будут у тебя здорово бегать, — одобрительно произнес седой, хотя и не старый бритт.

Глава фракции уже водил стилом по восковой табличке, производя подсчеты. Диана перегнулась через ограду, чтобы лучше разглядеть гнедых красавцев, которые даже не запыхались после быстрого бега. Лишь покачивали головами, как будто только что пробежали из одного конца загона в другой.

— О, мои красавцы! Вы в пух и прах разгромите «синих»! — приговаривала Диана, проводя рукой по теплой, шелковистой шее ближнего к ней жеребца. — Как их зовут?

— Я не даю лошадям кличек, — ответил бритт и провел мозолистой рукой по носу жеребца постарше. — К ним привыкаешь, и поэтому их трудно терять в бою.

— Ты много воевал?

— Не очень, — коротко и не слишком любезно ответил Карадок и направился к главе фракции «красных» договариваться о цене.

Диана распрягла гнедых и, взяв под уздцы двух пристяжных, отвела их обратно в поле.

Жеребец, которого она вела под уздцы левой рукой, неожиданно взбрыкнул, испугавшись сильного порыва ветра, и резко ее дернул. Диана сильнее потянула повод и, дождавшись, когда животное успокоилось, повела за собой дальше.

— Они обычно никого не подпускают к себе, — раздался у нее за спиной голос бритта, который вел вторую пару скакунов. — Им нравится лягать тех, кто не подозревает об их капризном нраве.

— Лошади никогда не лягают меня. — Протянув руку, чтобы стащить уздечку, Диана легким шлепком по крупу отправила пастись в поле сначала одного жеребца, а затем второго. Карадок отпустил двух своих скакунов, и вместе они с Дианой облокотились на изгородь, наблюдая за тем, как гнедые, фыркая, резвятся в траве.

— Как же ты назовешь их, госпожа?

— Очень просто, — ответила Диана, любуясь огненными гривами в лучах полуденного солнца. — Я назову их в честь Четырех Ветров.

— Спрячь меня, — сказала сестре вместо приветствия Марцелла. — Я сбежала от Туллии. Эта змея не дает мне покоя из-за какой-то выщербленной плитки в атрии. Мне оставалось либо убить ее, либо сбежать.

— Конечно, спрячу. Проходи, — ответила Корнелия и поцеловала младшую сестру в щеку. Она была как всегда невозмутима, но рука, пожавшая руку Марцеллы, была влажной.

— Я надеялась, что мы с тобой посплетничаем, — призналась Марцелла, снимая с головы подол паллы. — Сбросим с ног сандалии и усядемся с графином вина, как когда-то в былые дни.

До того, как между нами встали мужья и политика.

— Только не сегодня, Марцелла. — Корнелия бросила взгляд через плечо на шумный атрий, где сновали рабы и стража. — Пизон отправился во дворец. Император доверяет ему, ведь Пизон встал на его сторону, как только услышал это известие…

— Какое известие? Новости из Германии? Я слышала, будто легионы собираются разбить статуи Гальбы…

— Тише! — Корнелия взяла сестру за руку и провела в дальний конец помещения. На ходу она кивнула управляющему Гальбы, чтобы тот принес им еще вина; и даже успела одарить дружеским кивком сенатора, который взял у Отона тысячу сестерциев, чтобы выступить в сенате против Пизона… — Все значительно осложнилось, когда это известие дошло до солдат, — доверительно сообщила Корнелия, понизив голос, хотя машинально продолжала улыбаться. — Если легионы в Германии откажутся признать Гальбу императором, то взбунтуются преторианцы…

— У них для этого достаточно причин. Гальба по-прежнему отказывается платить им жалование.

— Но с какой стати ему подкупать их? Они честные римские солдаты, а не какие-нибудь наемные головорезы.

— Да, это так, но честью не заплатишь долги и не купишь вина в таверне, согласна? — Говорят, что Отон именно так и поступает в последнее время, во всяком случае, Марцелла об этом слышала.

— Недовольны лишь плохие солдаты, — возразила Корнелия и, на минуту остановившись, чтобы восхититься новой женой одного из заклятых врагов, и с улыбкой пошла дальше. — Центурион Денс уверяет, что его подчиненные сохранят нам верность. Денс, это центурион, которому приказано охранять нас. Он просто прелесть. Если бы все воины были такими как он!

— Это не тот, которого у тебя просила одолжить Лоллия?

— Я больше не общаюсь с Лоллией, — презрительно фыркнула Корнелия. — Ты не поверишь, какие гадости она мне наговорила.

— Не затягивай ссору с ней. Жизнь без Лоллии была бы просто скучна!

Затем к Корнелии приблизились несколько разряженных матрон. Она, как и положено, расцеловала их в щеку и поинтересовалась здоровьем детей. Увы, ни у одной из этих расфуфыренных зазнаек не нашлось доброго слова для Марцеллы, ведь ее муж в конце концов занимал не слишком высокое положение в римском обществе. Избавившись от матрон, сестры дошли до длинного зала, где бюсты предков Пизона тянулись напротив длинного ряда скульптурных портретов давно ушедших в мир иной Корнелиев. Корнелия подвела Марцеллу к бюсту их матери, которую они почти не помнили.

— Сегодня император объявит его своим наследником, — прошептала она, нервно впившись пальцами в руку сестры. — Ему придется усмирять легионы… они наверняка утихомирятся, если поймут, что за Гальбой стоит другой человек, молодой, сильный и щедрый…

— Значит, Пизон во дворце и пытается добиться признания себя наследником?

— Конечно нет. Он просто… просто находится там. Спокойный, надежный, готовый ко всему. Разумеется, там же находится и Отон… — начала Корнелия, но не договорила, чтобы погрызть покрытые лаком ногти.

— Перестань! — воскликнула Марцелла. — Разве у императрицы могут быть обгрызенные ногти?

— Конечно нет, — покорно согласилась Корнелия, слегка успокаиваясь. Она представила себя в темно-фиолетовой столе. Это цвет подразумевал имперский пурпур (но не слишком кричаще), на шее широкое ожерелье из аметистов и жемчуга, скрепленных серебряной нитью. — Мне нужно вернуться к гостям. Мы скоро услышим о назначении Пизона.

В дверях зала возникла фигура центуриона.

— Госпожа, рабы хотят знать, подавать ли снова вино?

— Конечно, подавать.

Корнелия вернулась к толпе гостей. Преторианец следовал за ней как тень. Марцелла подумала, что ее сестра еще никогда не выглядела так царственно, как сегодня.

И все же… Марцелла была вынуждена признать, что если бы ей выпала возможность выбирать преемника императора из Пизона и Отона, она бы отдала бы предпочтение последнему. И не в последнюю очередь потому, что тот был куда более интересным человеком. На бесчисленных пирах нескольких последних недель Отон, казалось, не обращал никакого внимания на царившую в Риме напряженность и, беспечно вытянувшись на ложе перед пиршественным столом, вел разговоры о недавней постановке «Фиест» или последних новостях из Египта, тогда как Пизон без умолку бубнил о чеканке монет. Еще со времен Нерона Рим хочет, чтобы у него был умный и просвещенный император, а не просто достойный. Кстати, сам Нерон был отнюдь не глуп, но ему следовало сделать выбор: или поэт и музыкант, или император. А еще, к великому своему несчастью, он был обделен талантом подбирать в свое окружение умных людей. Таких, как Отон.

Впрочем, каким бы он ни был, умным или не слишком, в конечном итоге ей лучше поставить на мужа сестры. Как только сестра станет императрицей, пусть только эта стерва Туллия попробует командовать мною…

Прошел еще один час. Марцелла отметила про себя, что лица гостей сделались более напряженными, голоса — более пронзительными. Лишь Корнелия спокойно и величественно, как богиня, двигалась в гуще толпы.

Чья-то решительная рука коснулась Марцеллы локтя.

— Я принес еще вина.

— Спасибо, — поблагодарила Марцелла и приняла кубок из рук новоявленного обожателя, полноватого темноглазого юноши с грубоватыми манерами. На вид ему было лет восемнадцать. Домициан, младший сын блистательного Веспасиана, губернатора Иудеи. Кстати, Веспасиан вполне мог бы стать императором, если бы ему посчастливилось родиться в более знатном семействе и не находись он сейчас за тысячу миль от Рима.

— Я видел тебя раньше, — сообщил сын Веспасиана, не сводя с нее пристального взгляда. Домициан, да-да, его зовут именно так. — Твой муж — Луций Элий Ламия, верно?

— Да, к сожалению, — ответила Марцелла, пытаясь увидеть в толпе обеих кузин. В последнее время Диана совершенно потеряла голову. Она настолько увлечена своей новой упряжкой «красных», что вряд ли бы заметила, если бы Гальба назначил своим наследником коня. Но только не Лоллия! Та должна прийти на придворное сборище, несмотря на свою недавнюю перепалку с Корнелией. Впрочем, в последнее время Лоллия практически не выходила из дома, ссылаясь на непрекращающиеся головные боли. У меня тоже бесконечно болела бы голова, будь я замужем за стариком Винием.

— Твоим отцом был Гней Корбулон, — продолжил Домициан. — Я всегда восхищался им.

— Правда?

— Я собираюсь стать генералом. Мой брат тоже генерал. Его зовут Тит. Он какое-то время был женат на твоей кузине, этой богатой глупышке Лоллии. Тит очень хороший, то есть я хочу сказать, он хороший генерал, но я буду еще лучше. Так утверждает Несс.

— Кто такой Несс?

— Астролог. Очень хороший астролог.

— Никогда не слышала о нем.

— Знаешь, он никогда не ошибается! — в голосе юноши прозвучала легкая обида на ее недоверие. — Он говорит, что однажды я стану генералом и после этого…

Марцелла рукой прикрыла зевок.

— Да, да, конечно.

— Ты не принесешь мне ячменной воды, любимая?

— С радостью, цезарь.

Пизон искренне рассмеялся.

— Не называй меня так!

— Почему же нет? — Корнелия поцеловала мужа. — Ведь ты все равно станешь императором.

Пизон снова рассмеялся и привлек ее к себе. По спине Корнелии пробежал приятный холодок.

Лучи скупого зимнего солнца, проникавшие в окна спальни, как будто немного согревали ее. Они легли спать всего несколько часов назад, когда дом покинули последние гости. Скорее даже не просто гости, а приближенные из их свиты. Да, теперь у нас есть свита!

— Ты опоздаешь, — пробормотала Корнелия между поцелуями. — Гальба хочет представить тебя войскам.

Жаль, что ей нельзя попасть в казармы преторианской гвардии, женщин туда не пускают. Пизон погладил жены по голове.

— Войска могут подождать.

— В самом деле? — произнесла Корнелия, целуя мужа в ответ.

Она надеялась, что он задержится, но Пизон с разочарованным стоном сел в кровати.

— Ты права, надо идти.

Корнелия одела мужа сама, отослав рабов прочь, после того как те принесли его лучшую тогу.

— Подними руку, нет, не эту, другую. Не шевелись, — командовала она, расправляя жесткие складки тоги.

— Я действительно сильно опаздываю, — простонал Пизон.

— Сошлись на свою похотливую жену, — отозвалась Корнелия, расправляя складку на плече мужа.

— Я намерен так и поступить, — насмешливо и одновременно строго отозвался Пизон, — и впоследствии непременно сделаю тебя Августой.

Корнелия с притворной скромностью улыбнулась, пряча свое возбуждение. Августа — в свое время этот титул император Август даровал своей супруге Ливии в знак ее добродетели и ума. Это давало ей право сидеть рядом с мужем на важных государственных приемах и политических собраниях.

— Но сенат может не одобрить этого решения. Я слишком молода, чтобы быть Августой.

— Одобрит. Это будет один из первых моих указов. — С этими словами Пизон накинул на голову край тоги. — Первое, что я сделаю, моя дорогая, это добьюсь того, чтобы Гальба выплатил преторианцам их деньги. Они давно этого ждут. Потому что если я смогу убедить его, солдаты перестанут роптать.

— Разве они станут роптать на тебя?

Он потянулся к ней и припал губами к ее губам. Их поцелуй длился до тех пор, пока снаружи не послышались чьи-то шаги. Пизон немедленно отстранился от жены. Корнелия тотчас стало жаль, что такой страстный поцелуй прервался. Впрочем, она понимала: наследник императора должен соблюдать соответствующий положению декорум, и потому с улыбкой повернулась к двери. На пороге, держа под мышкой шлем, стоял центурион Друз Денс. За его спиной Корнелия увидела еще двоих преторианцев в красных с золотом доспехах.

— Мы готовы сопровождать тебя во дворец, сенатор. Кроме нас, тебя будет охранять еще один отряд.

Корнелия неожиданно смутилась. До нее дошло, что посторонние люди видят ее в ночной рубашке и с распущенными волосами, но тем не менее не смогла удержаться от радостной улыбки.

— Я рада, что могу передать охрану следующего императора Рима в твои надежные руки, центурион.

— Я тоже этому рад, госпожа, — улыбнулся в ответ Денс.

— Останься сегодня с госпожой Корнелией, центурион, — приказал Пизон. — Я сам отведу второй отряд в казармы.

— Слушаюсь, сенатор! — отсалютовал Денс.

В присутствии посторонних Пизон не стал целовать жену перед уходом, лишь сжал ей руку своей скрытой под тогой рукой.

— Августа, — прошептал он одними губами и вышел из спальни. Настоящий император, хотя об этом еще рано думать.

Корнелия дождалась, когда шаги мужа стихли и, не удержавшись, с радостным возгласом, словно девочка, закружилась по спальне. До нее не сразу дошло, что центурион по-прежнему стоит на пороге. Корнелия хихикнула и улыбнулась ему, не в состоянии скрыть свою радость.

— Прости меня, центурион. Скоро я стану более почтенной и сдержанной, обещаю тебе.

— Я никому не скажу, госпожа, — почтительно поклонившись, пообещал Денс. — Куда сопровождать тебя сегодня утром?

— В храм Фортуны. — Первым в списке дел Корнелии было жертвоприношение богине удачи. — Затем в храм Юноны. — Это уже более личное жертвоприношение. — После чего я отправлюсь к мужу во дворец, чтобы услышать, как авгуры объявят предсказание. Думаю, что вечером наверняка состоится пир.

На этот раз Корнелия уделила своей внешности внимания больше, чем обычно: уложила волосы в изысканную прическу, а для выхода во дворец выбрала темно-зеленую шелковую столу, которая скреплялась на плечах золотыми брошами. Затем, без всяких колебаний, достала из шкатулки ожерелье, которое Пизон подарил ей в прошлом году на Луперкалии. За ожерельем последовал квадратный изумруд на изящной золотой цепочке и сережки с изумрудами ему в тон. Обычной римской матроне не пристало увешивать себя днем украшениями, но жена наследника императора вполне может позволить себе такую вольность. Гальба будет по-прежнему ждать от них появлений в обществе, хотя, как подметил Пизон, этот скупердяй не стал вносить предложение увеличить им жалованье, чтобы они могли поддерживать жизнь на уровне, подобающем наследнику императора. Впрочем, у Гальбы немало других забот кроме Пизона. Ее муж наденет императорский венок лишь после того, как Гальба умрет, но обязанности первой женщины империи ей придется выполнять уже сейчас. У Гальбы не было ни жены, ни матери, ни сестер, так что он непременно попросит ее взять на себя обязанности хозяйки Рима.

Наконец Корнелия набросила на голову золотистую тонкую вуаль и вышла из спальни; центурион Денс низко склонил голову.

— Императрица…

— Пока еще нет, центурион, — поправила она его.

— Ты настоящая императрица, — произнес преторианец, восхищенно глядя на нее. — С головы до ног.

Вскоре ее паланкин остановился перед храмом Фортуны, и Корнелия тотчас услышала, как зашептались люди.

— Будущая императрица, — переговаривались они. — Ее мужа назвали наследником императора.

Толпа сама почтительно расступалась перед ней, и преторианцам не нужно было расчищать для нее путь. В храме Корнелия опустилась на колени, чувствуя на себе взгляды окружающих. Ноги богини удачи, высеченной из розового мрамора, стояли на колесе, которым она поворачивала людские судьбы.

Пизона и Корнелию это колесо вознесло до заоблачных высот. Корнелия закрыла глаза и мысленно вознесла богине свою сердечную благодарность. Жрецы без колебаний привели для жертвоприношения лучшего быка.

Корнелия поспешно встала, чтобы не запачкаться каплями крови.

— Будущая императрица, — снова пробежал по толпе шепот, когда она спускалась вниз по ступеням храма. — Какие чудные изумруды!

Нет, она определенно была права, надев изумруды. Плебс всегда радуется таким проявлениям роскоши.

Центурион подозвал носильщиков и помог сесть в паланкин. Корнелия с радостью приняла его сильную руку.

— Поговори со мной.

— Как скажешь, госпожа, — ответил Денс и зашагал рядом с носилками.

— Что слышно из преторианских казарм? — Корнелия знала, что лучшего источника сведений, чем центурион, трудно было придумать. У императрицы непременно должны быть такие источники. — Довольны ли преторианцы выбором наследника, который сделал Гальба?

— Вполне, — осторожно ответил Денс.

— Говори не таясь, Денс.

Центурион пожал плечами, продолжая шагать рядом с Корнелией. Красный плюмаж на шлеме раскачивался в такт его шагам, рука лежала на рукоятке меча-гладия. По обеим сторонам улицы торговцы на все голоса расхваливали свой товар. Встречные паланкины, увидев сопровождавших Корнелию преторианцев, почтительно уступали дорогу.

— Им будет все равно, даже если император выберет наследником осла, лишь бы им выплатили причитающиеся деньги.

— А Гальба этого не сделал.

— Не сделал. Вот сенатор Отон, тот раздал преторианцам кучу монет. Его многие любят. Но мои воины не такие, — поспешил добавить Денс. — Я беру только лучших. Но большинство солдат — алчные подонки, госпожа. — Центурион покраснел. — Прости меня.

— За что? Ты же говоришь правду. — Даже первая женщина Рима может время от времени быть снисходительной, это лишь укрепляет преданность и без того верных ей людей. — Что слышно о легионах в Германии? Там тоже полно алчных подонков?

— Ходят слухи, будто они объявили императором тамошнего губернатора Вителлия. Но это всего лишь слухи.

— Не могу поверить в то, что они настолько глупы, — отозвалась Корнелия. Сенатор Вителлий считался пьяницей и обжорой, которого интересовали лишь пиры и гонки колесниц. — Ему никогда не стать настоящим императором.

— Им станет сенатор Пизон. Причем прекрасным императором, госпожа. Добрым и разумным.

Корнелия не ожидала от него таких слов и веером прикрыла улыбку.

— Я уверена, он будет рад услышать твое одобрение.

— Мои слова полны уважения, госпожа. — С этими словами Денс отогнал от паланкина стайку уличных мальчишек. — Но преторианцы видят все. Я видел императора Клавдия в лучшие времена, до того, как он устал от жизни, и ему все стало безразлично. Я видел Нерона в худшие его дни. Сегодня Римом правит Гальба, завтра императором будет сенатор Пизон. Я на своем веку повидал нескольких императоров. Пизон принесет нам добро.

Не стоит недооценивать простого солдата, решила Корнелия.

— Я рада, Денс, что ты так считаешь.

Центурион улыбнулся и восхищенно посмотрел на нее добрыми карими глазами. Слезая с носилок среди толпы перед входом в святилище Юноны, Корнелия даже позволила ему взять себя за руку. Храм Юноны, величественное сооружение, располагалось на Капитолийском храме. Статуя богини — покровительницы жен и матерей возвышалась рядом со святилищем Юпитера. На ступенях, как обычно, толпились женщины: юные девушки, ждущие удачи в предстоящем браке, беременные, просившие у богини легких родов, матроны, молившиеся за взрослых сыновей и непокорных дочерей. И благосклонная богиня, тоже будучи женщиной, внимала зову каждой их них.

На этот раз Корнелия не обращала внимания на бормотание присутствующих и изумленный шепот по поводу ее изумрудов и преторианской охраны. Она просто опустилась на колени, как и все остальные женщины, и склонила голову.

О, великая Юнона, у императора должен быть сын и наследник. Подари мне сына. Ведь если колесо Фортуны вознесло их с Пизоном так высоко, то неужели судьба обделит их детьми?

За восемь лет брака ни одного ребенка. Ни одного выкидыша. Ни одной задержки месячных.

Корнелия устремила взгляд на суровое мраморное лицо богини. О, Юнона, услышь меня!

Когда Корнелия направилась обратно к носилкам, преторианцам пришлось прокладывать для нее путь в толпе, которая, пока она была в храме, сделалась заметно многочисленнее. Всем хотелось поближе разглядеть будущую императрицу, увидеть, во что она одета, как ведет себя, какая у нее внешность. На этот раз столь пристальное внимание со стороны посторонних людей оказалось не так приятно. Когда Денс помог ей забраться в паланкин, Корнелия с облегчением вздохнула.

— Юнона ответит на твои мольбы, госпожа, — неожиданно заговорил он.

— Мольбы?

— Она дарует тебе то, о чем ты просишь ее. Она услышит тебя.

Корнелия растерянно подумала о том, догадывается ли он, о чем она молила Юнону, но Денс уже отстал от носилок.

— …такой большой и золотистый. Марцелла, ты даже представить себе не можешь! И такой сильный! Он может «петрушить» меня даже стоя, даже держа меня в воздухе, это просто божественно! Сначала он сильно стеснялся, но я все чаще приглашала его делать мне массаж, пока он не понял, что мне на самом деле нужно…

— …прекрасно прижился в конюшне «красных», хотя там, в кормушках, оказалось насыпано плохое зерно. Я не исключаю того, что кто-то пытался его отравить, эти паршивцы «синие» способны на все…

— Вам обеим следует поторопиться, — заявила Марцелла, не пытаясь скрыть раздражения, которое вызывали у нее обе кузины. С одной стороны Лоллия, захлебываясь от восторга, без умолку трещала о своем неутомимом «жеребце»-рабе, с другой — ее одолевала Диана, неумолчно лопотавшая о своих обожаемых «красных». Удивительно, как это она сама, стоя между ними, еще не умерла от скуки. О, любезная Фортуна, неужели им обеим нужно, чтобы все знали, о чем они думают? — Поспешите! Я хочу попасть в императорский дворец.

— … не знаю, зачем тебе понадобилось уводить нас с Марсова поля, — посетовала Диана. — Я с удовольствием наблюдала гонки колесниц, которыми управляли красавцы трибуны. Нет, конечно, ни один из них не способен как следует провести настоящую гонку…

— …а чтобы меня поняла Диана, я скажу это на единственно доступном ей языке: он настоящий жеребец! — томно зажмурившись, произнесла Лоллия. — Может, мне и не следует говорить о таких вещах, ведь Диана еще не замужем, но все равно тебе не помешает больше знать о жизни, дорогая. Лошади ведь тоже совокупляются.

— Может, и так, — оборвала ее Марцелла, — но они по крайней мере не болтают об этом.

Стоял холодный и ветреный зимний день, солнце было скрыто за грядой темных туч. Откуда-то издалека Марцелла услышал приглушенный раскат грома. Нехорошее предзнаменование. Впрочем, все предзнаменования были дурными еще с первых дней минувшей недели, когда начался новый год, с того самого дня, когда Пизона представили преторианцам. Бык, принесенный в жертву жрецами, оказался больным, с бесформенной печенью, и солдаты заворчали, считая это плохим знаком. Тогда Гальба прикрикнул на них, и они успокоились.

Впрочем, успокоились ли?

Вестибюль Золотого дворца был полон людей. Кого здесь только не было: и вооруженные стражники, и увешанные драгоценностями придворные в роскошных одеждах, и рабы с раздраженными лицами. Несмотря на неприятное ощущение в животе, Марцелла, не в силах побороть любопытство, принялась вертеть головой, во все глаза разглядывая легендарное жилище Нерона. Дворец поистине был великолепен: одних только залов для пиров здесь было три сотни. А чего стоили роскошные сады для отдыха, с их фонтанами и мраморными статуями! Словом, это было место, предназначенное для интриг, красоты, любовных встреч и тайн, где его венценосный хозяин забавлялся с серебряной лютней, озирая все вокруг. Веселый и гостеприимный, хотя и не совсем умственно здоровый бог.

— Ты здесь впервые? — шепотом поинтересовалась Лоллия, когда их провели в триклиний. — С тех пор, как?..

— Да, — ответила Марцелла, устремив взгляд на умопомрачительной красоты потолок, инкрустированный слоновой костью. В потолке имелись потайные люки, устроенные так, что в нужный момент они открывались и в отверстия на гостей опускались облака благовоний и розовых лепестков. Сейчас потолок был неподвижен и неосвещен.

— По крайней мере на этот раз я не единственная гостья. — Прошлой весной она была здесь одна. В ту ночь рабы ошиблись и загрузили потолок не одним, а тремя разными видами благовоний. Тогда Марцелла не только ощущала себя блудницей, но и пропахла ею.

— Не ходи, — пытались отговорить ее тогда сестры, узнав о приглашении Нерона. — Нельзя позволить ему позорить тебя, даже если он император.

— Скажи ему, что ты больна, — предложила Лоллия.

Разве у нее оставался выбор? Отца уже не было в живых, Луций, как обычно, находился в военном походе далеко от Рима, Гай был слишком занят своими обязанностями главы семьи. Что касается Туллии, эта мегера, несмотря на все ее рассуждения о женской гордости и добродетели, собственными руками охотно затолкала бы золовку в постель к императору-безумцу, лишь бы добиться для семьи его благосклонности. И Марцелле не оставалось ничего другого, как, стиснув зубы, нарядиться в лучшее платье и отправиться на пир к Нерону.

Теперь же дворец было не узнать. Пыльный. Холодный. Темный. Мозаика и фрески не видны. Половина мебели вывезена и распродана по приказу прижимистого Гальбы. В нос бьет тяжелый дух человеческого пота, а отнюдь не аромат розовых лепестков. Золотой дворец Нерона перестал быть золотым.

Даже мечтательное счастье Лоллии куда-то испарилось, когда она увидела натужные улыбки и тревожные взгляды окружавшей их толпы.

— Что это с ними? — прошептала она.

— Скорее всего, им уже известно то, что я видела на Марсовом поле, — ответила Марцелла. — Что повсюду собираются отряды преторианцев.

Ей тогда не понравилось, как они выглядят. Преторианцы держались плотными кучками и раздраженно жестикулировали.

— Преторианцы вечно всем недовольны. В чем же дело?

— Возможно, сегодня они недовольны больше обычного, — сказал Марцелла и вспомнила недавний слух. — Пизон в очередной раз попытался убедить Гальбу выплатить причитающееся им жалование, но снова получил отказ.

Более того, только слепой не обратил бы внимания на рабов, которых она видела на Марсовом поле. Они носили значки сенатора Отона.

От такого количества людей, набившихся в помещение, воздух сделался тяжелым, спертым. Марцелла с трудом пробилась к нише, где стоял чудом ускользнувший от внимания аукционеров Гальбы яшмовый светильник, инкрустированный серебром. Толпа образовала настоящий водоворот. Вскоре она увидела самого Гальбу, похожего на старую черепаху в тоге. По одну руку от императора находился Виний, по другую — Пизон. Последний выглядел озабоченно, хотя довольно решительно. Корнелия шла, вцепившись в его руку. В следующее мгновение толпа сомкнулась и скрыла их из вида.

Марцелла почувствовала, как ее желудок скручивается в узел, на этот раз от возбуждения.

— Разве это не увлекательно? — не удержалась она. — Быть в самой гуще происходящих событий?

Это совсем не то, что вечно торчать в четырех стенах и ждать новостей.

— Если я хочу пощекотать нервы, то иду на бега, — ответила Диана. — Смотри, вон там, мне кажется, сенатор Отон.

— Отона здесь нет, Диана.

— Нет, но он точно где-то неподалеку. Подстрекает народ к беспорядкам.

Марцелла уже давно пришла к такому заключению. Диана никогда ничего не видит до тех пор, пока это не начнет происходить у нее перед носом. Кузины нашли какого-то раба и, чтобы скоротать томительные минуты ожидания, отправили за вином. Прошло около часа, прежде чем взволнованный курьер сообщил потрясающую новость.

Преторианцы провозгласили Отона императором и в данную минуту несут его на плечах по римским улицам.

Это известие вызвало небывалое смятение. Марцелла пыталась все охватить взглядом, все запомнить, но поняла, что это невозможно. Происходило слишком много всего, чтобы все сразу отложилось в памяти. Она услышала лающий голос Гальбы, отдающего приказы, но не смогла разобрать ни одного сказанного им слова. Она видела белое, как мел, лицо Пизона, когда тот выпрямился и приосанился, чтобы обратиться к когорте охраны, которая все еще находилась во дворце. Выходя, Пизон споткнулся на пороге, и верный центурион помог ему удержаться на ногах. Затем Марцелла увидела пару молодых придворных, игравших в углу в кости. Они потребовали принести им вина, заявив, что хотят выпить его прежде, чем во дворец на копье принесут голову Отона. Но яснее всего она разглядела то, как старая рабыня невозмутимо наполняла кубки вином. Чему же тут удивляться? — подумала Марцелла. Вся эта истеричная смена императоров не имеет к ней никакого отношения. Для нее главное — наполнить кубки вином. Марцелла продолжала смотреть на пожилую рабыню до тех пор, пока та не исчезла в толпе.

Неожиданно она заметила Корнелию — та направлялась в ней, прокладывая себе дорогу в людском водовороте. В голубой столе, в ожерелье из лазурита и с браслетами в тон, старшая сестра выглядела удивительно спокойно. Однако когда она на ощупь нашла руку Марцеллы и крепко ее сжала, ее собственная рука оказалась холодной и влажной. Когда же она так поступала в последний раз? — подумала Марцелла. Когда ей было десять лет, наверно. Тогда отец только что вернулся из Галлии, проведя там два года, и даже не попытался отличить нас одну от другой.

— Тебе не стоило приходить сюда, — сказала Корнелия. — Здесь может быть опасно. Конечно, бояться Отона нет причины, он окажется в цепях сразу, как только преторианцы образумятся. Но во дворце может произойти все что угодно, так что сейчас это не самое спокойное место в Риме. — Корнелия бросила на нее осуждающий взгляд, и Марцелла поняла: даже в эти минуты сестра забоится о приличиях. — Марцелла, ты взяла с собой раба-сопровождающего? Принимая во внимание то, что люди говорят о тебе и Нероне…

— Мне ни к чему сопровождающие, — решительно возразила Марцелла. — Кстати, тебе я тоже не советовала бы находиться здесь. — Незаметно подкрались сумерки, и в помещении замигали огоньки светильников. Марцелла выглянула в окно и увидела у ворот Золотого дворца мерцание факелов. Это любопытные граждане Рима пришли посмотреть на происходящее. Два императора сразу, подумала она. Такое бывает нечасто. Это лучше, чем театральная постановка. Пойдемте все, старые и молодые, займем места получше, чтобы посмотреть увлекательное зрелище!

— Они уже разослали посланников в другие казармы города, — быстро произнесла Корнелия, нервно крутя на пальце обручальное кольцо. — Пизон говорил с преторианцами. Центурион Денс сказал, что они хорошо его приняли. — В голосе Корнелии явственно прозвучала гордость за мужа. — Он напомнил им о чести гвардейцев, о надежде на то, что они не предадут своего императора ради какого-то узурпатора…

— Вообще-то Гальбу тоже можно назвать узурпатором, — пробормотала Марцелла.

Корнелия не слушала ее и взволнованно продолжила:

— …и он еще говорил о стыде, напомнил им об их долге. Наверное, этого не следовало делать, но Гальба решил, что будет лучше, если он пристыдит гвардейцев. Денс заверил меня, что преторианцы достаточно хорошо его приняли…

— Корнелия!..

— И теперь находятся даже те, кто побуждают Гальбу усилить охрану дворца и даже вооружить рабов, чтобы дать отпор Отону, — на тот случай если дворец попытаются взять штурмом….

— Корнелия, отправляйся домой, — оборвала ее Лоллия. — Подожди вместе с нами, когда вся эта неразбериха благополучно закончится.

— Мое место рядом с мужем, — решительно ответила Корнелия и холодной, как лед, рукой сжала руку Марцеллы. — По правде говоря, вам всем следует…

— Лоллия! — Виний только сейчас заметил жену и замахал руками. — Немедленно домой, как можно было додуматься прийти сюда…

— Не шипи на меня! — воскликнула Лоллия, театрально закатив глаза. — Можно подумать, что я вышла замуж за гусака!..

— Я только что нашла паланкин, — успокоила ее Корнелия. Рабы тоже заволновались и о чем-то возбужденно шептались по углам. Никто из них не хотел ее слушать. Но она была первой женщиной Рима, и, когда хлопнула в ладоши, они послушно подбежали и столпились вокруг нее. Марцелла еще никогда не испытывала такую гордость за сестру, как сейчас.

Корнелия принялась выпроваживать их вон. Но в следующий момент внимание Марцеллы привлекла любопытная сцена: Гальба, которому принесли нагрудник кирасы и наголенники, распахнул на груди тогу и злобно рявкнул на суетившихся вокруг него придворных.

— Похоже, он хочет выйти им навстречу, — предположила Марцелла.

— Похоже, что так, — согласилась Корнелия. Она была бледна как мел, но ее голос звучал спокойно.

— Неужели мне придется уйти? — умоляющим тоном спросила Марцелла. — Сейчас, когда все только начинается? Я могла бы написать об этом для истории, но ведь если я уйду, то ничего не увижу…

— Ступай! — приказала ей Корнелия тоном старшей сестры, какой Марцелла не слышала со времен детства, и вместе с кузинами подтолкнула ее к паланкину.

Носильщики тотчас затрусили по дороге прочь от дворца, небрежно раскачивая паланкин, но никто из сестер не потребовал, чтобы их несли более плавно. Лоллия нервно грызла ногти. Марцелла, раздвинув занавески, посмотрела в окно, и Диана заглянула ей через плечо. Над городом опускались багровые сумерки. Вскоре Марцелла разглядела людей: пекари, пивовары, старые солдаты, нищие, уличные мальчишки, женщины с детьми, цепляющимися за подол. Заполонив улицы, они стояли в молчаливом ожидании. Где-то вдали слышались крики.

— Поворачивайте, — велела Марцелла носильщикам, когда крики сделались громче. — Обойдите форум стороной.

Но толпы делались все плотнее, и уже невозможно было никуда свернуть. Носилки качнулись один раз, затем другой. А в следующий миг угол паланкина резко опустился вниз, и Марцелла, вылетев наружу, больно ударилась бедром о камни мостовой. Лоллия с громким криком рухнула ей на ноги. Диана вывалилась последней, но довольно ловко поднялась первой. Марцелла посмотрела вслед убегающим носильщикам, но те уже спустя пару мгновений растворились в сумерках. Несколько уличных мальчишек, издав радостный вопль, вскочили на паланкин и принялись на нем подпрыгивать. Толпа вокруг продолжала хранить молчание. Марцелла видела недобрые глаза окружающих ее людей. Они поблескивали подобно черному янтарю, разглядывали ее, оценивали. От страха у нее неожиданно перехватило горло. На ней было простое светлое платье, Диана тоже была одета просто, как будто собралась убирать конюшни, а вот шелка и жемчуга Лоллии…

— Даже не мечтайте добраться до дома, — схватила их за плечи Диана. — Нам нужно найти укрытие.

— Верно, — упавшим голосом согласилась Марцелла. — Думаю, с нас хватит приключений.

Однако откуда-то спереди донеслись крики, и темное небо осветилось заревом факелов. Послушался недовольный ропот, похожий на далекие раскаты грома; различить слова было невозможно. Марцелла почувствовала, как масса человеческих тел подтолкнула ее вперед. Лоллия крепко вцепилась ей в локоть. В следующее мгновение Диане удалось затолкнуть их на лестницу, ведущую в храм.

— Ты что-то видишь? — спросила Лоллия. В широко открытых глазах читался ужас.

— Да, — ответила Марцелла. Она видела почти все, так как была выше остальных сестер. Ей был хорошо виден край форума: там в свете факелов покачивалась лысая голова человека, сидевшего на установленном на носилках кресле. Морщинистая, как у черепахи, шея Гальбы поворачивалась то в то в одну, то в другую сторону. Марцелла даже разглядела, как открывался его рот, когда он выкрикивал приказы. Однако истеричная толпа, ничего не слыша, увлекала его вперед. Разглядев рядом с императором Виния, Корнелия стала искать глазами Пизона и Корнелию, но так и не нашла. В поле ее зрения оставался лишь Гальба в его бесполезных доспехах.

Затем до слуха Марцеллы донесся цокот копыт. Она не смогла понять, с какой именно стороны, однако вскоре увидела конных преторианцев. Неожиданно они заполнили площадь и плотным кольцом окружили Гальбу. Над их головами взметнулись короткие мечи. Красные плюмажи на шлемах в сумеречном свете были похожи на кровь. Императорское кресло опрокинулось, и Гальба, падая, беспомощно взмахнул руками. Затем Марцелла увидела, как опускаются и вновь взлетают мечи преторианцев.

— Марцелла! — крикнула Лоллия и потянула сестру за руку. Молчание толпы оборвалось громким гулом. Одна половина людей с криками отхлынула назад, другая половина, так же крича, подалась вперед, чтобы увидеть, как императора рубят на куски. Марцелла успела заметить, как мужа Лоллии оттащили от кресла императора и ударили мечом в живот. Виний громко заверещал, умоляя о пощаде.

Лоллия сдавленно всхлипнула.

— Бежим! — крикнула им Диана и с такой силой рванула обеих сестер за руки, что Лоллия едва не упала. Марцелла едва успела ее удержать. В следующее мгновение все трое уже неслись со всех ног.

— В храм! — прохрипела, задыхаясь от быстрого бега, Марцелла. Толпа устремилась вслед за ними. Впереди замаячил круглый силуэт храма Весты. В эти минуты он казался островком безмятежности посреди бурлящего моря. Сестры буквально взлетели по его ступням и устремились внутрь святилища.

Там было невероятно тихо, лишь вечный огонь негромко потрескивал на алтаре. Вбежав под своды храма, Марцелла остановилась как вкопанная. Легкие горели от быстрого бега, дыхания не хватало. Лоллия обессилено упала у подножия колонны.

— Он жив, — тупо повторяла она. — Он жив. Жив. Жив…

Марцелла ничего не стала ей отвечать. В ее голове крутилось одно слово. Мертв. Мертв. Император мертв.

О, благословенная Фортуна, где же Корнелия?

Диана отправилась к двери внутреннего святилища и принялась молотить в нее кулаками. Затем вернулась, изрыгая проклятия.

— Нам отсюда не выбраться, — сообщила она, убирая с лица пряди волос. — Похоже, что все весталки сбежали.

— Разумный поступок, — отозвалась Лоллия с каким-то тупым спокойствием. — Им вряд ли удалось бы сохранить девственность, ворвись сюда орава разгоряченных преторианцев.

— Так же, как и нам, — произнесла Марцелла, оглядываясь по сторонам. Всего несколько колонн, за ними не спрячешься. Да и дверей больше нет, которые можно было запереть изнутри.

— Сомневаюсь, что тебе удалось сохранить девственность, разве что твой муж плохо знал свое дело. — Лоллии кое-как удалось подняться на ноги. Она вся дрожала, грудь вздымалась и опускалась от частого, надрывного дыхания. Рыжие волосы прилипли к потным вискам.

— Лично меня не очень радует мысль о том, что меня может взять силой половина когорты преторианцев, — ответила Марцелла. — Есть у кого-нибудь из нас кинжал, на тот случай, если до этого дойдет дело?

— У меня есть, — отозвалась Диана и вытащила короткий кинжал.

— Тебе он точно пригодится, — сказала Марцелла с легким раздражением.

Крики снаружи сделались еще громче. Сестры застыли на месте. Улица перед храмом опустела. Толпы рассеялись. Часть людей устремилась в переулки, часть бросилась к форуму. Однако в следующее мгновение послышались новые крики, и темнота осветилась огнями факелов. В храм вбежало несколько преторианцев — солдаты преследовали каких-то двух людей. Было еще довольно светло, и сестры сумели разглядеть тех, за кем гнались гвардейцы. Марцелла бросилась было из-за колонны вперед, но Диана удержала ее.

— Туда нельзя!

Как оказалось, это Корнелия. От быстрого бега она задыхалась и прихрамывала, поскольку потеряла одну из сандалий. Темные волосы растрепались и волной спадали на спину. Пизон поддерживал ее. Глаза у него были совершенно безумные, нарядная тога разорвана в клочья. За ними с улюлюканьем гнались с полдесятка, если не больше, преторианцев.

Нет, нервно подумала Марцелла. Их всего пять. Тот, что бежал впереди, был не с ними. Он подтолкнул Пизона в спину, направляя вперед и вверх по ступенькам, ведущим в храм Весты. Затем, держа в руке меч, повернулся к преследователям. Марцелла узнала его. Это был Денс, центурион, охранявший Корнелию. Он был без шлема, под глазом рана, из которой струилась кровь. Зубы оскалены в свирепой ухмылке.

Короткий меч Денса вонзился в шею одному из преследователей, и тот упал. В то же мгновение, оступившись на первой ступеньке, упала и Корнелия. К ней тут же подскочил один из преторианцев. Пизон вскрикнул и метнулся ему навстречу. Увы, в следующий миг его рукав обагрился кровью.

Денс выдернул клинок из своей жертвы и, повернувшись ко второму преследователю, полоснул его мечом сзади по коленам. Преторианец вскрикнул и упал. Пизон попятился назад, непонимающе разглядывая свою окровавленную руку. Корнелия вцепилась в него и, что-то крича, потащила за собой вверх по ступеням. Денс полуобернулся и подтолкнул их обоих вперед. В следующее мгновение на него сзади набросились преследователи.

Высокий трибун изловчился и нанес центуриону удар кинжалом в щель между доспехами, глубоко вонзая ему в бок короткое, широкое лезвие. Денс согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух, но тотчас же выпрямился и набросился на того, кто нанес ему подлый удар. Противники вцепились друг в друга. Тем временем два других преторианца кинулись вслед за Пизоном. Одному из них удалось поймать сенатора за окровавленный край тоги.

С криками преследователи потащили его вниз, словно рыбу, пойманную в сети. Последнее, что он успел сделать, это толкнуть Корнелию вперед, давая ей тем самым возможность спастись бегством. Марцелла увидела побелевшее от страха лицо Пизона, его раскрытый для крика рот — он то ли умолял своих убийц пощадить его, то ли проклинал их. Потому что даже если патрицию и надлежит умереть достойно, было не слишком много гордости в том, чтобы, пробыв всего пять дней наследником императора, быть затем прирезанным на ступеньках храма подобно бродячему псу.

Мечи несколько раз вонзились ему в грудь, затем еще и еще. На глазах у Марцеллы Пизон превратился в рубище окровавленной ткани.

Корнелия зашлась в истошном крике. Марцелла вырвалась из рук Дианы и устремилась вниз по ступенькам к сестре. Схватив Корнелию, она потащила ее в храм, однако заметила, как к ним со злобными ухмылками повернулись два оставшихся преторианца. За спиной у нее послышался громкий всхлип, и неожиданно рядом с сестрами появилась Лоллия. В ее широко открытых глазах застыл ужас. В руках у Лоллии была огромная бронзовая чаша. Собрав последние силы, Корнелия Терция вытряхнула ее содержимое на головы преторианцев. Их тотчас накрыло облаком горячей золы из священного очага Весты. Горячие угли разлетелись во все стороны. Два преследователя отступили назад, прикрывая глаза. Один с воплем упал — это Денс изловчился и вонзил ему в шею меч. Марцелла скорее почувствовала кожей, нежели услышала пронзительный крик сестры, пытавшейся вырваться от нее и броситься к мертвому Пизону. Увлекаемый телом убитого им врага, Денс тоже упал. Впрочем, он тут же попытался подняться на ноги, но не смог и по-собачьи встряхнул головой. С его волос разлетелись во все стороны капли крови. Затем он попытался встать на колени, но снова упал. Тогда он подполз к Корнелии и, сделав усилие, приподнял руку с мечом. Поднять ее выше ему не удалось. Он с трудом переполз на следующую ступеньку, и Марцелла увидела, что у него в боку по-прежнему торчит кинжал.

Диана выскочила из-за колонны с кинжалом в руке и, оскалив зубы, бросилась к Денсу. Марцелла испугалась, что ее безумная кузина задумала какой-нибудь отчаянный поступок. Куда разумнее было воспользоваться кинжалом, чтобы, прежде чем преторианцы растерзают раненого Денса, перерезать ему горло. Единственный верный солдат Рима не заслуживал того, чтобы бывшие товарищи разорвали его на части.

Марцелла, хотя старалась успокоить истошно кричавшую сестру, поймала себя на том, что пытается мысленно вычислить ход будущих событий. Лоллия не сможет заколоть себя кинжалом, но, может быть, Диане удастся лишить ее жизни прежде, чем покончить с собой? А она, Марцелла, позаботится о Корнелии. Поэтому я буду последней, кто возьмет в руки кинжал. Говорят, что удар в сердце позволяет уйти из жизни быстро и почти безболезненно. Женщины из рода Корнелиев лучше умрут от собственной руки стоя, чем лежа на спине, обесчещенные ордой бесстыдных подонков.

— Тише, Корнелия, тише!..

Как будто издалека Марцелла услышала тяжелое дыхание Денса, услышала крики Корнелии, услышал стоны Лоллии, стоявшей у нее за спиной, но отчетливее всего — крики и звон битого стекла, доносившиеся со стороны форума, однако здесь, у входа в святилище Весты, все звуки как будто поглощались царившей в храме тишиной.

Преторианец, что стоял перед ним, пожал плечами, и Марцелла неожиданно поняла, что это последний. Три тела лежали у подножия лестницы, еще одно — возле безжизненного тела Пизона. Этот остался последним. Испачканный сажей преторианец усмехнулся и опустил меч.

— Вам повезло. У меня есть более важные дела, — произнес он, и звук его голоса заставил Корнелию пронзительно вскрикнуть. Марцелла, как завороженная, не сводила с него глаз. Преторианец тем временем присел на корточки рядом с мертвым Пизоном. Несколько ударов мечом, и голова сенатора откатилась от тела. Корнелия резко смолкла.

— Император Отон непременно захочет это увидеть, — сообщил солдат. — Может быть, я даже разбогатею.

Короткие волосы были скользкими от крови, и держать отрубленную голову было неудобно. Тогда убийца засунул пальцы в раскрытый рот Пизона и, подхватив мертвую голову за зубы, зашагал прочь. Денс заморгал, по-прежнему наполовину воздев в воздух меч. Проходя мимо неподвижных тел, грудой лежавших на ступенях храма, преторианец еще раз довольно осклабился.

— Ты храбрый подонок, Денс, — бросил он через плечо. — Но я знал, что впятером мы тебя одолеем.

Насвистывая на ходу, он легкой трусцой пустился по улице.

Наконец Марцелла почувствовала, что снова может дышать. До нее только сейчас дошло, что она все еще пытается успокоить сестру, но женщина, едва не ставшая императрицей, теперь застыла неподвижно, словно мраморная статуя, не сводя глаз с изуродованного тела мертвого мужа.

— Скажи мне, что все это сон, — прозвучал голос застывшей позади Лоллии. — Прошу тебя, скажи мне, что все это всего лишь сон.

Но уже в следующий миг Лоллия торопливо отошла в сторону, и ее вырвало прямо на каменные ступени. Диана спрятала кинжал в ножны и обняла ее за плечи.

Денс неожиданно зашелся в кашле. Гладий выпал из его руки и со звоном скатился по ступеням вниз. Тогда центурион ухватился за рукоятку кинжала, что все еще торчал из его окровавленного бока, и одним рывком выдернул его. Какое-то мгновение он смотрел на холодный клинок, а потом рухнул, тяжело дыша и устремив посеревшее лицо в багровое небо. Его перепачканная кровью рука схватила Корнелию за лодыжку.

— Они набросились на меня, — прохрипел он. — Они предали меня.

На его губах запузырилась кровь. Ногу Корнелии он так и не отпускал.

Марцелла посмотрела на храм Весты. Над ним больше не вился дымок — вечный огонь погас. Оставалось лишь надеяться, что весталок за это не накажут.

Из всех свадеб Лоллии этой суждено было стать самой тихой.

Она не могла не вспомнить предыдущую. Тогда Корнелия произнесла свою обычную короткую, однако занудную речь о блаженстве брака, Диана без умолку тараторила о гонках колесниц, а Марцелла шепотом рассказывала последние сплетни о новом императоре. Возможно, это был не самый счастливый ее брак, но по крайней мере свадебный пир удался и был довольно шумным и веселым.

Эта свадьба была совсем не похожа на предыдущую.

— Фу, какое бесстыдство, — презрительно фыркнула Туллия, услышав о том, что Лоллия снова выходит замуж через десять дней после того, как овдовела. — Еще не успел остыть прах сенатора Виния!

Бесстыдство. Впервые Лоллия была согласна с Туллией. Это действительно было бесстыдство, хотя что еще ей оставалось делать.

— Моя дорогая девочка, — вздыхал ее дед всего через четыре дня после того, как Отон силой меча стал императором. — Мне бы не хотелось торопить тебя, но твой брак с Винием очень тесно связал тебя с родом Гальбы. Мы должны подумать о новом браке.

— Да. Но…

— В конце концов такой богатой наследнице, как ты, не позволят долго оставаться незамужней. Если я сейчас начну забрасывать сети, то, пожалуй, смогу выудить тебе самого лучшего мужа, который сможет защитить тебя. — С этими словами он погладил внучку по руке. — Я хочу, чтобы с моей бесценной жемчужиной ничего не случилось.

— Да. Но…

— Ты ведь не слишком сильно убиваешься по мужу? Я знаю, ты не слишком любила сенатора Виния.

— Да. Но…

Всякий раз, вспоминая о покойном муже, она испытывала неприятное ощущение в желудке. Да, Виний был старым занудой, и она всеми фибрами души ненавидела его… во всяком случае, он вечно ее раздражал… но все равно он не заслуживал того, чтобы его разорвали на куски разъяренные преторианцы. Да и с моей стороны было не очень красиво называть его в разговорах с моим знакомыми Стариканом, даже если это и соответствовало истине.

Дело в том, решила Лоллия, что она привыкла к разводам, но не привыкла к вдовству. Это совершенно разные вещи. Она испытывала чувство вины. Странно, к чему бы это? Винию нужны были лишь ее деньги, и он их получил. Никто не посмеет утверждать, что она обманула его. Возможно, именно этим объясняется ее истеричный смех, когда она, наконец придя домой, объявила домочадцам и рабам, что их хозяин мертв. Никто не произнес ни слова.

— Не стойте здесь, как овцы, — заявила Лоллия, все еще забрызганная кровью, причем неизвестно чьей — Пизона или центуриона Денса. Однако рабы продолжали испуганно смотреть на нее, действительно, как стадо глупых овец, и это сравнение неожиданно ей понравилось. — Овцы, — хихикнула она и после этого уже не смогла удержаться от смеха. Слуги все также испуганно таращились на нее, а она все смеялась и смеялась, не в силах признаться вслух, что причиной ее смеха был страх. Самый обыкновенный страх.

Я вдова. Неужели именно по этой причине накануне новой свадьбы ею владеют такие странные чувства? Корнелия тоже овдовела, но по крайней мере выглядит так, как и подобает выглядеть вдове: терзаемая горем, днями напролет лежит в убранной черной тканью постели с отсутствующим выражением лица. Лоллия посмотрела на себя в зеркало и увидела невесту в красной вуали: нарядную, накрашенную, безупречно красивую.

— Ты прекрасно выглядишь, — польстила ей Марцелла, когда служанка сняла вуаль, чтобы причесать хозяйку, однако ее голосу явно не хватила искренности. Сама Марцелла выглядела как обычно: в светло-зеленой столе с голыми руками, без украшений, невозмутимая, облитая светом скупого зимнего солнца, проникавшего в окно спальни. Единственное отличие — в последнее время она была подозрительно спокойна. Лоллия не стал нажимать на нее — с Марцеллой этого лучше не делать. Она усвоила этот урок еще в тот день, когда задала слишком много вопросов о том случае с Нероном. Когда же Марцелла бывала в соответствующем настроении, от ее острого язычка не было спасения. Он резал не хуже гладиаторского меча.

— Который из них взять? — беспечно спросила Лоллия, беря в руки два карандаша для подводки глаз. Марцелла безразлично покачала головой. К Лоллии тотчас подскочила служанка и принялась подкрашивать ей веки. Как прекрасно вновь оказаться в доме деда, вздохнула про себя Лоллия. Здесь так просторно, так много роскошно убранных комнат, здесь рабы, которых она помнит еще с детства, которые и теперь относятся к ней как к малому ребенку. Но все-таки что-то здесь изменилось. Чего-то явно было не так, вот только что? Ощущение это было сродни тому, как, заметив краем глаза какую-то тень, обернуться и ничего не увидеть. Возможно, виной всему настроение римских улиц, которые заполонил плебс, то ли радуясь блистательному будущему Отона, то ли стыдясь кровавого прошлого Гальбы. Лоллия никогда раньше не видела ничего подобного.

— Дядя Парис обещает вскоре подарить тебе бюст твоего нового мужа, — сообщила Марцелла, играя бисерной каймой подушки. — Сальвия Титиана.

— Его так зовут? — вздохнула Лоллия. — Я постоянно забываю его имя.

— Что ты о нем думаешь?

— По-моему он производит неплохое впечатление. — Она дважды встречалась с ним. Сальвий был высокий элегантный мужчина лет сорока, с сединой на висках и худым, но красивым лицом, как и у всех его братьев. — Правда, у него есть неприятная привычка хрустеть суставами пальцев.

— Брат императора может иметь любые недостатки, какие только захочет, — отозвалась Марцелла. — Я вижу, у твоего деда есть друзья на самых высоких государственных постах, коль он смог подыскать тебе в мужья брата самого Отона.

Новый муж Лоллии, Луций Сальвий Отон Титиан, узнав, что Лоллия свободна, в спешном порядке развелся с прежней женой. А также узнал, что у меня имеется неплохое приданое, подумала Лоллия. Вилла в Байе, вилла на Капри, еще одна вилла в Брундизии, две каменоломни в Карраре, где добывают мрамор, доходные дома на Авентинском холме, паи на доки в Остии, шесть торговых кораблей, поместья в Апулии, Пренесте, Тоскане, Таррацине и Мизенуме. Виноградники в Равенне и Помпеях, оливковые рощи в Греции, паи во фракциях беговых колесниц и гладиаторской школе на Марсовой улице. Доля в египетских кораблях, перевозящих зерно, рента за земли в Галлии, Испании, Германии и Сирии… Да, похоже, брат новоиспеченного императора не просто решил обзавестись новой женой. Он даже не посмотрел в сторону Лоллии, но так поступали практически все. Потому что взгляд им застилал незримый для окружающих блеск ее золота.

— Значит, теперь ты займешь место первой женщины Рима вместо Корнелии, — произнесла Марцелла, на этот раз более задушевно.

— И что из этого? — пожала плечами Лоллия.

— Ты никогда не задумывалась о том, что это значит? Власть, Лоллия. Всеобщее преклонение. Положение в обществе.

— Это означает, что мне придется быть хозяйкой всех этих бесконечных дворцовых пиров, вместо того, чтобы самой быть на них гостьей. Это лишние хлопоты.

— И мы знаем, что ты сделаешь все для того, чтобы избегать их, — шутливо закатила глаза Марцелла. — Ты и твои званые ужины!

Я больше не хочу идти ни на какой ужин, подумала Лоллия. Даже на собственный свадебный пир. Даже на этот свадебный пир, который обещал стать самым зрелищным, потому что она выходит замуж за брата самого императора. Почему же тогда мне все безразлично? — удивлялась Лоллия. И дело не в том, что она перестала ходить на званые ужины. Дело в другом. Почему это больше не приносит ей удовольствия? Наоборот, ей почему-то хочется, чтобы пиры поскорее заканчивались. Ей хочется вина. От всего сердца хочется, чтобы Корнелия произнесла занудную речь о том, что когда снимаешь красную вуаль невесты, мир предстает совсем другим. Но сегодня никакой речи не будет.

— Как там Корнелия? — поинтересовалась Лоллия, когда служанки начали причесывать ее, как и положено в таких случаях, разделив волосы на лбу на шесть локонов. Скоро число этих локонов сравняется с числом ее мужей…

— Она переехала к нам и теперь живет вместе с Гаем, Туллией и со мной, — ответила Марцелла и подошла к окну. — Туллия считает, что вдове не пристало жить одной.

— Да кому какое дело до того, что думает Туллия?

— Так, как думает она, думает и Гай, а он имеет полное право заставить Корнелию вернуться домой. Ведь теперь, после гибели Пизона, он отвечает за нее. Кроме того, Корнелии просто негде жить. По распоряжению Отона дом Пизона и все его имущество конфисковано в пользу империи. — Марцелла пожала плечами. — Во всяком случае, у нее есть крыша над головой, и я живу рядом и могу за ней присматривать.

Впрочем, в душе Лоллия позволила себе усомниться в том, что Марцелла именно тот человек, который способен за кем-то присматривать.

— Она заговорила снова? Я имею в виду Корнелию. Я знаю, не стоит даже надеяться на то, что Туллия хотя бы на минуту закрывает рот.

— Да, пожалуй, не стоит. Корнелия сидит в своей комнате, уставившись на стену. Мы были вынуждены силой оторвать ее от тела Пизона, чтобы надлежащим образом предать его останки огню. Она все время повторяла, что не позволит сжечь его без головы. Но уже прошла целая неделя, а нам так и не удалось… — Марцелла не договорила фразу до конца.

— Я просила деда, чтобы он приказал рабам ее отыскать… Я имею в виду голову Пизона, — исправилась Лоллия. — Я пообещала заплатить за нее любую цену.

— И я тоже, — призналась Марцелла. — Как там этот центурион? Я забыла его имя.

— Друз Семпроний Денс. Врачи говорят, что он поправится. — Лоллия приказала отнести раненого центуриона в дом ее деда, и за ним день и ночь ухаживали лучшие лекари Рима. Тем самым сестры отдавали долг спасителю. И хотя центурион Денс не смог уберечь Пизона, зато спас их четверых. — Скажи, как поживает Диана? Она и до этого была почти безумна. А сейчас, наверно, и вообще стала сумасшедшей…

— Это ведомо одной лишь Фортуне, — ответила Марцелла, задумчиво проводя пальцем по маленькой статуэтке из слоновой кости, украшавшей собой изысканный столик из черного дерева. — Она по-прежнему надолго пропадает, и мы редко ее видим.

— Хорошо, что Отон хотя бы возобновил гонки колесниц. Это должно ее обрадовать, — произнесла Лоллия, держа голову ровно, чтобы служанки надели на нее свадебное покрывало. По всем правилам, чтобы брак был счастливым, волосы невесты следовало разделить на пробор кончиком копья, принадлежавшего мертвому гладиатору. Корнелия неизменно настаивала на этом ритуале. Лоллия, напротив, считала, что копье, равно как любой другой талисман, вряд ли способно помочь ей с удачным замужеством.

В зеркале за плечом Лоллии мелькнула какая-то темная фигура. Обернувшись, она увидела в дверях Корнелию — в черном траурном платье с голыми руками, волосы гладко зачесаны назад. По мнению Лоллии, кузина выглядела бы потрясающе красивой, не будь ее лицо похоже на застывшую маску.

— Поздравляю, — произнесла она. — Это просто великолепно, выйти замуж за брата императора. Кстати, это не он случайно приказал убить моего мужа?

Лоллия открыла было рот, не зная что сказать, но ее опередила Марцелла. Она подошла к облаченной в траур сестре и попыталась ее успокоить. Рабы тотчас испуганно переглянулись, однако, похоже, одного упрека для Корнелии оказалось достаточно. Она позволила Марцелле подвести ее к креслу возле окна и села, глядя вниз, на атрий. Лоллии же вспомнилось, как все они дружно хихикали в конце ее предыдущей свадьбы, когда она выходила замуж за Виния. На глаза тотчас набежали слезы, но она усилием воли заставила себя не расплакаться. Корнелия может рыдать и горевать, сколько ей вздумается, но кому-то другому все равно придется создать союз, который станет залогом безопасности их семьи. В моих жилах течет не только патрицианская кровь, но и кровь раба. Патриции несгибаемы, зато рабы хорошо умеют сносить удары судьбы. Дед Лоллии встретил их у дверей опочивальни, высокий и взволнованный. Лоллия обняла его и прижалась головой к его груди. Ее любви к нему хватит еще на сотню мужей.

— Моя Жемчужина, — ласково назвал он внучку ее детским прозвищем. Пусть кузины не понимают ее привязанности к деду, но она ни разу не возразила ни единым словом, когда он находил для нее очередного мужа. Им не понять, что это своего рода союз, который они с дедом заключили навеки против всех бед этого мира. Бывший раб, скопивший огромное состояние, имел немало врагов. Его деньги и имущество могли быть конфискованы в любой момент, не будь у него могущественных покровителей. Брак с братом императора надежно защит и деда, и ее, и маленькую Флавию. А ради них она готова на все.

Вскоре появились новые гости с традиционными поздравлениями. Впрочем, их лиц Лоллия особенно не различала. Она набросила на плечи свадебную накидку, и Тракс заколкой скрепил ее у нее на плече. У Лоллии не нашлось сил встретиться с ним взглядом. Он был так нежен с ней с того самого дня, как погиб Виний, когда она никак не могла унять истерический смех. Тогда Тракс взял ее на руки и, как ребенка, отнес в опочивальню. Уложив ее в постель, он даже не попытался овладеть ею. Он просто прижимал ее к себе до тех пор, пока не прекратился смех, на смену которому тотчас пришли слезы. И тогда он, нежно обняв, принялся укачивать ее, что-то негромко напевая, как будто это была малышка Флавия, а не ее мать.

— Откуда ты знаешь, Тракс, как нужно успокаивать людей? — спросила его Лоллия.

— Я так же напевал моей младшей сестренке, — неожиданно признался тот, — когда та была маленькой. Ей было всего четыре года, когда она попала на невольничий рынок. Но в ее глазах не было слез, потому что я заранее успокоил ее пением.

Интересно, подумала Лоллия, что случилось с его сестрой? И со всей его семьей? Тракс делил с ней постель, но она ничего не знала о нем, ведь он был обычным рабом. С какой стати ей что-то о нем знать?

— Не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным, — произнесла Лоллия и отодвинулась, вытирая слезы со щек. — Миру приходит конец.

— Может быть, — отозвался Тракс и осторожно смахнул слезинки с ее глаз. — Тогда вместе с ним перестану существовать и я.

— И это тебя не страшит?

— Мой Господь умер. Но все закончилось хорошо. — Тракс с улыбкой прикоснулся к деревянному крестику у него на шее. Крестик имел какое-то отношение к его богу — плотнику или, если она правильно помнит, богу плотников. Лоллия точно не знала. — У тебя тоже все будет хорошо, госпожа.

Как он может говорить такое? Откуда ему это знать?

После этого разговора ей было трудно встретиться с ним взглядом. Каким-то уму непостижимым образом, глядя на него, она ощущала неловкость.

Когда Лоллия вышла в сад, император, его брат и свадебная процессия гостей уже ожидали ее. Они стояли, прекрасные как мраморные статуи, смеясь и непринужденно перебрасываясь шутками. Лоллии они почему-то напомнили красивый греческий фриз, но при этой мысли ее смятение лишь еще больше усилилось. Впервые в истории Рима император занял трон силой меча. Как же эти люди могут смеяться, будто ничего не произошло?

Возможно, так оно и есть. Ничего не произошло. Если они смеются, то почему не может смеяться она? Высокородная Корнелия Терция, известная как скандалистка Лоллия, которую не интересовало ничто другое, кроме пиров, и которая получала от этого немалое удовольствие.

Не приподнимая вуали, Лоллия, прежде чем выйти навстречу своей четвертой брачной церемонии, осушила кубок крепкого вина. Впрочем, чем этот четвертый раз отличается от предыдущих? Ничем. Тот же свадебный пирог; те же слова брачного обета Quando tu Gaius, ego Gaia! тот же поход к алтарю Юноны для жертвоприношения. Император Отон лишь ненадолго задержался в храме, чтобы, прежде чем уйти, благословить новобрачных. В этот день его ждали куда более важные дела. Сегодня в сенате должно состояться его утверждение императором Рима, и он не мог тратить свое бесценное время на брачные церемонии. Осушив еще один кубок вина, Лоллия заметила, что Корнелия проводила Отона полным ненависти взглядом.

Взяв за руку своего нового красавца мужа, Лоллия опустилась на колени перед статуей Юноны. Она попыталась молиться, но так и не смогла найти в себе подобающую событию искренность, какая требовалась для произнесения священных слов. Ее богиней была Венера, богиня красоты и любви, а не Юнона — богиня брака и семейного очага. Кроме того, Лоллия сомневалась, стоит ли ей доверять Юноне. Ведь она так никогда и не откликнулась на мольбы Корнелии.

Жрец уже подвел к алтарю белого быка для принесения жертвы, когда по толпе гостей неожиданно пробежал громкий шепот. Подняв голову, Лоллия увидела знакомую фигуру, решительно прокладывающую себе дорогу в толпе. Диана — в простом одеянии из грубой шерсти, никак не соответствующем семейному торжеству, в руках — что-то завернутое в кусок мешковины. С этим свертком она направилась прямиком к Корнелии.

— Я кое-что принесла, — сообщила она кузине. — Извини, что тебе пришлось ждать.

С этими словами она протянула Корнелии мешок. Лоллия обратила внимание, что он вымазан кровью. Не похоже, чтобы он был тяжел, однако Корнелия отказалась брать его в руки и в ужасе отшатнулась.

— Мне пришлось обойти весь город, — добавила Диана. — Я побывала, наверное, во всех преторианских казармах Рима, прежде чем нашла искомое. Но я нашла ее для тебя.

— О, великая Фортуна! — Марцелла отреагировала первой, еще до того, как заволновались жрец и новый муж Лоллии, причем от изумления у Сальвия вытянулось лицо. Лоллия поспешила успокоить и того, и другого. Корнелия же наконец отважилась заглянуть в мешок.

Смотрела она долго.

Затем перевела взгляд на Диану. Вид у той был смелый и решительный. И довольный.

В следующее мгновение Корнелия не выдержала. Ее лицо как будто рассыпалось на куски.

— Нет, — прошептала Лоллия. Толпа гостей заволновалась и по ней, словно по воде, пробежала рябь. В глазах присутствующих застыл ужас. Казалось, еще мгновение — и всех охватит панический страх, сродни тому, что владел ими во время событий недельной давности, когда по Риму прокатилась волна насилия и убийств. — Нет, — повторила она, когда ее муж также заглянул в мешок, который в следующий миг вывалился из дрожащих рук Корнелии. Сальвий с проклятием на устах отпрянул назад. Корнелия, рыдая, уткнулась в плечо Дианы.

— Нет, — повторила Лоллия, но было уже слишком поздно. Гальбу убили, и она больше никогда не сможет смеяться и посещать пиры.

Оглянувшись, Лоллия решила, что заметила это первой, даже прежде, чем Марцелла, от зоркого взгляда которой не ускользало ничего.

Она первой увидела, как Рим покачнулся, — верный знак того, что следующий год не принесет ничего хорошего. Чтобы удержаться на ногах, она вцепилась в самое себя, Корнелия Терция, известная как Лоллия, которой ничто не мешало быть хорошей матерью и доброй женой, которая могла бы обращаться с рабом в своей постели как с мужчиной, а не как с племенным жеребцом.

В следующий миг она почувствовала прикосновение чьей-то сильной и теплой руки. Тракс.

— Госпожа! — услышала она его шепот и крепко сжала его ладонь.

— Называй меня Лоллия.

Брачная церемония продолжилась, однако гости все до единого держались натянуто. Лоллия как во сне вытерпела обряд до конца.

Ее любимая дикарка кузина принесла на бракосочетание мертвую голову.

Этим все сказано.

— Зачем я снова это для тебя делаю? — прошептала Лоллия.

— Потому что Гай ни за что не оставит меня в покое, — шепотом ответила Марцелла. — Это означает, что Туллия, эта мегера, тоже не даст мне жизни.

В передней части комнаты мужчина в накрахмаленной щегольской тоге что-то декламировал по-гречески.

Послушать оратора пришло не так уж и мало желающих, отметила про себя Марцелла. Длинный зал был до отказа уставлен рядами стульев, и все до единого были заняты восторженными слушателями. Или по крайней мере восторг слушатели проявляли в самом начале. Теперь же многие позевывали и беспокойно ерзали на стульях.

— О чем он сейчас говорит? — вздохнула Лоллия. — Кстати, как его зовут?

— Квинт Нумерий, и это его последний труд. — Марцелла заглянула в записи на табличке. — «Административные вопросы Цизальпинской Галлии во время консульства Корнелия Малугиненсия».

— Восхитительно! — снова вздохнула Лоллия.

— За тобой долг, Лоллия! Я ведь слушала тебя, когда ты без умолку трещала о твоем племенном жеребце…

Взгляд Лоллии переместился на огромного светловолосого галла. Стоя рядом с ней, он нежно обмахивал ее веером.

— Не называй его так!

Квинт Нумерий завершил последнюю цитату и поклонился. Зрители из вежливости наградили его жиденькими хлопками.

— Короткий перерыв, — объявил выступающий, и тишина сменилась гулом голосов.

— Хвала богам! — простонала Лоллия и оглядела толпу гостей: сенаторы, ученые, историки. — Кроме нас с тобой, здесь нет больше никого моложе шестидесяти лет!

— Пожалуй, это не твой вечер, — согласилась Марцелла. Разумеется, как могут сравниться исторические чтения с блистательными зваными ужинами, которые император Отон каждый вечер устраивал у себя во дворце! Зала, в которой находились сейчас сестры, была ничем не украшена, разговоры звучали трезво и перемежались цитатами на греческом языке. Кроме того, здесь было больше тог и лысин, чем шелковых платьев и нарумяненных лиц. — Не зевай! Не делай этого хотя бы так открыто!

— Тебе следовало взять с собой Корнелию. Вот уж кто никогда не зевает на публике.

— Она по-прежнему не выходит из спальни. Приставила к дверям вазы, на тот случай, если кто-нибудь попытается к ней войти.

Марцелла не знала, что делать с сестрой, но, похоже, тут любые усилия бессильны до тех пор, пока Корнелия сама не откроет дверь.

— Как мне хотелось бы, чтобы она пустила меня к себе, — вздохнула Лоллия.

— Сомневаюсь, что такое возможно. Она не желает даже произносить твое имя, особенно после того, как ты вышла замуж за брата Отона.

— О, боги! Да я его почти не вижу! Он, конечно, красив, но эта его привычка постоянно хрустеть пальцами…

— Дело не в нем. Теперь ты первая женщина Рима, поскольку у Отона нет жены или сестер. По мнению Корнелии, ты заняла ее место.

— Начнем с того, что я к этому не слишком стремилась. И вообще все не так блистательно, как может показаться на первый взгляд. Сказать по правде, я вообще не нужна Отону в качестве хозяйки на званых ужинах. Он сам прекрасно умеет развлечь гостей, я лишь отплачиваю счета. Вот что такое быть первой женщиной Рима. — Лоллия покачала головой, отчасти устало, отчасти раздраженно. — Даже будь все по-другому, Марцелла, я не такая, как ты или Корнелия. Я не стремлюсь быть важной персоной. Я хочу лишь иметь много красивых платьев и проводить вечера в обществе приятных мне людей, которые смеются и шутят. Мне нужен красивый мужчина, к которому я хотела бы возвращаться домой. Разве императрица может когда-нибудь получить все это? — Лоллия снова покачала головой. — Не думаю.

Марцелла окинула свою собеседницу пристальным взглядом. В последнее время буквально все в их семье пребывают в подавленном настроении. Со дня своей последней свадьбы ее кузина как-то подозрительно притихла.

— Послушай, Лоллия!..

— Я так и думал, что ты придешь сюда, — прервал их разговор чей-то басистый голос. Марцелла повернулась, не вставая со стула, и увидела коренастого юношу лет восемнадцати, который не сводил с нее взгляда. Его лицо показалось ей смутно знакомым.

— Я спрашивал о тебе, и мне сказали, что ты любительница истории и публичных чтений, что-то в этом роде. Вот я и пришел сюда, чтобы увидеть тебя.

Перед ней стоял младший сын губернатора Иудеи. Марцелла вспомнила, что уже встречала его в ту ночь, когда Пизона объявили наследником императора. Неуклюжий, черноглазый, восемнадцатилетний Тит Флавий Домициан.

— Как это мило с твоей стороны.

— Я тоже люблю историю, — с жаром продолжил юноша. — Я приду к тебе в гости, и мы сможем с тобой поговорить.

Сцепив за спиной руки, он не сводил с нее взгляда. Как ребенок, поедающий взглядом игрушку, которую он хочет забрать домой.

— Да, зайди как-нибудь на днях, — пробормотала Марцелла. — Извини, но сейчас я должна поприветствовать Марка Норбана. Надеюсь, я еще увижу тебя здесь.

Встав, она обошла Домициана и быстро пересекла комнату к первому же знакомому, которого заметила.

— Госпожа Марцелла, — произнес Марк Норбан, склоняя в приветствии темноволосую голову. — Я конечно же рад тебя видеть.

— А я тебя, — улыбнулась Марцелла, протягивая руку для поцелуя. Домициан не сводил с нее недовольного взгляда. Лоллия о чем-то разговаривала со своим великаном галлом. Взяв Марка за руку, Марцелла отвела его в сторону.

— Я бы с удовольствием послушала твои работы, Марк. До меня дошли слухи о твоем новом трактате. Говорят, ты посвятил его реорганизации культов в годы правления Августа.

— К сожалению, он далек от завершения. Увы, у меня не было времени для работы над ним по причине недавних… волнений.

— Волнений? — рассмеялась Марцелла. — Как это мудро и тактично сказано. Да, верно, наблюдать из гущи толпы за тем, как Рим убивает своего императора — думаю, при этом трудно оставаться спокойным.

— Ну, сейчас все хотя бы немного улеглось, — отозвался Марк и указал на присутствующих в белых тогах, спешивших вновь занять свои места. — Город, в котором ученые могут встречаться, чтобы в спокойной обстановке обсуждать прошлое… я бы сказал, это хороший признак.

— Посиди рядом со мной вторую половину чтений, — неожиданно предложила Марцелла.

— С удовольствием, — улыбнулся Марк.

Домициан нахмурился, явно недовольный тем, что спокойная властность Марка оттеснила его на второй план. Хозяин вечера снова встал, и чтения продолжились, перемежаемые цитатами из Сенеки. Лоллия от скуки беспокойно заерзала на месте.

Диаграммы. Жесты. Новые цитаты.

— Говорят, во сне пишется гораздо лучше, — шепнула Марцелла Марку. Тот подавил смех, но ничего не сказал. Марцелла тоже улыбнулась, однако почувствовала легкое раздражение. Во сне я тоже могла бы написать лучше, подумала она, когда оратор пробубнил новые цитаты из Сенеки. Как оригинально! Но Квинтий Нумерий относится к числу тех, чьи работы желает слушать публика. Кроме того, он издатель. А кто придет послушать мои исторические хроники?

Ну, может быть, Марк. Она как-то раз показала ему отрывок из своего исследования об императоре Августе, его венценосном деде, и Марк похвалил ее.

— Стиль немного цветист, — рассудительно сказал он, как будто разговаривал с коллегой сенатором, — однако твой труд отличается тщательностью.

Марцелла тогда зарделась от похвалы.

Она украдкой покосилась на Марка — тот зевал, не открывая рта. Он однажды признался ей, что это бесценный талант для любого сенатора. Марк Норбан не был красив в истинном смысле этого слова, но его лицо отличали выразительные и благородные черты, отчего оно казалось высеченным из мрамора. Интересно, восхищается ли он мной? Будь это не так, разве стал бы юный Домициан бросать на него такие колючие взгляды со своего места позади них? Марцелла была уверена, что вполне могла бы завести с сенатором роман, и Гай с Туллией так ни о чем не узнали бы — более глупые женщины, чем она, делали это сплошь и рядом. Достаточно посмотреть на Лоллию, которая склонила кудрявую голову к руке своего галла.

И все же Марцелла была не готова к любовной интрижке. Правда, в самом начале ее брака она пару раз позволила себе небольшие шалости, но тому было оправдание. Луций большую часть времени отсутствовал и даже когда возвращался домой, не проявлял к ней особого интереса в постели. Но самая красивая в Риме грудь не могла не найти поклонников, даже если среди них не было ее мужа — в одном случае это оказался широкоплечий трибун, в другом — эдил, обладавший талантом сочинять эпиграммы. Но трибун не мог предложить ей ничего, кроме своих широких плеч, а эдил, как выяснилось, платил какому-то поэту за сочинение эпиграмм. Да и ей самой представлялось непорядочным тайком уходить из дома, чтобы урывками встречаться с любовником в какой-нибудь грязной таверне. Скучающие жены, которых тешили любовники всякий раз, когда мужья уезжали из города, — разве есть что-то более банальное? Не лучше ли посвятить себя книгам и сочинительству, решила Марцелла, чем превращаться во всеобщее посмешище.

Только теперь и книги, и сочинительство начинают вызывать уныние.

Последнюю цитату на греческом языке внезапно прервал гул голосов, и Марцелла повернула голову в сторону дверей. В залу устремилась толпа опоздавших. Это была куда более блестящая публика, нежели та, что уже собралась на чтения. Накрашенные женщины с завитыми волосами, холеные мужчины в щегольских тогах, украшенных причудливой вышивкой, и с золотыми цепями, томная актриса из театра Марцелла, несколько прославленных колесничих и наконец тот, кто затмевал всех прочих своим величием.

— Прошу прощения за опоздание, — беззаботно извинился Отон. — Я никак не мог пропустить представление столь важного исторического труда. Цизальпинская Галлия, какая прелесть!

По залу прошелестел шепот, и рабы со всех ног бросились за новыми стульями. Марцелла проследила взглядом за Отоном, который уверенно прошел на середину залы. Со дня восшествия на трон она впервые видела его так близко. В нем все ослепляло окружающих: улыбка, черные вьющиеся волосы, богато расшитая золотом одежда из тончайшей белой ткани. Отон излучал обаяние, намеренно и продуманно пробуждая у присутствующих сравнения со своей полной противоположностью и предшественником — старым и угрюмым Гальбой. Неудивительно, что когда он проходил через толпу, его неизменно сопровождал благоговейный шепот. Римляне радостно приветствовали нового императора повсюду, где бы он ни появился.

— С каких пор Отон стал интересоваться чтениями научных трактатов? — шепотом спросила Марцелла у Марка.

— Почему ты думаешь, что он ими интересуется? — шепотом задал Марк встречный вопрос.

— Моя дорогая новоявленная сестра! — Отон поднял застывшую в почтительном поклоне Лоллию и поцеловал ее в щеку. — Мне кажется, ты всегда была членом нашей семьи. И сенатор Норбан здесь! Разве не был твой отец плодом опрометчивого поступка Августа? Мы в самое ближайшее время поговорим с тобой на эту тему. — Еще одна улыбка, такая же ослепительная, как и обычно, однако она почему-то заставила Марка Норбана поспешно раскланяться и уйти. Марцелла также успела заметить, что во взгляде юного Домициана вновь промелькнула ревность. Ее юный обожатель явно был не в восторге оттого, что Отон повернулся и поцеловал ей руку. — Ты прелестна как всегда, моя дорогая.

— Цезарь, — поклонилась Марцелла, не выпуская из рук восковую табличку.

— Делаешь записи? — удивился Отон и взял у нее табличку с пометками. — Смотрю, ты прилежная ученица!

— Люблю историю, цезарь, даже пишу исторические хроники.

— Неужели? — Отон как будто бы искренне удивился.

— Вопреки расхожему мнению, — саркастически произнесла Марцелла, — что наличие женской груди исключает наличие мозгов.

— Ну и язычок у тебя! — рассмеялся император, опускаясь на стул рядом с ней. — Но мне это нравится. Продолжай! — обратился он к смущенному Квинию Нумерию. — Я проявил ужасную неучтивость, помешав чтениям. Продолжай!

Нумерий откашлялся и прочел еще несколько строк. После того как императорская свита расселась на стульях и потребовала вина, он продолжил чтение. Император какое-то время слушал его, одобрительно кивая в паузах.

— Очень интересно, — заявил он и протянул кубок рабу, чтобы тот снова наполнил его вином.

— Не совсем, — отозвалась Марцелла. — Я могла бы написать лучше.

— О, великий Юпитер, неужели? — в улыбке Отона было нечто теплое и интимное, что обволакивало ее плотным коконом, отгораживая от остальных людей в этой комнате. — Хотелось бы лично убедиться в этом.

Таким взглядом он способен смотреть на всех без разбора, с юмором подумала Марцелла. Как будто тот, на кого он смотрит, единственный на свете, кого он желает видеть. Наверно, для императора это столь же полезное умение, как и для сенатора умение зевать, не раскрывая рта.

— Ты полагала, что я удивлюсь, увидев тебя вне твоего обычного круга общения, который состоит всего из четырех человек, — продолжил Отон. — Я только что расстался на бегах с малышкой Дианой. Этим утром она выиграла для меня ставку на новых жеребцов, что бегают за «красных». Она оригиналка, ваша Диана.

— Она еще дитя, — ответила Марцелла. — Независимо от того, сколько поклонников вздыхают по ней.

— Не бойся, — рассмеялся Отон, и его прихвостни рассмеялись вместе с ним, хотя смысл императорской шутки явно остался им непонятен. — Я не влюбляюсь в детей, даже в самых красивых.

— Нерон непременно захотел бы затащить ее к себе в постель.

— Разумеется. К счастью, я не Нерон, верно? — произнес Отон и захлопал последней цитате на греческом языке. Нумерий робко улыбнулся. Обстановка немного оживилась: императорская свита принесла с собой вино, которое теперь потекло рекой как среди придворных повес, так и ученых мужей. Должное прекрасному вину воздал не один строгий сенатор.

— Когда же смогу увидеть четвертую из вашего квартета? — поинтересовался Отон. — Вашу бедную сестрицу. Я с готовностью принесу ей свои соболезнования по поводу того, что случилось с ее мужем. Вам следует знать, что я никогда не желал смерти Пизону Лициниану.

— Неужели? — удивилась Марцелла. Посмотрим, действительно ли ему правится мой язычок? — Разве преторианцы выполняли не твой приказ?

Услышав ее слова, император моргнул, и лицо его на мгновение превратилось в каменную маску, как будто он не знал, что ему делать, — разгневаться или улыбнуться.

— Может, и мой. А ты, я смотрю, смелая. Но мне и вправду жаль твою сестру. Я даже собираюсь найти Корнелии достойного мужа, чтобы утешить ее горе.

Марцелла задумалась над тем, как Корнелия отнесется к подобной затее. Ясно одно, если она отвергнет предложенного Отоном избранника, Туллия точно лопнет от злости.

— Я вижу, что-то заставило тебя улыбнуться! — воскликнул Отон. — Надеюсь, это был я. Ведь я остроумен, во всяком случае, все постоянно твердят мне, что это так, с того дня, когда я стал императором. Знаешь, а ведь я тебе кое-чем обязан.

— За что, цезарь?

— За то, что ты проявила ко мне сочувствие, когда я уже утратил всякую надежду на то, что в один прекрасный день облачусь в императорскую тогу, поскольку Гальба отдал предпочтение мужу твоей сестры. — Отон сделал знак рабу снова наполнить кубок вином, и на его тонком смуглом запястье блеснул золотой браслет. По лукавому выражению на лице раба Марцелла поняла, что императорское вино, пусть не рекой, так ручейком, находило путь и в каморки прислуги. — Я думал, как же мне отплатить тебе мой долг, теперь, когда я могу без всяких препятствий это сделать.

В голове Марцеллы промелькнуло несколько цитат о том, что благодарность сильных мира сего, как и медаль, имеет свою обратную сторону.

— Не нужно отдавать мне долг, цезарь.

— Но я должен тебе за нечто большее, чем простое проявление сочувствия, моя маленькая Марцелла. Ты как-то раз пошутила о том, что можно подкупить жреца, чтобы тот возвестил о дурных предзнаменованиях. И этого будет достаточно, чтобы симпатии суеверных солдат склонились в мою пользу. Можем ли мы сказать, что ты подсказала мне идею?

Мысли Марцеллы как будто застыли у нее в голове.

Заметив выражение ее лица, Отон расплылся в улыбке.

— Ты ни в чем не виновата, — сказал он, когда аудитория взорвалась смехом в ответ на робкую шутку чтеца, которая на самом деле была отнюдь не смешной. — Эта мысль вполне могла прийти мне в голову и без твоей подсказки.

Марцелла машинально пригубила кубок, затем сделала новый жадный глоток.

— Ну, как, дорогая моя, интересно узнать, что ты тоже причастна к смене императоров?

— Да, — только и смогла выдавить Марцелла и после паузы добавила: — Это весьма интересно.

— Мне нравятся женщины, которые откровенно высказывают свою точку зрения. Значит, ты не станешь спорить, что я у тебя в долгу. Что же ты попросишь у меня?

— Пост в Риме для моего мужа Луция Элия Ламии, — выпалила Марцелла, мгновенно стряхнув с себя минутное оцепенение.

— Только и всего? — Отон состроил гримасу. — Я надеялся, что ты попросишь у меня что-нибудь более интересное. Какой пост ему нужен?

— Любой. Чтобы он ради разнообразия послужил в Риме.

— Ты так любишь его? — спросил император, скептически подняв брови. Между тем актриса из свиты Отона поднялась с места и заявила сиявшему улыбкой Квинту Нумерию, что последнюю часть его превосходного трактата она прочитает сама.

— Муж мне абсолютно безразличен, — честно призналась Марцелла. — Просто я больше не хочу жить в доме вместе с моей золовкой. Если хочешь, можешь сделать Луция Императорским разгребателем навоза в твоих конюшнях, лишь бы он поскорее обзавелся собственным домом и перевез меня туда до того, как я убью жену собственного брата. В противном случае я за себя не отвечаю.

Отон снова рассмеялся, чем привлек к себе любопытные взгляды своей свиты, подобострастно следившей за малейшей его прихотью.

— Существуют менее сложные способы избавиться от надоедливой золовки. Не говоря уже о зануде муже.

Марцелла удивленно посмотрел на Отона. Император небрежно откинулся на спинку стула, почти касаясь своей собеседницы рукой.

— Например? Какие?

— Я мог бы запросто найти тебе нового мужа.

— При условии, что у моего мужа будет собственный дом, он будет меня вполне устраивать.

Луций по крайней мере не мешал ей жить так, как ей хотелось. Уж лучше такой муж, чем тот, который заставляет жену быть хранительницей домашнего очага и неутомимой хозяйкой дома.

— Или проще убедить твоего мужа в том, что он должен делиться? — Отон протянул руку и кончиком пальца коснулся щеки Марцеллы, а затем шеи. — Нерон высоко отзывался о тебе, и чтобы ни говорили о нем, у него был безупречный вкус. Когда-то он любил мою жену, и весь Рим знал, что все это наверняка плохо кончится. Но я не могу упрекать его за то, что он считал ее красивой. Ты тоже красива, моя дорогая, Признаюсь честно, я восхищен также твоим умом, но твоя грудь способна поднять на бунт целые легионы.

Марцелла улыбнулась, однако поспешила отстраниться.

— Мне уже довелось бывать прихотью императора, цезарь. Не могу сказать, что эта роль пришлась мне по душе.

Чтения закончились, и Нумерий, красный от волнения, улыбался, стоя в окружении почитателей. Впрочем, те явно не слушали его, поскольку были уже изрядно пьяны.

— Не суди по пурпурному плащу, моя дорогая, — сказал Отон и провел двумя пальцами по запястью Марцеллы, к явной ярости юного Домициана, сидевшего сзади. Это не ускользнуло от ее внимания. — Суди по тому, кто в него одет.

— Одного раза мне было достаточно.

— Возможно, я когда-нибудь изменю твое мнение. — С этими словами император убрал руку от ее запястья и, встав, благожелательно кивнул ей. — Мне было приятно поговорить с тобой, высокородная Марцелла.

— Неужели именно за этим ты и пришел сюда, цезарь? Почему-то я сомневаюсь, что ты получил удовольствие от этих чтений.

— Я нахожу удовольствием во всем, что привлекает меня.

— Жаль, что ты нашел его именно здесь, — подхватила Марцелла беспечный тон императора. — Ты похвалил этот скучный трактат, и теперь он явно будет иметь большой успех. В Риме же и без того хватает плохой литературы.

— Корнелия, тебе нужно пообедать, — донесся через дверь оскорбленный голос Туллии.

— Я не голодна, — ответила Корнелия, плотнее закутываясь в шаль.

— Сегодня к нам в гости придет Лоллия с мужем…

— Я отказываюсь разговаривать с этим человеком. И никогда не стану разговаривать с Лоллией.

— Сальвий Титиан — брат императора! С твоей стороны великая глупость сторониться его теперь, когда наша семья…

Корнелия выскользнула из кокона шалей и подушек, схватила со столика медную чашу и швырнула ее в дверь. С другой стороны двери до нее донеслось недовольное фырканье Туллии.

— Как там она? — понизив голос, еле слышно поинтересовалась Марцелла.

— Она ведет себя возмутительно! — взвизгнула Туллия. — Это просто недопустимо! Я бы на ее месте, не раздумывая, согласилась с предложением императора Отона, когда тот предложил ей найти для нее нового мужа из числа придворных. Это нужно для блага нашей семьи…

— На твоем месте я бы не говорила ей об этом.

— Меня больше всего заботит благополучие нашей семьи.

— С каких пор ты стала одной из нас, Туллия? Ты можешь сколько угодно пользоваться глупостью моего брата, когда тот проявляет безволие и идет у тебя на поводу, но это не делает тебя женщиной из рода Корнелиев. Наша семья пережила Нерона, переживет и тебя. Если бы нам предложили сделать выбор между тобой и безумным деспотом, я не уверена, что мы выбрали бы тебя!

— Гай! — позвала мужа возмущенная Туллия и поспешно удалилась, громко стуча подошвами сандалий о мраморный пол.

Корнелия перевернулась и, чтобы не слышать голосов, затихавших в дальнем конце зала, натянула на голову шаль. Последние дни она не вставала с кровати. Это был ее собственная девичья спальня в лиловых тонах, в которой она спала, когда ей было шестнадцать лет, до того, как вышла замуж за Пизона. Теперь эта комната казалась ей неподобающе легкомысленной для ее возраста. Но Туллия по-прежнему отправляет меня сюда, как маленькую девочку, а все потому, что у меня больше нет мужа.

Не открывая глаз, Корнелия протянула руку и провела пальцами по мраморному бюсту возле ее кровати. Бюст Пизона работы дяди Париса, подаренный им на свадьбу. Единственная вещь, которую она забрала из своего дома. Даже с закрытыми глазами она знала, что сейчас ее палец скользит по носу, уху, тонким улыбающимся губам.

Впрочем, ей было трудно представить мужа улыбающимся. Сейчас она мысленно видела лишь его остекленевшие глаза, обрубленную шею, открытый рот, в который преторианец засунул палец, чтобы удобнее было нести голову.

Это был не он. Конечно, не он. Этот страшный рот никогда не смеялся, эти жуткие губы никогда не целовали ее, никогда не улыбались толпе, когда его имя было оглашено как имя наследника императора. Невозможно.

— Жаль, что я не могу быть с тобой, — прошептала Корнелия, обращаясь к мужу. Но теперь он был лишь холодным мрамором, горсткой белого пепла и в любом случае, не мог ее слышать.

— По крайней мере все было сделано, как положено, — заявила Туллия с довольным видом, когда погребальный ритуал завершился, и голова Пизона вместе с телом превратилась в пепел, который затем был пересыпан в небольшую урну. — Нам нужно поблагодарить Диану за то, что она сделала для Корнелии. Подумать только, она лично обошла все преторианские казармы! А ведь она вполне могла бы отправить с этим поручением раба.

— Ужасно, — только и смогла произнести Корнелия, прежде чем ее вырвало на мозаичный пол. Частички рвоты разлетелась во все стороны, попав на вазы и тазик для омовений, стоявший возле кровати. Она так отвратительно себя чувствовала, что решила, будто купленный в храме Изиды талисман — а он по-прежнему был крепко привязан к ее запястью — в конце концов исполнил ее заветное желание. Неужели чудо случилось? Все правильно, Фортуна забрала у меня мужа, но дала взамен его ребенка. Теперь Корнелия была абсолютно в этом уверена и, прижав руки к животу, представила себе маленького мальчика, которого назовет именем мужа и у которого будут такие же темные волосы, как и у его отца.

Увы, уже через неделю у нее начались месячные, и Корнелия в ярости сорвала с руки амулет и вышвырнула в окно. После чего снова слегла в постель, желая или умереть, или зайтись в крике, который не остановится никогда. Но женщины из рода Корнелиев так не поступают, они даже в горе ведут себя сдержанно и достойно.

— Поговори со мной, — пыталась успокоить ее Марцелла. — Я твоя сестра, позволь мне помочь тебе.

Но Корнелия захлопнула дверь перед ее носом. Что Марцелла может знать? Она никогда не хотела иметь детей. Ведь она даже в тех редких случаях, когда они с Луцием спали вместе, принимала всевозможные снадобья, чтобы избежать беременности. Корнелия была отчасти этому даже рада, ведь в противном случае люди начали бы сплетничать, почему ее младшей сестре боги послали много детей, а ей, Корнелии, ни одного.

Стыдись, Корнелия Прима, — укорила она себя. Марцелла лишь проявляет доброту, пытается принести ей душевный покой.

Снаружи снова донеслись голоса. Корнелия услышала разговор Туллии и Гая. Ее брат явно отрабатывал в бане «важный голос», потому что тот теперь гулким эхом отдавался от стен. Ему вторило хрипловатое хихиканье Лоллии. Корнелия испытала короткую вспышку ненависти. Лоллия так же, как и она, совсем недавно овдовела, однако по ней этого даже не скажешь. Впрочем, чему тут удивляться, Лоллия всегда была безмозглой шлюшкой, которой недоступны глубокие чувства. Их она никогда не испытывала. Уже успела снова выскочить замуж и нисколько не переживает о бывшем муже.

Корнелия заставила себя подняться с постели и подойти к окну, из которого открывался вид на атрий. Вечер был по-зимнему зябким — она ощутила это голыми руками, но косые солнечные лучи все еще падали на крышу дома. Гости шумно восхищались орхидеями Туллии. Лоллию было легко различить в толпе по столе из пурпурного шелка. Имперский пурпур. Новый муж стоял возле нее, высокий, красивый, похожий на своего венценосного брата, а парадном одеянии шафранного цвета — неприлично коротком и скрепленном брошами из оникса.

Корнелии показалось, будто ее желудок скрутило в узел. Она сглотнула подступившую к горлу тошноту, чтобы ее не вырвало снова, и когда кислый привкус во рту никуда не исчез, поняла, что больше не может ни минуты оставаться в доме, в котором находятся члены семьи Отона.

Схватила паллу, она выбежала из комнаты, стараясь держаться подальше от громкого смеха гостей, доносившегося из атрия, и незаметно пробежав по коридору, выскочила из дома через предназначавшуюся для рабов калитку. Оказавшись на углу улицы, она не сразу поняла, что не позвала носильщиков паланкина. Неужели это имеет какое-то значение? Мне все равно некуда идти. Кроме того, разве кто-нибудь узнает ее, если она пойдет пешком? Три недели назад она была будущей императрицей, с которой окружающие не сводили глаз, и толпы почтительно расступались, стоило ей где-нибудь появиться. Теперь она никто.

Мимо, с громким гоготом направляясь к ближайшей винной лавке, прошагала кучка легионеров. Стайка девчонок с лентами в волосах и дешевыми сережками в ушах пробежала по противоположной стороне улицы. Размахивая палками, играла в одну им ведомую игру компания уличных мальчишек.

Шлюхи, захотелось Корнелии крикнуть во весь глосс, обращаясь и к детям, и к легионерам. Вы все шлюхи! Всего несколько недель назад они были подданными Гальбы. Гражданами Рима. Теперь все они шлюхи Отона. Отона, который рассыпал медоточивые соболезнования, а сам быстренько конфисковал дом, принадлежавший ей и Пизону, и поэтому ей некуда идти. Теперь она могла вернуться лишь в спальню своего детства. Лишь один человек не предал их, сохранил верность ей и Пизону, когда другие дрогнули.

— Ты еще не поблагодарила центуриона Денса? — спросила у нее Марцелла несколько дней назад. — Мы с Дианой ходили его проведать. Лоллия отвезла его в дом своего деда и пригласила лучших врачей Рима, чтобы те поставили его на ноги. Ведь он спас всем нам жизнь.

Верно. Осознав, что идет по улице с непокрытой головой, как какая-нибудь плебейка, Корнелия поспешила натянуть на голову подол паллы. Да, Марцелла права. Нужно поблагодарить центуриона Друза Семпрония Денса.

Огромный мраморный особняк деда Лоллии находился недалеко. Корнелия увидела в окнах свет, удивительно яркий на фоне сгущавшихся сумерек. Сейчас здесь наверняка ублажают Отонову свору, подумала Корнелия и вновь испытала приступ ненависти. Дед Лоллии, который еще недавно оказывал финансовую поддержку Гальбе и Пизону, разумеется, не стал терять времени даром и взялся за устройство очередного брака Лоллии. Ходили слухи, что он нажил себе новое состояние, продав друзьям Отона дома, из которых ранее аукционеры Гальбы выселили всех жителей. Но он родился рабом и потому не ведает, что такое преданность! Мне давно пора знать, что Лоллия, в чьих жилах течет рабская кровь, не может быть приличной женщиной. И все же Корнелия была рада, что Лоллия и ее дед проявили уважение к бывшему телохранителю и взяли его к себе в дом, чем освободили ее саму от необходимости идти в казармы, чтобы высказать благодарность раненому центуриону. Кроме того, учитывая коварство преторианцев, подло предавших ее мужа, идти туда, тем более, одной, было бы просто опасно.

— Сказать хозяину о вашем приходе, госпожа Корнелия? — спросил, поклонившись, управляющий. — У него сейчас гости, но я знаю, что он будет рад тебя видеть.

— Нет, не надо его беспокоить. Я ненадолго. — С этими словами Корнелия проскользнула в предназначенную для рабов калитку. — Отведи меня к раненому центуриону.

Отведенная больному комната оказалась роскошной, как, впрочем, и все в этом огромном доме — облицованная голубым мрамором и богато обставленная. Из ее окон открывался чудесный вид на западную сторону Палатинского холма. Центурион Друз Семпроний Денс явно чувствовал себя неловко посреди этой роскоши. Впрочем, он еще более смутился, когда в его комнату вошла Корнелия.

— Госпожа… — Он попытался подняться, затем посмотрел на свою голую, затянутую повязками грудь и застыл в одной позе. Порез возле глаза зашили, и темные нитки швов выделялись на бледной коже, напоминая мохнатую гусеницу.

— Не беспокойся, — попросила его Корнелия, когда Денс потянулся за туникой. — Рабы сказали, что ты еще слаб.

— Я уже иду на поправку, госпожа, — ответил, покраснев от смущения, преторианец и откинулся на подушки.

Корнелия отвела взгляд и поискала глазами, куда бы ей присесть, но решила, что садиться не будет. В конце концов ей нет необходимости оставаться здесь больше положенного. Неожиданно она вспомнила, что ее волосы не убраны в прическу и густой волной спускаются на спину, а старое платье из бурой шерсти изрядно помято после двух ночей беспокойного сна.

— Я хочу поблагодарить тебя за все то, что ты сделал, спасая моего мужа.

Денс опустил глаза, разглядывая край дорогого синего покрывала, который теребил в больших и сильных руках.

— Я не смог уберечь его, госпожа.

— Ты сделал все, что было в твоих силах. — Корнелия хотела произнести эту фразу искренне и доброжелательно, а получилось довольно натянуто и холодно.

Денс продолжал комкать покрывало.

— Ты спас мне жизнь. — Где же те слова, которые ей так легко удавалось раньше найти для любого случая? Наверное, улетучились вместе с моей надеждой стать императрицей. — Мой муж был бы благодарен тебе.

Денс перевел взгляд на окно, избегая смотреть ей в глаза.

— Твоей вины нет в том, что твои люди предали нас. — Корнелия нервно накрутила на палец локон волос, чувствуя, как от волнения в горле застревает комок. — Ты ведь не знал…

Они с Пизоном ехали в паланкине, следуя за Гальбой. Сказать по правде, оба были немного напуганы ропотом заполонивших улицы толп, хотя и сохраняли спокойствие. Корнелия с высоты носилок видела головы окружавших их людей, но Денс первым заметил подосланных Отоном убийц. Больно схватив Корнелию за руку, он дернул ее вниз и крикнул Пизону, чтобы тот тоже прыгал на землю. Увы, на них тотчас набросились преторианцы. Что-то яростно крича, солдаты выскочили откуда-то со стороны форума еще до того, как Гальбу сбросили с его позолоченного кресла.

Они с Пизоном наверняка сумели бы скрыться, если бы не стражники. Они как свора бешеных псов набросились на своего недавнего хозяина, крича, что Отон щедро заплатит им, если они принесут ему голову любимчика Гальбы. Ей с мужем осталось только одно — искать спасения в бегстве. Преторианцы кинулись за беглецами вдогонку и преследовали до тех пор, пока не оказались на ступеньках храма Весты, где все закончилось кровавой развязкой.

Но в этом не было вины центуриона Денса. Конечно же не было.

— Ты спас моих сестер, — сказала Корнелия, глядя мимо Денса на подушки. — Моя семья позаботится о награде для тебя.

— Мне не нужна награда, госпожа. Преторианцами становятся не ради денег.

— Но большинству твоих дружков нужны именно деньги, — резко оборвала его Корнелия. Денс снова опустил глаза, а она устремила взгляд в пол. — Прости, центурион, мне не следовало говорить таких слов. Я пойду.

И она шагнула к двери. Лишь тогда Денс впервые осмелился посмотреть на нее.

— Госпожа!..

Корнелия обернулась.

— Ты уверял нас в их верности! — вырвалось у нее помимо ее воли. — Я знала их поименно, и мой муж платил им из собственного кармана, а ты поклялся мне, что это верные нам люди!

— Я так думал… — на фоне белых повязок, которыми все еще была затянута его грудь, кожа центуриона казалась почти бронзовой, но глаза на посеревшем лице были похожи на бездонные черные колодцы. — Госпожа, они были моими друзьями…

— Тогда ты плохо выбираешь себе друзей! — Корнелия была не в силах остановить слетавшие с губ упреки. — Ты сказал мне, что будешь охранять моего мужа. «Я отдам за него жизнь», говорил ты…

— Я отвечаю за каждое свое слово…

— Тогда почему ты жив? — сорвавшись, закричала Корнелия. — Почему?

Она подскочила к его постели и замахнулась на него кулаками. Денс схватил ее за руки.

— Почему я жива? — повторила она, пыталась высвободиться. — Почему ты не дал им убить меня?

— Госпожа… — хрипло произнес раненый центурион, по-прежнему не выпуская ее рук. — Прости меня.

— Мне не нужны твои извинения, центурион! — крикнула, полыхая гневом, Корнелия. — Мне нужен мой муж!

Когда она наконец вырвалась из его рук, ей послышалось, будто Семпроний Денс шмыгнул носом. В следующее мгновение она выбежала из комнаты. Ее глаза, напротив, были сухи, как высохшая на солнце кость.

Время слез закончилось.

— Римской матроне надлежит заниматься ткачеством, — не раз говорила Марцелле ее сестра. — Это свидетельство усердия женщины и ее добродетели. Даже богини на небесах сидят за прялкой и веретеном.

— Верно, даже богиням на небесах приходится делать вид, будто они заняты делом, в то время как сами они замышляют что-то недоброе, — соглашалась Марцелла.

— Я не то имела в виду!

Совсем не это имел в виду и воздыхатель Марцеллы, не сводивший с нее восхищенного взгляда.

— Сейчас уже почти не увидишь римских матрон, сидящих за прялкой или ткацким станком, — заявил Домициан, младший сын губернатора Иудеи Веспасиана. Держа в руках кубок с вином, он придвинулся к ней ближе. — Я это одобряю.

— Я жить не могу без твоих похвал.

— Правда?

Увы, ирония недоступна молодым. Они все принимают за чистую монету. Перемещая челнок из стороны в сторону, Марцелла чувствовала груз своих лет, точнее, двадцати одного года. Она не часто сидела за ткацким станком, но если на нее накатывали жизненные заботы, то раздумывать над ними было лучше всего за прялкой и пряжей, мысленные распутывая узелки сложных поворотов судьбы. Сегодня таких узелков было особенно много.

Неужели Отон сказал правду? Неужели он воспользовался моей подсказкой?..

— Ты слушаешь меня? — прервал ее мысли настойчивый голос Домициана. Марцелла дернула челнок. Похоже, ей стоит забыть о роли ткацкого станка как мысленного помощника. Казалось бы, тот должен придавать ей облик занятой женщины, оберегая тем самым от излишне назойливых гостей, однако Домициан как будто не понял намека. Этим утром он вот уже битый час сидит с ней рядом.

— Ты будешь рада узнать, что у меня появился поклонник, — рассказала как-то раз Марцелла Лоллии. — Твой бывший родственник. С того самого дня, как мы с ним слушали на публичных чтениях трактат о Цизальпинской Галлии, Тит Флавий Домициан решил увести меня у Луция и жениться на мне.

— Домициан? — Это известие вывело Лоллию из обычной апатии. — Я давно не встречалась с ним. В последний раз я видела его, когда ему было четырнадцать. Противный мальчишка. Отвратительный. Вечно прятался за углом, подслушивая, что говорят другие люди.

— Да. Видишь ли, теперь он влюблен в меня. Мы познакомились с ним в тот вечер, когда Пизона объявили наследником императора. Не слишком памятная встреча, но Домициан так не считает.

— О чем это ты так долго разговаривала с императором в тот день, когда мы пришли на чтения? — потребовал ответа Домициан. — Он же совсем неинтересный мужчина. Всем известно, что он заранее пишет свои остроты. А еще у него не настоящие волосы. Он носит парик.

— Он хотел отблагодарить меня.

— За что? — подозрительно осведомился Домициан. — Что ты такое для него сделала?

— Ты еще очень молод, чтобы понимать такие вещи, — улыбнулась Марцелла.

— Я не так уж и молод, — ощетинился юноша. — Всего на год моложе тебя.

— На три. И я действительно очень занята, так что…

— Хорошо, — произнес Домициан, в очередной раз не уловив намека. — Жена должна быть занята. Праздные жены приносят зло.

— Неужели у тебя богатый опыт по части жен? — рассмеялась Марцелла.

— Дай мне возможность получить такой опыт, — парировал Домициан. — Выходи за меня замуж.

— Мой муж будет возражать, — ответила Марцелла, и ее поклонник тотчас же одарил ее недобрым взглядом.

— Он не будет твоим мужем вечно. Я поручил Нессу составить твой гороскоп.

— Ах да, твой любимый астролог! Прости, если я сомневаюсь в его способностях. — Марцелла знала по именам самых известных астрологов, но никто из них не носил имя Несс. Это явно какой-то шарлатан, который тянет у мальчишки деньги.

— Несс никогда не ошибается! — запротестовал Домициан и тут же разразился целой речью о своих намерениях быть избранным в сенат, когда ему исполнится двадцать пять, и о том, что Несс пообещал ему успех в этом деле. Марцелла снова занялась прялкой, не слушая, что он говорит. Она все еще пыталась написать хронику событий, сопутствовавших смерти Гальбы, и закончить свиток, посвященный короткому периоду его правления. Увы, ее терзали сомнения в том, что ей удастся передать атмосферу той сладострастной истерии, что охватила толпу при виде зверств, которые творились у всех на глазах. Преторианцы — те, чей долг охранять императора, — убили Гальбу. Странное ощущение, которое почти невозможно передать словами на страницах свитка. И Марцелла мучительно подбирала нужные, не слушая занудные рассуждения Домициана. Из потока мыслей в реальность ее вернул знакомый голос, донесшийся со стороны дверей.

— Моя дорогая, у тебя такой трудолюбивый вид!

— Луций! — воскликнула Марцелла, без особого воодушевления подставляя Луцию Элию Ламии щеку для поцелуя. Сбросив с плеч плащ на руки рабу, супруг стремительным шагом направился к ней.

— Я не думала, что ты так скоро вернешься из Иудеи.

— Я тоже не думал. Губернатору Веспасиану понадобилось кое-что передать в Рим и поэтому…

— Как там поживает мой отец? — перебил его Домициан.

— Превосходно, — ответил Луций. — Молодой Домициан, если я не ошибаюсь? Твой отец и брат передали для тебя письма. Я позднее зайду к тебе и принесу их.

Луций сделал рукой жест, означавший, что он больше не задерживает гостя, и Домициану ничего не оставалось, как встать.

— Я скоро снова увижу тебя, — сообщил он Марцелле и, не обращая внимания на ее мужа, направился к выходу.

— Я вижу, что у тебя завелся поклонник, — заметил Луций.

— Он жуткий зануда, — отозвалась Марцелла и, приказав принести вина и закусок, села напротив мужа и снова взяла в руки челнок. Луций начал жаловаться на плохие дороги и утомительное путешествие. Марцелла посмотрела на мужа. Внешне Луций производил благообразное впечатление: высокий мужчина тридцати четырех лет — с красивым лицом, волевым подбородком и темными волосами, увы, уже начавшими редеть на макушке, что крайне его огорчало. Они были женаты четыре года, но Марцелла сомневалась, что за это время они провели вместе более четырех месяцев.

— Я должен был возмутиться, если бы ты не отзывалась о нем так беспечно.

Например, ее сестра всегда неодобрительно относилась к подобным вещам. Впрочем, в последнее время Корнелия погружена в горестные мысли, и ей не до чужих воздыхателей.

— Что же заставило тебя так срочно вернуться в Рим, Луций? — поинтересовалась у мужа Марцелла, на минуту прекратив распутывать пряжу.

— Веспасиан решил высказать свою лояльность Отону, — ответил Луций и потянулся к блюду с устрицами под соусом из оливкового масла и трав, которое только что подал им раб. Он всегда охотно ест с чужих столов, неприязненно подумала о муже Марцелла.

— Меня отправили в Рим, чтобы я доставил письменную клятву Веспасиана в верности. Отон будет доволен. Из Германии и без того то и дело поступают дурные известия, так что Отон наверняка будет рад услышать, что хотя бы в Иудее все спокойно. Хотя на самом деле там неспокойно.

— Что такое? Расскажи мне!

Луций пожал плечами. Обычно он не баловал Марцеллу рассказами о служебных делах, но, очевидно, лучше жена, чем полное отсутствие слушателей.

— В Нижней Германии легионы губернатора Вителлия провозгласили своего командира императором и присягнули ему на верность. И теперь Вителлий выступил с походом на Рим.

— Не может быть! — Марцелла от неожиданности даже уронила челнок и в изумлении подняла брови. В последнее время Луцию редко чем удавалось поразить ее.

— Но Отон всего месяц пробыл императором…

— Верно. У Веспасиана было время, чтобы решить, кого из претендентов на престол следует поддержать. — Луций выплюнул устрицу. — В целом он считает, что ему выгоднее стать на сторону Отона. По меньшей мере тот умнее, а Вителлий…

— Вителлий — обжора и пьяница, — закончила за него Марцелла и представила себе Вителлия, которого видела несколько раз и всякий раз пьяным. Да, губернатор Германии действительно не сдержан в употреблении вина. Ей как-то раз довелось лицезреть его пиру фракции «синих», чьим горячим поклонником он был. Помнится, тогда он потерял сознание и рухнул лицом в какое-то блюдо. И вообще проявлял ли он когда-либо интерес к чему-нибудь кроме еды, вина и гонок колесниц? Думается, было бы полезно изучить его предыдущие назначения. Наверняка это помогло бы выявить кое-что интересное.

— Должно быть, Вителлий был в стельку пьян, когда легионеры провозгласили его императором, иначе ему никогда не хватило бы духа пойти на эту авантюру.

— А теперь его всячески подталкивает к вершинам власти пара негодяев, — сказал Луций, отправляя в рот очередную устрицу. — Туллии следовало бы добавлять больше масла. Передай мне, пожалуйста, это блюдо.

— Что за негодяи? — полюбопытствовала Марцелла.

— Два командира его армии, Фабий Валенс и Цсцина Алиен. Они вертят им, как хотят, воруют все, что попадется под руку. А стоит ему хотя бы в чем-то усомниться, как они тотчас накачивают его вином.

— Фабий и Алиен, — для памяти повторила Марцелла, подкладывая мужу на блюдо новую порцию устриц, в надежде на то, что Луций продолжит с ней откровенничать.

— Удивляюсь, зачем Вителлию понадобилось двигаться со своей армией на юг? На его месте я заплатил бы кое-кому здесь, в Риме, чтобы надежный человек воткнул в спину Отону кинжал. Это было бы куда проще. Скажу честно, я сам пока в раздумьях, может, лучше поддержать Вителлия? Конечно, пока жив Отон, перебегать на другую сторону рановато, но, с другой стороны, почему бы не рискнуть? Кто знает, вдруг Фортуна будет к нему благосклонна.

— Мой дорогой, но ведь Вителлий не император, он узурпатор. — Но он по крайней мере сам провозгласил себя императором. — Марцелла снова взяла в руки челнок. — И у него есть несколько легионов, готовых поддержать его силой меча. У меня нет никаких сомнений на тот счет, что он даже ведет отсчет своему императорскому правлению — с того дня, когда проснулся с трещащей с похмелья головой, на которой каким-то чудом оказался лавровый венок. Так почему бы не написать историю его правления? Во всяком случае, пока он еще жив. — Марцелла сделала паузу и задумалась. — Ведь как все было просто, когда мы имели одного императора. Хотя, возможно, не так интересно.

— Насколько я понимаю, ты продолжаешь сочинять свои опусы, — с улыбкой произнес Луций.

— А разве мне этого нельзя? — Марцелла вновь нажала ногой на педаль ткацкого станка.

— Моя дорогая, но ведь ты никогда не издашь свои труды.

— Я могу издать их под мужским именем!

— Это идея! — расхохотался Луций. — Любой узнает в твоих сочинениях женскую точку зрения.

— Я не пишу никаких глупостей, и ты это знаешь, — возразила Марцелла и после короткой паузы холодно добавила: — Я составляю лояльную, беспристрастную хронику римских цезарей.

— Что ж, пожалуй, когда-нибудь я прочитаю твои свитки, — произнес Луций снисходительным тоном.

— Какая жалость, что ты не занимаешься политикой. У тебя великий талант раздавать обещания, не имея намерения их выполнить.

— Для вхождения в сенат нужно иметь покровителей, полезных людей. — Голос Луция заметно утратил веселые нотки. — Клиенты… деньги… жена, которая направляет карьеру мужа, используя полезные средства.

— Может, стоит начать с денег? — лукаво предложила Марцелла. — Я уверена, если его хорошо попросить, дед Лоллии даст тебе в долг приличную сумму. Или, будет правильнее сказать, даст новую сумму?

Слова Марцеллы задели Луция за живое, и он бросил на жену недовольный взгляд. А вот это она, похоже, сделала зря. Острый язык не лучший способ добиться того, что ей нужно. Неожиданно ей вспомнилась одна банальность на тему брака, из числа некогда изреченных Корнелией, — желаемого от мужа проще добиться медом, а не уксусом.

— Ты наверняка слышал о том, какое горе недавно постигло мою сестру Корнелию? — с этими словами Марцелла подлила Луцию в кубок вина и добавила заговорщическим тоном: — Знаешь, она бы по достоинству оценила твои соболезнования.

— Конечно. Бедняга Пизон. Он был таким жутким занудой. Твоей сестре непременно нужно снова замуж. У Отона немало сторонников, которые охотно взяли бы ее в жены.

— Корнелия не желает даже слышать имя Отона. А если слышит, то всякий раз плюется, — сообщила Марцелла и поставила на место кувшин с вином. — Она скорее раздерет себе ногтями горло, чем выйдет замуж за кого-то их Отоновых прихвостней.

— О, какой драматизм! — не без иронии воскликнул Луций, крутя в холеных руках ножку винного кубка. Хотя он постоянно бывал в разъездах, каким-то уму непостижимым образом он находил время, чтобы следить за собой. Неудивительно, что он постоянно пилил Марцеллу за неизменные пятна чернил на пальцах.

— Значит, теперь ты служишь Веспасиану, — сказала Марцелла и позвала рабов убрать посуду и принести фрукты. — Он такой же, как и его зануда сын?

— Я не знаком с Домицианом, но его отец — весьма неглупый человек. Кстати, легионеры были не прочь присягнуть ему на верность и назвать своим императором.

— О, великая Фортуна, только не четыре императора! — вздохнула Марцелла. — Тут хватает бед и с тремя. Почему же он отказался?

— Веспасиан считает, что лучше быть живым губернатором в Иудее, чем мертвым императором в Риме.

— Что ж, он действительно умен. Но его сын редкостный надоеда.

— Я не могу винить его в том, что он восхищается тобой, моя дорогая. У него превосходный вкус.

Марцелла устало улыбнулась комплименту. Ей было прекрасно известно, что мужу нравятся женщины, похожие на мальчиков, причем, чем моложе и миниатюрнее, тем лучше. Большинство римских мужей были бы рады иметь доступ к такой роскошной груди, как моя, но только не Луций. Не то, чтобы он не хотел ее в постели, но тем не менее…

— О, боги, как я устал, — зевнул он, потягиваясь. — Я с самого рассвета просидел в приемной у Отона, ожидая аудиенции.

— Но сегодня ночью конечно же ты останешься у нас, — улыбнулась Марцелла и встала из-за ткацкого станка. — Я приготовила для тебя опочивальню.

Она проводила мужа наверх и приказала рабам разобрать постель.

— Спасибо, дорогая, — поблагодарил Луций и отвернулся. Марцелла положила руку ему на плечо.

— Это все слова, которые ты приготовил для меня, Луций? — спросила она и легонько сжала его плечо. — В конце концов тебя не было так долго. Я скучала по тебе.

Луций обернулся, всем своим видом показывая, что не ожидал от нее таких слов. Марцелла жестом велела рабам уйти и закрыть дверь. Ее муж улыбнулся и, пожав плечами, приспустил бретельку ее платья.

— Кстати, — произнесла Марцелла после вежливого совокупления, во время которого она изображала большую, чем обычно, страсть. — Я недавно говорила с императором Отоном, и он сказал, что мог бы дать тебе пост в Риме. Разве это не чудесно?

— Представить себе не могу, как это могло прийти ему в голову, — ответил Луций, натягивая на себя покрывало. — У Отона и без того нет недостатка в фаворитах, которых он желал бы вознаградить в первую очередь.

— Я одна из его фавориток, Луций. Он обещал оказать мне любезность, — произнесла Марцелла, нежно прижимаясь щекой к плечу мужа. Она видела, как это делала Лоллия, когда хотела добиться чего-то от мужчины. — Ты всегда говорил, что хочешь получить пост в Риме. Мы могли бы наконец обзавестись собственным домом. Я бы уже в этом же месяце подыскала для нас уютное гнездышко.

— Мне все равно, — зевнул Луций. — У меня мало денег.

— Луций, я замужем за тобой вот уже четыре года, — заговорила Марцелла, пытаясь придать голосу нежность. — Разве не пора нам иметь собственный дом? Я больше не могу жить у родственников.

— Уверен, они готовы потерпеть твое присутствие, — Луций закинул руки за голову, чем вынудил жену убрать голову с его плеча. — Отон не даст мне поста в Риме до тех пор, пока не выяснится судьба Вителлия, так что какой смысл тратиться на дом? Да и зачем торопиться? Не думаю, что я пробуду в Риме не дольше, чем несколько недель.

— Но если бы мы обзавелись крышей над головой, у нас наконец появилось бы место, которое мы могли бы назвать своим! Пусть даже самое скромное жилье…

— Я сказал «нет», Марцелла.

— Луций, я больше не могу здесь жить! — Марцелла привстала в постели. — Ты не представляешь себе, какая ужасная женщина моя золовка! Она сует нос в мои вещи, роется в моих свитках! Она разбавляет водой мое вино! Она высаживает жуткие цветы! Она…

— Тебе нужно считаться с ней, — ответил Луций и снова зевнул. — Разбуди меня к обеду, хорошо?

— Можешь просыпаться прямо сейчас, Луций Элий Ламия. — Марцелла потрясла мужа за плечо, и он открыл глаза. — Послушай меня, я пытаюсь быть хорошей женой. Ты ведь хочешь, чтобы кто-то следил за тем, чтобы твоя тога всегда была накрахмалена, хочешь, чтобы тебе помогали подниматься по служебной лестнице? Так дай мне возможность иметь собственный дом, и я сделаю для тебя все. Я умная женщина, и это пойдет тебе на пользу. Почему же ты не хочешь воспользоваться мной?

— Потом, — устало махнул рукой Луций. — Когда все успокоится.

— Ты повторяешь эти слова вот уже четыре года. Так ты не хочешь дать мне дом? Я никак не пойму — ты настолько скуп или тебе неприятно мое общество?

— Иногда, — отозвался Луций и перевернулся на другой бок.

— В этом мнении ты можешь оказаться в меньшинстве, — произнесла Марцелла, обращаясь к спине мужа. В эти моменты ею владело отчаянное желание вцепиться обеими руками супругу в горло и его задушить. — Если у тебя, Луций, нет чувств, чтобы по достоинству оценить меня, то у многих других мужчин эти чувства есть. Включая императора Отона.

— Значит, вот как ты вырвала у него это обещание? — Луций посмотрел через плечо. — Надеюсь, в знак благодарности ты получила от него и какие-нибудь приличные драгоценности. Есть у него такая привычка. Он вечно дарит чужим женам побрякушки и тут же о них забывает. Не думай, что ты чем-то отличаешься от остальных.

— Верно, — прошипела Марцелла, выскакивая из постели. Ей казалось, будто ее кожа горит и от нее сейчас воспламенятся простыни. — Лучше бы у меня вместо мужа был слизень, Луций. Я развожусь с тобой!

— Твой брат тебе этого не позволит, — ответил Луций, не открывая глаз. — Он считает меня весьма полезным человеком. Мои связи, которыми я обзавелся в Иудее в этом году, очень даже помогают ему в сенате.

— Тогда я попрошу разрешения на развод у императора!

— Отлично. И он тут же отдаст тебя замуж за одного из своих любимчиков. Вот только бы знать за кого? — Луций снова зевнул. — Дай мне поспать, хорошо?

Казалось, волосы на ее голове превратились в клубок ядовитых змей. Марцелла по-детски сорвала с мужа покрывало и в сердцах швырнула его на пол. Луций взвизгнул, а она, пронзив его полным ненависти взглядом, не говоря ни слова, схватила со стула платье и выбежала из комнаты.

— Марцелла, — обратилась к ней вышедшая в атрий Туллия. — Рабы сказали мне, что приехал твой муж. Как радостно видеть его здесь после столь долгого отсутствия! Мы устроим званый ужин в его честь…

— Устраивай, — отозвалась Марцелла, со злостью затягивая на платье пояс. — Я приготовлю для него яд.

Туллия не слушала ее и продолжала трещать.

— …я уверена, что он немало поиздержался в дороге. Думаю, тебе следует попросить Лоллию, чтобы та уговорила своего деда одолжить ему денег…

— Стоит ли? Дед Лоллии предпочитает получать выгоду от своих заемщиков. А чем он обязан Луцию?

— Но ведь он оказал честь такому выдающемуся…

— Туллия, Луций — всего лишь обычный бездельник. Он живет за счет родственников жены, пытается переложить свои долги на других…

— Не хочу слышать твоих несправедливых слов о столь славном человеке…

— Конечно же ты прекрасно ладишь с Луцием, потому что вы с ним одинаковые дармоеды. Я считаю, что было бы лучше, если бы вы прыгнули в Тибр! Туда вам обоим дорога.

— …он более чем кроток, рассказывая о твоих недостатках! — вспыхнула Туллия. — Я ни разу не слышала от него упреков в твой адрес из-за твоих глупых сочинений. Он не произнес ни слова о том, что ты была шлюхой Нерона…

— Что же тебя так беспокоит, Туллия? — спросила Марцелла. Краем глаза она заметила, что у входа в атрий уже собрались рабы и теперь, навострив уши, таращились на хозяйку и ее родственницу, но не смогла остановиться. — Что я спала с Нероном, или что я не попросила для Гая поста губернатора?

— Ты, наглая потаскуха, да как ты смеешь?..

— Потаскуха? Разве она потаскуха? — неожиданно прервала их перебранку возникшая в дверях Корнелия. В черном траурном одеянии она была похожа на огромного баклана — лицо белое, как мел, темные волосы разметались во все стороны. — Это Марцелла потаскуха? Вы все здесь потаскухи. В тот день, когда Пизона объявили наследником императора, Гай устроил пир, и ты, Туллия, была счастлива назвать моего мужа своим родственником. Марцелла, ты стояла со мной на ступенях храма Весты, когда его убили, и вот теперь ты пьешь вино с его убийцами. Шлюхи! — вскрикнула Корнелия. — Вы все шлюхи!

— Ты повторяешься, — спокойно парировала Марцелла. Она не видела сестру несколько недель, пока та лила слезы и не выходила из своей комнаты. Теперь же Корнелия явно искала выход своему раздражению. — Ради великой Фортуны прошу тебя, Корнелия, придумай какое-нибудь новое оскорбление и не повторяйся.

— Я не потерплю, чтобы меня обзывали в моем собственном доме! — взорвалась от негодования Туллия.

— Ты хочешь сказать, что было бы правильнее назвать тебя шлюхой в чужом доме? — съязвила Марцелла. — Хорошо, устроим это в каком-то другом месте!

— Гай, как ты позволяешь этой нахалке разговаривать со мной в таком тоне! — крикнула Туллия, когда в атрии появился ее супруг. — Что ты скажешь своей драгоценной сестре?

— Успокойся! — нервно воскликнул Гай. — Я уверен, что она не хотела…

— Гай, ты никогда не можешь защитить меня!

— Как я это ненавижу! — зарыдала Корнелия и выбежала вон из атрия.

— Неужели вы не можете поладить? — устало спросил Гай.

Марцелла, перешагивая через две ступеньки за один раз, поспешила по лестнице наверх к себе габлинум. Запершись там, она попыталась сочинить едкую эпиграмму на абсолютный кошмар семейной жизни, но, увы, так и не сумела. Тогда она взялась за свою незаконченную хронику правления Гальбы и в нескольких параграфах описала его смерть. Ярость, клокотавшая в ней, легко помогла найти точные слова. Марцелла описала каждую каплю крови, каждый услышанный ею крик жертвы или вопль толпы. Пурпурная проза, насмешливо подумала она. Где же твоя беспристрастность, которой ты бахвалилась перед Луцием? Увы, беспристрастность ей изменила. Она на нее больше не способна. Равно как на утонченность, на приличия или благонравное поведение. Куда это ее заведет?

Куда их всех заведет этот год?

Прошло несколько дней, прежде чем ярость наконец улеглась, сменившись холодным осмыслением известия о Вителлии, которое принес с собой Луций. В течение всего двух месяцев город уже повидал двух императоров, и вот теперь стало известно о третьем.

Никто точно не знает, подумала Марцелла, в какую сторону повернется жизнь. Гальба был трезвым, бережливым, уравновешенным и вполне подходил на роль правителя. Отон импульсивен, экстравагантен, обаятелен и умен. Женщины в дни правления Гальбы ходили по улицам, накрыв головы. В дни правления Отона они стали появляться в общественных местах с непокрытой головой и голыми плечами, написала Марцелла на новой табличке, отодвигая в сторону свиток с описанием деяний Гальбы. Сенаторы, которые при Гальбе изо всех сил напускали на себя серьезный вид и изображали осведомленность в государственных делах, теперь нанимают поэтов писать эпиграммы, чтобы Отон считал их умными и ценящими хорошую шутку. Рим теперь…

Какой он, Рим? Возбужден? Втянут в водоворот событий? Или лучше, унесен их вихрем?

Каким бы он ни был, Марцелла сомневалась, что ей удастся выразить словами то странное лихорадочное возбуждение, которое сейчас царило на городских улицах. Лихорадка охватила всех без исключения. Корнелию, которая в гневе кидалась вазами, стоило кому-то постучаться к ней в дверь. Диану, беспрестанно трещавшую о своих любимых «красных», чем вызывала у окружающих желание задушить ее. Лоллию, чей смех на пирах сделался пронзительнее прежнего, и в чьих подведенных тушью глазах теперь читалась неизбывная печаль. Надвигался неминуемый потоп — он вот-вот захлестнет их, накроет с головой и больше не выпустит на волю.

Даже меня это не миновало, подумала Марцелла.

— Неужели ты ничего не чувствуешь? — спросила она на следующий день Лоллию, когда они примеряли новые платья. — Как будто весь город находится на краю гибели?

— Да, чувствую, — призналась та. — Неужели все это чувствуют? Корнелия, наверное, нет. Она единственная счастливица.

— Я бы не назвала ее счастливицей, — последовал ответ.

Спальню заполонило буйство красок, повсюду разбросаны развернутые рулоны шелка, служанки сновали по всей комнате с булавками и мотками тесьмы. Марцелла жестом отвергла отрез шелка кораллового оттенка, который предложила ей рабыня. — Нет, это слишком броско. Давай посмотрим этот бледно-желтый.

— А вот я назвала бы Корнелию счастливой. Пусть она не стала императрицей, но у нее по крайней мере была трагическая любовь. — Лоллия покрутилась перед зеркалом, придирчиво разглядывая новую столу из бледно-розового шелка, расшитую жемчугом. — Слишком простенько…

— Что ты имеешь в виду под трагической любовью? — спросила Марцелла, поднимая руки, чтобы служанка могла приложить к ней кусок желтого шелка. — В ней нет ничего трагического, кроме конца. Они с Пизоном просто были счастливы.

— Да, я тоже так думаю. Но императору непременно нужен наследник, — ответила Лоллия и, сбросив с себя бледно-розовый шелк, голая прошла к столику. — Попомни мои слова, пару лет проходив в имперском пурпуре, Пизон развелся бы с Корнелией и женился на какой-нибудь юной особе со свежим личиком, которая нарожала бы ему кучу сыновей.

— Нет, он бы так не поступил. Он мог бы, следуя примеру Гальбы, кого-нибудь усыновить. Никто из наших императоров еще не передавал трон собственным сыновьям.

— Верно. И мы видим, к чему это нас привело. Повсюду убийства и измена. — Лоллия нахмурилась, глядя на свое нагое отражение в зеркале. Все та же гладкая розовая кожа, непокорные рыжие локоны беспорядочно разметались по плечам. Марцелла тоже посмотрела на свое отражение. Высокая фигура в желтом шелке, скорбные морщинки между бровей. Это постарались Луций и Туллия, неприязненно подумала она.

— Уверяю тебя, — продолжила Лоллия, — Корнелия могла бы стать прекрасной императрицей, но вряд ли бы долго занимала это положение. Через год-два в сенате начались бы разговоры о том, что император, у которого есть сыновья, принес бы в жизнь империи спокойствие. Сенаторы стали бы шептаться о том, что для этого лучше иметь кровных сыновей, а не приемных, о том, на какие жертвы император должен идти во имя благоденствия Рима. Ты думаешь, Пизон отказался бы?

— Откуда нам знать, — ответила Марцелла и посмотрела на служанку, которая была занята тем, что обметывала подол ее платья. — Мне кажется, по всему подолу нужно пустить больше вышивки.

— О, Корнелия это прекрасно знает, — возразила Лоллия. — Но теперь Пизон мертв, так что она может делать вид, будто ничего такого никогда не было бы. Она будет утверждать, что Пизон стал бы императором, равным по своему величию Божественному Августу, а она — его Августой. На самом же деле он был всего лишь мягкотелым и скучным человеком. А ее отличала жажда власти, которой с лихвой хватало на них обоих, — сказала Лоллия и пожала плечами. Служанки тотчас окружили ее и принялись примерять на ней светло-зеленый шелк, расшитый золотыми цветами и виноградными гроздьями. — Подозреваю, что ей сейчас нужен хороший жеребец.

Марцелла с упреком посмотрела на кузину. Та смотрелась в зеркало, пока служанка булавками закалывала на ее плечах столу из желтого шелка.

— Ты не слишком добра к Корнелии.

— Я не люблю, когда меня называют шлюхой лишь потому, что я вышла замуж за брата Отона, — отозвалась Лоллия и, помолчав, добавила: — Из-за прихотей Нерона мы потеряли твоего отца. Ты ведь знаешь, как легко после этого лишиться всего остального. Отону ничего не стоит отобрать наше имущество и отправить нас в ссылку. Он обаятелен, но неизвестно, в каком настроении он может проснуться завтра, что на него найдет. Я почти каждую ночь стою на коленях перед мужем, его братом, уверяя в преданности нашей семьи Отону, но это не делает меня шлюхой. Это дает нам пищу, крышу над головой и возможность носить красивые платья. — Лоллия дернула за невесомые шелковые складки. — Благодаря этому мой дед жив и зарабатывает деньги, которые вы у него с радостью берете в долг. Вы же не желаете признаваться даже самим себе, откуда берутся эти деньги. Благодаря им моя дочь живет счастливо и ни в чем не нуждается.

— Послушай. Лоллия, я убеждена, что на самом деле Корнелия не считает тебя шлюхой.

— Нет, еще как считает! Впрочем, мне все равно. Кто-то ведь должен унижаться. Разве не для этого женщины выходят замуж за нужных мужчин? Кому еще в нашей семье это делать, если не мне? — Сочные губы Лоллии неприязненно поджались. — От Корнелии мало пользы, она ведет себя как плебейка, потерявшая мужа в драке в портовой таверне. Диана могла бы выбрать в мужья кого-нибудь из своих поклонников, но ее мысли целый день заняты лишь скачками и лошадями. Честно тебе признаюсь, Марцелла, от тебя тоже мало пользы. Ты днями просиживаешь за своим свитками, наблюдаешь за нами, держишься свысока, как будто паришь в небесах над окружающим миром. Я не знаю, что Нерон сделал с тобой, потому что ты ничего никому никогда не расскажешь, но ты определенно извлекла из этого выгоду. Ты под любым предлогом запираешься в своем таблинуме и что-то пишешь.

— Лоллия!

В следующее мгновение в комнату вбежала Флавия, с которой ручьями стекала вода, за ней следом — ее няня, тоже мокрая. Девочка сунула в руки матери пучок водных лилий. Увы, Лоллия не оценила этого непосредственного детского жеста и принялась браниться. Марцелла поспешила отвернуться, как будто не желала слышать брань из уст кузины.

— Лоллия, — наконец не выдержала она. — Тебе не следовало произносить таких слов.

— Они сами вырвались. Просто меня замучила сегодняшняя примерка.

Лоллия подняла дочь на руки и, крепко прижав к себе, шагнула вперед, шурша наполовину сметанными шелками. Служанки устремились за ней следом.

— Похоже, я тоже устала, — призналась Марцелла, сняв будущее платье из желтого шелка и вновь надевая старую столу. Примерка закончилась, У дверей ее уже ждал паланкин, и она медленно забралась на носилки. Домой она, однако, решила пока не ехать, а приказала отнести ее в Сады Азиатикуса. — Оставьте меня, — сказала она носильщикам, когда паланкин опустили на землю, после чего зашагала по широкой извилистой дорожке.

Какое это чудное место, Сады Азиатикуса! Огромное пространство рельефной зелени на южном склоне холма, который носит название Пинций. В летние месяцы глаз посетителей здесь радовали душистые холмики розовых кустов, шелковистая трава и дивные замшелые статуи. Несмотря на холод февраля, сад не утратил своего очарования. В фиолетовое сумеречное небо вонзались кроны тополей. Тихо журчали струи фонтанов. В водной глади прудов отражались ажурные мостики. Марцелла заметила среди деревьев свет факелов, мерцавших вдоль дорожек сада. Во всем Риме любовникам не сыскать более удобного места для тайных встреч, чем сады Азиатикуса. Лоллия не раз пользовалась для любовных утех тенистыми рощами благородного лавра и укромными уголками за шпалерами орхидей. Впрочем, сейчас она пребывает не в том настроении, чтобы устраивать тайные свидания. Раньше за ней такого не водилось. Марцелла не могла припомнить случая, чтобы Лоллия, выйдя из себя, повысила на кого-либо голос. Даже на рабыню, укравшую ее любимые жемчуга, или на трибуна, бросившего ее ради танцовщицы-египтянки. Всего несколько недель назад на чтениях Лоллия была погружена в меланхолию, и вот теперь дала волю дурному настроению. Похоже, что охватившая город истерия не обошла стороной и эту легкомысленную хохотушку.

Я не знаю, что Нерон сделал с тобой, потому что ты ничего никому никогда не расскажешь…

Марцелла вздрогнула и, плотнее закутавшись в палу, сошла с дорожки и зашагала по траве к фигурно высаженной рощице тополей. Над ее головой ветер плавно покачивал темные ветви деревьев. Под этими тополями, спасаясь бегством от разъяренных преторианцев, нашла смерть несчастная императрица. Третья жена императора Клавдия, изменявшая своему мужу. В конце концов преследователи догнали беглянку и отрубили ее хорошенькую головку.

Интересно стала бы Лоллия смеяться, если бы узнала правду? — подумала Марцелла. А Корнелия и Диана? А Гай и Туллия? А Луций?

Нерон не прикоснулся ко мне даже пальцем.

Кто-то из рабов уронил возле дверей ее спальни тарелку. Раздался звон осколков и плач.

— Собирай! — прошипел кто-то, явно другой раб. — Быстрее, иначе госпожа шкуру с тебя спустит!

По коридору прошлепали чьи-то шаги. Корнелия настороженно прислушалась, ловя каждый звук, доносившийся из-за двери.

Вскоре она уловила шаги обутых в сандалии ног.

— Ох уж этот дождь! — простонала Туллия где-то в глубине коридора. — И, главное, совсем не вовремя! Нашим гостям придется плыть, чтобы добраться до входной двери.

Они с Гаем устраивали званый ужин, и в доме царил обычный в таких случаях переполох. Впрочем, Корнелию это мало заботило. Она все равно не выйдет из своей комнаты.

Вообще-то она была готова пойти куда угодно, но только не на этот званый ужин.

— Морские ежи и тюрбо, не слишком ли это? Нас потом обвинят в желании пустить пыль в глаза! — вновь раздался визгливый голос Туллии. Это она обращалась к управляющему. — Может, лучше подать жареную свинину? Или, и то, и другое. Да, пусть будет и то, и другое. Гай!..

Корнелия отошла от двери к окну и, раздвинув ставни, выглянула на улицу. С небес обрушивался настоящий ливень. Прохожие шагали, утопая по щиколотку в воде. Зимние дожди начались на прошлой неделе, причем на редкость яростно. Вчера, когда уровень воды в Тибре резко поднялся, неожиданно обрушился мост Силика, самый старый в городе. Корнелия слышала, как рабы шептались об этом происшествии, видя в нем дурное предзнаменование для Отона. Интересно, отменит Туллия званый ужин или нет? Но нет. Туллия, как и следовало ожидать, ужин не отменила.

— Почему? С какой стати? Ведь никто из наших знакомых не живет на той стороне Тибра, где рухнул мост!

Полчаса назад Корнелия видела, как в пелене дождя исчезла ее сестра, — не иначе как, измученная вечными придирками, отправилась выполнять какое-то поручение Туллии, лишь бы только уйти из дома. Сердце Корнелии тревожно сжалось. Это последний раз, когда я видела мою сестру. Большей ее никогда не увижу. Как жаль, что она даже не смогла попрощаться с Марцеллой… Впрочем, нет. Марцелла все испортила бы, это точно. Будет лучше, если она со всем покончит, пока младшей сестры с ее зоркими глазами не будет рядом. Сейчас все в доме до последнего раба заняты приготовлениями к пиру. Так что в ближайшие часы ни Туллия, ни Гай даже не постучат в ее дверь.

Время настало.

— Зоя! — позвала Корнелия свою рабыню. — Принеси мне черную столу. И заправь постель.

Пожалуй, не мешало бы немного прибраться в комнате, вытереть пыль. Корнелия провела пальцем по пыльному столику рядом с ложем и нахмурилась. Она не станет сводить счеты с жизнью в неубранной комнате.

— Гай, ты позвал на ужин управляющего Отона? — послышался голос Туллии. — Гай, я же еще неделю назад просила тебя пригласить его!

Корнелия достала из-под кровати погребальную урну из черного базальта с останками Пизона, которую она накануне тайком забрала из семейного склепа. В ее последние минуты муж должен быть рядом с ней. Возможно, его улыбающаяся тень уже ждет ее. Уже совсем скоро, любовь моя, подумала Корнелия, наблюдая за тем, как служанка заправляет постель. Уже совсем скоро. Что же ей еще остается? Она почти стала императрицей. Она, верная и любящая жена, превратилась в неприметную, никому не нужную вдову. Удар кинжалом в грудь положит конец этой бесконечной боли, этому бессмысленному существованию.

— Туллия, мы можем принять еще одно гостя? — донесся до нее голос ее деверя Луция откуда-то из дальнего конца зала. — Помпоний Олий — очень нужный мне человек.

— Еще одного гостя? И ты сообщаешь мне об этом в самую последнюю минуту?

Почему Марцелла не овдовела вместо меня? Корнелия была уверена, что в отличие от нее самой сестра спокойно отнеслась бы к вдовству. К тому же Луций, этот трутень, даже не потрудился высказать ей соболезнования по поводу смерти Пизона. Ну почему Луций не погиб вместо моего мужа? Почему я вдова, а не Марцема? Корнелия потерла глаза и, заставив себя улыбнуться, обратилась к служанке.

— Принеси мне вина, Зоя, и можешь идти.

Дождавшись, когда рабыня принесет вино и выйдет из комнаты, Корнелия вытащила из-под подушек спрятанный там кинжал. Не стоит вовлекать слуг в это дело. Они сразу бросятся докладывать о ее намерениях Туллии. И даже если не побегут, в любом случае, когда ее найдут мертвой, их ждет наказание.

Корнелия коснулась пальцем остро заточенного лезвия и на минуту отложила кинжал на столик возле урны. Торопиться не стоит. Не должно быть никакой суеты, никакой спешки; все следует сделать обстоятельно и с достоинством. В конце концов существуют правила, которые нужно соблюдать, если ты готова расстаться с жизнью.

Корнелия облачилась в черную столу и гладко зачесала назад волосы. Никаких украшений, все должно быть просто и строго. Другая Корнелия когда-то давно прославилась, сказав, что ее сыновья — ее украшения. Хотя у нее самой и нет сыновей, ее имя тоже скоро узнают и назовут верной женой, которая последовала за мужем, ибо честь и скорбь не позволили ей оставаться в живых. Она уже написала на свитке свою последнюю волю — дала указания относительно похорон и попрощалась со своими родственниками. Все правильно. Она всем уделила внимание.

Корнелия подошла к окну, чтобы закрыть ставни, и увидела Диану. Кузина шлепала по глубоким лужам, направляясь к входной двери. Светлые волосы девушки, мокрые от дождя, слиплись мелкими косичками. Эта дикарка Диана не сочла нужным поискать носильщиков и даже не озаботилась провожатым. Как знать, вдруг мой пример супружеского долга в будущем вдохновит ее на более достойное поведение?

Налив в кубок вина, Корнелия присела на край кровати и положила кинжал себе на колени. Жаль, что у нее не получится расстаться с жизнью под звуки музыки, желательно арфы. Ей всегда нравилось нежное звучание ее певучих струн. Верно, под музыку отправиться на встречу со смертью было бы гораздо легче. Но для арфы нужен арфист. О, великая Юнона, что это за шум доносится снизу? Неужели мне не найти покоя даже тогда, когда я собралась расстаться жизнью?

— … если они утонут, это преступление будет на твоей совести, Гай! — донесся из коридора возмущенный голос Дианы.

— Диана, моя дорогая, прошу тебя, прояви благоразумие! Я уверен, что у предводителя твоих «красных» есть немало мест, куда можно определить лошадей, если конюшни вдруг окажутся затоплены!..

— Да, на другой стороне Тибра, и добираться туда, после того как обрушился мост Силика, придется вкруговую, а это займет несколько часов! Я же прошу тебя, можно ли, пока идут проливные дожди, всего на несколько дней оставить моих гнедых здесь, у тебя. У моего отца дома просто нет места…

Корнелия закрыла глаза и отпила из кубка. Увы, ее умиротворенное настроение все равно было безнадежно испорчено. Возмущенный голос Дианы способен заглушить звучание нескольких арф.

В коридоре хлопнули мокрым плащом. Вверх по лестнице протопали чьи-то обутые в сандалии ноги.

— Клянусь Юпитером! — прозвучал за дверью голос Луция, в котором слышалось неподдельное восхищение. — Неужели это наша малышка Диана? Мы не виделись с тех пор, когда ей было всего четырнадцать. Она определенно выросла и похорошела…

— О, даже не пытайся расположить ее к себе. Ты был бы ей интересен только в том случае, будь у тебя четыре ноги, — произнес еще один голос. Марцелла. Было слышно, как сестра поднимается по лестнице.

Сердце Корнелии екнуло. Марцелла должна была появиться здесь лишь через час. О, великая Юнона, помоги мне! Неужели все затянется?

— …в этой семье я девочка на побегушках, — услышала Корнелия недовольный голос сестры. — В такую погоду и раба из дома не выгонишь, мне же приходится выполнять всякие поручения, рискуя простыть и умереть, а тут дело о пятнадцати тысячах денариев. Кого отправим? Ну, конечно, Марцеллу, ведь ее не жалко!..

О, ну почему я не заколола себя без всяких приготовлений? — мысленно вскрикнула Корнелия. Мертва так мертва!

В дверь неожиданно постучали.

— Корнелия! — раздался голос Марцеллы.

Корнелия бросилась через всю комнаты, чтобы спрятать урну.

— Послушай, Корнелия, я знаю, что ты не спишь. Никто не смог бы уснуть в том шуме, который сейчас стоит в доме. — С этими словами Марцелла распахнула дверь. — Один император в этом году был убит, второй взошел на трон, но ни то ни другое не способно сравниться с той истерикой, которую закатывает Туллия всякий раз, когда принимает гостей!.. — Марцелла не договорила.

Слишком поздно, мелькнула в голове Корнелии мысль. Она попыталась спрятать кинжал за спиной.

Брови сестры приподнялись домиком; глаза цепким взглядом охватили комнату: и черное платье Корнелии, и кубок с вином, и базальтовую урну, которую та не успела спрятать.

— О, боги! — наконец воскликнула Марцелла. — Я догадывалась, что ты готова на что угодно, лишь бы не появляться на званом ужине, который устраивает Туллия, но лишать себя жизни — это уже слишком.

Из зала донесся звонкий хлопок пощечины, плач рабыни, брань управляющего. Внизу Диана продолжала орать на Гая. Корнелия же, сама не зная почему, улыбнулась и убрала из-за спины руку с кинжалом и принялась вертеть его, как игрушку.

— Все дома одинаковы, когда готовятся к званому ужину, разве не так?

— Но этот дом — нечто особенное, — ответила Марцелла.

— Мы с Пизоном любили устраивать званые ужины, — вздохнула Корнелия. На нее тотчас нахлынули воспоминания, и к горлу подкатил комок. — Он всегда спрашивал меня, куда я подевала его праздничную одежду, когда в доме и без того все шло кувырком. Это страшно раздражало его… Но потом, когда все заканчивалось, мы с ним садились в триклинии. И пока рабы убирали со стола, мы пили вино и смеялись над тем, что говорили за ужином гости. — Увы, улыбка слетела с лица Корнелии, и она расплакалась. — Теперь же я не могу вспомнить, как он улыбался.

— Успокойся. — Марцелла подошла к сестре и, обернувшись, позвала служанку.

— Оставь меня, Марцелла! — произнесла Корнелия и снова прикоснулась к острому лезвию. — Я хочу уйти к своему мужу.

— Нет, этого не будет, — возразила Марцелла. — Мне право жаль, я не хотела мешать такой прекрасной сцене. Действительно, ты все замечательно обставила, как будто это историческая пьеса, а ты в ней императрица. Но я бы посоветовала тебе обратиться к здравому смыслу.

— Марцелла, я все уже твердо решила, так что не мешай мне. Постой, что ты делаешь?

— Возвращаю тебя в чувство, вот я что я делаю. Прошу тебя, верни эту штуку в семейный склеп.

Марцелла сунула урну в дрожащие руки перепуганной служанки.

— Ты не можешь остановить меня! — крикнула Корнелия.

— Могу, — ответила сестра и выхватила у Корнелии кинжал прежде, чем та успела бы вонзить его себе в сердце. — Ты сошла с ума. Что это? Еще одна погребальная урна? Ты заказала ее для себя? — Марцелла посмотрела на выгравированную надпись и прочитала вслух. — Вместе в смерти. Корнелия, это отвратительно. Интересно, возьмет ее обратно гравер? Во всяком случае, можно попытаться вернуть.

Корнелия неожиданно ощутила себя маленькой глупой девчонкой, сидящей на кровати в черном платье. У нее было такое чувство, будто это она стала младшей сестрой, а Марцелла вдруг сделалась старше и мудрее.

— Ты ничего не понимаешь. Я хочу лишь снова быть вместе с моим мужем.

— Но Пизон хотел, чтобы ты осталась жива, — ответила Марцелла. — Вспомни, он ведь сам подтолкнул тебя вперед, чтобы ты могла спастись бегством. Почему же ты противишься его последнему желанию?

— Я не хочу жить, — призналась Корнелия. — Я хочу к нему.

— Подумай лучше о том бедном центурионе, который тебя спас. Неужели он напрасно жертвовал собой ради тебя?

— Какое мне до него дело!

Марцелла пристально посмотрела на сестру.

— Пойдем со мной!

— Я никуда не пойду! — Корнелия откинулась на кровать, но Марцелла решительно потянула ее за руку.

— Куда? Что мне там делать?

— Хороший вопрос. Предлагаю навестить Лоллию, но ведь ты с ней не разговариваешь. В любом случае, она послала мне записку о том, что ушла к деду, чтобы накормить беженцев из затопленных кварталов. Скорее всего, это означает, что сегодня ночью она окажется в одной постели со своим красавцем галлом. Ты способна себе представить, чтобы Лоллия просто так шлепала бы сандалиями по грязным лужам?

С этими словами Марцелла потянулась за плащом.

— Кстати, на какие жертвы я вынуждена идти ради вас! Я весь день пытаюсь начать жизнеописание Вителлия, нового императора северных земель. Ты что-нибудь слышала о нем? Из-за того, что мне приходится вечно быть на посылках у Туллии и отговаривать тебя от рокового поступка, я написала едва ли десяток слов. Точнее, всего шесть.

— Опять твои исторические хроники?! — вскричала Корнелия, когда сестра принялась надевать на нее плащ. — Моя жизнь кончена, а ты продолжаешь трещать о жалкой мерзкой истории?

— История — это все, что у меня есть, Корнелия. Это моя единственная отрада. Ты вот хотя бы безутешная вдова, у тебя есть твое горе. Я же всего лишь твоя никому не нужная сестра, которая вынуждена быть в семье девочкой на побегушках. В том числе и у тебя. Хотя мне это неприятно, но я не желаю уйти, а вернувшись, застать тебя мертвой. Пошли!

С этими словами Марцелла потянула Корнелию за собой, и они зашагали вниз по лестнице, где стали свидетелями разгорающейся ссоры.

Диана, вне себя от возмущения, стояла, гордо расправив плечи, перед распекавшей ее Туллией.

— Что за слова? Тебе стоит прополоскать после них рот!

Диана с вызовом вскинула подбородок.

— Отец выражается еще крепче, когда у него ломается деревянный молоток.

— Мне наплевать, как выражается твой отец, но ты обязана вести себя в моем доме так, как приличествует воспитанной и благонравной юной особе.

— Тогда я не останусь на ваш ужин! — пожала плечами Диана и направилась в атрий.

— Стыдись!

— Диана, постой! — вмешалась в разговор Марцелла. — Мы идем с тобой.

— Как ты смеешь уходить от меня, нахальная сучка?! — взвизгнула в спину Диане Туллия.

— Я не ухожу, Туллия, — бросила та через плечо. — Я убегаю. Причем как можно быстрее.

— Ты не против, если мы убежим вместе с тобой? — спросила у нее Марцелла, увлекая за собой Корнелию. В открытую крышу атрия падал дождь. — Корнелии нужен укромный уголок, где ей никто бы не мешал. Она собралась наложить на себя руки.

— Я сделаю то же самое, если останусь в этом доме еще хотя бы минуту.

— Куда ты? — бросила им вслед Туллия. — Мой ужин!

— Мне ничего не нужно, — возразила Корнелия и неожиданно расплакалась, чувствуя, как горячие слезы на ее лице смешиваются с холодными каплями дождя. — Ну, зачем ты вернулась домой так рано? Зачем?

— …наконец что-то сделала, — продолжала Марцелла, не обращая внимания на слова сестры. — Меньше десятка слов. Всего шесть.

— Что за суета? — поинтересовался проходивший мимо них Луций, лениво глядя на струи нескончаемого дождя. — Марцелла, может, ты напомнишь рабам о моих тогах? Мне не нравится, как они их накрахмалили.

Марцелла посмотрела мужу прямо в глаза.

— Луций, — ровным тоном произнесла она, не обращая внимания ни на кого: ни на слезы Корнелии, ни на нетерпеливо топавшую ногой Диану, ни на пылавшую гневом на другом конце атрия Туллию. — Ты недавно недвусмысленно дал мне понять, что никогда не сделаешь меня хозяйкой своего дома. Так что считай, что я здесь всего лишь гостья, так же, как и ты. Если тебе не нравится, как выглядит твоя одежда, будь добр, скажи об этом рабам сам.

Сказав это, она вытащила Корнелию под дождь.

— О, боги, только не эти одеяла! Они же все дырявые! — воскликнула Лоллия, сморщив нос. — У нас осталось еще что-нибудь в кладовой?

— Все раздали еще вчера, госпожа.

— Тогда берите попоны. Если они чистые и теплые, люди им будут рады, даже несмотря на запах лошадиного пота, — сказала Лоллия и повернулась к повару и рабам. Те послушно ходили за ней по пятам, как выводок утят за уткой, а возле ее ног крутилась беззаботная кудрявая Флавия. Взрослые, напротив, были мрачны.

— Госпожа, — обратился к Лоллии повар, когда хозяйка решила озаботиться вопросами кухни. Обычно он занимался сладкой выпечкой. — Это ниже моих способностей. Я пек печенье и булочки для императоров и царей, теперь же меня заставляют печь простые лепешки для плебеев.

— От печенья и пирожков мало пользы в дни наводнения, — ответила Лоллия и выглянула в щель между ставнями во двор. Как обычно, перед домом выстроилась длинная очередь; головы людей опущены под тугими струями дождя. — О, небо, неужели этому никогда не будет конца?!

— Но, госпожа!..

— Оппий, я знаю, ты в жизни не видел ничего более ужасного, чем ячменная мука, но это неотложная необходимость. Ты оказываешь огромную услугу нашим жильцам, и я не оставлю тебя за это без награды. — С этими словами Лоллия похлопала пекаря по испачканному мукой плечу. — Лепешки, прошу тебя, напеки их как можно больше.

Она на минуту отвернулась от Оппия и, подхватив Флавию на руки, посадила дочь на ближайший стол со стоящей на нем большой миской муки, а сама вернулась к прежнему разговору. С одной стороны от нее переминались с ногу на ногу повар и управляющий, с другой застыл верный Тракс.

— Будет лучше, если мы откроем ворота. Сегодня очередь, кажется, даже длиннее, чем вчера.

Похоже, что этому ужасу не будет конца! Дожди в этом году пошли гораздо позже обычного, и Тибр стремительно вышел из берегов. Мост Силика обрушился. Целые кварталы жилых домов в бедной части города обрушились в воду грудами камня. Затопило несколько городских зернохранилищ, и хранившееся в них зерно было безнадежно испорчено. Лавки закрылись, и их хозяева спешно перебрались в места повыше, куда еще не добралась вода. Роскошный дом, который Лоллия занимала вместе со своим новым мужем Сальвием, еще не затопило, но потоп уже подобрался к самому порогу. Это обстоятельство вынудило ее взять с собой дочь и перебраться в огромный дом деда, прилепившийся к высокому склону Палатинского холма. Кстати, его владельцу наводнение также принесло немало бед. Два принадлежащих деду доходных дома было разрушено, четыре лавки пришлось закрыть.

— Не толкайтесь! Проявляйте терпение, вам всем помогут, так что соблюдайте очередь!

Во двор дома хлынула толпа. Всего десять дней назад здесь цвели зимние лилии и ярко зеленел ранний весенний мох, сегодня же по нему текли бурные грязевые потоки. Рабы послушно выполняли распоряжения Лоллии, зорко следя за тем, чтобы очередь, получая одеяла, лепешки и миски с ячменной похлебкой, вела себя спокойно.

— Госпожа, — пожаловался управляющий, — некоторые из этих людей — плебеи из других кварталов города. Мы же не обязаны кормить жильцов чужих домов! Нам бы своих накормить!

— Накорми их всех, Элий. Мы можем себе это позволить.

Рабы, плебеи, жильцы доходных домов — все они тянули к ней замерзшие, дрожащие руки, и Лоллия раздавала им деньги, сопровождая раздачу ободряющими словами. Она знала, что делать, что бы ни говорили кузины, всегда считавшие ее белоручкой. Они способны лишь чесать языками. Да, я обожаю удовольствия, но только в хорошие времена. Когда же наступают времена плохие, я без всяких разговоров закатываю рукава и занимаюсь нужным делом. Дед всегда учил ее поступать так. Когда-то он сам был рабом, а рабы никогда не забывают своего горького прошлого.

— Тут хватит для всех, — успокоила Лоллия очередного просителя. — Да, ты можешь взять еще одно одеяло. Послушай, женщина, тебе в твоем положении нельзя находиться под дождем. Когда тебе рожать? Ступай на кухню и согрейся у огня, прежде чем отправиться домой. Все верно, мой дед отложил для вас плату за жилье до тех пор, пока не прекратится наводнение. Можешь открывать свою пекарню, когда пожелаешь, мы подождем с оплатой долга. А вам советую поговорить с управляющим о починке крыши. Как только вода схлынет, ее непременно починят…

— Госпожа, — нежно прикоснулся к ее руке Тракс. — Тебе нельзя здесь оставаться. Ты простудишься и заболеешь.

— Не смеши меня, — ответила Лоллия, передавая одеяло женщине с двумя детьми, цеплявшимися за ее подол. — Это моя работа.

— Этим мог бы заняться сам управляющий.

— Но он прикарманит деньги, а зерно продаст.

— Не бойся, я присмотрю за ним, — произнес Тракс. Он уже застукал одного их конюхов. Тот устроил в конюшне настоящий склад одеял, чтобы затем продавать их несчастным бездомным. Схватив негодяя за шиворот, Тракс тогда приподнял ее и несколько раз стукнул о стреху крыши, после чего выбросил в канаву с нечистотами. Я поступаю, как человек действия!

Тракс весь день не отходил от Лоллии: подносил мешки с монетами, когда она раздавала беднякам деньги, ругался с мясником, который чересчур громко жаловался на разрушенную крышу своей лавки. Когда же Флавия убежала от няньки, он тотчас заметил это и догнал девочку во дворе. Именно Тракс увидел ее первым и, поймав, посадил себе на плечи прежде, чем маленькая проказница успела перепачкаться в грязи. Впрочем, ради удовольствия Флавии он даже немного пробежался с ней под дождем, и малышка радостно ловила ладонями холодные капли. Вернувшись под крышу дома, он заботливо вернул девочку рабыне. Разве это не чудо, подумала Лоллия, его волосы остаются ярко-золотыми и на солнце, и под дождем. И как же он красив, когда кожа его блестит крупными каплями влаги!

— Лепешки кончились, госпожа, — объявил управляющий.

— Тогда закрывай ворота до завтра.

Служанки раздали последние одеяла. Лоллия распределила между страждущими последние медяки и велела дать продрогшим за день людям еще по миске горячей похлебки. Тракс вместе с конюхами вывели остальных жильцов за ворота. Кто-то попытался протестовать, но Лоллия заранее велела слугам вооружиться массивными дубинками, так что никаких беспорядков не последовало. Не один дом в затопленном городе был захвачен толпами отчаявшегося плебса, — чему удивляться, ведь тысячи людей остались без крыши над головой! И таких домов наверняка будет больше, но ничего подобного не случится с домом, который принадлежит ей, Лоллии.

— Вот ты где, моя дорогая, — раздался рядом с ней знакомый голос. Это дед вошел из атрия, стряхивая дождевые капли с плаща. — Все в порядке?

— Все в порядке.

— Ах ты моя Жемчужина, — потрепал ее по щеке старик. — Я договорился о доставке еще одной повозки с зерном. Ее привезут завтра. Ты займешься ею?

— Ты еще спрашиваешь! — ответила Лоллия и чихнула. — Есть в городе еще обрушенные дома?

— Нет, но купленный мною дом на склоне Пинция срочно нуждается в ремонте — ужасно протекает крыша. Работники под моим присмотром займутся им завтра. — Старик погладил внучку по мокрым волосам и нахмурился. — Тебе надо немедленно обсушиться и согреться. Я не хочу, чтобы ты заболела. Тракс, будь добр, отнеси ее в постель.

— Слушаюсь, господин. — Трак накинул на плечи Лоллии последнее оставшееся одеяло. Та снова поцеловала деда в щеку и зашагала по лестнице наверх в свою роскошную, обставленную в розовых тонах спальню, в которой она спала всякий раз, когда бывала у деда в гостях — иными словами, в промежутках между замужествами. Половина светильников в зале не была зажжена, и в полумраке пустые взоры статуй были устремлены куда-то в пространство. Казалось, будто проливные дожди повергли в уныние и их тоже. В спальне сильно пахло плесенью, розовые шторы как будто выцвели. Ставни на окнах были плотно закрыты.

— Готова спорить, что все мои платья заплесневели, — предположила Лоллия и снова чихнула.

— Я же говорил тебе, госпожа, чтобы ты не выходила на дождь, — укорил ее Тракс, растирая ей тело грубошерстным одеялом. — Подними руки.

Лоллия даже замурлыкала от удовольствия, когда Тракс как ребенка раздел ее и натер подогретым маслом, после чего, укутав в платье из плотной ткани, принялся гребнем расчесывать ей волосы. Лоллия при этом чихала, не переставая.

— Мне нельзя здесь оставаться, — сказал Тракс и, вытерев ей нос, положил в постель. — Я тоже могу заболеть.

Тем не менее он никуда не ушел, а лег рядом с ней и обнял, прижимая ее к своему большому и сильному телу. Вскоре по телу Лоллии разлилось приятное тепло.

— Ты — бог, — прошептала она, прижимаясь лицом к его груди.

— Спасибо, госпожа.

— Я просила тебя не называть меня госпожой хотя бы тогда, когда ты рядом со мной. Это просто нелепо.

— Да, госпожа, — улыбнулся Тракс. Не отрывая лица от его груди, Лоллия тоже улыбнулась. Как все-таки приятно расслабиться! Такой умиротворенности она еще ни разу не чувствовала с того самого дня, как Отон облачился в пурпурную тогу императора. Дело было не в ее новом муже — внешне Сальвий был хорош собой и вполне покладист, но он не внес в ее жизнь ничего нового. Утром они в согласном молчании жевали за завтраком фиги; вечером, взяв мужа под руку, Лоллия покорно отправлялась вместе с ним на званые ужины в императорский дворец, однако между завтраками и ужинами не происходило ничего примечательного. Ей было известно, что у Сальвия есть любовница, темпераментная молодая актриса, для которой он снимал просторные комнаты на Гранатовой улице. Эта особа занимала слишком много его времени и мыслей, чтобы он мог уделить больше внимание законной супруге. После свадьбы новый муж делил с Лоллией брачное ложе лишь два или три раза. Нет, беспокоил Лоллию не Сальвий. Ее тревожили дурные предзнаменования. Обычно она старалась спокойно воспринимать приметы, однако события последних недель вселяли в нее тревогу. Отон вел разговор о предстоящем походе на север, чтобы сразиться с Вителлием. Тибр вышел из берегов. Небеса как будто обезумели.

— Мне кажется, Рим, как женщина, не хочет потерять своего императора, — сказала Лоллия, задумчиво водя пальцем по груди Тракса.

— Ты делаешь Рим мудрой женщиной, — заметил тот.

— Может, и так. Император — ее муж и она хочет, чтобы он остался дома.

— Пожалуй да, она была бы не против, — улыбнулся Тракс. — Ты права, госпожа.

— Верно, — ответила Лоллия и потянулась, чтобы поцеловать его. Каждый раз при виде Тракса Сальвий бросал на него косые взгляды, но в целом вслух не проявлял недовольства. До тех пор пока Лоллия применяет свои египетские штучки, предохраняющие от беременности, и ее живот не начинает подозрительно расти с каждым месяцем, Сальвий мог быть спокоен. В конце концов если у меня есть любовник в доме, мне нет нужды позорить его, бегая по городу в поисках мужских ласк.

— И все-таки ты не станешь отрицать, что это дурные предзнаменования. Это чувствуют все. Город сейчас живет в постоянном напряжении. Не говоря уже о сырости. А еще как назло все эти голодные, бездомные, раздавленные развалинами домов.

— Тише! — произнес Тракс, прижимаясь лицом к ее животу.

Лоллия хихикнула и запустила пальцы в его волосы. Тракс принялся ласкать ей грудь. Какое мне дело до того, что в Риме полно дурных предзнаменований? — подумала она. — Я здесь. Я в безопасности.

— Моя славная Корнелия! — приветствовал их император Отон и крепко пожал обеим руки. — Мои славные девушки, как я рад видеть вас! — Подняв кубок с вином, он провозгласил тост. — За войну!

— Не понимаю, зачем нужно пить за войну, — заметила Марцелла. — Ведь это всего лишь необходимое зло.

— Главное слово из произнесенных тобою — «необходимое», — улыбнулся Отон. — Для меня стало неотложной необходимостью отправиться на север, чтобы раз и навсегда разделяться с этим обжорой Вителлием. Поднимите за это кубки вместе со мной. За войну!

— За войну! — эхом отозвались собравшиеся. Внимательная Марцелла решила, что не готовность армии Отона выступить в поход стала поводом для празднеств, а тот факт, что над Римом снова светило солнце. Уровень воды в Тибре наконец начал спадать. Жизнь в городе оживилась. Открылись лавки. Именно по этой причине Отон приказал устроить бои между гладиаторами из Галлии и Британии и травлю диких зверей на арене цирка, а затем пир в Золотом дворце. Императором руководило стремление отблагодарить небеса за благосклонность и выпить за неизбежное падение Вителлия. Если бы этого пьяницу и обжору, сеющего смуту на севере, можно было убить празднествами здесь, в Риме, он уже давно был бы мертв.

— Нам всем непременно нужно быть во дворце, — нервно заявил Гай. Поглядывая на Корнелию, когда стало известно о грядущих праздниках. — Нам всем, и на это раз ты не посмеешь ослушаться воли императора…

— Я приду, — неожиданно произнесла Корнелия. Как успела заметить Марцелла, неудавшаяся попытка покончить с собой каким-то образом повлияла на сестру. Корнелия тихо проплакала весь день, позируя дяде Парису, который делал ее портрет.

— Ты можешь сделать из меня музу трагедии, — вздохнула она.

— Нет, нет, — покачал головой скульптор. — Музе трагедии следует быть нежной, с затуманенным слезами взором, а не хлюпающей носом и с опухшими глазами. Улыбнись мне, могу я тебя об этом попросить? У тебя превосходные ямочки на щеках. Они в одно мгновение позволят сделать из тебя музу комедии.

— Я рада, что хотя бы кто-то находит это смешным, — раздраженно бросила Корнелия, когда Марцелла рассмеялась. Что ж, очередное свидетельство тому, что ей уже гораздо лучше. Корнелия по-прежнему ела очень мало, но по крайней мере теперь она хотя бы время от времени сидела за прялкой или устраивалась где-нибудь в атрии с кубком подогретого вина и сухими глазами.

— Хорошо, я пойду на игры Отона, — заявила она, чем заставила Гая расплыться в довольной улыбке. — Но я все равно оденусь в черное. Я согласна есть угощения этого убийцы-узурпатора, но траур не сниму ни за что.

Лоллия включилась в разговор раньше, чем кто-то успел оскорбиться.

— Прекрасная мысль, — беспечно прощебетала она. — Мы заявим о себе своим видом. Мы нарядимся в черное, белое и серое. Убьем их всех наповал!

В тот день Лоллия превзошла самое себя. Император Отон поднял кубок в приветственном жесте, отдавая дань живописной картине, когда все четверо вошли в его ложу над гладиаторской ареной. Корнелия — в узком платье из черного шелка, руки от запястий и почти до самых плеч унизаны браслетами эбенового дерева с золотой инкрустацией. Сама Лоллия в диадеме из черного жемчуга, выигрышно оттенявшей платье из серебристой ткани, складки которой ловили каждый солнечный луч. Диана — в просторном воздушном белом платье, трепетавшем при каждом дуновении ветра; волосы короной уложены на макушке и скреплены золотыми заколками.

— Не понимаю, что заставляет тебя одеваться так просто, — укорила Лоллия Марцеллу, глядя на ее жемчужно-серую столу, расшитую по подолу серебряной нитью. — Неужели у тебя не нашлось ожерелья или сережек?

— Думаешь, после Луция с его нескончаемыми дорожными расходами у меня могли остаться какие-то драгоценности?

— Пустяки, я могу дать тебе что-нибудь из моих украшений. Вот, смотри, это лунный камень.

— Я не хочу одалживать у тебя браслеты, Лоллия. — Действительно, это напоминало их детство, когда Лоллия беспрестанно хвасталась перед кузинами новыми платьями, жемчужными ожерельями, щенками и пони. И хотя натура Лоллии отличалась щедростью, все равно она оставалась той, у кого было все.

— Мой любимый квартет Корнелий, — расплылся в улыбке Отон, ставя в сторону пустой кубок, после того как они подняли тост за войну. — Малышка Диана, обещаю тебе на этой неделе скачки. А еще я устрою пир для твоих «красных», и это при том, что император не имеет права отдавать предпочтение ни одной из фракций.

— Это почему же? — возразила Диана. — Известно, что император Калигула был большим поклонником «зеленых».

— А ты вспомни, малышка, чем закончил император Калигула, — ответил Отон, приподнимая ей подбородок, что отнюдь не доставило ей удовольствия. Затем его взгляд упал на Корнелию. — О, Корнелия Прима! Рад видеть тебя, дорогая.

При разговоре с вдовой своего бывшего соперника, к тому же облаченной в траур, глаза императора как-то странно блеснули, и по спине Марцеллы пробежал неприятный холодок. Страх.

— Тебе давно пора появиться в свете!

По всей видимости, взгляд Отона напугал и Корнелию. Было видно, что ей стоило немалых усилий ответить ему даже коротким кивком.

Сестры пропустили начало церемонии — молитвы жрецов, выход стражников в красно-золотых доспехах, жертвоприношение белого быка, которого провели вокруг арены под смех танцующих на его спине мальчишек. Затем по арене, выкрикивая приветствия императору, прошли гладиаторы — все как один с серьезными, строгими лицами. Половина из них сегодня умрет, если, разумеется, зрители не проявят милосердия. Не прерывая разговора с десятком собеседников, Отон ответил им небрежным взмахом руки.

Диану тотчас окружила кучка поклонников; Корнелия же уселась подальше от перил ложи и обиженно поджала губы. Марцелла знала, что сестра не одобряет игр, но их не любил никто из них четверых. Диана терпеть не могла, когда убивают животных. Лоллия, в чьих жилах текла кровь раба, всегда сочувствовала пленникам, вынужденным убивать друг друга на арене на потеху публике. Корнелия считала цирковые забавы дурным вкусом. Марцелла не видела в подобных зрелищах никакого смысла. Как это низко и неблагородно со стороны властителей, вынуждать и без того несчастных людей убивать друг друга на потеху грубой кровожадной толпе. Настоящая власть — это нечто много большее, грандиозное и великодушное. Тем не менее плебеи тысячами заполняли цирк и кричали гладиаторам, как будто те были боги, хотя потом умирали, как собаки.

Марцелла села рядом с Дианой, так как здесь плотная стена поклонников любительницы скачек закрывала собой арену. Лоллия развлекалась по-своему, потягивала вино и улыбалась шуткам императора. В последнее время она выглядела печальной и, как только разговор заходил о судьбе Рима, то и дело упоминала дурные предзнаменования.

— Рим подобен женщине, — однажды заявила она. — Так сказал Тракс, и я думаю, что он прав. Империя — женщина, император — ее муж. Женщина не хочет, чтобы муж от нее ушел.

А, может, Рим хочет нового мужа, подумала Марцелла, глядя на Луция, который смеясь о чем-то разговаривал с полководцами Отона. Лично я точно не отказалась бы от нового. Этим утром она вновь завела разговор с Луцием, и как обычно из этого ничего не вышло.

— Значит, ты не хочешь обзаводиться собственным домом, но мне все равно нужны свои деньги.

— Зачем? — удивленно уставился на нее муж. — Тебя кормит твой брат. Что тебе еще нужно?

— Что еще? Ты считаешь, что я могу постоянно приходить к Туллии с протянутой рукой, выклянчивая у нее денег на посещение бань, театра или на покупку новых свитков и чернил?

— Обращайся в таких случаях к Лоллии, и она купит тебе все, что угодно, — отмахнулся от нее Луций.

— Может, мне найти себе любовника, чтобы он оплачивал мои счета? — разозлилась Марцелла.

— Как тебе будет угодно. Уверен, что ты сможешь кого-нибудь заинтересовать на неделю-другую, — зевнул Луций и собрался уйти. Марцелла бросилась вслед за ним.

— Как ты смеешь вот так бросить меня?! — крикнула она ему в спину, но Луций уже скрылся в другой комнате. Марцелла увидела свое изображение в зеркале: и без того розовые щеки раскраснелись от гнева, глаза сверкали, высоко вздымалась роскошная грудь. Может, я и не красавица, но есть немало мужчин, которые считают меня красивой, подумала она, отступая от двери, которая захлопнулась у нее перед носом. Я заслуживаю много лучшего, чем он!

— Госпожа Марцелла, — раздался у нее за спиной чей-то голос. Марцелла обернулась и увидела сенатора Марка Норбана. Тот стоял в толпе шумных гостей, явно ощущая себя не в своей тарелке. Марцелла радостно и искренне улыбнулась ему.

— Присоединяйся к компании тех, кто терпеть не может игры, — предложила она. Сенатор Марк Норбан происходил из рода, давшего Риму Божественного Августа. Несмотря на юный для такого звания возраст, он уже успел трижды побывать консулом, а ведь ему всего тридцать три! Да, он определенно достойнее и умнее жалкого Луция. Может, ее муж и на короткой ноге с политиками, зато в обществе ученых мужей он смотрится самым настоящим ничтожеством.

— Как поживает твой сын, Марк?

— Он здоров по крайней мере сейчас, в данный момент.

— Сейчас? Но он же не болен?

— Надеюсь, что нет. Можно позвать к больному лекаря, но нет такого снадобья, которое вылечило бы Норбана от недостатков его характера, — понизив голос, ответил Марк. — Моему отцу посоветовали свести счеты с жизнью.

— Что? — на мгновение отвлеклась от собственных горьких мыслей Марцелла. — Кто посоветовал?

— А как ты думаешь?

Взгляд Марцеллы скользнул по Отону, который громко смеялся чему-то, откинув назад голову.

— Зачем?

Марк пожал плечами.

— Разве это не разумно, отрезать лишний побег от родового древа наследников бога, прежде чем у них созреют крамольные мысли.

— Неужели твой отец?..

— Да именно. Норбаны всегда точны. Вплоть до самого конца.

— Прости. — Никто в Риме не считал, что Отон лучше Гальбы. Марцелла оставила эту мысль в тайниках памяти, чтобы вернуться к ней позднее для более обстоятельных размышлений. В следующее мгновение трубачи возвестили о начале травли диких зверей, и на трибуны в изобилии полетели лепестки роз. — Тебе не следовало приходить сюда сегодня, Марк. Особенно при таких обстоятельствах…

— Но мое присутствие здесь обязательно. Как же мне еще проявить свою лояльность? У меня есть сын, я не должен о нем забывать. — В глазах Марка на мгновение промелькнула печаль. Ему всего тридцать три, но выглядит он гораздо старше своих лет. — Показать на публике свое горе — значит обесчестить себя.

Марцелла почувствовала, что восхищается Марком еще сильнее. Пожалуй, любовная связь отвлечет его от тяжелых мыслей. И она прикоснулась к его руке.

— Позволь мне проведать тебя дома, Марк, — сказала она и легонько сжала перепачканные чернилами пальцы. — Может быть, завтра вечером?

— Боюсь, что сейчас я не гожусь для общения, — ответил сенатор и, убрав руку, поклонился. — Прости меня, Марцелла. Поскольку я уже приветствовал императора и засвидетельствовал ему свое почтение, полагаю, мне можно удалиться. Сегодня у меня нет настроения присутствовать на играх.

С этими словами он вышел из императорской ложи, Марцелла проводила его взглядом. Что ж, его можно понять. В конце концов сейчас он подавлен. Хочется надеяться, что позднее он будет рад, если найдется плечо, на которое можно будет опереться.

Вскоре вновь прозвучали фанфары. Как долго это еще будет продолжаться? Марцелле загораживал вид какой-то высокий мужчина, который стоял рядом с Дианой. Да, у этой дикарки нет отбоя от поклонников. Они готовы ползать у ее ног, стоит лишь поманить их пальцем.

— … не знаю, что объездчик лошадей делает в императорской ложе, — честно призналась Диана.

— Почему бы ему не быть здесь?

Низкий голос мужчины показался Марцелле знакомым, и она присмотрелась внимательнее. Высокий, лет тридцати пяти-сорока. Широкоплечий, длинные темно-серые волосы. И, самое главное, одет в штаны.

— Твой новый поклонник, Диана? — полюбопытствовала Марцелла.

— Что? Ах, нет, — сделала небрежный жест ее кузина в сторону мужчины в штанах. — Это Ллин. Ллин ап Карадок.

— Ты не шутишь? — рассмеялась Марцелла.

— Что? — не поняла Диана. — Он разводит лошадей.

Мужчина с седыми прядями пригубил кубок. Обычное пиво вместо вина, отметила про себя Марцелла. Не ускользнул от нее и шрам на шее, который мог быть оставлен наконечником стрелы, и массивный бронзовый ошейник.

— Ллин ап Карадок… ты хочешь сказать, Каратак? Каратак?

— Так звали моего отца, — пожал плечами мужчина. Внизу на арену выпустили дрессированного леопарда. Травля начиналась.

— Я помню, что когда-то мне случалось видеть в городе твоего отца, — сообщила Марцелла. Это было время, когда каждая римская матрона считала честью пригласить за пиршественный стол величайшего врага империи, человека, который объединил племена Британии и почти десятилетие вел с Римом войны, но в конечном итоге был взят в плен. Его торжественно провели по улицам Рима в цепях. За воинскую доблесть Каратак получил от императора прощение и удостоился разрешения жить в роскоши в Риме вместе со своими уцелевшими родственниками. За это у него потребовали дать клятву, что он больше никогда не станет предпринимать попыток к бегству. — Жаль, что мне не представилась возможность лично пообщаться с ним.

— Он умер в прошлом году, госпожа.

— Я где-то об этом слышала. Прими мои соболезнования, Ллин, тебя ведь так зовут?

— Да, именно так.

Он пристально посмотрел на нее. Взгляд у него был такой же пронзительный, что и у отца, который Марцелла хорошо помнила. И такие же спокойные и величавые, словно высеченные из камня, черты и плавные, бесшумные движения.

На лице Дианы по-прежнему читалось недоумение. Марцелла наклонилась к ней и что-то шепотом поведала ей на ухо. Диана выслушала и, склонив голову набок, и спросила:

— Ты тоже был мятежником?

— Большинство людей называют это так. Во всяком случае, убивать римлян я начал еще в твоем возрасте.

Диана улыбнулась. На арену выпустили зайцев, и они тотчас разбежались во все стороны. Леопард ловил их одного за другим и приносил живыми и невредимыми дрессировщику.

— Знаешь, когда мы познакомились, мне твое имя почему-то показалось знакомым. В детстве няня пугала меня Каратаком, говорила, что он съест меня живьем, если я буду баловаться.

— Верно, он на многих наводил страх.

Марцелла ощутила дрожь в кончиках пальцев. В вышедшем из-под ее пера жизнеописании императора Клавдия имелось несколько строк, посвященных мятежам в Британии, но все эти факты она отыскала в других книгах. Вот если бы ей удалось получить сведения от непосредственного участника тех событий!.. Сын великого Каратака наверняка был свидетелем мятежей, сотрясавших в те годы землю Британии. Возможно, он даже сам принимал участие в сражениях с римлянами.

— Как интересно встретить живую легенду, — улыбнулась Марцелла. — Меня зовут…

— Легенда — это мой отец, — возразил Ллин. — Я лишь развожу лошадей.

— Да-да, он разводит очень хороших лошадей, — встряла в их разговор Диана.

Ллин рассмеялся. Претор, стоявший рядом с Дианой, крепко схватил ее за руку.

— Пойдем, сделаем для меня ставку, достопочтенная Диана. В следующем заезде ты принесешь мне удачу.

Да-да, ступайте, подумала Марцелла, когда прирученный леопард поймал очередного зайца. Посмотрим, удастся ли мне разговорить этого угрюмого бритта. Новый источник важных сведений — это куда увлекательнее, нежели новая любовная интрижка. Однако Диана высвободила руку и, обернувшись, посмотрела на Ллина.

— У меня такой вопрос, — произнесла Марцелла. — Почему ты по-прежнему здесь? Лично мне вряд ли было приятно общаться с римскими императорами. Став старше, я попыталась бы отплатить им за все.

— Я не имею ничего против римских императоров в Риме, госпожа, — ответил бритт. — Я не люблю римских императоров на земле Альбиона.

— Альбион, что это?

Ллин пожал плечами.

— Так мы называем мою родную Британию. А здесь я потому, что меня считают диковинкой. Нет, конечно, я не столь ценная диковинка, нежели мой отец, когда требуется потрясти воображение гостей. Зато я единственный, кто остался в живых из нашей семьи, а император Отон обожает всякие диковинки.

— Вот и обо мне император говорит то же самое, — сочла нужным вставить слово в их разговор Диана. Теперь на арену выпустили стайку газелей, которые в ужасе принялись бегать по кругу. Один за другим с громким рыком на арену из люка выскочили четыре льва.

— Сколько лет ты живешь в Риме? — поинтересовалась Марцелла, не зная, как именно обращаться к бывшему мятежнику без родового имени или звания. Поэтому она ограничилась дружелюбной улыбкой.

— Восемнадцать, — ответил ее собеседник и повернулся к Диане. — Как поживают твои Четыре Ветра, госпожа? Те самые гнедые лошадки, которых я продал фракции «красных»?

— Недавно они победили. Ты слышал об этом?

— Нет. Я не хожу на скачки.

Газели в панике метались по арене, одна за другой становясь жертвами львов.

— Состязания были просто дух захватывающими! Этим подлые «синие» заработали немало денег, но мои гнедые лошадки обогнали и «зеленых», и «белых». «Белые» начали догонять нас, но…

— Ему это не интересно, Диана, — перебила кузину Марцелла. Увы, было слишком поздно. Блюдо с фруктами Диана уже превратила в уменьшенную копию цирковой арены, спелые клубничины превратились в «красных», нарезанный кубиками сыр в «белых», а гроздь винограда — в «зеленых». Бритт не слишком внимательно слушал ее болтовню, однако Марцелла заметила в его темных глазах насмешливый огонек. Да, Диана нередко кажется по-детски забавной. И все же будет лучше, если я спасу его.

— Значит, это ты продал тех гнедых «красным»? — улыбнулась Марцелла. — Боюсь, ты еще пожалеешь об этом, теперь у нее не будет других тем для разговора.

— …и в последнем забеге обогнали… — продолжала Диана.

— Я не имею ничего против разговоров о лошадях, — ответил Ллин. — Что еще может предложить женщине старый дикарь вроде меня?

— Знаешь, я историк-любитель, — поспешила взять быка за рога Марцелла. — Меня всегда интересовала историческая истина. Признаюсь тебе, я бы хотела услышать от тебя о мятеже, поднятом твоим отцом. Я смогла бы написать о нем правду, если бы узнала от тебя подробности тех событий.

— … и теперь «красные» — фавориты ксриалийских скачек. Мы непременно победим «синих». — С этими словами Диана отправила в рот кубик сыра, исполнявший роль «белых», и улыбнулась Ллину.

Последняя газель попала в пасть львице, которая тотчас принялась раздирать бедняжку на куски острыми зубами. Львы величаво расхаживали по песку и злобно рычали.

Открылся еще один люк, и на арену выбралась команда бестиариев, вооруженных рыболовными сетями, трезубцами и короткими луками. Они осторожно двинулись к черногривому льву.

— Надеюсь, мы когда-нибудь поговорим об этом, — гнула свою линию Марцелла. — Мне будет интересно каждое твое слово.

Бритт медленно опустил веки и на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, то вместо Марцеллы посмотрел на Диану.

— Почему ты так любишь скачки, госпожа?

Диана подбросила в воздух виноградину и, запрокинув голову, ловко поймала ее ртом.

Внизу, на арене, черногривый лев с грозным рыком набросился на бестиария с луком. Удар лапой, и человек с распоротым животом издал истошный вопль.

— Мне нравится скорость, — призналась Диана. — И еще я люблю опасность. — Лошади со скоростью ветра мчатся вперед, а возницы готовы рисковать жизнью ради того, чтобы победить в гонке. Разве тебе это не нравится?

— Нет, я видел в жизни настоящую опасность.

Марцелла сделала вдох и собралась уточнить, какую именно, но Диана заговорила раньше нее.

— А я нет. И мне никто не разрешает узнать, что это такое. Вот почему мне так нравятся скачки. Я готова отдать жизнь за победу, если бы только умела править колесницей.

— Управлять колесницей не так уж и трудно, как вы, римляне, думаете. Нужна сноровка в обращении с упряжью, хорошее чувство равновесия. Повороты всегда коварны, и поэтому без практики не обойтись.

— Правда? — Диана поджалась ближе к бритту. Марцелла же испытала знакомый укол зависти. Ну почему самые интересные мужчины предпочитают разговаривать с Дианой, самой скучной девушкой Рима?

— Ты прожил в Риме уже много лет, — сказала Марцелла, обращаясь к Ллину. Восемнадцать лет плена… Должно быть, он гораздо старше, чем она предполагала. — Что ты помнишь о… как ты сказал? Альбионе?

— Я не настолько стар, госпожа, чтобы память моя замутилась, — холодно ответил бритт.

— Я ни словом не обмолвилась о том, что ты можешь и что не можешь помнить, — парировала Марцелла. — Я просто поинтересовалась…

— Я вспоминаю родину каждый день.

Две последние львицы прижались друг к дружке, злобно рыча, но бестиарии работали ловко и слаженно и вскоре добили обеих. После чего перепрыгнули через тела поверженных зверей и, приветствуя зрителей, вскинули вверх руки. Император Отон перегнулся через ограждение ложи и швырнул на арену пригоршню серебряных монет.

— Ненавижу травлю зверей, — призналась Диана и состроила брезгливую гримасу.

— Они храбро сражались, — заметил Ллин, когда бестиарии, победоносно пританцовывая, прошли под сводами Врат Жизни, а служители торопливо уволокли с арены мертвых животных, подцепив их туши крюками.

— Может ли дикий зверь быть храбрым? — задала вопрос Марцелла.

— Конечно, может, — не раздумывая, выпалила Диана.

— Но откуда льву знать, что такое храбрость?

— А откуда это известно человеку? — вопросом на вопрос ответил бритт.

— А можно ли считать храбрость человеческой доблестью?

— Да! — в один голос ответили Диана и Ллин.

— Ну, конечно, Диана, откуда мне это знать! — не удержалась от колкости в адрес кузины Марцелла. — Ведь это ты, а не я, провела полжизни в общении с животными.

— Как скажешь, — отозвалась Диана и сделала глоток вина. Врата Жизни снова распахнулись, и из них вышли гладиаторы в красных плащах. — Не люблю смотреть, как умирают животные.

Ллин наблюдал за гладиаторами. Те уже сбросили с плеч плащи и приготовились к поединку.

— А я не люблю смотреть, как умирают люди, госпожа.

— О, боги, прошу тебя, называй меня Дианой. Меня все так зовут.

— Бритт! — Зычный голос Отона перекрыл жизнерадостный гомон зрителей в ложе. — Подойди ко мне. Прояви свою дикарскую зоркость, выбери гладиатора, на которого мне следует поставить. Я проиграл две ставки Сальвию и намерен на этот раз отыграться.

— Конечно, цезарь, — ответил Ллин. Поднявшись с места, он вежливо поклонился и встал у ограждения рядом с Отоном. Марцелла заметила, что бритт выше императора и шире в плечах, однако Отон явно затмевал его своей царственной осанкой. Пару секунд понаблюдав за ходом поединка, Ллин указал на бородатого гладиатора-бритта.

— Вот этот!

— Да ведь он в два раза ниже и мельче остальных! Почему ты его выбрал?

— Я всегда ставлю на бриттов, цезарь.

— Ты очень чувствителен, — улыбнулась Марцелла. Отон ее не услышал.

— Сто денариев, Сальвий! — с этим словами он бросил пригоршню монет.

Гладиаторы сошлись в поединке. Марцелла недовольно сморщила нос и поспешила отвернуться, прежде чем разлетелись первые брызги крови. В отличие от нее сын легендарного Катарака внимательно наблюдал за ходом схватки, не сводя с соперников глаз. Диана, держа в руке кубок с вином, шагнула к нему и встала рядом.

— Я думала, тебе не нравится наблюдать за тем, как убивают людей.

— Не нравится, — ответил Ллин, следя за тем, как его соотечественник набросился на грека с трезубцем. — Но сам я умею убивать.

Грек нанес бритту резкий удар, и тот, смертельно раненный, упал на песок. Лезвие меча пронзило ему легкие. Разгневанный император повернулся к Ллину.

— Не слишком удачный выбор.

— Я не говорил, что это удачный выбор, цезарь, — ответил ему сын Каратака. — Я лишь сказал, что всегда ставлю на бриттов.

В глазах Отона промелькнул злобный огонек, однако император поспешил скрыть его за ширмой обаяния. Вместо того чтобы дать выход гневу, Отон и предпочел рассмеяться и даже бросил в Ллина монетой.

— Хорошо сказано!

Бритт ловко поймал монету и бросил ее на арену. Одержавший победу в поединке гладиатор бросился искать ее среди песка. Ллин приветственно помахал ему рукой.

Диана рассеянно передала бритту свой кубок с вином. Тот так же рассеянно отпил из него и вернул обратно. Поклонники Дианы дружно одарили его полными ненависти взглядами. Марцелла почувствовала, что ее губы недовольно поджались. Я пытаюсь завязать умный разговор с мужчиной ради получения нужных сведений, а Диана по-прежнему перетягивает все внимание на себя. Похлопай она ресницами Марку Норбану, он, — готова спорить на что угодно, — не ушел бы так скоро.

Император объявил конец праздника и, похожий на золотого бога в окружении простых смертных, направился в сопровождении свиты к дворцу. К Диане подошел претор с потными от волнения руками.

— Дорогая, госпожа, надеюсь, ты благосклонно отнесешься к моему ухаживанию? Когда я смогу поговорить с твоим отцом?

Марцелла с удовольствием наблюдала за тем, как Диана была вынуждена искать спасения от претора, который настойчиво продолжал предлагать ей руку и сердце. Она демонстративно попыталась завладеть вниманием Ллина, тем более что тот был свободен. Увы, Ллин уже подхватил плащ и, воспользовавшись первой же подвернувшейся возможностью, растворился в толпе гостей.

Лоллия, сверкая платьем из серебристой ткани, проложила себе дорогу в плотной людской массе и, подойдя к Марцелле, схватила ее за руку.

— Знаешь, дорогая, у меня важные новости, — с улыбкой сообщила она, очевидно, забыв об их последней размолвке. — Поехали со мной, и я замучаю тебя подробностями.

— Что за новость? — задала вопрос Марцелла, садясь в паланкин кузины, куда более массивный и богато украшенный, нежели прежний, который имелся у нее, когда Лоллия еще не была замужем за братом императора.

— Это касается твоего мужа, — пояснила Лоллия, когда носилки поднялись и носильщики затрусили по улице. Вскоре их паланкин присоединился к процессии, что медленно ползла к императорскому дворцу. Марцелле почему-то вспомнилось, как они с Лоллией в последний раз сидели вместе в паланкине. Тогда разъяренная толпа вынудила носильщиков бросить носилки, и им обеим пришлось спасаться бегством. — Я слышала, что Луций в дружеских отношениях с офицерами Отона. Император предложил ему пост здесь, в Риме, но он предпочел отправиться на войну, которая уже не за горами.

— И кем ему предложено стать? — презрительно фыркнула Марцелла. — Платным приживалой?

— Наблюдателем за ходом боевых действий, — неуверенно ответила Лоллия. — Посыльным. Что там еще делают наблюдатели на поле боя?

— Насколько я знаю Луция, он лишний раз рук не замарает.

— Во всяком случае, он больше не будет раздражать тебя, верно? По-моему, ты должна быть этому рада.

— Пожалуй, — согласилась Марцелла. — Наблюдатель на поле боя. Это более чем в духе Луция. Ему интересно наблюдать лишь за тем, что способно подтолкнуть его вверх по карьерной лестнице.

— Слава богам, что война — удел мужчин, — произнесла Лоллия, когда носилки наконец опустились у мраморных ступеней, ведущих в сады императорского дворца. Лампы светили ярко, напоминая золотые шары, а навстречу гостям уже устремились рабы с серебряными кувшинами, наполненными розовой водой для омовения ног. — Грязь, легионеры, страх…

— И возможность стать свидетелем и участником истории, — задумчиво проговорила Марцелла. — Собственными глазами видеть столкновение законного императора и императора-узурпатора, видеть действия армии, решающей судьбу Рима. Да это же просто замечательно!

— Замечательно? — Лоллия недоуменно посмотрела на кузину. — Там будут гибнуть люди, тысячи людей с каждой стороны. Это ужасно.

— По крайней мере все будет по-настоящему, — с неожиданным для самой себя раздражением сказала Марцелла и одарила колючим взглядом драгоценности Лоллии, ее припудренную кожу, кубок с вином в руке. — Некоторые из нас предпочитают видеть настоящую жизнь вместо разгульных пиров и нескончаемых потоков вина.

— Между прочим, я единственная, кто не постеснялся замарать рук, помогая плебсу во время наводнения, — язвительно отозвалась Лоллия.

— Да, говорят, тебе нравилось это занятие. Ибо оно давало тебе возможность отдохнуть от мужа. Ведь не для кого не секрет, что ты предпочитаешь его обществу общество своего галла. Воистину, это достойно восхищения, Лоллия!

— Он не домашний зверек! — обиженно заявила Лоллия и, высвободив руку, зашагала вперед, к просторному триклинию. У Марцеллы не возникло ни малейшего желания ее догнать. В последние дни один вид двоюродных сестер вызывал у нее раздражение. Впрочем, как и вид родной сестры, лицо которой мелькнуло в толпе. Неужели эта безутешная вдовушка Корнелия навсегда разучилась улыбаться?

Подавив в себе непривычную желчность, Марцелла взяла у ближнего раба кубок с вином. В конце концов сегодня прекрасная ночь. Император Отон как всегда собрал вокруг себя массу диковинных личностей. Тут были и сенаторы, и преторы, и консулы, их жены, актрисы, астрологи, возничие колесниц, куртизанки и даже несколько победителей сегодняшних гладиаторских поединков. Для обычного ужина гостей набралось слишком много. Их толпы заполнили сад, где воздух согревали угли позолоченных жаровен. Среди гостей сновали полуголые рабы в серебристых туниках, разносившие чаши с вином и блюда с изысканными угощениями.

— Эти императорские ужины ничем не отличаются один от другого, — неожиданно раздался рядом с Марцеллой голос Дианы. — Ты когда-нибудь это замечала?

— Зато как здесь красиво!

— Верно, но всегда одинаково, — ответила Диана и провела рукой по конской морде мраморной статуи, стоявшей среди зарослей жасмина. — Изысканные кушанья, дорогое вино, красивые люди, умные разговоры.

— Все могло быть гораздо хуже.

— Но в чем смысл всего этого? — Диана повернулась к статуе и, запрыгнув, боком уселась на конский круп. Ее легкое белое платье трепетало на вечернем ветерке, то и дело взлетая выше коленей, Диана же сидела и болтала ногами, не обращая внимания на посторонние взгляды.

— Диана, живо слезай на землю! — строго произнесла Марцелла. — Тебе обязательно нужно выставлять себя на всеобщее обозрение?

— А ты не смотри на меня, — парировала ее кузина и нагнулась, чтобы взять у раба чашу с вином. — Я просто делаю то, что хочу.

— Как это мило с твоей стороны.

— Диана! — прошипела выросшая словно из-под Туллия. — Слезай! Ты понимаешь, что на тебя все смотрят?

— Пусть смотрят, — усмехнулась Диана.

— Показывать на людях голые ноги… ты ведешь себя как бесстыдная рабыня!

Диана подалась вперед, и, сорвав с ног сандалии с золочеными ремешками, повесила их на уши мраморному коню.

— Шла бы ты! — посоветовала она Туллии. — А не то я сейчас сниму с себя все остальное.

— Послушай, госпожа! — К Туллии, пошатываясь, приблизился какой-то полупьяный трибун и обнял ее за плечи. — Не уходи, прошу тебя, останься!

— Гай!!! — взвизгнула Туллия и, оттолкнув незваного ухажера, бросилась на поиски мужа.

Диана откинулась на мраморную шею коня и обратила лицо к звездному небу.

— Загадываешь желания? — не удержалась от вопроса Марцелла. На фоне белого мрамора статуи кузина была божественно красива.

Она так хороша, что может вытворять все, что угодно.

— Хочу, чтобы многое изменилось.

— Многое и без того меняется. В то мгновение, когда умерли Пизон и Гальба, в Риме начало стремительно меняться буквально все. Неужели ты не чувствуешь этих перемен?

— Что-то, возможно, изменилось для Корнелии, — пожала плечами Диана, не сводя глаз со звездного неба. — Для Лоллии. Но не для меня.

— Тогда измени свою жизнь сама, — предложила Марцелла. — Ведь хотя бы это в твоих силах.

Увы, для нее самой тоже ничего не изменилось. Независимо от того, пыталась она изменить свою жизнь или нет.

— Вот ты где! — ей на локоть легла потная рука Домициана, ее вездесущего воздыхателя. — Я искал тебя!

Он тотчас что-то забубнил об играх, говоря, как провел бы их, если бы был императором. Марцелла залпом выпила вино и, делая вид, что его слушает, продолжила наблюдать за толпой гостей. Центром всеобщего внимания, разумеется, был Отон. Рядом с ним Марцелла заметила Лоллию с мужем. Диана по-прежнему восседала на мраморном коне и возле нее собралась кучка верных трибунов. Поклонники не сводили масленых глаз с ее голых ног, которыми она время от времени отталкивала руки наиболее обнаглевших из них. Молодой, но, увы, уже изрядно полысевший пухлый астролог, на которого с гордостью указал Домициан, изучал ладонь какой-то матроны. Впрочем, в следующий момент к ним, чтобы поговорить с сестрой, подошла Корнелия и вспугнула Домициана. Тот поспешил отойти в сторону.

— Я слышала, что Луций в звании военного наблюдателя отправляется вместе с армией на север. Это так?

— Да, это так, — ответила Марцелла и пожала плечами. — Только не злись на меня за то, что Луций теперь служит Отону. Ты же знаешь, он готов пресмыкаться перед кем угодно, лишь бы добиться повышения по службе.

Корнелия небрежно махнула рукой.

— Но ведь это опасно! Неужели ты не тревожишься за нею?

— А что плохого может произойти? Я овдовею? Кто знает, вдруг в таком случае, счастье наконец улыбнется мне?

— Марцелла! Как ты можешь так говорить? — с укоризной в голосе воскликнула Корнелия и на короткое мгновение стала прежней, — женой будущего императора.

— Все это не так опасно, как кажется, — поправилась Марцелла. — Армии Отона не придется идти в слишком дальний поход, поскольку Вителлий продвинулся на юг гораздо дальше, чем предполагалось. Две армии сойдутся где-нибудь севернее Рима, состоится сражение, только и всего. Отон поведет за собой восемь тысяч человек, так что победа наверняка достанется ему.

— Так много?

— Может, даже девять тысяч.

— Я слышала, что…

— Это Несс! — Домициан подвел к ним того самого полноватого астролога в расшитых астрологическими символами одеждах. Его появление заставило обеих сестер нахмурить брови. — Я представил его управляющему императора, когда тот искал астрологов, чтобы предсказывать будущее его гостям. Несс, моя Марцелла не верит мне, когда я говорю, что ты никогда не ошибаешься. Погадай ей!..

У молодого лысоватого астролога были бегающие глазки и улыбка профессионального угодника. Увы, дежурная улыбка эта мгновенно погасла, стоило ему склониться над раскрытыми ладонями Корнелии и Марцеллы.

— Мои добрые матроны! Похоже, я уже гадал вам несколько лет назад. Повторное прочтение линий ваших жизней будет излишним.

С этими словами он поспешно отпустил руки обеих сестер. Брови Марцеллы поплыли вверх.

— Надеюсь, вы извините меня…

Астролог еще раз скользнул по Марцелле и Корнелии полным ужаса взглядом и проворно скрылся в толпе.

— Ты видел? — с улыбкой спросила Домициана Марцелла. — Шарлатаны, встретившись со мной, сразу понимают мою циничную сущность.

— Он не шарлатан! Он сказал, что я стану великим полководцем, правителем Рима и…

— Мне гадали, наверное, десяток раз, — с горечью призналась Корнелия, — и ни один не предсказал смерть моего мужа. Марцелла, ты обязана убедить Луция не идти на войну. Это нешуточное дело — остаться вдовой.

— Корнелия…

Но Корнелия уже отошла от нее, не дав договорить. Впрочем, грубость ее простительна. Безутешная вдова, которая не находит себе места от горя. Это оправдывает все, что угодно.

— Будь ты вдовой, ты могла бы выйти за меня замуж. — Пальцы Домициана крепко сжали ей руку. — Тогда ты принадлежала бы мне одному.

— Сомневаюсь, что в твоей колыбели нашлось бы место и для меня, — усмехнулась Марцелла.

— Я не ребенок! — вспыхнул Домициан. — Не смей так говорить! Никогда!

Тем временем слуги приносили все новые и новые кубки с вином. Среди деревьев зажглись новые светильники, похожие на золотые шары. Диана по-прежнему восседала на мраморной лошади. Возвышаясь над остальными гостями, она напоминала богиню на залитой лунным светом небесной колеснице. Гай попытался уговорить ее слезть на землю, но к этому моменту в атрии, под дробь десятка барабанов, началось выступление акробатов, и Диана поднесла к уху ладонь, сделав вид, что якобы не может разобрать его слов. Гай был вынужден со вздохом удалиться.

— Ты всегда как будто следишь за всеми, — пожаловался Домициан.

— Именно этим я и занимаюсь — с интересом наблюдаю за другими людьми.

К ним, крутя на запястье инкрустированный золотом эбеновый браслет, вновь подошла Корнелия, строгая и величественная в черном траурном платье. В следующий миг какой-то преторианец распрямил плечи и тоже направился в их сторону. Это был центурион Друз Денс. По всей видимости, он уже оправился от ран, хотя вид у него был еще не вполне бодрый. Он что-то сказал Корнелии, вернее, попытался сказать, прежде чем она прошла мимо. Значит, Отон вернул бравого центуриона в гвардию, подумала Марцелла. Приятно узнавать, что верность иногда достойно вознаграждается.

— Центурион! — позвала она Денса и добавила с нескрываемой сердечностью в голосе. — Я рада, что ты оправился от ран.

При этих ее словах Друз Денс слегка сконфузился.

— Извини, госпожа, но разве мы с тобой знакомы?

— Ты спас мне жизнь.

Друз явно не узнал ее. Марцелла приходила проведать его, когда он лежал в доме деда Лоллии. Правда, тогда он был полусонным после макового отвара и вряд ли запомнил ее.

— Я — Корнелия Секунда, — представилась она, перехватив недовольный взгляд Домициана. Этот юнец явно был взбешен тем, что она разговаривает с красивым взрослым мужчиной. — Я сестра Корнелии, жены Пизона. Нас было четверо, и ты спас нас на ступенях храма Весты. Там была моя двоюродная сестра Лоллия. И Диана, вон та, что сидит на статуе.

Теперь центурион вспомнил.

— Конечно, я помню госпожу Диану, особенно, ее волосы.

Он обернулся на Диану — золотые гребни выскользнули из светлых, шелковистых волос, и те золотистой гривой упали на шею мраморной лошади.

— Только тогда ее волосы были в крови, — добавил Друз Денс.

Конечно, он помнит Диану. Впрочем, Марцелла подавила в себе раздражение. Было видно, что раны все еще дают о себе знать: движения Денса были осторожны и скованны.

— Ты уже снова на службе?

На центурионе, как у всех преторианцев, были красно-золотистые доспехи, которые плохо сочетались с игривой атмосферой вечера.

— Нет, я здесь гость.

— С каких это пор гости приходят с оружием? — нахально влез в разговор Домициан.

— Если на мне доспехи, то все знают, как относиться ко мне. — Друз Денс кивком указал на пеструю толпу приглашенных. — Если же я надену тунику и умащу себя благовониями, то стану всеобщим посмешищем. Доспехи надежнее.

Значит, центурион Друз Денс еще одна диковина Отона. Бывший мятежник, а теперь конезаводчик, чудаковатая любительница скачек, единственный верный солдат Рима, подумала Марцелла. Все они забавные диковины на императорских пирах.

— Ты тоже идешь вместе с войском на усмирение Вителлия?

— Да. После чего… — Денс не договорил и пожал плечами. — После чего я, пожалуй, уйду из гвардии.

— Почему? Ты славный солдат. Тебе нечего стыдиться.

— Я подвел того, кому присягал, госпожа. Твоя сестра, Корнелия, не преминула напомнить мне об этом.

— Империи нужны такие люди, как ты.

— Что хорошего из этого выйдет? Все до единого мои товарищи из числа преторианцев оказались изменниками. Всех до единого прельстили деньги Отона. Я не виню его в том, что он купил их всех, но ведь преторианцы не должны продаваться тому, кто предложит больше денег. Теперь они приглашают меня сыграть с ними в кости, сходить в бани или в лупанарий, выпить вина. Как будто ничего не случилось. — С этими словами Денс осушил свой кубок, причем, как заметила Марцелла, отнюдь не первый за этот вечер. Неожиданно центурион устремил на нее невидящий взгляд, и глаза его наполнились слезами.

— О боги, какая мерзость!

— Верно, — согласилась Марцелла.

— Ступай прочь! — грубо произнес Домициан. — Она не будет говорить с пьяным.

Денс, пошатываясь, удалился.

— Тебе обязательно нужно было встревать в нашу беседу? — вспыхнула Марцелла.

— Зачем тебе понадобилось говорить с ним? Он всего лишь жалкий плебей!

— Вряд ли. Плебея не сделали бы центурионом преторианской гвардии, ты сам это знаешь. Кроме того, он спас мне жизнь.

— Я бы сам спас тебя, будь я там, — пробормотал Домициан.

Снова вино. Снова музыка. Малоприятный разговор с Луцием.

— Это такая честь — твой новый пост военного наблюдателя. — Дорогая, не надо уксуса, напомнила она себе. Мед, только мед и побольше. — Я почти завидую тебе. Ты сможешь повидать дальние страны.

Луций отделался каким-то междометием, поскольку не сводил глаз с юной танцовщицы-гречанки.

— Выслушай меня прежде, чем скажешь «нет». — Марцелла заставила себя добавить в голос толику игривости. — Почему бы мне не отправиться вместе с тобой и нашей армией на север? Да-да, я помню, на прошлой неделе между нами возникла размолвка, но, поверь, я могу быть полезной. Тебе будет уютно и тепло, я буду всячески помогать тебе…

— Не говори глупости! — рассмеялся Луций.

— Но ведь если…

Не удостоив Марцеллу даже взглядом, Луций направился к танцовщице. Слишком много меда, слишком приторно, подумала она, чувствуя, как в ней закипает злость.

Тяжело дыша, Домициан схватил ее за руку.

— Ты постоянно пытаешься ускользнуть от меня, — упрекнул он ее.

И это главные события вечера, подумала Марцелла. Муж, который даже не сморит в мою сторону, и навязчивый поклонник восемнадцати лет, до смерти утомивший непомерным вниманием.

Она не удержалась и поискала глазами Лоллию. Та стояла в окружении знакомых и чему-то смеялась. Неподалеку застыла в скорбном молчании прямая, как столб, Корнелия. Диана по-прежнему восседала на мраморном коне, беспечно болтая ногами. Им дозволено делать все, что угодно. Все, что угодно. А мне — нет.

— Я сама не знаю, кто я такая, — произнесла она вслух. Не супруга важного человека, как Лоллия. Не избалованная родителями дочка, как Диана. И даже не безутешная вдовушка, как Корнелия. А всего лишь нелюбимая жена, живущая из милости брата в его доме. Конечно, все могло бы сложиться иначе, будь она красива, как Диана, богата, как Лоллия, или убита горем, как родная сестра. Красота, богатство и горе — они способны искупить многое. А вот попробуй я спать с собственными рабами, швыряться вазами или забираться на статуи в присутствии гостей, как меня тотчас же съели бы заживо. Им же все сходит с рук.

— Какое у тебя недоброе лицо, я бы даже сказал, свирепое, — произнес Отон, впрочем, довольно шутливо, когда Марцелла поклонилась ему. — Ты не пришла ко мне похлопотать за мужа. Я сам предложил ему пост в городе…

— И он отказался, — закончила она фразу и, выпрямившись, посмотрела императору прямо в глаза. — Скажи, цезарь, я все еще могу обратиться к тебе с просьбой?

Корнелия наслушалась немало нытья и жалоб от римских жен не самого высокого ранга о том, какие трудности приходится преодолевать, чтобы встретиться с любовником. Некоторые женщины нанимали паланкины, чтобы по темным переулкам незамеченной добираться до уединенного места долгожданного свидания, другие переодевались в платье рабынь, чтобы незаметно выскользнуть из дома, а кому-то приходилось каждый год раскошеливаться на определенную сумму в обмен на молчание собственных служанок.

Как же просто все оказалось на самом деле!

— Я собираюсь в бани, — однажды возвестила Корнелия. Ближайшие бани находились сравнительно недалеко, что в хорошую погоду позволяло преодолеть этот путь пешком. Поэтому никому даже в голову не пришло задавать лишних вопросов, когда она, вместо того, чтобы ехать в паланкине, взяла себе в сопровождение лишь одну рабыню. Приказав своей прислужнице ждать снаружи, Корнелия вошла в термы. В аподитерии около полудюжины женщин раздевались и обменивались последними сплетнями. Корнелия решительно прошла через все помещение и двинулась прямиком к заднему выходу. Пройдя быстрым шагом четыре улицы, она остановилась возле аккуратного дома, постучалась в боковую дверь, и ее тут же пропустили внутрь.

— Моя прекрасная госпожа! — воскликнул мужчина, облаченный в сенаторскую тогу с широкой пурпурной полосой, и поднялся с места, чтобы пожать ей руку. Это был младший брат Вителлия, недавно провозглашенного его легионами императором и ныне двигавшегося походным маршем из Германии на юг, в направлении Рима. — Я так рад видеть тебя снова. Позволь мне представить…

В круглом помещении библиотеки собралось около полудюжины мужчин, но никто из них не встал и не предложил гостье вина. Не снимая с плеч паллы, Корнелия села. Это было отнюдь не официальное собрание, да и на свидание с любовником эта встреча тоже не была похожа.

Это была подготовка к войне.

— Отон назначил Мария Цельсия одним из своих генералов, — хмуро сообщила Корнелия. — Он также отправил послание своим легионам на Истре, но они не успеют вовремя прийти ему на помощь. (Истр — в Древнем Риме — название р. Дунай. — Прим. переводчика)

Она передала присутствующим все, что ей удалось собрать по крупицам из непринужденных бесед с Марцеллой. Ее сестра оказалась просто кладезем полезных сведений — у нее был редкий талант собирать воедино разные сплетни, чтобы в итоге получить полную картину событий. Естественно, Марцелла делала это, чтобы потом записать историю на своих свитках, но она всегда была готова поделиться со старшей сестрой любыми сведениями, начиная от численности войск Отона и закаливая нелицеприятными чертами характера его генералов.

— Отон собирается снарядить флот, — добавил один из присутствующих сенаторов. — Но пока точно не известно, откуда именно. Если бы нам удалось узнать подробности… — Корнелия запоминала каждое слово и медленно кивала. В последнее время ее тело словно окаменело, будто мраморная статуя, ожившая лишь наполовину. Как в легенде о Галатее — статуе, оживленной любовью скульптора. Интересно, кто-нибудь спрашивал Галатею, хочет ли она ожить и перейти из привычного мира неподвижного камня в пребывающий в постоянном движении мир людей?

Будь камнем, будь мрамором! — убеждала себя Корнелия, ибо ей казалось, что так жить гораздо проще.

— Мой брат уже пересек Альпы двумя колоннами, — сообщил брат Вителлия. — И стремительным маршем движется на юг.

— Отон также не станет медлить, — опустила его с небес на землю Корнелия. — Он собирается перехватить Вителлия к северу от Плаценции.

— Ты в этом уверена?

— Мне сказала об этом кузина, Корнелия Терция. Она замужем за братом Отона.

— Спасибо за ценные сведения, госпожа Корнелия. Если тебе удастся раздобыть еще что-нибудь для нас полезное, мы будем благодарны.

Корнелия утвердительно кивнула. Она слышала много чего важного и полезного и всегда старалась держать ухо востро. Больше никакой скорби, никаких попыток присоединиться к Пизону в мире мертвых. В тот вечер, когда на пиру после скачек Марцелла непринужденно болтала о планах Отона двинуться с армией на север, Корнелия нашла лучший способ помочь покойному мужу. Она внимательно выслушала ее. Теперь главное для нее — сведения. Сведения о планах Отона, о приказах, отдаваемых им своим генералам, о сроках начала военной кампании, о количестве продовольствия и состоянии дорог…

Корнелия давно знала брата Вителлия. Он был знакомым Пизона и нередким гостем за ее пиршественным столом.

— Ты поддерживаешь связь со своим братом? — прямо спросила она, решительным шагом входя в его дом.

В глазах ее собеседника промелькнула тревога.

— Конечно же нет, госпожа Корнелия! Я верный подданный императора Отона.

— Если ты готов его предать, то у меня есть для тебя полезные сведения.

— Ну, раз так… — Само собой, он поддерживал связь с Вителлием, равно как и десяток других римских патрициев, полагавших, что при императоре Вителлин им заживется гораздо лучше, чем при Отоне.

Нашлись и такие, как Корнелия, желавшие смерти Отона любой ценой.

Еще несколько минут ушло на разные формальности, и собрание подошло к концу. Они никогда не задерживались и никогда не встречались в одном и том же доме дважды. Брат Вителлия на прощание пожал руку каждому из своих гостей-заговорщиков.

— Высокородная Корнелия, позволь поблагодарить тебя за твой бесценный вклад в общее дело. Предоставляемые тобой сведения об армии Отона непременно помогут склонить чашу весов в нашу пользу. — Казалось, от избытка чувств он вот-вот оторвет ей руку. — Мой брат позаботиться о том, чтобы твой муж был отомщен, тебя же ждет достойная награда. Став императором, он устроит твой брак с одним из своих верных соратников…

— У меня нет желания снова вступать в брак. Единственное, чего я хочу, — это смерть Отона.

Корнелия снова вернулась в термы, быстро разделась и нырнула в кальдарий. Воздух там был горячим и влажным. Десяток женщин лежали на мраморных плитах, обнаженными телами впитывая тепло, и предавались разговорам о непослушных детях, нечистых на руку рабах и неверных любовниках. Корнелия дождалась, когда лицо ее распарится и покраснеет, после чего погрузилась в бассейн с прохладной водой, чтобы намочить волосы. Домой она вернулась к началу ужина — с влажными волосами и раскрасневшимся от пара лицом. Даже зоркая Туллия ничего не заподозрила.

Я могла бы переспать с половиной Рима, а они даже не узнали бы об этом, подумала она, медленно входя в зал.

Весь вечер она держала ухо востро. Когда Марцелла сказала, что завтра собирается на Марсово поле, Корнелия предложила составить ей компанию. В конце концов запершись в своей комнате, никаких сведений не добудешь.

— Я рад, что ты стала снова выбираться из дома, — Гай ласково погладил ее по руке. Только Марцелла, казалось, была несколько удивлена внезапным изменением в настроении сестры.

— Нужно, чтобы у тебя было достойное сопровождение, Марцелла, — попробовала обосновать свое желание Корнелия. — Твой муж снова в городе, поэтому тебе стоит соблюдать приличия и не ходить одной, как какой-нибудь бродяжке.

— Спасибо, что заботишься о ее репутации, — похвалила ее Туллия. — Может, тебе даже удастся отговорить свою сестру от этой сумасбродной затеи ехать с армией на север!

Эта новость была для всех, как снег на голову. Каким-то непостижимым образом Марцелла уговорила императора разрешить ей сопровождать легионы, которым предстояло отправиться наперерез Вителлию.

— Луций просто в ярости, — с явным удовольствием прощебетала Марцелла на ухо Корнелии. — Но что он может сделать? Я сказала Отону, что напишу для потомков великолепную историю его славной победы. Это его воодушевило, и он, несмотря на недовольство Луция, приказал моему супругу позволить мне ехать с ним.

Разумеется, все семейство было потрясено, но никто ничего не мог поделать. Корнелия была уверена, что ее младшая сестра заранее все спланировала на несколько шагов вперед.

— Даже не пытайся меня отговорить, — на корню пресекла любые попытки Марцелла.

— Мне бы это даже в голову не пришло, — улыбнулась Корнелия. Сестры шли по Марсову полю, взявшись за руки, как это часто делали в детстве. Когда стало известно, что ей можно отправиться на север вместе с армией, Марцелла хотела знать все, что предстоит в походе войскам. Она досконально изучила планы Отона, тем самым став ценным источником сведений для Корнелии. Конечно, больше всего могла бы рассказать Лоллия, потому что была замужем за братом императора, но у кузины голова была, как решето. Единственные новости, которые задерживались в ее ветреной головке, были о том, кто из сенаторов устраивает следующий пир и у кого из преторов жена втайне от мужа обзавелась любовником. Такие скучные вещи как перемещения войск и подробности снабжения армии текли мимо Лоллии, словно вода. Марцелла же запоминала все.

Она с радостью пересказывала Корнелии то, что ей удалось узнать о сложностях, с которыми приходится сталкиваться Отону, когда тот готовил армию к походу. Сообщила о трудностях в снабжении продовольствием, о желании его соратников взять с собой едва ли не всю челядь, включая цирюльников и слуг, чтобы те подавали им еду на серебряных приборах, которые, естественно, тоже непременно надо тащить за собой в поход. Корнелия задавала наводящие вопросы и тщательно запоминала ответы. Марсово поле, словно водоворот, окружало их толчеей и суматохой. Мимо гордо вышагивали напыщенные, словно петухи, преторианцы, на низках колесницах туда-сюда сновали молодые трибуны, хихикающие в сторонке девушки строили солдатам глазки. День выдался пасмурным, налетавшие со стороны реки порывы ветра поднимали в воздух полы плащей и заставляли народ зябко поеживаться. Но ничто не могло разрушить царившее вокруг ощущение бесшабашного веселья.

— Госпожа Корнелия! — раздался за их спинами резкий оклик, и она обернулась на зов. Из роскошного позолоченного паланкина с расшитыми серебром занавесками бирюзового цвета выглянул мужчина и помахал ей рукой. Прокул, недавно назначенный префект преторианской гвардии и один из новоиспеченных генералов Отона.

На этот раз ей удалось изобразить нечто более или менее похожее на искреннюю улыбку.

— Префект! — Корнелия протянула ему руку. — Позволь поздравить тебя с повышением в чине!

— Прокул, госпожа Корнелия. Просто Прокул. Благодарю тебя. Не желаешь ли вина?

Корнелия приняла кубок. Марцелла остановилась и, приподняв бровь, окинула сестру удивленным взглядом, но в этот момент в поле зрения возник кто-то из ее знакомых, и Корнелия, кивнув, отпустила ее дальше. Префект Прокул небрежно плеснул вина себе в кубок и забрызгал стоявшего рядом раба.

— Давненько тебя не было на Марсовом поле, госпожа Корнелия.

— Армия скоро отправится в поход. Поэтому все стремятся сюда, — она сделала глоток. — Скажи, когда вы выступаете?

— Через два-три дня. Не позже, — префект так жадно прильнул к запрокинутому кубку, что вино стекало по его подбородку. — Мы дважды готовы были выступать. Лишь одной Фортуне известно, сумеем ли мы вовремя собраться. Часть легионов уже движется на север, но они идут черепашьим шагом. Не вижу нужды гнаться за ними, если они все равно опоздают.

— Опоздают? — Корнелия окинула его обворожительной улыбкой. — И насколько же?

— Этого опоздания будет достаточно. Присядь рядом со мной! — Прокул приглашающим жестом похлопал по сиденью. Корнелия пристроилась рядом. Казалось, движения ее замедлились, словно она двигалась в толще воды, которая давила на нее со всех сторон и притупляла чувства.

— Но ведь доблестная преторианская гвардия с легкостью расправится с Вителлием и без помощи других легионов? — разыграла достойную Лоллии непосредственность Корнелия.

— Конечно же справимся! — Похоже, Прокула возмутило, что она позволила себе усомниться в доблести вверенных ему войск. — Этот пьянчуга и обжора по четыре раза в день закатывает пиры. Удивительно, как он еще не лопнул от обжорства. — Мои солдаты всыплют ему по первое число при первой же встрече.

Твои солдаты убили моего мужа, подумала Корнелия. Но Прокул был слишком пьян, чтобы помнить такие подробности.

— Ты знаешь, я всегда восхищался тобой, — в его глазах вспыхнул похотливый огонь. — Ты же не отпустишь солдата на войну без утешения?

Корнелия изобразила очередную натянутую улыбку и скрепя сердца позволила ненавистному преторианцу ему еще глубже втянуть себя в паланкин.

— А что император намерен делать с флотом? — промурлыкала она. — Разве морские силы не сыграют роль в грядущем сражении?

— Еще как сыграют! — Прокул задернул шторы паланкина и еще крепче сжал ее запястье. — Император хочет высадиться в Нарбонской Галлии.

— В Нарбонской Галлии? — Корнелия с трудом сдерживала себя, чтобы не вырваться, пока Прокул покрывал поцелуями ее руку, медленно прокладывая языком путь к шее. Проникая внутрь сквозь шелк занавесок, зимний свет приобретал мутно-голубой и серебристый оттенок, отчего Корнелии еще сильнее казалось, будто она находится под водой. — Даже так! И когда же?

— Одному Юпитеру известно! Подаришь мне поцелуй?

Корнелия вовремя увернулась, и вместо рта его влажные губы впились в ее шею.

— Почему именно Нарбонская Галлия? — спросила она и, пересилив себя, погладила его по спине.

— Чтобы поднять переполох в Галлии. Это замедлит продвижение армии Вителлия на юг. Опустись немного ниже.

Превозмогая отвращение, Корнелия замерла и позволила ему впиться языком в свою шею. Его прерывистое дыхание тотчас обдало ее винными парами. Когда же руки Прокула коснулись ее груди, Корнелия с легким смешком откатилась в сторону.

— Только не здесь. Меня будет искать сестра.

— Ты же будешь сегодня в театре? Мы можем встретиться после представления в Садах Азиатикуса. — Прокул откинулся на сиденье и, схватив руку Корнелии, провел ее ладонью вверх по своему бедру под туникой. — Ты же не пошлешь мужчину на верную смерть без должного прощания?

— Посмотрим, — с трудом сдерживая позыв тошноты, Корнелия одарила его многообещающей улыбкой и отдернула свою руку прежде, чем та коснется… чего-либо еще.

Статуя. Будь мраморной статуей, повторяла она про себя.

— Вдова в моем положении… Ты же понимаешь…

— Конечно, конечно. Центурион! — Прокул вытянул руку из паланкина и щелкнул пальцами. — Проводи даму до дома.

Аквамариновые шторы распахнулись, и Корнелия встретилась взглядом с карими глазами центуриона Друза Денса. Но лишь на мгновенье. Она тотчас поспешила отвести взор.

— Приветствую тебя, префект! — сухо поздоровался Денс. Прокул лениво махнул рукой в ответном приветствии и пьяным голосом потребовал еще вина. Друз Денс подал руку и помог Корнелии выбраться из паланкина. Ее все еще немного подташнивало.

— Марцелла! — позвала она, но та была поглощена наблюдением за парадными репетициями преторианцев, наверняка мысленно делая заметки для очередного тома своей дурацкой исторической хроники. — Марцелла, я хочу вернуться домой.

— Ступай, — рассеянно ответила сестра, приглаживая растрепавшиеся на ветру волосы. — Я вернусь чуть позже.

Корнелия холодно улыбнулась Денсу. По крайней мере настолько холодно, насколько смогла:

— Тебе не обязательно провожать меня, центурион.

— Я получил приказ префекта, госпожа. Улицы сейчас наводнены солдатней. Идти одной было бы небезопасно. — Он попытался подозвать паланкин, но на Марсовом поле от них уже и без того было не протолкнуться. — Быстрее будет пойти пешком.

— Как скажешь.

— Тебе лучше… — Денс жестом указал на ее плечо. Корнелия наклонила голову и заметила, что брошь на ее черном платье перекосилась, а на плече красовалась красная отметана от похожих на пиявки губ Прокула. Она поспешно поправила паллу, пряча позорное клеймо, оставленное пьяным префектом. Но на всем ее теле осталось неприятное ощущение от его мерзких лап.

Это все не зря, словно в оправдание напоминала она себе. Любые сведения, которые помогут свалить Отона, не имеют цены.

Денс шел впереди нее, прокладывая в человеческом водовороте военного лагеря дорогу к тихим улицам. Утром опять прошел дождь, и теперь под ногами стояли грязные лужи. Корнелия надеялась, что ее проводник будет идти сзади, но центурион шел рядом. Налетающие порывы ветра трепали его красный плащ.

— Похоже, что снова начнется дождь, — предположил Денс, взглянув на небо, когда они проходили мимо форума. На западе клубились черные, как уголь, грозовые тучи. — Судя по всему, наводнение схлынет еще не скоро.

— Центурион! — внезапно воскликнула Корнелия. — Я должна перед тобой извиниться.

Денс нахмурился, и его лицо застыло, словно маска.

— Твои отношения с префектом Прокулом меня не касаются, госпожа.

— Конечно же нет! — она резко остановилась перед базиликой Эмилии. — Как ты смеешь? Я вовсе не это имела в виду!

— Госпожа, я…

Мимо них стремительно пронеслась повозка; погонщик явно спешил и вовсю проклинал своих мулов. Из-под колес взметнулась волна грязной воды, и они оба поспешили отпрянуть назад. Денс изверг короткий поток отборной солдатской брани, однако вовремя спохватился.

— Прости меня, госпожа.

— Ничего страшного, — сказала Корнелия, стирая с рукава брызги грязной воды.

Они миновали базилику Эмилии и продолжили путь через форум. Пара проституток в рыжих париках призывно захохотали и помахали Денсу, но тот смерил их суровым взглядом, и они отстали.

— Я должна извиниться перед тобой за то, как я вела себя, когда навещала тебя во время твоей болезни. — Корнелия старалась не смотреть на своего спутника и шла, упорно глядя перед собой. — Мне не следовало кричать на тебя. Я не должна была так высокомерно вести себя с тобой на пиру у Отона после скачек, когда ты пытался заговорить со мной. Я признаю, что проявила неподобающее поведение.

— Я не смог защитить твоего мужа.

— В этом нет твоей вины, — стоило Корнелии вспомнить, как она кричала на больного Денса, как щеки ее запылали от стыда. Тогда она истерично визжала и вела себя, как какая-нибудь жена рыбака. Он видел, как ее лапал пьяный префект. Но это было еще хуже. В случае с Прокулом у нее было оправдание, хоть Денс о нем и не знал. Но тому, что женщина из рода Корнелиев повела себя как плебейка, — этому не было никакого оправдания.

— Тебе не за что извиняться, госпожа.

— Тогда мы больше не будем об этом вспоминать.

Они продолжили дорогу в молчании. Вскоре на их пути возникла широкая канава, и Денс подал ей руку. Перешагнув препятствие, Корнелия сразу же отпустила его руку. Один только вид его преторианского шлема и красного плаща будил в ее душе ярость. Она до сих пор не могла спокойно смотреть на преторианцев; всякий раз при их виде на нее накатывала волна тошноты.

Это не его вина, напомнила она себе. Но эти слова ничего не меняли. Она должна была перед ним извиниться, но простить его она не могла.

— Ты уже оправился от ран? — она постаралась, чтобы ее голос звучал ровно.

— Да, госпожа.

— Я рада, что император вознаградил тебя за твою преданность. — Они подошли к очередной канаве, но на этот раз Корнелия отстранилась от протянутой руки.

— Как бы мне хотелось, чтобы он этого не делал…

— Что ты имеешь в виду, центурион?

— Преторианская гвардия уже не та, — нахмурился Денс. — Ты знаешь, что теперь составляет мои главные обязанности, госпожа? Приводить префекту Прокулу женщин.

Корнелия вспыхнула. Они шли по спуску Палатинского холма. До дома было почти рукой подать.

— Он дурной человек, — решительно произнес Денс. — Надеюсь, тебе это известно.

Корнелия прибавила шагу. Ей хотелось завершить этот разговор и как можно скорее оказаться дома.

— Я была бы тебе благодарна, если бы ты не…

— Я скажу тебе прямо, — Денс резко остановился напротив нее. — Не знаю, чего ты добиваешься. Быть может, хочешь защитить свою семью, или ищешь себе нового мужа, или тебе просто одиноко. Это не мое дело.

— Ты прав. Это не твое дело, — разгневанно начала Корнелия, но Денс привык, чтобы его слушали, и его голос перекрыл ее попытки возразить.

— Префект Прокул меняет женщин каждую ночь. Он с равным удовольствием спит как с патрицианками, так и с плебейками…

Корнелия сжала зубы, сдерживая рвотный позыв, поднявшийся при первом же воспоминании о пухлых вонючих губах префекта, скользящих по ее шее.

— Чего бы он им ни наобещал накануне, наутро он не помнит даже их имен, — упрямо продолжал Денс. — Он никогда не желает одну и ту же женщину дважды, как бы она его ни умоляла. Он только смеется ей в лицо и называет настырной сукой, — прости за грубость — а потом просит привести ему новую.

Терпи, Корнелия боролась с новой волной тошноты. Будь статуей!

— Поэтому чего бы ты ни искала для себя — безопасности, общения или положения в обществе, — ты достойна найти лучшего мужчину. То же самое я бы сказал собственной сестре, а я достаточно хорошо знал сенатора Пизона и уверен, что он одобрил бы мой совет…

Прозвучавшее имя мужа обожгло ее словно пощечина, следы губ другого мужчины на шее еще больше запылали от жгучего стыда. Не в силах больше сдерживать тошноту, Корнелия вовремя отвернулась к ближайшей канаве. Рвотные спазмы накатывали один за другим, скручивая ее желудок изнутри. Она вздрогнула, почувствовав, как на плечо ей легла рука Денса.

— Госпожа…

— Нет! Хватит говорить мне, что ты сожалеешь! — Корнелия отшатнулась от центуриона и вытерла рот. От отвращения к самой себе ее била дрожь, она чувствовала себя грязным, ничтожным и совершенно никчемным созданием. Мраморная оболочка разлетелась на куски, обнажив живую, пронзенную болью душу.

Не осуждай меня, мысленно обращалась она к Пизону. Не суди меня — я делаю это ради тебя. Впрочем, она не собиралась оправдываться в своих действиях перед каждым знакомым покойного мужа. Ты говоришь не за Пизона, Денс, а за себя, подумала она.

— Отсюда я уже могу сама дойти до дома. — Корнелия выпрямилась и, подняв голову, встретилась глазами со своим провожатым. — Всего тебе доброго, центурион!

Она повернулась и двинулась вверх по мощеному склону, мимо поместья с вульгарными колоннами из голубого мрамора, по направлению к изысканно украшенному дому Корнелиев, откуда она вышла невестой, а вернулась вдовой. Я делаю это ради тебя, Пизон, мысленно повторила она. После нескольких глубоких вздохов ее тело сковала прежняя тяжесть. Галатея наоборот. Дрожащая плоть, жаждущая стать камнем.

Корнелия дошла до ворот и, пока рабы открывали дверь, обернулась и взглянула на Денса. Тот стоял внизу холма и смотрел ей вслед, чтобы убедиться, что она в целости и сохранности добралась до дома. Увы, его забота ничего для нее не значила.

Поймав взгляд слуги, она взглянула на свое испачканное платье.

— Неудачно перешла улицу, — поспешила сказать она в свое оправдание. — Скажи госпоже Туллии, что я немедленно отправляюсь в термы.

Ей надо срочно передать брату Вителлия полученные от префекта сведения.

— Ты опоздала, — в обычной сухой манере поприветствовал Диану Ллин ап Карадок.

— Ты же сказал прийти в полдень, — парировала она.

— Вчера в полдень.

— Вчера шел дождь. Лило как из ведра.

— Колесницы ездят и в дождь.

— Хорошо. Извини.

Она проделывала этот путь каждый день, в любую погоду, и постепенно научилась любить дождь, периодически обрушивавшийся на Рим стеной воды. Погода постепенно налаживалась, и сквозь тучи порой прорывались робкие лучи солнца. Отец заперся в своей мастерской, наедине с инструментами и кусками мрамора. Остальные домочадцы были слишком заняты, чтобы следить за ее передвижениями. Император отправился в поход со своей армией, Марцелла последовала за ним. Туллия днями напролет брюзжала о грязи на полу, которую приносят с улицы гости в дождливую погоду. Корнелия уединилась в своей комнате и писала письма. Диана была свободна, как ветер.

Она подкупила одного из рабов, чтобы тот каждый день сопровождал ее до расположенной на окраине города конюшни. Взобравшись бегом вверх по холму, она приходила на место взмокшая и запыхавшаяся, но неизменно довольная. Диана убрала прилипшие ко лбу мокрые пряди и, улыбаясь от уха до уха, широким шагом вошла в конюшню. Ллин поджидал ее вместе с упряжкой лошадей.

Он уже научил ее управлять четверкой спокойных меринов.

— Они слишком медленные, — попробовала было возразить Диана, когда впервые увидела их.

— Сначала научись управлять такими, а потом подберем тебе лошадок побыстрее, — примирительно сказал Ллин и бросил ей потрепанный кожаный шлем. — Если ты окажешься способной… — и вспомнив о приличиях, неохотно добавил: — Госпожа. — Корнелия была бы возмущена такой дерзостью, но Диане было наплевать на условности. Титулы и звания не имели значения в общении с Ллином. Его сдержанные манеры не позволяли усомниться в его порядочности.

— Я хочу научиться управлять колесницей, — однажды напрямик заявила она, выскользнув из императорской ложи во время скачек. — Ты научишь меня?

— Зачем тебе это? — удивленно спросил Ллин, глядя на нее сверху вниз. — Ты же не можешь участвовать в скачках.

— Нет, — поправила его Диана. — Я не буду участвовать в скачках, потому что женщинам это запрещено. Но это не значит, что я не смогу. Я справлюсь, я верю в это. Даже если остальные не верят. — Она скрестила на груди руки и упрямо уставилась на него. — Я даже готова с тобой спать, лишь бы ты научил меня.

— Это вовсе необязательно, — спокойно сказал Ллин. — Приходи завтра.

Диана не знала, почему он согласился, впрочем, ей было все равно. Наконец она научится управлять лошадьми, как настоящий возничий.

Ллин учил ее держать равновесие на низкой колеснице, правильно обвязывать тяжелые поводья вокруг талии и балансировать собственным весом против тяги лошадей. Она же, в свою очередь, была удивлена, сколько сил и ловкости требовалось, чтобы управлять всей четверкой на крутом повороте и при этом держаться как можно ближе к середине ипподрома. При первой же попытке описать полный круг Диана вылетела из колесницы и шлепнулась прямо в грязную лужу, но при этом не пала духом.

— Попробуй еще раз, — отдал команду Ллин. Заложив руки за спину, он равнодушно месил ногами грязь, расхаживая туда-сюда вдоль беговой дорожки. Капли дождя стекали с кончиков его волос и падали на плечи, но он, казалось, не обращал на это никакого внимания. Верный черный пес следовал за ним по пятам. Даже стоя под дождем на грязном дворе конюшни, Ллин выглядел точно так же, как и в залитой лучами солнца императорской ложе: держался все так же спокойно, сдержанно и слегка отчужденно. Диана часто задумывалась, меняет ли вообще его лицо когда-нибудь выражение.

— Скачки чреваты ушибами, — предупредил он Диану, когда она первый раз не вписалась в поворот. Ллин помог ей забинтовать ободранные до крови руки. — Что я скажу твоей семье, если ты сломаешь себе шею?

— Тогда подкинь мое тело в конюшни «синих», — беспечно пошутила Диана, изучая ссадину на коленке. — Если повезет, на них повесят мое убийство.

После многочисленных падений и ушибов ее локти и колени покрылись запекшейся коркой ссадин. На бедрах красовались синяки, набитые о края колесниц, талию также опоясывал ряд синяков, оставленных узлами поводьев. В конце дня Диана вылезала из колесницы еле живая, с трудом чувствуя свое тело. Когда она снимала с лошадей тяжелую упряжь, руки ее дрожали.

— Ну что ж, мои прекрасные скакуны, я делаю успехи! — воскликнула она, придя навестить своих гнедых любимцев в конюшнях «красных». Уже привыкшие к ней четыре жеребца радостно уткнулись носами в ее руки. — Как бы мне хотелось поучаствовать с вами в настоящих скачках!

Она так часто мечтала об этом дне, представляя себя облаченной в красную тунику, расшитую золотыми языками пламени! Она бы гордо стояла в своей колеснице, увенчанной изображением головы бога огня, направляя четверку гнедых вперед к победе, потом получила бы пальмовую ветвь победителя, держала бы в руках то, что не весит почти ничего, но значит все.

Конечно, в глубине души Диана прекрасно понимала, что никогда не сможет управлять четверкой гнедых и никогда в жизни не получит пальмовую ветвь. Юноши из патрицианских семей иногда принимали участие в скачках, если родители не успевали запихать их в легионы, сенат или на другие почетные должности. Но женщинам путь на арену ипподрома был строго заказан независимо от их происхождения.

Но Диана радовалась тому, что просто имела возможность управлять колесницей, пусть даже не на арене.

— Мне кажется, я вполне смогу справиться с куда более быстрой четверкой, — упрашивала она Ллина.

— Ты слишком миниатюрна, чтобы удержать быстрых, как ветер, животных.

— Но я стала сильнее! Смотри! — она взяла его руку в свои ладони и, что было сил, сжала. Ее пальцы стальной хваткой вцепились в его.

— Я подумаю, — туманно пообещал Ллин, и его губы тронула легкая улыбка, зародившая в Диане надежду. Она едва не пританцовывала от радости, когда вела лошадей обратно в конюшню. Она завела каждого мерина в свое стойло, а потом заглянула в соседнее.

— Помона легла.

— Помона? — удивленно переспросил Ллин, вешая упряжь на крючки в противоположном крыле конюшни.

— То, что ты не даешь лошадям имен, вовсе не значит, что мне этого нельзя. Гнедая кобыла с белой мордой уже готова ожеребиться?

Ллин тотчас же пересек конюшню, зашел в стойло и, наклонившись над лежавшим животным, погладил ее большой живот. Кобыла в знак благодарности уткнулась носом в его плечо.

— Похоже на то.

Сквозь открытую дверь Диана посмотрела на сгущающиеся сумерки. Обычно сразу после пробных забегов она шла домой, но сегодня вместо того, чтобы покинуть конюшню, девушка подошла к стойлу и прислонилась к дверному косяку.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Придерживай ее голову, — отдал распоряжение Ллин. — Она пытается встать.

Диана зашла в стойло и опустилась коленями на солому, чтобы придержать голову Помоны.

— Тихо, все будет хорошо, — успокаивала она кобылу, пока Ллин, скинув тунику, осматривал животное.

— Кажется, жеребенок неправильно перевернулся, — озабоченно заметил он. — У этой лошади роды всегда проходят сложно. Подержи ее, а я попробую перевернуть малыша так, как надо.

— Да, командир! — отсалютовала Диана, и Ллин улыбнулся ей в ответ. Девушка поудобнее устроилась рядом с лежащей на боку кобылой и, чтобы успокоить, принялась гладить ее по шее.

— Так, по-моему, лучше, — наконец вынес вердикт Ллин. — Теперь пусть тужится.

Он сполоснул руки в бочке с водой и снова надел тунику. И пока он натягивал ее через голову, Диана с любопытством рассматривала его покрытый шрамами торс. На левой руке белел давно заживший след от удара меча, правое плечо тоже было отмечено шрамом от рубящего оружия, след от удара копьем под ребра казался на фоне его загорелой кожи белым пятном. Диана заставила себя вспомнить, что Ллин провел юность, сражаясь бок о бок со своим отцом против римлян.

И всё-таки хорошо, что его захватили в плен. Иначе у меня никогда не было бы своей четверки лошадей и я бы не имела возможности учиться управлять колесницей, с улыбкой подумала она. Хотя, наверно, не стоит ему этого говорить.

Им оставалось только ждать, пока Помона справится сама, и вокруг повисла тишина. Диана задумчиво жевала соломинку, а Ллин молча облокотился о стену, скрестив руки на груди.

— Тебе не стоит оставаться здесь допоздна, — сказал он наконец и бросил взгляд на темнеющее в дверном проеме небо. — Если твои родные об этом узнают, им вряд ли это понравится. О моем отце ходили слухи, будто он с заходом солнца съедал на ужин девственниц. Его дурная слава вполне могла перейти мне по наследству.

— Я не боюсь, — бесстрашно улыбнулась Диана. — Как думаешь, ей еще долго придется тужиться, прежде чем жеребенок выйдет наружу?

— Роды продлятся еще около часа, — Ллин ласково потрепал кобылу за ушами, и животное благодарно уткнулась носом ему в ногу. — Ты, может, и не боишься, но лично я не хотел бы, чтобы в мой дом ворвался взбешенный отец, решивший, что я лишил невинности его дочь, а потом скормил ее друиду.

— Моего отца можно взбесить, только сломав его инструменты, — фыркнула Диана. — Да и лишать меня уже нечего.

— Должно быть, эта честь досталась какому-нибудь возничему, — усмехнулся Ллин и покачал головой. — Вот такие вы, римлянки! В городе не осталось ни одного настоящего воина, и вы с радостью бросаетесь под его первое попавшееся подобие.

— Плохо же ты меня знаешь, о великий предводитель мятежников! — рассмеялась Диана. — Это был вовсе не возничий, а всего лишь какой-то потный преторианец из прихвостней Отона. От него за милю разило пивом, да и хватило его всего на пару минут.

— Вот как, — не нашелся, что сказать Ллин. — Думаю, твоя семья потрудилась скормить его львам на арене амфитеатра.

— Моя семья ничего об этом не знает. Это их вовсе не касается.

После победы Отона Диана отправилась на поиски головы Пизона, которую унес с собой от ступенек храма преторианец. Девушка хотела выкупить ее, но тому солдату не нужны были деньги.

— В некотором смысле, это был вопрос чести, — уточнила она, видя озадаченное лицо Ллина. — Я сама приняла это решение, и потому не хотела, чтобы кто-то из родственников об этом узнал.

Семейство наверняка закатило бы громкий скандал, хотя это того вовсе не стоило. Пизон наконец смог упокоиться с миром, и это помогло, пусть и не намного, развеять печаль Корнелии. Так что цена, по мнению Дианы, была не столь велика.

— А это правда, что друиды едят людей?

— Конечно. Говорят, они особенно любят приправлять человеческое мясо омелой, — пошутил Ллин. — Смотри, он вылезает!

Жеребенок наконец показался на свет. Ноги малыша были непропорционально длинными, грива мокрыми прядями прилипла к шее.

— Какой же он красивый! — воскликнула Диана, глядя, как Ллин протирает его охапкой сена. — Тоже гнедой, как и его мать. Уверена, скоро он займет достойное место в команде «красных»!

— Дай ему сначала обсохнуть.

Жеребенок, прижимаясь к матери, с любопытством осматривался вокруг.

— Мне кажется, это даже лучше, чем скачки, — улыбнулась Диана.

— Такие мгновения — самые ценные для меня, — согласился Ллин, удовлетворенно глядя на картину воцарившейся идиллии. Малыш пытался подняться, но тонкие ножки подкашивались под ним. Помона подталкивала отпрыска носом в бок, пытаясь помочь ему. Через полчаса жеребенок уже уверенно стоял на ногах. Он быстро обсох, и Диана принялась расчесывать ему гриву.

— Конечно, гнедой, — удовлетворенно сказала она.

Ллин поднялся на ноги:

— Думаю, пора дать им обоим отдохнуть.

Диана и Ллин покинули стойло и вышли из конюшни. Черный пес выбежал вслед за ними. Вечер вступил в свои права, и город окутали сумерки. Теплый ветер шевелил листву деревьев. Тучи рассеялись, и можно было увидеть рассыпанные по вечернему небу звезды. Ллин задрал голову и посмотрел вверх. Окинув взглядом своего спутника, Диана задумалась. Интересно, такие же звезды видел он, когда в детстве смотрел на небо?

Она робко дотронулась до его руки:

— До встречи завтра?

— Да, до завтра.

Отец даже не заметил, что она опоздала к ужину. Он никогда не замечал. Диане казалось, что он какой-то неправильный отец. Впрочем, и себя она тоже считала не самой правильной дочерью. Если задуматься, их связывали лишь кровные узы и взаимная симпатия. Никому из них никогда даже в голову не приходило вмешиваться в жизнь другого, тем более, становиться ее частью. Как ни странно, это устраивало и отца, и дочь.

— Говорят, была битва, — между делом бросил отец, приглаживая седые волосы и стряхивая с них пыль мастерской. — Где-то около Бедриакума, насколько я слышал.

— Вот как, — рассеянно ответила Диана, задумавшись о том, где же находится этот самый Бедриакум, и побежала наверх, к себе в комнату, считать новые синяки. Заглянув в зеркало, она увидела в нем отнюдь не утонченную Корнелию Кварту из рода Корнелиев, по которой вздыхало пол-Рима. Из зеркальной рамы на нее смотрела совсем другая девушка — в шерстяной тунике с дыркой возле коленки. Небрежно завязанные в хвост волосы спутанными прядями лежат на плечах. Нос весь в веснушках, руки в синяках. Эта девушка желала отнюдь не замужества, а уважения к себе со стороны покоренного вождя мятежников, ставшего конезаводчиком. Иными словами, из зеркала на Диану смотрела не гордая патрицианка, а колесничий.

Сорок тысяч человек погибло.

Сколько бы раз Марцелла ни начинала отчет о битве при Бедриакуме, он всякий раз начинался с этих слов. Сорок тысяч человек погибло. Позже ей стало известно, что эта цифра была сильно преувеличена — в лучшем случае потери составили десять тысяч человек, но никоим образом не сорок. Все равно никто этого точно знал. Но именно эта цифра почему-то укоренилась в ее памяти, когда запыхавшийся гонец доставил эту новость императору Отону.

Сорок тысяч человек погибло.

Вокруг Марцеллы царила суматоха, со всех сторон раздавался гомон и взрывы смеха. Она же, из последних сил стараясь сосредоточиться, перечитывала свои заметки.

Вителлий двигался позади главных сил своей армии. Ранним утром его военачальники атаковали Плаценцию, где расположился полководец армии Отона с тремя когортами преторианской гвардии. Преторианцы сражались, как сумасшедшие, и атака была отражена.

Как сумасшедшие — слишком громкое сравнение для автора, претендующего на объективность и сдержанность исторического повествования. Но Марцелла своими глазами видела троих преторианцев, которые словно боги войны, возвращались в расположенный в нескольких милях от поля боя Бедриакум с докладами императору. Всех без исключения воинов, докладывавших обстановку Отону, опьяняла радость триумфа. Одним из этих троих был центурион Друз Денс.

— Сторонники Вителлия обратились в бегство, цезарь, — бодро сообщил он. — Они бегут, как побитые псы, трусливо поджимая хвост.

— Ха! — Отон радостно стукнул кулаком по подлокотнику трона. Он никогда не отправлялся в военный поход налегке. Даже в простом армейском шатре он неизменно восседал на позолоченном кресле из императорского дворца, держа в руке серебряный кубок, полный его любимого вина. Рядом с Отоном всегда находился цирюльник, чтобы брить его два раза в день, и придворные музыканты, готовые по первому взмаху руки развлекать императора. Сейчас они молча столпились за спиной Отона, нервно теребя струны лир, как и вся многочисленная свита, с нетерпением ожидая продолжения рассказа преторианцев. Марцелла стояла поодаль вместе с другими женщинами, уговорившими своих мужей или любовников сопровождать их в походе.

— Нам стало известно, что Фабий Валент опоздает на несколько дней, цезарь, — добавил Денс. Кровь сочилась из раны на его предплечье, тонким ручейком стекая по пальцам, но он, казалось, вовсе не замечал этого. — У Валента давние счеты с Цециной Алиеном. Вряд ли они поладят, когда им придется соединиться.

— За раздоры в стане врага! — Отон поднял кубок, и шатер наполнился одобрительными возгласами.

В целях безопасности вместе с резервными силами император Отон отошел к Брикселуму, оставив несколько наблюдателей, в чьи обязанности входило передавать известия с поля сражения.

Одним из таких наблюдателей был Луций Элий Ламия. С того момента, как они покинули Рим, он не удостоил Марцеллу ни единым словом.

— Женщине не пристало смотреть на сражения, — раздраженно воскликнул он, когда Марцелла объявила о своем желании остаться с ним и следить за ходом боя.

— Извини, — язвительно ответила она, — что ввела тебя в заблуждение, будто спрашиваю твоего разрешения.

Луций неприязненным взглядом окинул жену. В его глазах читалось неприкрытое презрение.

— Не делай из меня дурака!

Марцелла ехидно улыбнулась.

— Мне даже стараться не надо. Ты прекрасно справляешься с этой задачей сам.

— Ты упрямая стерва! Я разведусь с тобой, если ты не…

— Вперед! — Марцелла повернулась к мужу спиной. — Разводись, а я тем временем буду следить за сражением.

Перепалка супругов достигла ушей императора Отона и, похоже, весьма его позабавила.

— Какая доблесть! — рассмеялся он. — Как хорошо, что ты родилась благородной римлянкой, моя дорогая Марцелла. Родись ты в племени пиктов, ты непременно нанесла бы на тело синюю боевую раскраску и кинулась в бой с топором в руке.

— Что ты, цезарь, — учтиво поклонилась Марцелла. — Я всего лишь скромный наблюдатель. Не более того.

— Что ж, тогда напиши красочную историю моей славной победы и не забудь подарить мне ее, — Отон добродушно потрепал ее по руке. — Мне будет интересно почитать, что ты там напишешь.

И хотя Марцелла не сомневалась, что он забудет о ее историческом труде, как только отвернется, его жест был таким искренним, аулыбка такой теплой, что она зарделась от удовольствия.

Вместе с преторианцами Отон отправился в Брикселум, в окружении толпы молодых придворных, пытавшихся во всем подражать своему императору. До Марцеллы дошли слухи, что в то время как его армия готовилась к сражению, в тот вечер император устроил театральное представление. Весь город был изумлен его выдержкой, Марцелла же отнеслась к этой новости без удивления. Она легко представила Отона восседающим в ложе импровизированного амфитеатра, болтающего с разодетыми прихвостнями, щедро бросая в толпу монеты рукой, унизанной дорогими кольцами.

Полководцы армии Отона вывели на поле боя два легиона, оставив один в резерве. Центральные позиции занимали отряды преторианской гвардии.

Названия легионов она впишет потом, когда будет ясна полная картина происходящего. Пока что перед ее глазами стояла огромная толпа одетых в доспехи воинов и настоящий лес поднятых вверх копий. Издалека все легионеры были на одно лицо, но когда одна когорта прошла строем довольно близко от холма, где расположился Луций и прочие наблюдатели, вооруженные муравьи вновь приняли человеческий облик. Кого только не было в императорских войсках: светлокожие галлы, чья обгоревшая кожа с непривычки шелушилась на солнце, смуглые испанцы, меднокожие египтяне, иссиня-черные нубийцы. Самые разные, совершенно непохожие друг на друга воины со всех концов империи сливались в единую безымянную и грозную силу.

Когда первое смятение битвы улеглось, стоявшие по центру когорты преторианской гвардии начали теснить легионы Вителлия. Метательное оружие не использовалось, только щит против щита.

Марцелла понимала, что всякое сражение в конечном итоге сводилось к хаотичной возне, однако все-таки лелеяла надежду, что с высоты холма во всем этом действе будет виден хоть какой-то порядок. Луций и прочие наблюдатели, включая ловящую на себе гневные взгляды мужа и удивление окружающих Марцеллу, стояли на холме, расположенном на безопасном расстоянии от развернувшейся внизу битвы. В самом начале сражения Марцелла еще могла различить две шеренги воинов, медленно двигающиеся навстречу друг другу. Но через несколько минут пыль, поднятая в теплый весенний воздух тысячами ног, окутала поле боя плотной завесой. Сцена сражения превратилась в огромное облако, из которого доносились крики и лязг оружия. Марцелла никогда прежде не бывала в непосредственной близости от военных действий и была поражена оглушающим шумом сражения. Среди общего гула можно было различить стук щитов, лязг мечей и злобные крики. Раненые, скорчившись от боли, падали на землю и в этот момент из безымянных солдат мельтешащего муравьиного войска вновь превращались в людей. Когда строй распадался, в открывшийся прорыв заступала когорта из резерва, и всё начиналось по новой.

На левом фланге легион Отона прорвал линию войск Вителлия и захватил их штандарт. Вителлианцы перегруппировались и возобновили атаку, окружая легионеров и отрезая их от остальной армии. Полководцы Отона дали сигнал к отступлению, в то время как войско Вителлия продолжало получать подкрепления. Только преторианская гвардия не покинула поле боя.

В записках Марцеллы все выглядело понятно и логично. На самом же деле, стоя на вершине холма, она не имела ни малейшего представления о том, какие маневры разворачиваются у нее перед глазами в данный момент. Вечером того же дня она столкнулась с одним из немногочисленных легионеров, которым удалось выбраться живьем из мясорубки правого фланга.

— Это была кровавая бойня, — сказал он, пустым взглядом уставившись куда-то вдаль, совершенно безразличный к тому, кем была его собеседница. — У каждого второго из нас были друзья в стане врага. Когда мы видели перед собой тех, с кем несколько месяцев назад вместе пили вино в таверне «Синяя русалка», мы опускали мечи. Но приказ есть приказ, и мы горько усмехались и продолжали бой, пока один из нас не падал замертво на землю. Самая настоящая кровавая западня, скажу я тебе, госпожа.

Когда преторианцы лишились защиты на флангах, они наконец дрогнули и начали отступление.

А что еще им оставалось делать? Все поле боя стало ареной массового отступления, воины ломали строй, разворачивались и бежали, поскальзываясь в лужах крови и спотыкаясь о тела погибших.

— Пойдем, — пробормотал Луций, грубо схватив Марцеллу за руку. — Нам надо убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Это поражение. На сегодня с тебя хватит зрелищ, кровожадная стерва.

Они забрались в стоявшую поодаль колесницу. Испуганный возница хлестнул лошадей, и они помчались к дороге, ведущей обратно в Брикселум. По дороге им то и дело попадались бегущие с поля боя легионеры, покрытые потом, пылью и кровью. Некоторые устало протягивали руки, прося взять их с собой. Один из знаменосцев перегородил дорогу, все еще сжимая в руке потрепанный штандарт и потрясая кулаком. Правда, на этой руке отсутствовала кисть, отсеченная ударом меча какого-то вителлианца. Марцелла не успела толком разглядеть легионера, потому что в следующий миг тот оказался под копытами лошадей.

Сторонники Вителлия не видели для себя смысла давать пощаду тем, кто был не в состоянии заплатить за себя выкуп, поэтому несколько тысяч тех, кому повезло остаться в живых, позднее были убиты. Остатки войска Отона бежали к Брикселуму, чтобы соединиться с резервными войсками, все еще не теряя надежды на новое сражение. Остальные, включая брата императора, сдались на милость Вителлия следующим утром.

Муж Лоллии деловито расхаживал по шатру императора. По его мнению, тому следовало начать новую атаку, не дожидаясь возвращения основных сил. Его оставили в живых. Пока что. В этот момент Марцелла поняла, что Лоллия скоро найдет себе нового мужа, независимо от того, убьют Сальвия или нет. И тогда это будет уже пятый ее брак, а ведь Лоллии всего девятнадцать.

Расположившийся в Брикселуме резерв все еще представлял собой серьезную силу. Он еще больше пополнился вернувшимися с поля боя остатками легионов. Некоторые советники Отона предлагали начать новую атаку против войска Вителлия.

Луций и Марцелла на бешеной скорости проделали путь с места сражения до Брикселума, быстро оставив позади еле плетущихся раненых легионеров. С ними ехал еще один из наблюдателей, низенький человек, который то и дело нервно теребил края своей тоги.

— Этого не должно было произойти, — сокрушался он всю дорогу, и под конец пути Марцелла была готова придушить его собственными руками. Они вылезли из колесницы, протолкнулись сквозь суматоху снующих туда-сюда слуг, крикливых охранников и вошли в шатер Отона. Одного взгляда на его лицо Марцелле хватило, чтобы понять, что они не первые гонцы с вестью о поражении. Тем не менее Луций учтиво поклонился и сообщил о последнем сражении.

— Благодарю тебя, Луций Элий Ламия, — с достоинством произнес Отон и, подозвав слугу, велел принести вина.

Рука императора на удивление твердо держала кубок, на его лице даже играла легкая улыбка, однако взгляд темных глаз был обращен куда-то вдаль, словно у мраморной статуи. Потом последовали долгие часы ожидания. Марцелла знала, что ей здесь не место, но никто и слова не сказал ей в упрек. Наконец она увидела как, прижимая чистую тряпицу к ране на шее, в шатер вошел Друз Денс. Последний гонец упал на колени и оповестил присутствующих, что поле боя покрыто телами сорока тысяч убитых. В шатре тотчас поднялся гул, и вокруг позолоченного трона императора воцарилась суета.

Император Отон терпеливо выслушал все советы прежде, чем принять решение. Затем…

На этом месте отчет Марцеллы обрывался.

Корнелия улыбалась, а вот виновница торжества, Лоллия, была вне себя от ярости.

— Все, с меня довольно, — повторяла она, видя в зеркале, как рабыня поправляет складки на алом покрывале. — Это последний раз. Больше никаких свадеб. А Вителлий пусть покрепче держится за свой трон. Три мужа в течение одного года — это уж слишком!

Рабыня суетилась вокруг нее, но Лоллия продолжала хмурить брови и что-то возмущенно бормотать себе под нос. Корнелия откинулась на ложе, с улыбкой разглядывая голубой мраморный потолок и позвякивая браслетами на левом запястье. По случаю торжества она облачилась в ярко-желтую столу, руки вплоть до локтей унизала браслетами, а темные волосы убрала в прическу, которую держал сдвинутый на лоб золотой обруч. Как только до нее дошла весть, что Отон мертв, она тотчас же сбросила траур.

Она сидела в четырех стенах и даже успела соткать несколько кусков полотна, после чего, правда, распустила их на нитки собственными же руками, когда в атрии раздался крик, а за ним еще чьи-то голоса. Выронив из рук челнок, она испуганно бросилась на этот шум. В атрии она застала раба — он что-то невнятно рассказывал про сражение Отона и Вителлин при Бедриакуме. У ног его валялась корзина, а по полу раскатились фрукты, видимо, он выронил ее, когда со всех ног бросился в дом, чтобы поскорее поведать новость.

— О боги, — пробормотал Гай. — Сначала успокойся. Так что ты?..

— Живо говори! — приказала рабу Туллия, и тот мгновенно вытянулся перед ней по стойке смирно. Правда, говорить связными предложениями он так и не смог, чем немало рассмешил Корнелию. От хохота слезы брызнули из ее глаз, а сама она согнулась пополам. Чтобы как-то сдержать себя, она попробовала зажать рот ладонью, но смех все равно рвался наружу. Когда же рабы отвели ее в ее спальню, она тотчас сорвала с себя траурный наряд и, обнаженная, со смехом закружилась по комнате. По ее щекам струились слезы, и она вновь ощущала себя живым человеком, а не каменной статуей. Отон мертв, возможно, потому, что она передала кому нужно важные сведения, и вот теперь в Риме будет новый император. Пизон отмщен.

По этому случаю Корнелия произнесла про себя тост и одним глотком осушила кубок вина, после чего попросила еще. Лоллия изумленно выгнула бровь.

— Почему-то когда утром вино пью я, ты называешь это неприличным.

— Сегодня праздник, Лоллия.

— Что ж, тогда я не стану тебя за это корить. Более того, я должна быть благодарна тебе за то, что ты снова заговорила со мной.

— Просто я поняла, что ты здесь не при чем, — великодушно произнесла Корнелия. — Я имею в виду, что ты в свое время заняла сторону Отона. В конце концов тебя ведь вынудили выйти замуж за его брата.

— Верно, вынудили, — кротко согласилась Лоллия. — Так что можешь не ждать от меня никаких извинений. Потому что я не сделала ничего дурного.

На какой-то миг она посмотрели друг на дружку в зеркале. Лоллия заколола убранные в высокую прическу локоны золотой заколкой. Корнелия сделала еще один глоток вина.

— Скажи, а император будет на твоей свадьбе? — спросила она у кузины примирительным тоном.

— Пусть только попробует не прийти, — нахмурилась Лоллия, — после того, как мой дед истратил на пир двести тысяч сестерциев. Ведь, как известно, Вителлий — страшный обжора. Бедные повара уже сбились с ног.

Корнелия представила себе простое, крестьянское лицо нового императора. После победы при Бедриакуме Вителлий неспешным триумфальным маршем прошел по всей Италии. Он заходил во все города на своем пути, где его встречали как победителя и потчевали щедрыми угощениями на пирах. Когда он наконец дошел до Рима, весна сменилась жарким летом. В город Вителлий вошел пешком, следом за ним, четким боевым строем, — его доблестные легионы и наемники-германцы в волчьих шкурах. Корнелия пожирала глазами нового императора, когда тот шел вверх по Капитолийскому холму, чтобы принести в храме Юпитера жертвоприношение в честь победы. Шел он, слегка прихрамывая, рослый, широкоплечий, румяный с внушительным животом и довольной улыбкой на простоватом лице. В нем не было ничего от вероломного, лицемерного, надушенного Отона.

— …не знаешь, пожалует ли к нам сегодня Диана? — недовольно осведомилась Лоллия. — Последнее время она стала совсем странная. Постоянно куда-то исчезает, а потом возвращается вся в синяках. Может, оно даже лучше, что ее сегодня нет. Император Вителлий — страстный поклонник «синих», и я бы не хотела, чтобы они с ней спорили с пеной у рта, какая партия лучше, — Лоллия слегка наклонила голову, рассматривая свое отражение в зеркале. — Может, хотя бы Марцелла придет?

— Не знаю. Она до сих пор ни с кем не разговаривает после того, что случилось при Брикселлуме.

— А что лично с ней случилось при Брикселлуме? — съязвила Лоллия. — Лично мне, когда она вернулась, не показалось, что она чем-то напугана. Да и сейчас тоже не кажется. О, пожалейте меня! Я была вынуждена наблюдать за сражением! Точно так же, как тогда с Нероном; кстати, что с ним тогда произошло? Удобный предлог не делать того, чего ей не хочется делать.

— О, Лоллия! — Корнелия поерзала на ложе. — На твоем месте я бы не стала говорить подобные вещи!

— А разве я говорю неправду?

— Не в этом дело, — ответила Корнелия, а сама вспомнила и недавний пир у Гая, и последние гонки колесниц в Большом цирке, и пир в честь обручения Лоллии. Марцеллы не было ни в одном из этих мест.

— Не могу, это выше моих сил, — сказала тогда Марцелла, устало моргая. Все тотчас принялись уговаривать ее, советуя прилечь и отдохнуть. Правда, когда Корнелия поднялась к ней в ее крошечный кабинет, было видно, что отдых не входил в ее планы. Нет, Марцелла сидела за столом и, с блеском в глазах, водила пером по пергаменту.

— Ты не хочешь рассказать мне, что произошло у Брикселлума? — полюбопытствовала Корнелия. — Я ведь не Туллия и постараюсь тебя понять.

— Что я должна тебе рассказать? — ответила Марцелла, пожимая плечами. — Погиб еще один император. Думаю, в этот год на нас свалилось слишком много событий.

— А я бы не отказалась посмотреть, как погиб Отон, — возразила Корнелия, ощущая не свойственное ей злорадство. — Жаль, что меня не было рядом с тобой при Брикселлуме. С каким удовольствием я бы плюнула его трупу в лицо!

— Сомневаюсь, что ты бы это сделала, — задумчиво ответила Марцелла. — Он умер как герой.

— Мой муж тоже умер как герой! — перед мысленным взором Корнелии до сих пор стояло лицо ее мертвого мужа. Смерть превратила красивые, благородные черты в ужасную, отталкивающую маску.

Задумчивости Марцеллы как не бывало.

— А разве кто-то с этим спорит?

Корнелия посмотрела на сестру. Лицо Марцеллы ничего не выражало.

— Мне лучше уйти?

— Да, я чувствую себя совершенно разбитой, — тотчас ответила Марцелла. — После Брикселлума…

— После Брикселлума ты старательно избегаешь меня! — вспылила Корнелия и, хлопнув дверью, вышла вон.

Лоллия по-прежнему недовольно рассматривала себя в зеркале.

— Рубины, — сказала она, обращаясь к служанке. — Думаю, нелишне будет напомнить этому Фабию, что я богатая невеста. В конце концов именно по этой причине он на мне и женится, — Лоллия протянула руки, и рабыня застегнула на ее запястьях украшенные рубинами браслеты. Затем Лоллия подставила уши, чтобы та вдела в них тяжелые, по самые плечи серьги.

— И как тебе твой новый муж? Он тебя устраивает? — поинтересовалась Корнелия у кузины — не потому, что это действительно было ей интересно, а чтобы выбросить из головы навязчивые мысли о Марцелле. В течение нескольких месяцев она не находила себе места от горя, затем от желания отомстить. Все это время ей было не до светских бесед, и уж тем более бесед с Лоллией. Но теперь все обиды остались позади.

— Полководец Фабий Валент, — улыбнулась Корнелия. — Твой дед не терял времени, пытаясь поймать его в свои сети.

— Он даже пальцем не пошевелил. Просто Фабий посвятил несколько дней знакомству с самыми богатыми невестами Рима. И в конце концов ноги привели его к моей двери.

— Но ведь он незнатного происхождения! — Корнелия презрительно, хотя и довольно беззлобно сморщила носик. Что, возможно, Фабий Валент обыкновенный проходимец и авантюрист, но он правая рука Вителлия. Это он выиграл битву при Бедриакуме, это он нанес поражение Отону.

— Вителлий о нем самого высокого мнения, — добавила Лоллия, надевая на палец массивный перстень с жемчугом и рубинами. — Первое время нам придется пожить в императорском дворце. Впрочем, Фабий сказал мне, что уже к концу недели у него будет собственный дворец. Если не ошибаюсь, он положил глаз на особняк сенатора Квинтиллия на Цслии. Говорят, в саду у сенатора даже устроены водопады, — Лоллия вздохнула. — А еще он выгнал какого-то претора с его виллы в Байях. И конфисковал дом бедного Сальвия в Брундизии.

— Бедный Сальвий! — после смерти Отона Корнелия прониклась сочувствием к его брату. После поражения Отона его было не узнать. Куда только подевалось его былое высокомерие! Сальвий вернулся в Рим, поджав хвост, словно побитый пес. И хотя Вителлий не стал его трогать и оставил в живых, все избегали его, никто не желал с ним знаться. Дед Лоллии как человек мудрый тотчас же устроил для своего бесценного сокровища развод. Более того, добился возвращения приданого вплоть до последнего гроша, а всего спустя пару дней с предложением руки на пороге его дома появился Фабий Валент.

— Ну вот, так гораздо лучше, — Лоллия без особой радости посмотрела на себя в зеркале. Рабыни — те, кому было поручено следить за ее красотой, — суетились вокруг своей госпожи, спеша поправить складки свадебного наряда, припудрить лицо, воткнуть в прическу еще одну золотую шпильку. Собственно говоря, их была целая армия — тех, кто отвечал за ее кожу, волосы, ногти, наряды, и тех, кто помогал им в этом деле, и все они в эти минуты светились гордостью за творение своих рук. — Ну, разве я не хороша? — вздохнула Лоллия, хотя и без особого воодушевления, и раздала рабыням пригоршню монет. — Даю вам всем сегодня свободный день. Думаю, для вас он будет куда более приятным, чем для меня.

Корнелия отставила кубок и вместе с Лоллией вышла из комнаты. На трех предыдущих свадьбах Лоллии она была подружкой невесты. Сегодня эта честь досталась Туллии. Та уже ждала Лоллию с остальными членами семьи — нетерпеливо поправляла складки красного платья, то и дело одергивая своего четырехлетнего сынишку Павлина.

— Ну-ну, — произнесла она, оглядывая Лоллию придирчивым взглядом с головы до ног. — Новый муж на летний сезон. Будем надеяться, что этот продержится дольше остальных.

— А мне никак не верится, что ты так долго удерживала при себе Гая, — с нежнейшей улыбкой подпустила шпильку Лоллия. — Марк Норбан обладал терпением олимпийского бога, коли так долго терпел твой скрипучий голос. Как будто кто-то водит ногтем по стеклу.

Туллия тряхнула своими фальшивыми локонами и сделала вид, что не замечает, как малыш Павлин пытается вскарабкаться на каменный край бассейна.

— Значит, Гая я устраиваю.

— О боги, да ты вот уже несколько месяцев не даешь ему и слова сказать. Откуда тебе знать, что он думает на самом деле!

— Как я рада вновь видеть Павлина! — поспешила встрять в их перепалку Корнелия, оттаскивая сына Туллии от фонтана. — А что, Марк тоже пришел?

— Нет. Разве ты не слышала? — Туллия зевнула. — Вителлий бросил его за решетку, если не за одно, то за что-то другое. Мне ничего не оставалось, как взять Павлина себе. Хотя, может, я в конце концов отправлю его на какое-то время из города. Скажу честно, не хочу, чтобы меня что-то связывало с именем Норбан.

Бедный Марк, подумала про себя Корнелия. На душе тотчас сделалось неспокойно. Быть брошенным в тюрьму лишь за то, что в твоих жилах течет кровь императора Августа! Хотелось бы надеяться, что Вителлий вскоре выпустит его на свободу. Потому что сейчас другие времена. Отон мертв, и теперь в Риме воцарятся мир и спокойствие.

Как хорошо, что Павлин пробудет в их доме какое-то время! Корнелия обожала очаровательного маленького непоседу, которому ни минуты не сиделось на месте.

— Ловить лягушек ты можешь потом, — строго сказала она мальчику, в очередной раз оттаскивая его от фонтана. — О, боги, тебя давно пора подстричь! Завтра я сделаю это своими руками. Обещаю, что потом буду играть с тобой целый день.

— О боги! — вздохнула Лоллия и отправила мальчишку-раба в триклиний за дедом, где тот наблюдал за тем, как идут приготовления к свадебному пиршеству. — Пора начинать. А где Фабий?

Туллия, не скрывая зависти, рассматривала рубины Лоллии. На ней самой были кораллы в тон платью.

— Возможно, он устал от тебя еще быстрее, чем все твои предыдущие мужья.

— Туллия, дорогая моя, ему нужна не я, а мои деньги. Скажи, ты видела, чтобы кто-то уставал от денег? Ты точно нет, — Лоллия одарила ее приторной улыбкой. — Думаю, Фабию потребуется время, чтобы пустить на ветер мои деньги. Это ты торопишься выжать из Гая последние гроши. Не удивлюсь, что ты успела разорить Марка прежде, чем он развелся с тобой.

— Лоллия, — одернула ее Корнелия. Диана и Марцелла не упускали случая, чтобы подпустить Туллии шпильку, а вот Лоллия с ее добрым характером умела ладить со всеми. Тогда зачем ей понадобилось сегодня портить отношения с Туллией? Неужели я теперь единственная из нас четырех Корнелий, кто еще пытался как-то соблюдать приличия?

— У меня, — огрызнулась Туллия, не обращая на Корнелию внимания, — кроме денег есть другие достоинства. И мне есть, что предложить мужу.

— Это какие же достоинства? — со злорадной улыбкой уточнила Лоллия. — Самое сухое место между ног во всем Риме?

В этот момент, поправляя парик, из триклиния показался ее дед и обвел их всех суровым взглядом. Туллия презрительно фыркнула, однако прикусила язык. Лоллия подошла к деду, чтобы поцеловать Флавию. Та, сияя довольной улыбкой, сидела у прадеда на руках. Кудрявую головку девочки украшал праздничный венок. Юнона всемилостивая, подумала Корнелия, Флавия единственная, кто сегодня улыбается. Свадебная процессия с хмурыми лицами направилась к выходу.

— Хочешь идти рядом со мной, Павлин? — предложила мальчику Корнелия, потому что родная мать не обращала на него внимания.

— Хочу, — бесхитростно ответил он и протянул ей руку. — Моя мама ненавидит свадьбы.

— Неужели?

— Наверно, она ненавидит свадьбы тети Лоллии, — ответил Павлин и на минуту задумался. — Или просто тетю Лоллию.

Если ты Гай, то я Гайя. Очередная брачная церемония. Корнелия усадила Павлина себе на бедро, глядя, как рубины Лоллии, подобно десятку дьявольских темно-красных глаз, зловеще горят в лучах солнца; как жрец не скрывает своего раздражения по поводу того, что жених опаздывает. Фабий Валент объявился в самую последнюю минуту, когда терпение всех было на исходе. Перепрыгивая через ступеньки, он взбежал к алтарю, а вслед за ним его офицеры и наемники-германцы. О боги, какое странное зрелище они являли! Неотесанные провинциалы, обросшие длинными волосами, руки в шрамах, речь грубая, резкая, совсем не похожая на певучую патрицианскую латынь. Как не похожи они на свиту Гальбы, состоявшую из степенных, облаченных в тоги сенаторов, или щеголеватых придворных Отона. Да они вообще не римляне! И все же пусть они грубы и неотесанны, пусть им не хватает внешнего лоска, однако Фабий Валент и его воины возвели на трон нового римского императора. Еще вчера он был никто, подумала Корнелия, слушая, как очередной жених Лоллии, подмигнув своим приятелям, произносит слова брачного обета. А сегодня все спешат отвесить ему поклон и подобострастно заглядывают в глаза. В какие странные времена мы, однако, живем!

По крайней мере Фабий Валент был хорош собой — чего-чего, а этого у него не отнять. Хотя бы в этом Лоллии повезло. Высокий, темноволосый, крепкого телосложения. В свои сорок шесть лет он легко мог дать фору юноше в два раза его младше. Даже на собственное бракосочетание Фабий, как истинный воин, явился в доспехах. Скользнув довольным взглядом по рубинам Лоллии, он без суеты выполнил все, чего от него требовал ритуал. Жертвенный бычок запаниковал на ступеньках храма, и потребовалось три взмаха ножа, прежде чем удалось вскрыть артерию на его шее. Нехорошее предзнаменование, но, с другой стороны, бывало ли на свадьбах Лоллии хотя бы одно хорошее?

Корнелия почувствовала, как к ней подошла и встала рядом сестра, молчаливая, равнодушная, в бледно-зеленом вышитом платье и зеленых яшмовых бусах.

— С тобой все в порядке? — шепотом спросила ее Корнелия.

— Да-да, — ответила Марцелла. Лицо ее ничего не выражало. Впрочем, так бывало всякий раз, когда кто-то интересовался ее личными делами. Правда, когда ее спрашивал кто-то другой, она потом за его спиной корчила презрительную гримасу, которая предназначалась исключительно Корнелии, мол, как они мне все надоели! Впрочем, сегодня Корнелия не заметила в глазах сестры этого заговорщицкого блеска. С каких это пор я стала для нее одной из них? Очередной родственницей, которую приходится терпеть, и не более того?

— Гай! — прошипела Туллия за их спинами. — Почему бы тебе не купить мне сапфиры? Я уже давно прошу тебя это сделать. Все увешаны драгоценностями с ног до головы, и только я среди них как бедная родственница.

Когда церемония была в самом разгаре, откуда-то появилась Диана, и горло Корнелии на мгновение железной хваткой сжал ужас. На последнее бракосочетание Лоллии Диана тоже пришла с опозданием, да еще принесла с собой мешок, в котором лежало нечто ужасное, изуродованное жуткой гримасой смерти.

— Тетя Корнелия, мне больно. Зачем ты так сильно сжала мне руку! — подал жалобный голосок малыш Павлин, и Корнелия поспешила разжать пальцы. К ее величайшему облегчению, на сей раз Диана явилась на свадьбу с пустыми руками.

— Надеюсь, твоя кузина не притащила нам в подарок отрезанную ногу, — съязвила, заметив ее, Туллия.

Услышав ее слова, Диана резко обернулась и буквально испепелила ее полным ненависти взглядом.

— Могу, если тебе этого так хочется.

Тем временем Лоллия и Фабий Валент взялись за руки. Церемонию завершило подписание брачного контракта. Ряды Корнелиев приветствовали новобрачных жидкими рукоплесканиями, германцы Фабия — ревом нескольких десятков глоток.

— А теперь приглашаем всех на пир! — донесся до Корнелии голос деда Лоллии. От волнения он крутил перстни на пальцах. — О боги! Мои повара!..

Впрочем, когда свадебная процессия вернулась к нему в дом, ему не было поводов волноваться. Просторный триклиний был в образцовом порядке: пиршественные ложа стояли ровными рядами, надушенные благовониями, с горой шелковых подушек. Вышколенные рабы раздавали улыбки, статуи украсились гирляндами цветов, а в фонтане вместо воды золотистыми струями било вино. Даже небо над головой было безупречно-голубым, в тон голубым мраморным колоннам, что выстроились по периметру триклиния. На мозаичном полу были рассыпаны синие васильки. Можно подумать, что дед Лоллии заключил сделку с самим Аполлоном, чтобы тот обеспечил такой ясный, солнечный день, улыбнулась про себя Корнелия, обмахиваясь рукой. Впрочем, я бы не удивилась.

Павлину было жарко, и он, припав головкой к ее плечу, то и дело хныкал.

— Туллия, Павлин устал. Его нужно уложить спать.

— Позови его няню.

— Нет, я сама его уложу.

Впрочем, няня уже спускалась к ним навстречу и, бесцеремонно вырвав мальчика из рук Корнелии, которая порывалась сделать это сама, унесла его прочь. По всей видимости, по ее мнению, — как, впрочем, и, по мнению Туллии, патрицианкам нельзя доверять детей. Павлин сонно улыбнулся, а сердце Корнелии сжалось от боли. Когда-то я мечтала, что у меня самой будут дети. Мечтала и возносила молитвы богам, и плакала, но так никого и не родила. А вот у этой стервы Туллии такой замечательный сын. Ну почему?

Впрочем, сейчас ей меньше всего хотелось предаваться пустым мечтаниям. Она уже смирилась с тем, что детей у нее никогда не будет, что она никогда больше не выйдет замуж. Ее жизнь принадлежала Пизону, и по крайней мере она за него отомстила. Что ж, с нее и этого достаточно. Когда Павлин подрастет, когда подрастут ее еще не появившиеся на свет племянники и племянницы, они все станут перешептываться, глядя на свою тетю Корнелию, которая спустя годы будет облачена в траур. «А ведь она могла стать императрицей», скажут они, потрясенные до глубины души ее преданностью покойному супругу. Но ее муж погиб, и она посвятила всю свою жизнь памяти о нем. Ей пятьдесят лет, а она по-прежнему носит на пальце обручальное кольцо…

Схватив у рабов кубки, германцы Фабия с ликующими воплями ринулись к фонтану. Фабий, разговаривая поверх ее головы со своими офицерами, подвел Лоллию к почетному пиршественному ложу. От Корнелии не скрылось, каким злобным взглядом одарила ее сестра управляющего, когда тот отвел ей одно пиршественное ложе с Туллией.

— Прекрасно! Почему бы тебе сразу не бросить меня в яму со змеями!

Что касается самой Корнелии, то ей повезло больше, она оказалась на одном ложе с Дианой и, когда та сбросила с плеч шаль, на мгновение застыла от удивления.

— Что такое ты делала? — Обе руки ее юной кузины были сплошь в синяках. — Или твой отец наконец не выдержал и, взяв в руки ремень, устроил тебе показательную порку?

— Нет, — пожала плечами Диана. — Просто я вывалилась из колесницы.

— И все твои синяки от этого?

— Ну, она еще немного проехала по мне.

В пиршественный зал тем времени вносили закуски — зеленые и темные оливки, воробьев, запеченных в курином желтке, жареные колбаски, сливы, зерна граната, рагу из устриц и мидий. Перед тем, как взяться за угощения, Лоллия ополоснула пальцы в розовой воде, а вот Фабий не стал мыть рук, а сразу взялся за серебряное блюдо с жареными колбасками. Остальные офицеры, громко переговариваясь через весь стол, последовали его примеру. Разумеется, каких манер еще можно ожидать от тех, кто провел всю жизнь среди варваров!

В зал, дабы усладить слух гостей, вошло трио флейтистов, однако нежные звуки их флейт вскоре потонули в реве фанфар.

— Император!

И зал вошла еще одна процессия солдат, на сей раз преторианцев в красно-золотой форме, еще с десяток германцев в жутких варварских штанах, несколько безвкусно накрашенных женщин и наконец сам император, говорливый и смеющийся. На его тунике Корнелия разглядела винные пятна. Дед Лоллии, отвешивая низкие поклоны, тотчас бросился им навстречу. Рабы тотчас вынесли еще одно почетное ложе. Вителлий с радостным воплем тотчас же рухнул на него всем своим весом и поманил к себе Фабия.

— И пусть твоя невеста тоже идет ко мне. Смотрю, ты выбрал себе смазливую мордашку, — с этими словами Вителлий легонько похлопал Лоллию по щеке. Гости тотчас подобострастно заулыбались, надеясь в душе, что никто не вспомнит, что точно с таким же подобострастием они еще недавно низко кланялись и улыбались Отону.

Еще два месяца, и Отона позабудут, подумала Корнелия, наблюдая за тем, как Гай и Туллия лебезят перед Вителлием. Когда в Рим пришло известие о том, что Отон погиб, в городе пару часов царила паника. Плебс, ощутив свободу, наводнил собой улицы. Беснующиеся толпы низвергали с пьедесталов его статуи, крошили вдребезги его выставленные на форумах бюсты. Скорее откуда-то появились статуи Вителлия, и народ принялся украшать их гирляндами цветов. Из каких-то неведомых хранилищ были извлечены даже статуи Гальбы, которые тоже вскоре украсились гирляндами, поскольку Вителлий заявил, что следовало отомстить за его смерть. Все друзья и знакомые, которые в правление Отона делали вид, будто не замечают Корнелию, все те, кто сторонился ее, словно зачумленной, теперь прибежали к ее двери, чтобы пожать ей руки и засвидетельствовать соболезнования по поводу смерти Пизона.

— Такой прекрасный человек, достопочтенная Корнелия. Какой прекрасный император из него вышел бы. Я давно уже собирался проведать вас, но, как всегда бывает…

Через неделю, голубчик, ты побоишься даже пикнуть о том, что недавно поддерживал Отона, размышляла Корнелия. А еще через месяц его имя аккуратно вычеркнут из всех публичных анналов и выбросят из каждой головы.

Тем временем начали подавать вторую смену блюд — фазана, запеченного прямо в перьях, жареную свинью, рядом с которой на блюде лежали жареные молочные поросята, угря с гарниром из тушеных овощей.

— Мне голову! — потребовал император. И ему ее тотчас принесли на отдельном серебряном блюде.

Затем развлекать гостей вышла группа африканских танцоров, чернокожих и кудрявых. Их эбеновые тела блестели от масла, тугие кудри были присыпаны сусальным золотом. Танцоры начали извиваться в такт ритму барабанов, однако вскоре барабаны были уже не слышны, заглушенные ревом луженых глоток германцев.

— Достопочтенная Корнелия, — это к ней подошел управляющий императорским дворцом. Хитрый грек с равным усердием служил всем трем императорам, презрительно подумала про себя Корнелия, и, возможно, будет еще служить следующему. — Тебя уже представили Фабию Валету? Он выразил огромное желание познакомиться с тобой.

Что делать? Корнелии ничего не оставалось, как подняться со своего ложа. Управляющий подвел ее к новому мужу Лоллии, и Корнелия была вынуждена отвесить ему низкий поклон.

— Полководец, я поздравляю тебя с твоей великой победой при Бедриакуме.

И кому есть дело до того, что его белая туника вся в жирных пятнах, а речь груба и режет слух? Главное, он сокрушил Отона и короновал Вителлия. Фортуна не слишком щепетильна в выборе инструментов мести. Впрочем, и я тоже.

— Значит ты — та самая достопочтенная Корнелия, — вытерев руку о подол туники, Фабий жестом предложил ей выпрямиться. Лоллия переместилась на соседнее ложе, чтобы поболтать с подругой, и Валент предложил Корнелии присоединиться к нему. — Говорят, своей победой я обязан и тебе тоже. Ты якобы держала нас в курсе относительно передвижений Отона.

— Да, полководец, — улыбнулась Корнелия. — Я сделала все, что могла, ради императора.

— Нашего императора.

— Для меня Вителлий всегда был единственным.

Фабий улыбнулся и окинул ее пристальным взглядом.

— Ты была замужем за Лицинианом Пизоном?

— Верно.

— В таком случае, ты должна была стать императрицей. Жаль, что твой муж погиб. И мы непременно должны что-то ради него сделать.

— Мне не нужно никаких наград, — ответила Корнелия, но Фабий уже отвернулся и через весь зал крикнул, обращаясь к императору.

В животе у Корнелии шевельнулось неприятное предчувствие. Если ей до конца ее дней судьбой предназначено оставаться незамужней героиней трагедии, то лучше бы она сегодня облачилась в траур…

Тем временем, сгибаясь под тяжестью новых блюд, в зал вошли рабы. На сей раз гостям были поданы действительно экзотические яства — шеи фламинго, мозги павлина, печень щуки, язычки жаворонков, свиное вымя, слоновий хобот и уши, поджаренные на открытом огне с петрушкой. Когда Корнелия вернулась на свое ложе, перед ней стояло блюдо с красной кефалью, причем рыба была еще живая, била хвостом и в предсмертных муках разевала рот посреди соуса из молок миноги. По мнению некоторых гурманов, медленная смерть рыбы значительно улучшала ее вкусовые качества.

— Что касается меня, — задумчиво заметила на соседнем ложе Марцелла, — то я предпочитаю, чтобы к моменту, когда она попадет ко мне на стол, моя пища уже была мертва.

Туллия что-то восторженно восклицала, устраиваясь поудобнее, чтобы приняться за угощение, но Корнелия, брезгливо сморщив нос, жестом велела рабам убрать свою тарелку. Похоже, что дед Лоллии немного перестарался в своем рвении попотчевать гостей разными изысками и произвести впечатление на императора.

Раньше за ним такого не водилось, прошептал голосок в голове Корнелии. В честь Гальбы он устраивал более чем скромные ужины. Отону были положены изысканные пиршества, и вот теперь в честь Вителлия устроен настоящий праздник обжорства. Именно то, чего хотелось и тому, и другому.

В зал вошел поэт-грек, чтобы прочесть гостям новую поэму, посвященную императору. Увы, в триклинии стоял такой гам, что никто не разобрал в ней ни слова — а все из-за пьяных германцев. Им надоело валяться на ложах, и они, пошатываясь, направились в сад, где, горланя пьяными голосами песни, принялись хватать танцовщиц. Два офицера Фабия повздорили из-за графина с вином. Спорщики вцепились друг в дружку, и дед Лоллии был вынужден их разнимать, не сам, разумеется, а при помощи двух крепких рабов. Впрочем, ссоры между пьяными гостями вспыхивали каждую минуту. Корнелия посмотрела на пустой винный кубок, однако вместо вина попросила себе подлить ячменной воды.

— Я иду домой, — заявила Диана. — Надоело смотреть на это сборище. К тому же здесь скучно.

С этими словами она соскользнула с ложа, ловко увернулась от рук рослого блондина из Колонии Агриппины, который пытался ущипнуть ее за грудь, и исчезла в вестибюле.

Лежа на своем ложе, император бросил под стол обглоданные косточки жареного павлина и вытер толстые жирные пальцы о шелковые подушки.

— Где тут у вас блевальня? — громко крикнул он, обращаясь к деду Лоллии. Тот на мгновение застыл на месте и лишь затем заставил себя улыбнуться.

— Пусть мой управляющий проведет тебя в бани, цезарь.

Дед Лоллии с трудом скрывал свое омерзение, и Корнелия разделяла его чувство. В доме Корнелиев отродясь не бывало помещений такого рода. Лишь самые испорченные богатством богачи были готовы изрыгнуть только что съеденные деликатесы, чтобы затем набить себе живот новыми. Тем не менее император Вителлий, жуя на ходу жареную шею фламинго, пошатываясь, вышел вон из триклиния.

— По-моему, Диана права, — негромко заметила Марцелла. — Какая, однако, интересная глава будет добавлена в мои воспоминания о Вителлии.

— Марцелла, только не бросай меня здесь одну! — с мольбой в голосе воскликнула Корнелия.

Но сестра уже соскочила с ложа, проскользнула мимо германца, размахивавшего над головой алебастровой вазой и исчезла, даже не обернувшись на нее. Обида пронзила Корнелию, однако она, не подавая вида, осталась рядом с Гаем и Туллией, как и они, улыбаясь направо и налево притворной деревянной улыбкой.

Вскоре в триклиний, обняв за талию Фабия Валента, за стол вернулся император. Рабы тем временем разносили новую смену блюд, так называемый второй стол: гусиные яйца, пирожные с изюмом и орехами, улиток в сладком соусе, блюда, на которых горой высились фрукты. Корнелия отказалась от всех угощений. Она так наелась, что едва могла пошевелиться, а вот Вителлий с удвоенным апатитом принялся набивать себе брюхо десертами — миндальным фрикасе и розовыми лепестками в медовом желе.

Растянувшись на своем ложе, Фабий Валент вылил на Лоллию содержимое своего кубка, которая сердито тряхнула головой.

— Думаю, нам лучше удалиться, — сказала она своему новому супругу.

— Да-да, я не прочь взглянуть, какая ты под своими рубинами, — с этими словами Фабий схватил ее за руку и, стащив с пиршественного ложа, поволок вслед за собой на второй этаж в опочивальню. Его офицеры разразились им вслед одобрительным свистом и скабрезными шуточками. Вышколенные рабы застыли в коридоре, держа наготове незажженные факелы, в ожидании момента, когда свадебная процессия двинется к дому жениха. У их ног стояли корзины с грецкими орехами — их полагалось бросать на счастье под ноги невесте. Когда же муж подхватит ее на руки, чтобы перенести через порог своего дома, флейтисты должны были исполнить нежную мелодию. Увы, обведя взглядом триклиний, Корнелия сделала вывод, что никакой процессии не предвидится. Дед Лоллии поспешил отвернуться, сделав вид, что подливает себе вина, и до Корнелии донеслись его полные бессильной ярости слова:

— Вульгарный плебей, — бормотал он себе под нос, — он облил мое сокровище вином, как будто перед ним дешевая шлюха, хотя сам не достоин вытирать подметки ее сандалий.

И, громко топая, он направился прочь, и его тройной подбородок гневно сотрясался в такт его шагам. Корнелия обвела взглядом облицованный голубым мрамором триклиний. Цветы, угощения музыканты, — все это было призвано служить достойной оправой его сокровищу. А вот мой отец никогда меня так не называл, с грустью подумала Корнелия. И вообще он когда-нибудь обращался в ней иначе, нежели «эй, девочка!». Разумеется, отцу патрицианского семейства положено соблюдать некую дистанцию от своих домочадцев, и все же…

— Хочу глотнуть воздуха, — сказала она Гаю и, встав с ложа, направилась в атрий. Небо сделалось темным. Даже не верится, что свадебный пир продолжается уже пять часов. В атрии было полно германцев Вителлия. Двое, голые по пояс, сошлись в схватке, а вокруг, подбадривая соперников пьяными криками, стояли их приятели. Борцы так увлеклись, что не заметили, как задели каменную нимфу, державшую в руках вазу с летними орхидеями. Нимфа покачнулась, ваза вывалилась у нее из рук и с грохотом разлетелась на мраморном полу на мелкие осколки, а на цветы, давя их и круша, тут же наступили подошвы грубых солдатских сандалий. Еще один солдат, ритмично работая чреслами, расположился под кустом сирени, а под ним страстно извивалась какая-то танцовщица. Рослый блондин, который пытался схватить Диану, с ножом в руке выковыривал глаза из слоновой кости у статуи из черного дерева, одной из тех, что выстроились в ряд вдоль стен атрия. И повсюду следы рвоты. Кого-то вырвало прямо в фонтан, в котором по-прежнему били струи фалернского вина.

Дед Лоллии пытался им угодить, неожиданно подумала Корнелия, и в благодарность за это они уродуют его дом.

Впрочем, урон был не слишком велик. В конце концов праздник есть праздник. Следовало предполагать, что солдаты начнут буянить. Ведь они только что низложили Отона и теперь могли позволить себе немного буйства. Нет-нет, все не так страшно.

В следующее мгновение кого-то вырвало прямо ей под ноги. Дед Лоллии проводил Корнелию вздохом.

— Похоже, мне все-таки следует устроить в доме блевальню.

— Павлин! — Не успела Корнелия перешагнуть порог спальни Лоллии, как тотчас резко развернулась и оттолкнула сына Туллии назад от дверей. — Иди лучше поиграй в атрии.

— Что с тобой? — Послышался шорох шелковых одежд, а в голосе Лоллии прозвучала усмешка. — Через несколько лет от него можно ожидать и не такого.

— Павлин, — строго произнесла Корнелия, заметив на лице мальчонки любопытство, — найди Флавию и поиграй с ней.

— Только не играй так с моей дочерью, — хихикнула Лоллия. — По крайней мере пока.

Павлин бросился прочь. Корнелия сделала вид, будто рассматривает мозаику пола.

— Я могу обернуться?

— Да-да. Хотя, честно говоря, Корнелия, ты лицемерка. Уверяю тебя, ты не превратишься в камень, если вдруг увидишь мужской член.

— Извини, — сказала Корнелия, — что я вошла без стука. — Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не покраснеть. — Павлин скучал без отца, а Туллия на него не обращает никакого внимания. Вот я и захватила его с собой, чтобы он поиграл с Флавией, но…

— О боги, ты стала просто пунцовая! — завернутая в оранжевый шелк, Лоллия уже приняла сидячее положение, а золотоволосый раб, стоя рядом с ее ложем, усердно обмахивал свою хозяйку опахалом из страусовых перьев. Туника на нем была надета наизнанку. Когда Корнелия заглянула в опочивальню в первый раз, его крупное, мускулистое тело накрывало Лоллию, одна лодыжка которой выглядывала из-за его бедра, а вторая — обнимала его за шею.

— Неужели ты никогда не делала ничего такого с Пизоном? — продолжала как ни в чем ни бывало Лоллия. — Нет, конечно, для этого нужно обладать более гибким телом, зато какое блаженство!

— Я не намерена обсуждать с тобой такие вещи, — Корнелия брезгливо сморщила нос и кивком указала на раба. — Ты можешь идти.

Раб вопросительно посмотрел на свою хозяйку.

— Да, ступай! — улыбнулась Лоллия и вздохнула. Золотоволосый раб отвесил поклон и выскользнул вон.

— Бедняжка. Он все утро ходит сам не свой. Видишь ли, Фабий тоже нас с ним застукал.

— Как? Твой муж?

— Да. Он зашел ко мне рано утром, когда мы вдвоем делали мостик. Кстати, ты никогда не пробовала? Встаешь на четыре конечности, а потом…

— И как поступил Фабий? — поспешила задать вопрос Корнелия, чувствуя, что вновь заливается краской. О боги, у Лоллии стыда не больше, чем у кошки во время течки.

— О, он окинул нас грозным взглядом и, громко топая, вышел вон, — с невинным видом ответила Лоллия и потуже затянула на талии шелковый пояс. — Впрочем, я сама ждала, когда же он меня наконец застукает. Ведь пора бы знать.

— Знать что?

— Просто Фабий плебей, и голова его забита дурацкими представлениями о том, как должна вести себя жена. Ни с того ни с сего меня вдруг должны интересовать его любимые блюда или насколько горяча вода в его ванне, и при этом я еще должна вести себя как весталка. Хотя на самом деле, ему нужна шлюха.

— Не думаю, что есть нечто плебейское в том, чтобы ожидать от жены хорошее поведение, — возразила Корнелия.

— Еще какое плебейское, дорогая моя! Неужели ты думаешь, что Виний и Сальвий или кто-то другой из моих бывших мужей имели бы что-то против Тракса? Нет, конечно! А вот Фабий должен вынести для себя урок, чтобы он наконец, понял, что такое жена-патрицианка!

При этих словах взгляд Лоллии на мгновение сделался холодным как лед, что немало удивило Корнелию. Да, Лоллия особа ветреная, но вот жестокости в ней она не замечала.

— В конце концов кто оплачивает все счета? Уже хотя бы это одно дает мне право на толику свободы.

— Кстати, так где все-таки Фабий? — поинтересовалась Корнелия, хотя в душе была даже рада, что не встретилась с мужем Лоллии нос к носу.

— Как обычно, запугивает сенат. Они там несут всякий вздор, он же считает своим долгом напомнить им, что именно его меч возвел Вителлия на трон. В наши дни это называется политикой.

Лоллия поднялась с ложа и вместе с Корнелией вышла из опочивальни в украшенный колоннами атрий.

— Значит, это твой новый дом, — произнесла Корнелия, обводя взглядом бассейны и фонтаны, кусты жасмина и водяные лилии, колонны и статуи. — Он такой… просторный.

— Ты хотела сказать, уродливый, — поправила Лоллия, и ее передернуло, словно от отвращения. — Фабий конфисковал его у какого-то сторонника Отона вместе с рабами, статуями и домовым божком. Мы переехали сюда на прошлой неделе. Я пока даже толком не знаю, где расположены какие комнаты. Он же хочет, чтобы я устроила пир по случаю помолвки.

— А кто собрался сочетаться браком?

Лоллия опустилась на серебряное ложе рядом с поросшей мхом урной и приказала принести фрукты и прохладительные напитки.

— Ты, кто же еще.

— Что? — еще не успев опуститься на стул, Корнелия застыла как вкопанная.

— Фабий сказал… — Лоллия не договорила.

— Что он сказал? — неожиданно, несмотря на ясный солнечный день, по спине Корнелии пробежал неприятный холодок. — Он намекал мне на что-то на гонках, но…

— О, дорогая моя, — перебила ее Лоллия. — Фабий не намекал. Он так решил. Он привык отдавать приказы. — Лоллия жестом велела унести графин с ячменной водой, прежде чем рабыня успела поставить его перед ней. — Нет, принеси лучше вина, Хлоя. Думаю, оно нам не помешает.

Как только вино было подано, Лоллия налила кубок и, даже не удосужившись разбавить вино водой, передала его в руки Корнели.

— Пей. Скажем так, Фабий присмотрел тебя для одного своего друга. Правда, я не уверена, для кого именно. Сейчас он занят тем, что раздает всем им награды. Деньги, поместья, жен…

— Но ведь он не имеет надо мной никакой власти!

— Времена меняются, Корнелия! Это больше не прежний Рим по крайней мере не тот, каким мы его знали. Сейчас Римом правят те, кто приводит на трон императоров. Фабий только смеется всякий раз, когда на пирах его дружки распускают руки и начинают меня щупать. Он забирает себе все милые безделушки, какие только попадаются ему на глаза в доме деда. Он обожает, когда я разгуливаю по опочивальне в чем мать родила, увешенная одними лишь драгоценностями, — Лоллия помассировала голову, и непокорные рыжеватые локоны выбились из прически. — Я от него страшно устаю.

— Я не позволю, чтобы он отдал меня какому-то вояке, словно военный трофей!

— Ага, теперь тебе понятно, что чувствую я? — усмехнулась Лоллия. — Ничего, привыкнешь.

— Но как? — прошептала Корнелия.

Лоллия пожала плечами.

— Почаще меняй мужей.

Какое-то время обе молчали. Корнелия вспомнила довольное лицо Фабия и его не менее довольную улыбку.

— Молодая вдова вроде тебя наверняка спит и видит, чтобы снова выйти замуж.

При этой мысли Корнелию передернуло. Лоллия же отвернулась и резким голосом заговорила о чем-то другом.

Диана! Ну, конечно же. Сегодня все разговоры вертелись вокруг Дианы.

Корнелия усилием воли заставила себя прислушаться к тому, что говорила Лоллия.

— Слышала последнюю эпиграмму на нее, которую написал поэт Марциал? Дева-охотница пыталась бежать, но угодила владыке в кровать.

— Диана наверняка… — Корнелия невольно состроила гримаску, представив себе красную физиономию императора и его рыхлое от переедания тело. — Только не за Вителлия.

— О, это крайне сомнительно. Ты ведь знаешь Диану. Если бы она хотела, то сказала бы императору «нет». К тому же какая из нее по большому счету любовница, — сказала Лоллия и обмакнула пальцы в воду фонтана рядом с ее ложем. — Если бы какой-то мужчина затащил ее в постель, она бы просто лежала под ним и смотрела на него своими глазищами, ожидая пока тот не кончит. После чего спросила бы его, каковы, по его мнению, шансы на победу «красных» во время Сатурналий. Она умеет льстить.

Корнелия тотчас вспомнила устроенный императором после гонок пир. Там она наблюдала за своей младшей кузиной — та, скрестив ноги, сидела на ложе рядом с императором и, размахивая гусиной ножкой, до самого рассвета рассуждала с ним о колесничих, лошадях и бегах. Похоже, что новая возлюбленная его забавляла, как, впрочем, и его прихлебателей. Вскоре за Дианой, куда бы она ни пошла, следовал хвост придворных, в надежде на то, что потом она замолвит перед ними словечко перед императором.

— Если только это имеет какое-то отношение к лошадям, — смело отвечала Диана на все просьбы. — Отстаньте от меня.

— Раньше я переживала из-за репутации Дианы, — задумчиво произнесла Корнелия. — Но сейчас мне кажется, что она слишком странная, чтобы намеренно предаваться разврату. Это было бы слишком пошло. Разумеется, Туллия без устали продолжает твердить, что, мол, Диана — императорская шлюха…

— Сама она шлюха, — фыркнула Лоллия и, наполнив кубок, сделала внушительный глоток. — Нет, конечно, своего обета она никогда не нарушит. Однако если ей это выгодно, то она подтолкнет в объятия императора любую из нас. Не потому ли она перемывает Диане косточки, чтобы сделать Гая губернатором Африки?

— Германии, — со вздохом поправила ее Корнелия.

— Вот видишь, — презрительно произнесла Лоллия и пожала плечами. — И пусть порой я не прочь покувыркаться в постели со своим рабом, все-таки я не такая, как Туллия. По крайней мере я не лицемерка.

К ее великому удивлению, Корнелия рассмеялась.

— Это точно.

В следующее мгновение в атрий вбежали юная Флавия и Павлин. Лоллия тотчас усадила обоих к себе на колени и принялась раздавать звучные поцелуи. Флавия хихикала, Павлин громко выражал возмущение. Корнелия задумчиво наблюдала за этой сценой.

— Флавия, нам нужно срочно развеселить твою тетю Корнелию, — Лоллия серьезно посмотрела на дочь. — Что ты скажешь? Как ты смотришь на то, чтобы нам всем принарядиться и выйти в город? Можно было бы сходить в театр или на Марсово поле.

— В цирк! — радостно завопил Павлин.

— К дяде Парису, — предложила Флавия.

— Ну, дядя Парис — это неинтересно.

— Нет, к дяде Парису, — стояла на своем Флавия. — Он пообещал, что сделает для меня статуэтку собачки.

— Что ж, в таком случае пойдем к дяде Парису.

— А почему решает она? — обиделся Павлин.

— Потому что она девочка, а девочки привыкли, чтобы все было так, как хочется им. Твоя будущая жена поблагодарит меня, Павлин, если я еще с детства вложу в твою голову эту истину. Решено, мы едем к дяде Парису.

С этими словами Лоллия на глазах у растерянной Корнелии удалилась, чтобы самой переодеть Флавию, вместо того, чтобы знать няню. Крепко взяв во вторую руку ручонку Павлина, она повела их обоих с собой. — Да, а еще мы проведаем тетю Марцеллу, — пообещала дочери Лоллия, когда спустя десять минут они вернулись в атрий, обе в розовых нарядах. — Все будет как в старые добрые времена.

— Я бы не советовала нам заглядывать к Марцелле, — высказала свое мнение Корнелия. — Она наверняка сидит и что-то там строчит на свитках в своем таблинуме и вряд ли выкроит для нас свободную минутку.

— Что же она там строчит?

— Не знаю. Она больше ничего мне не рассказывает.

Наверно, пытается найти слова, чтобы описать новый Рим. Всякий раз выходя из дома, Корнелия с трудом узнавала город. Летом Рим обычно превращался в сонное место. Рабы неспешно шагали куда-то по своим поручениям, волы и мулы дремали под огромной раскаленной медной монетой солнечного диска, плебеи истекали потом в своих душных домах. Все, кто мог себе это позволить, устремлялись вон из города, на свои летние виллы — в Байи, Брундизий, Тиволи — где потом часами предавались безделью, сидя на прохладных террасах, лакомились виноградом и наслаждались нежными дуновениями морского ветерка. В город его жители возвращались лишь во время вольтурналий, а то и позже. И вот теперь…

Корнелия забралась в паланкин и усадила себе на колени Павлина. Рабы тотчас взяли с места привычной рысью. За розовыми шелковыми занавесками мелькали городские улицы. Дядя Парис жил в небольшом доме на дальнем конце Палатинского холма. Рим был полон людей, что вселяло какую-то неясную тревогу. Никто из патрициев не спешил уехать в свою летнюю резиденцию. Сначала всех как гром среди ясного неба поразило известие о поражении Отона. И люди не торопились уезжать, опасаясь, что кто-то воспримет их отъезд как бегство. Затем в город вошел Вителлий и, несмотря на летнюю жару, остался в Риме, чтобы поскорее ощутить себя в нем хозяином. Вместе с новым императором остались и патриции. И вот теперь летние игры, которые раньше собирали лишь горстку зрителей на самых передних местах, теперь собирали толпы. О свободных местах не было даже речи. Цирк был забит до отказа. А в императорском дворце каждую ночь шумели пиры. Как далеко было до этих пиршеств скудным угощениям Гальбы, где подавали кислое вино и весь вечер велись занудные разговоры о ценах и урожае. Не шли они ни в какое сравнение и с теми утонченными трапезами, что устраивал Отон, на которых красивые люди ночь напролет блистали умом. Это были пиры, на которых простые солдаты пили бок о бок с сенаторами, причем, что касалось выпитого вина, то сенаторы пытались не отстать от солдат. На этих пирах император хвастался тем, что ему не стыдно хлестать лошадей «синих». На этих пирах простой легионер вроде мужа Лоллии был героем дня, ибо это он силой своего оружия привел на трон императора. Это было на редкость жаркое, душное лето, и весь мир перевернулся вверх дном. Это был, как выразилась Лоллия, новый Рим… и Корнелия была отнюдь не в восторге от него.

— Юнона милостивая! — Корнелия неодобрительно огляделась по сторонам, когда они вошли в дом дяди Париса. Повсюду валялись куски мрамора, разбросаны зубила, по углам устроились рабы и вместо того, чтобы заниматься делом, чесали языками. Ни стыда ни совести.

— Дядя Парис! — с укоризной в голосе поздоровалась Корнелия, когда Лоллия распахнула двери мастерской. — Неужели Диана не следит за порядком в этом доме?

— Она занята, — рассеянно откликнулся дядя Парис, полируя наждаком кусок мрамора. Светлые волосы упали ему на глаза, но он, поглощенный работой, не обращал на них внимания. Со всех сторон его окружали лица — мраморные, каменные, глиняные. Здесь были все — и рабы, и сенаторы, и близкие родственники. — Какой-то варвар из Британии учит ее управлять колесницей. Я как-то раз видел его. Прекрасное лицо. Думаю, мне стоит высечь его в мраморе.

Лоллия хихикнула, а Корнеля вздохнула.

— Дядя Парис, не позволяйте ей этого делать.

Старый скульптор заморгал.

— Кто способен ее остановить?

— Да, она легко может совершить опрометчивый поступок. Не думаю, что все сводится лишь к управлению колесницей.

— Вот и мне тоже так кажется! — усмехнулась Лоллия. — Надеюсь, ей некогда скучать.

— Малыши, — произнес дядюшка Парис и посмотрел на Флавию и Павлина. Оба стояли, открыв рот и вытаращив глаза. — Вы чьи? Впрочем, какая разница, главное, чтобы вы здесь ничего не хватали без моего разрешения. Скажите, уже не одному ли из вас я обещал мраморную собачку? Одну минутку…

Корнелия обвела глазами полки, заставленные резными фигурками, старыми и новыми. Это были грубые эскизы нимф и укутанных в покрывала дев. Впрочем, заметила она и одутловатую физиономию Вителлия с двойным подбородком, которая чем-то напомнила ей галла Лоллии, правда, в лавровом венке на манер Аполлона.

— Дядя Парис, я вот это кто такие? Те, что у тебя на столе?

— Четыре сестры Корнелии.

С этими словами отец Дианы подошел к верстаку, усеянному осколками мрамора и каменной пылью. Сейчас на нем в ряд выстроились четыре бюста.

— Я решил изобразить вас в виде богинь. Признаюсь честно, для этого мне пришлось поломать голову.

— Разумеется, Диана — это Диана-Охотница, — Лоллия улыбнулась, глядя на скульптурный портрет младшей кузины. Отец изобразил ее в виде богини-девственницы, богини луны и охоты. Ее тонкие черты лица теперь были запечатлены в мраморе. Глаза — чуть сонные, а в слегка растрепанных волосах гордо сидит лунный серпик. — А кто я такая?

— Церера. Богиня земли и урожая.

Мраморные губы Лоллии улыбались еле заметной улыбкой, а в мраморные локоны были вплетены мраморные колоски.

— Не Венера? — удивилась Корнелия. — Мне кажется наша Лоллия — воплощение богини любви.

— О нет! — возразил дядя Парис. — Богини любви — создания завистливые, даже в мелочах. Наша Лоллия теплая, как весенняя почва. И, как и у Цереры, у нее есть дочь, в которой она души не чает.

— Мама, а почему ты покраснела? — спросила Флавия.

— Неправда, — ответила Лоллия и прижала к себе дочь. — В любом случае, Венеры бы из меня не получилась, с таким толстым подбородком. А Корнелия? Подозреваю, что она — Юнона!

Корнелия посмотрела на себя в мраморе и нахмурилась. Голову ее не венчала корона, лицо обрамляло лишь простое покрывало невесты.

— Веста, — ответил дядя Парис. — Богиня домашнего очага. Потому что теперь императрицей тебе уже не быть.

— Дядя, ну зачем же ты так? — устыдила скульптора Лоллия.

— Нет, он прав, — чувствуя на себя пристальный взгляд дяди, Корнелия заставила себя улыбнуться. — И мы все считаем мою сестру глазами нашей семьи.

— А это Марцелла? — Лоллия вопросительно посмотрела на последний бюст. Мраморные глаза были пусты и жестоки одновременно, а вместо волос на голове извивались змеи.

— Да, это Марцелла, — задумчиво произнесла Корнелия. — Но только она…

— Эрида, — ответил дядя Парис.

Богиня разлада и хаоса, которая, где бы она ни появлялась, сеет после себя смуту. Озадаченная, Корнелия наклонила голову, однако дядя Парис уже отошел от верстака.

— О боги, — прошептала Лоллия. — Временами он совсем безумен.

Корнелия принялась заворачивать бюст Лоллии-Цереры, после чего велела рабу положить его на носилки. Ей не хотелось думать о себе как о Весте, богине домашнего очага. Какой дом? Какой очаг? Ведь у меня нет мужа.

Держа на бедре сонную Флавию, Лоллия переступила порог дома, который можно было по праву назвать тюрьмой. До ее слуха тотчас донесся грубый и резкий грохот. Похоже, сегодня ее ждет не самый лучший вечер. Тем более что утром Фабий застукал ее в постели с Траксом и теперь метал громы и молнии.

— Давай, становись на ножки, Флавия. Мы сейчас пойдем с тобой и ляжем в постельку, потому что ты вон какая сонная.

И вновь грохот. Лоллия огляделась по сторонам. Нет, ничего не упало, ничего не разбилось. Все статуи как стояли, так и стоят на своих местах. Она подозвала раба и велела ему внести бюсты в дом и поставить их в первые две ниши в прихожей. Кто знает, может, дом этот тогда по-настоящему станет ее домом?

И вновь откуда-то донесся странный щелкающий звук, а после него сдавленные всхлипы.

— Что происходит? — спросила Лоллия. Молодая рабыня лишь пожала плечами и уставилась в пол. — Живо отвечай!

— Это хозяин, — еле слышно пробормотала рабыня.

Внутри Лоллии все похолодело.

— Фабий? Где он? Что он делает?

— Он в атрии, прошу вас… госпожа. Мы не смогли…

И вновь треск. На этот раз до слуха Лоллии донесся вопль. Подхватив подол платья, она бросилась бегом. Флавия увязалась за ней по пятам.

Нет, не может быть. Увы, ее худшие опасения оправдались.

Это был Тракс.

Он стоял обнаженный, лицом к колонне в атрии, руки вздернуты вверх и связаны за колонной. В какой-то момент Лоллия подумала, что на нем красный плащ. Но нет, это был не плащ. Его спина была крест-накрест исполосована кнутом, и из вздувшихся шрамов сочилась кровь, стекая на пол по его ногам. Лоллия в ужасе застыла на месте. Фабий занес руку для очередного удара.

Тракс вновь простонал сквозь крепко сжатые зубы, и в следующий момент Лоллия вновь ожила. Со всех ног она бросилась через атрий и вцепилась в занесенную для удара руку.

— Нет, ты не смеешь так с ним поступать! Слышишь!

Фабий грубо оттолкнул ее от себя. Лоллия налетела на резную каменную скамью и упала на колени. Лицо Фабия исказилось гримасой. Впрочем, нет, он улыбался, хотя улыбка эта скорее напоминала звериный оскал. У Лоллии все похолодело внутри.

— Никто не имеет права обладать моей женой, кроме меня самого, — произнес Фабий, и в очередной раз полоснул кнутом по окровавленной спине раба.

Тракс вскрикнул. Лоллия с трудом поднялась на ноги и вновь попыталась вырвать из рук Фабия кнут. Увы! Фабий снова замахнулся. Удар пришелся ей по горлу, и она повалилась на пол. Казалось, ей вот-вот вырвет. Но уже в следующее мгновение Фабий схватил ее за волосы, рывком заставил подняться на ноги и посмотрел в глаза. Его собственные были налиты кровью.

— Если я хотя бы раз поймаю тебя в постели с другим мужчиной, — процедил он сквозь зубы, — клянусь, я и тебя так же исполосую кнутом. Ты поняла?

— Да, — прошептала Лоллия. Ей было слышно надрывное дыхание Тракса, скорее похожее на рыдание. — Я поняла тебя.

— Отлично. — Не выпуская из рук ее волос, Фабий еще раз пристально посмотрел ей в глаза, а в следующий миг пошатнулся. Как оказалось, это малышка Флавия налетела на него с кулачками и теперь колотила, где только могла достать. Одним движением руки он отшвырнул ее от себя. Девчушка отлетела в сторону и ударилась о букет каменных лилий.

— Флавия! — крикнула Лоллия дочери, но рука, на которую все еще были накручены ее волосы, не позволила ей броситься к девочке. Зажав во второй руке кнут, Фабий не спешил ее отпускать. Однако в конце концов отпустил и оттолкнул от себя. Лоллия снова рухнула на колени на каменные плиты пола и ползком приблизилась к дочери. Та лежала на холодном мраморе и тихо плакала.

Фабий отшвырнул кнут, и тот с негромким стуком упал на пол. Краем глаза Лоллия видела, как он осмотрел Тракса, вернее, то кровавое месиво у колонны, которое он собой представлял.

— Убери эту мразь, — приказал он ей. В следующее мгновение Лоллия услышала звук удаляющихся шагов. Громко стуча подошвами по мрамору, Фабий ушел прочь.

Как только он удалился на приличное расстояние, Лоллия, прижимая к себе дочь, решилась подняться на ноги.

— Пойдем, моя дорогая, я уложу тебя спать.

Но Флавия еще крепче вцепилась в нее, не желая отпускать. Лоллия была вынуждена одной рукой развязать веревки, которым был опутан Тракс. Ей было слышно, как у нее за спиной перешептываются рабы, однако никто не подошел и не предложил ей помощь. Впрочем, ничего удивительного. Фабий Валент — хозяин в доме, и его слово закон. Узлы упорно отказывались повиноваться ее дрожащим пальцам. Наконец Тракс оторвал лоб от колонны и с благодарностью посмотрел на нее. Этот взгляд пронзил ее подобно кинжалу. Боги, зачем я только заманила его к себе в постель… какая глупость с моей стороны полагать, что Фабий его не тронет…

— В один прекрасный день ты поймешь, какая ты шлюха, — вспомнились ей слова Корнелии, которые та бросила ей во время одной из ссор.

И вот теперь она поняла.

Наконец ее дрожащим пальцам поддался последний узел, и Тракс без сил упал на пол. Дело было даже не в его спине, а в его ребрах. Оба глаза заплыли жуткими кровоподтеками, нос явно сломан. От его былой божественной красоты ничего не осталось, но Лоллии было некогда переживать по этому поводу.

— Тракс, Тракс, прошу тебя, вставай. Скажи, ты можешь сделать хотя бы несколько шагов? Ну, совсем немножко?

Он оперся о ее руку и, шатаясь, поднялся на ноги.

— Госпожа, — прошептал он и окровавленной рукой нежно погладил ей горло, — то место, которое украшал оставленный кулаком Фабия синяк. — Прости меня, госпожа.

— Тсс! Тихо! Пойдем со мной, — все еще держа Флавию на бедре, Лоллия повела Тракса за руку мимо колонн атрия, спиной ощущая на себе взгляды других рабов. Впрочем, никаких перешептываний она не услышала — свирепый нрав Фабия давно заткнул им всем рты. За Траксом по прекрасному мозаичному полу тянулись кровавые следы. Казалось, что бюсты прежних обитателей этого дома возмущенно взирают на него из своих ниш.

Даже если я проживу здесь сто лет, этот дом никогда не будет моим.

Оказавшись на улице, Лоллия легко нашла паланкин и уложила на него Тракса лицом вниз. Спина его по-прежнему кровоточила. Лоллия прикрыла его легким летним плащом и осторожно промокнула кровь, чтобы та впиталась в ткань. Одного плаща оказалась недостаточно, но ничего другого в данный момент под рукой не было. Флавия негромко всхлипнула, цепляясь за мать, однако Лоллия довольно бесцеремонно оторвала ее от себя и усадила в углу паланкина.

— Не плачь, моя хорошая, — сказала она сквозь слезы. — И не толкай Тракса. Ему больно.

— Куда идти, госпожа? — поинтересовался один из носильщиков.

— В дом моего деда, — с трудом произнесла Лоллия. — Скажите ему, что одному рабу нужна врачебная помощь. Причем, лучшая, какая только есть в этом городе. Передайте ему также, что я следом пришлю няню девочки и ее вещи.

— И надолго они?

— Навсегда, — Лоллия отвернулась, вытирая слезы. — Я не хочу, чтобы они оставались в этом проклятом доме.

В тот вечер по случаю пира в императорском дворце на ней были изумруды. Ожерелье прикрывала синяк у нее на шее. Опершись на руку мужа, она с гордо поднятой головой прошествовала в просторный триклиний, одаривая гостей ослепительной улыбкой. Император приветствовал их на входе, вместо жезла держа в руке розовую шею фламинго. Лоллия возлежала на пиршественном ложе рядом с Фабием, смеялась его шуткам, лакомилась грудкой павлина и кубок за кубком пила вино. Иными словами, честно выполняла свой долг.

— Скажи ему, что меня нет дома, — умоляла Корнелия. — Ну, или что я больна.

— Чушь! — отмахнулась от ее слезной просьбы Туллия. — Думаю, тебе стоит переодеться. Как насчет голубой столы? Впрочем, нет, времени на переодевания нет. В принципе тебе неплохо и в черном. Главное, надень хотя бы серьги.

— Я не стану спускаться к нему.

— Не говори глупостей. Наоборот, ты должна быть благодарна богам, что они предоставили тебе такую возможность. Для нашей семьи это великая честь, — с этими словами Туллия открылась шкатулку с украшениями и, немного порывшись в ней, извлекала пару сережек из черного дерева с золотой инкрустацией и вставила их в уши Корнелии.

А ведь мне их подарил Пизон, с грустью подумала та, и у нее тотчас защемило сердце. И вот теперь меня, словно товар, хотят выставить на показ для нового мужа.

— Гай ждет, чтобы дать официальное согласие, тебе осталось лишь сделать знак рабу, — велела ей Туллия. — Думаю, по случаю вашей помолвки будет дан пир в императорском дворце.

Корнелия едва не сделалось дурно.

— Я не могу…

— Разумеется, можешь, — Туллия схватила ее за руку и накрашенные красным лаком ноготки больно впились ей в кожу. — Это твой долг. Ты ведь не станешь портить мне настроение? Как-никак, ты живешь в моем доме, ешь за моим столом…

— Но ведь это ты настояла, чтобы я вернулась сюда!

— Вот увидишь, ты еще скажешь мне спасибо за то, что я выдала тебя замуж! — Туллия крепко взяла ее за руку и потащила за собой из опочивальни вниз по лестнице, у основания которой, переминаясь с ноги на ногу, стоял Гай. Туллия бесцеремонно потащила его сестру мимо него.

— Гай! — взмолилась Корнелия, оборачиваясь к брату, и вновь попыталась вырваться из железной хватки Туллии. Они никогда не были с ним особо близки, но в конце концов он ведь ее брат. — Я ведь твоя сестра, прошу тебя…

Но Гай лишь улыбнулся в ответ виноватой улыбкой. Туллия еще крепче вцепилась в ее запястье и поволокла за собой дальше.

— Ущипни себя за щеки, чтобы покраснели, — велела она Корнелии, — на тебя страшно смотреть — бледная, как ходячий труп. А потом ступай в сад, тебя там уже ждут у фонтана.

— Туллия, я не…

Увы, она не договорила. Унизанная кольцами рука золовки больно ударила ее сначала по одной щеке, а затем по другой. От боли и неожиданности на глаза Корнелии навернулись слезы.

— По крайней мере теперь ты не такая бледная, — презрительно произнесла Туллия и грубо вытолкнула ее в сад. — А теперь улыбайся!

На звук ее шагов обернулись два офицера в латах и наколенниках.

— Достопочтенная Корнелия! — Фабий Валент улыбнулся ей, и оба мужчины поклонились. Из-за слез лица второго она почти не разглядела. Услышав у себя за спиной стук сандалий Туллии по мраморному полу, Корнелия усилием воли заставила себя улыбнуться. Перед ней, за спиной ее потенциального жениха, переливаясь в лучах солнца, весело взлетали к небу журчащие струи фонтана, и казалось, будто от воина исходит сияние, а вокруг его головы светится нимб. Мох под ногами был зеленым и мягким, каждый кустик торопился одеться цветами, в воздухе висел густой запах жасмина.

Полный цветов сад. Чудный летний день. У фонтана ждет жених, отрешенно подумала Корнелия. Сколько стихов начинались описанием этой сцены.

Не чувствуя ног, она сделала еще пару шагов в сад.

Фабий поспешил взять ее под локоть. От его прикосновения у нее тотчас по коже проползли мурашки. Однако сегодня он источал улыбки, и ей ничего не оставалось, как терпеть.

— Надеюсь, ты знаешь Цецину Алиена?

Второй мужчина — ее будущий муж — отвесил поклон, и Корнелия сквозь завесу слез рассмотрела худощавое, но в целом красивое лицо. Алиен, второй из доверенных лиц Вителлия. Римлянин по рождению, он так долго прожил в Германии, что теперь, как какой-нибудь германец-дикарь, носил длинные волосы и штаны, а на пирах пил германский мед, причем обычно напивался до потери сознания. Буквально поедая ее глазами, Алиен расплылся в улыбке. Что до самой Корнелии, то в ней презрение боролось с тошнотой.

— Разумеется, император устроит в честь твоей помолвки пир во дворце, Алиен. Ты же знаешь, как высоко он ценит тебя.

Алиен слегка отклонил голову назад и, развернув Корнелию в полоборота, придирчиво посмотрел на нее сзади. От такого унижения в ней тотчас вскипел гнев — и на брата, и на его жену.

Я была женой Кальпурния Пизона Лициниана, наследника императорского трона, потомка Красса и Помпея Великого. И вот теперь меня продают этому ничтожному человеку.

— Алиен, я не стану возражать, если сразу после бракосочетания ты увезешь ее в Байи. Но если тебе захочется испробовать ее в постели здесь, в Риме, что ж, я готов для тебя это устроить.

Пизон пришел просить ее руки зимой. Сначала он, как и полагалось, обратился к ее отцу, после чего им было позволено вдвоем прогуляться по замерзшему саду. Они беседовали, и в морозном воздухе дыхание обоих повисало белым облачком. Впрочем, тогда она была так взволнована, что даже не замечала холода.

— …и еще ты получишь в подарок дом на Авентинс, тот, что с синими мраморными колоннами. Оттуда открывается прекрасный вид на Тибр.

— Я знаю этот дом, — выдавила Корнелия. — Мне казалось, он принадлежит сенатору Пету.

Фабий осклабился.

— Теперь он принадлежит твоему новому мужу.

Корнелия же если и хотела что-то получить назад, так это свой собственный дом, где пришли счастливые восемь лет ее первого брака. Она с грустью вспомнила мозаики с изображением бутонов и переплетающихся ветвей, фрески, листья аканта и виноградные гроздья, статуи, которые она лично выбрала для каждой ниши. Дом этот давно был конфискован и, по всей видимости, теперь принадлежал очередному придворному проходимцу.

— …разумеется, придется постоянно принимать гостей. Всякий раз, когда император будет заглядывать к вам на обед, он ожидает пир, самое малое из шестидесяти блюд. Но, думаю, ты справишься. Мне кажется, что ты в сто раз лучше той шлюхи, на которой угораздило жениться мне.

— Я не позволю, чтобы мою кузину называли…

— А теперь мне следует уладить дела с твоим братом, — перебил ее Фабий, отходя от фонтана. — Обговорить приданое и все такое прочее. А вы двое можете тем временем познакомиться ближе.

— Мое приданое слишком скромное, — выдавила Корнелия глядя куда-то вдаль мимо лохматого Алиена. — Ты мог бы найти для себя жену и побогаче.

— Мне нужна ты, — это первое, что он сказал. Голос у него был гортанный, как у варвара-германца.

— Я бесплодна, — призналась Корнелия, в надежде, что это его остановит. — Со своим первым мужем я прожила в браке восемь лет и даже ни разу не забеременела. Мне казалось, тебе нужна жена, которая родит тебе сыновей.

— Если я захочу сыновей, я найду себе другую жену, — пошутил Алиен, — а тебя оставлю в качестве наложницы.

Фабий издал смешок, и Корнелия обернулась в его сторону.

Похоже, этот разговор доставляет ему даже большее удовольствие, чем Алиену, подумала она.

Интересно, с каких это пор Фабий Валент рассматривает, словно призовых лошадей, девушек-патрицианок, гордых, недоступных девушек, которые предназначены совсем не для него?

И вот теперь он может иметь нас всех, либо чтобы пользоваться самому, либо чтобы раздавать направо и налево своим дружкам и прихвостням. Теперь мы все его собственность, даже если он сам нам ненавистен. Ему это даже нравится.

— Сегодня днем у меня дела с новыми префектами, — произнес тем временем Фабий, — однако жду вас обоих сегодня ко мне на ужин. Приходите ближе к вечеру, нет, лучше, когда совсем стемнеет.

Это твой долг, напомнила себе Корнелия. Твой долг.

Она кивнула, и Алиен крепко сжал ей пальцы.

— Твоя невеста очень даже хорошенькая, — пальцы Фабия скользнули по ее руке. — Может, нам с ней стоит поужинать сегодня наедине. Так и быть, я попробую ее для тебя.

Его рука скользнула дальше, к ее груди, и он нащупал сосок. Корнелия больно прикусила губу.

Твой долг, твой долг, мысленно повторяла она.

Продолжая гладить ей грудь, Фабий осклабился еще шире и посмотрел на Алиена, который тоже довольно улыбался. Корнелия уловила запах его напомаженных волос.

— Я постараюсь, чтобы к свадьбе она была мокрой от желания.

Корнелия откинула его руку, а самому влепила звонкую пощечину, какую она отвесила бы разве только рабу.

— Отправляйся в царство Аида, гнусный плебей! — Она вырвала руку из рук Алиена. — И можешь забирать с собой своего германца!

С этими словами она развернулась и зашагала прочь, мимо фонтана с журчащими струями, мимо раба, который уже стоял с графином вина, мима Гая, который ждал в атрии, чтобы дать свое формальное согласие на брак.

— Корнелия! — растерянно окликнул он ее, но она прошла мимо и, поднявшись по лестнице к себе в опочивальню, захлопнула за собой дверь. Внутри было тихо. Ей срочно нужно побыть одной, в тишине, чтобы успокоить кровь, которая громко стучала в висках. Возможно, это последняя ее возможность, поскольку неизвестно, что ждет ее впереди. Она села на кровать и принялась ждать, что за этим последует. Впрочем, ждать ей пришлось недолго.

— Почему? Ну, почему? — это к ней в комнату, возмущенно топая, ворвалась Туллия. — Как ты посмела? Как только у тебя язык повернулся послать правую руку императора в царство Аида? Ты, самовлюбленная, неблагодарная…

— В будущем, Туллия, — спокойно ответила Корнелия, — я бы попросила тебя не подслушивать моих личных бесед с женихами.

— Гай! Скажи ей!

— Не волнуйся, ничего страшного не произошло, — Гай пытался успокоить жену. — Такой мужчина, как Фабий Валент, вряд ли испугается драчливой женщины. Он еще вернется, и если Корнелия принесет ему свои извинения…

— Никаких извинений, — возразила Корнелия. — Никакого замужества. Никаких уговоров. Я не выйду замуж за любого из его головорезов, даже если он снова придет сюда. Я сама ему так и скажу.

— Но ведь это твой долг! — от гнева лицо Гая сделалось почти таким же багровым, как лицо его супруги. — Знаешь, что он сказал мне, когда уходил отсюда? «Держи своих женщин в узде, сенатор».

— Неужели ты считаешь, что такой, как он, не станет мстить?! — выкрикнула Туллия. — Ему ничего не стоит выдумать против нас любые обвинения, ему ничего не стоит ограбить нас, отобрать нашу собственность.

— Пока Диана пользуется благосклонностью императора, я сильно в этом сомневаюсь, — возразила Корнелия. Однако Гай перебил ее.

— Ты хочешь погубить всех нас? Вспомни лучше, в какие времена мы живем! Мне решать, за кого тебе выходить замуж, слышишь?

— Слышу, и если ты найдешь мне достойного мужа, я подумаю над твоим предложением, — бросила в ответ Корнелия. — Ты же пытаешься положить меня в постель к дикому германцу, лишь бы только выслужиться перед императором. Нет, нет, не смотри на нее! — остановила брата Корнелия, видя, как Гай покосился на Туллию. — Я прекрасно знаю, что это ее затея. Но в этом доме хозяин ты, а не она. Так что будь мужчиной!

— Это ты во всем виноват, Гай! — набросилась на мужа Туллия. — Если бы ты не потакал ее капризам, ее и всех своих кузин…

— Что за крик? — спросила с порога Марцелла с пером в руке.

— Твоя драгоценная сестра только что отказалась выйти замуж за друга Фабия Валента! — истерично выкрикнула Туллия. — Отказала жениху!

Марцелла пристально посмотрела на сестру.

— Не слишком мудрый шаг, — сказала она, немного помолчав. — Хотя, с другой стороны, я тоже никогда бы не вышла замуж ни за одного из его лизоблюдов.

С этими словами она сочувственно сморщила нос и, положив за ухо перо, удалилась. Корнелия бросила в спину сестре полный ярости взгляд. Среди царящего в доме хаоса, среди крика и обвинений как пригодилась бы ей поддержка Марцеллы! Ее теплая рука, ее твердый голос. Ведь раньше она никогда не оставила бы ее один на один с фурией Туллией. Против нее они как сестры стояли бы плечом к плечу. А теперь на это не приходится даже рассчитывать. Теперь единственное, что есть для Марцеллы на всем белом свете, это ее сочинения, ее трактаты.

Увы, в следующее мгновение Туллия бросилась к ней и принялась бить ее по голове. Корнелия покачнулась.

— Самовлюбленная шлюха! Тебе нужно замуж! Нужно, чтобы кто-то из друзей Фабия оберегал нашу семью. Или ты забыла, что мы все ходим по лезвию ножа, потому что императоры сменяются каждый месяц! Кто ты такая? Что ты о себе возомнила!

— Я не ты, — бросила ей Корнелия, прикрываясь от ударов. — Я не шлюха.

Неожиданно Туллия разрыдалась. Лицо ее сделалось багровым, как зерна граната, и Гай поспешил ее увести. В опочивальню Корнелии, сочувственно вздыхая, заглянули рабы. Корнелия зажала ладонями уши и тоже вышла вон. Не обращая внимания на изумленные взгляды рабов, она направилась вниз по лестнице, мимо маленького Павлина, чей отец сейчас находился в тюрьме, и потому мальчик как потерянный бродил по всему огромному дому.

— Тетя Корнелия! — позвал он ее, не вынимая изо рта большого пальца. В иной момент она взяла бы его на руки, приласкала, а может даже, провела бы с ним целый день в играх, но сегодня лишь легонько поцеловала его в лоб и вышла вон через парадную дверь. Она шагала мимо бань, в которых не раз встречалась со сторонниками Вителлия, передавая сведения, которые помогли привести его на трон, а Фабию Валенту дать в руки власть.

— Какая же я была наивная!

У ворот бань ее окликнула какая-то знакомая, матрона в голубой столе. Корнелия тотчас повернулась и поспешила в другую сторону, зашагав по улице с неказистыми домишками.

Наверно, меня сошлют, подумала она, холодно и спокойно. Туллия права, такой человек, как Фабий Валент, если она и дальше будет ему отказывать, наверняка попытается отомстить. Даже несмотря на то, что их семья пользуется благосклонностью императора. Ссылка куда-нибудь на крошечный остров посреди бескрайнего моря. По крайней мере там будет тихо. Как ей недоставало тишины! Откуда-то спереди до нее донесся шум форума, и она свернула в ближайший переулок.

«Если они будут и дальше заставлять меня выйти замуж за этого головореза, я в день свадьбы наложу на себя руки. Диана вынесет ему мою голову на блюде и он пусть целует ее, если захочет. Но ничего другого он от меня не получит».

Корнелия остановилась и оглянулась по сторонам. Как долго она шла? Она сама не заметила, как оказалась в совершенно незнакомой части города. Более того, в части города, которую она не желала знать. С обеих сторон покосившиеся многоквартирные дома, из сточных канав тянуло вонью. Мимо нее, оскалившись, прошел бродячий пес, затем вдогонку друг дружке пронеслась ватага голых детей. В дверях одного дома две женщины в поношенных платьях, глядя на нее, принялись о чем-то переговариваться, прикрыв ладонью рот. Только сейчас Корнелия обратила внимание на свое дорогое платье и изящные сандалии, вспомнила про золотые серьги.

Возможно, меня ограбят и убьют еще до того, как Фабий отдаст приказ о моей казни.

С этой мыслью она повернула назад, пытаясь вспомнить, какими закоулками пришла в эти трущобы с Палатинского холма. Однако куда бы она ни шла, вдоль кривых переулков стояли все те же дешевые дома, а в нос бил все тот же омерзительный запах. Мимо нее, с громкими криками, пошатываясь и источая запах вина, прошли вымазанные в навозе погонщики мулов. Корнелия гордо вскинула подбородок. Ей стоило немалых усилий, чтобы не броситься от них бегом. Что ж, придется спрашивать у людей дорогу. Вот там, у дверей дома на табурете, прислонившись к стене, сидит какой-то мужчина и сморит на дорогу. По крайней мере он, кажется, трезв.

— Извините, — обратилась к нему Корнелия, подходя ближе. Мужчина удивленно посмотрел на нее. — Центурион?

— Нет, больше не центурион, — ответит Друз Семпроний Денс. — Меня вышвырнули из преторианской гвардии, госпожа. Или ты об этом не слышала?

— Слышала. Это так несправедливо.

Денс пожал плечами. В нем ничего не осталось от гордого воина в латах и с алым плюмажем на шлеме. Перед Корнелией в дверях дешевого доходного дома сидел крупный мужчина в тунике из грубой шерсти. Сидел и смотрел на нее без особого сочувствия.

— Я заблудилась, — призналась Корнелия и тотчас поняла, что сказала это зря.

— Похоже на то, — не слишком приветливо отозвался Денс. Куда только подевалась его былая любезность. — Патрицианки не часто расхаживают по нашим трущобам.

— Ты не мог бы вывести меня отсюда?

— Дай мне свои серьги, тогда выведу.

Корнелия машинально потрогала золотые подвески рядом с шеей.

— Мои серьги?

— Мне больше не платят жалованья, госпожа. Так что деньги мне не помешают.

Корнелия сняла подаренные Пизоном серьги и положила их в мозолистую руку бывшего центуриона Денса. Тот проворно поднялся со своего табурета и жестом поманил ее за собой в дом.

— Только скажу хозяйке, что отлучусь.

— Хозяйке?..

— Подожди меня внутри. Если останешься стоять на улице, тебя того гляди ограбят.

Корнелия испуганно вошла вслед за ним в дом. Внутри было темно, ниши завешаны рваными лоскутами ткани. На первой двери имелся крючок для плащей. Однако стоило ей подойти ближе, как она поняла, что это небольшая, грубо сработанная фигурка Приапа, с сальной ухмылкой и гигантским фаллосом. Затем она посмотрела на выцветшие фрески на стенах и ощутила, что заливается краской стыда.

— Комната в самом конце коридора, госпожа, — бросил ей Денс, — если не хочешь, чтобы тебя приняли за новую девушку.

С этими словами он исчез за занавеской. Корнелия поспешила дальше по коридору. Из-за занавесок до нее доносились стоны, громкое сопение и ритмичное поскрипывание кроватей. Мимо нее, поправляя на поясе ремень, прошел какой-то мужчина. Наконец Корнелия добралась до дальней комнаты и закрыла за собой дверь.

Ты не юная девушка, напомнила она себе. Ты прекрасно знаешь, что такое лупанарий.

И все равно Корнелия чувствовала, что щеки ее горят. Немного успокоившись, она огляделась по сторонам.

Комнатка оказалась крошечной, на удивление чистой и душной. В ней стояла узкая продавленная кровать, табурет и светильник. В стенной нише — две грубо сработанных статуэтки. Корнелия взяла их в руки. Марс и Минерва. Боги войны и военной стратегии. Солдатские боги.

Затем дверь открылась, и внутрь шагнул Денс. Не выпуская из рук статуэток, Корнелия обернулась.

— Так ты здесь живешь?

— Ты не ожидала, госпожа? — Денс порылся под матрацем.

— Как сказать…

— Моя работа состоит в том, чтобы вышвыривать на улицу клиентов, если те грубо обходятся с девушками. За мои услуги хозяйка разрешает мне жить в этой каморке.

С этими словами Денс вытащил из-под матраца гладий меч.

— Ты сохранил свой меч?

— Я его честно заработал. Я двенадцать лет отдал преторианской гвардии.

Денс прищурился, придирчиво посмотрел на лезвие, вновь сунул руку под матрац и извлек из-под него точильный камень.

Корнелия жестом обвела комнату.

— Смотрю, ты не большой любитель украшений, — сказала она, стараясь придать голосу слегка легкомысленный тон.

— Держу в комнате лишь койку да богов, потому что все другое украдут, — ответил Денс и принялся затачивать лезвие. — Не успеешь и глазом моргнуть, как шлюхи уведут все, что не прибито.

Корнелия опустилась на грубо сколоченный табурет.

— Может, тебе не стоит меня провожать. Моя семья знает, как ты выглядишь, и рабы… Вдруг тебя кто-то выдаст.

— Например, ты, госпожа. Что помешает тебе это сделать?

— Я тебя не выдам. А даже если бы и выдала, меня вряд ли кто станет слушать. В данный момент я не в почете у императора. Или у кое-кого из его окружения.

— Выходит, ты тоже предательница? — Денс повернулся к ней спиной и поискал плащ.

— Возможно. Генерал Валент хочет, чтобы я вышла замуж за одного из его офицеров.

— Это не предательство.

— О, еще какое! Ведь я послала его в царство Аида. — Корнелия улыбнулась. Почему-то ей стало очень легко на сердце. — Может, даже, когда я вернусь домой, меня арестуют.

— Еще никого не сажали под арест за то, что девушка отвергла чьи-то ухаживания.

— Сейчас все возможно, — возразила Корнелия, пожимая плечами. — В наши дни могут арестовать любого, если этот человек не угодил Вителлию. Так что, может, тебе не стоит идти рядом со мной.

— В любом случае, серьги я тебе не отдам, так что уж лучше я тебя провожу. — Денс перекинул через руку грубый коричневый плащ. — Пойдем.

Не поднимаясь с табурета, Корнелия окинула его пристальным взглядом.

— Моя сестра была в Бедриакуме. По ее словам, ты проявил там чудеса храбрости.

— Какая разница. Пойдем.

— Они не имели права обвинять тебя в предательстве, — сказала Корнелия, вставая. — Я точно знаю, ты не предавал Гальбу и Пизона.

— Как это великодушно с твоей стороны, госпожа. — Казалось, карие глаза Денса буравят ее насквозь. — Я должен быть тебе за это благодарен?

— Я просто пытаюсь…

— Ты рада, что меня выставили из гвардии, разве не так? Ты считаешь, что я это заслужил. Я не спас сенатора Пизона. Поэтому не имею права и дальше носить плащ преторианца.

— Неправда, — Корнелия испуганно сделала шаг назад.

— Ты надеешься, что я сейчас согнусь в поклоне и стану благодарить тебя за то, что в твоих глазах я якобы не предатель. Надеешься, что я рассыплюсь в извинениях за то, что не сумел спасти от смерти твоего мужа? — Денс в гневе швырнул на пол плащ. — Даже не рассчитывай! Я сделал все, чтобы защитить его. Увы, я оказался бессилен его спасти, но я сделал все, что мог! Мне надоело объяснять и извиняться. Я сыт этим по горло!

Денс отвернулся. Корнелии было слышно его надрывное дыхание. Его рука нервно сжимала и разжимала рукоятку меча. И тогда она заговорила, обращаясь к его мускулистой спине.

— Я никогда не считала, что ты заслужил такое к себе отношение. Из всех преторианцев ты был самым лучшим. Лучше, чем те префекты, которые отдавали тебе приказы.

— Тех самых, кому ты позволяла целовать себя за опущенным пологом? — Денс резко развернулся. — Для меня это не похвала.

— Мне были нужны сведения, — подавленным голосом возразила Корнелия. — Префекты снабжали меня ими, и я затем передавала их Вителлию. Мне нужно было лишь одно — смерть Отона.

— Что ж, твой план удался. И что? Ты довольна его результатами? — Денс в сердцах швырнул меч в ножнах через всю комнату. Тот с лязгом упал на пол в небольшой нише. Фигурки Марса и Минервы со звоном упали на пол и покатились. — А все вы и ваши интриги, патрицианские сучки, человеческая жизнь для вас…

— Я не хотела…

— Разумеется, ты не хотела! — Денс тяжело опустился на продавленную кровать и зажал огромные ладони между коленями. Руки его дрожали. — Убирайся отсюда. Ищи дорогу домой сама!

Корнелия в два шага преодолела комнату. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но не смогла подыскать ни единого слова. Все слова были словно стерты его гневом. Она в растерянности стояла перед ним и не знала, что делать. Денс сидел, низко опустив голову. Ей была видна лишь его макушка и вздымающиеся плечи.

— Ступай домой, — повторил он хрипло. — Возьми в мужья одного из головорезов Вителлия, и пока он будет тебя пялить, лежи и думай о том, что исполняешь свой долг. Вы патрицианки тем и славитесь, что умеете выполнять свой долг.

— Не всегда, — возразила Корнелия и, протянув руку, погладила его по щеке. Денс тотчас отстранился от нее, но она шагнула ближе. Теперь его голова была прижата к ее талии. Он тотчас обнял ее и с силой прижал к себе. Корнелия пробежала пальцами по его волосам. Плечи его по-прежнему продолжали вздыматься. Из-за тонкой двери доносились стоны женщины и громкое сопение мужчины. Лупанарий среди трущоб, удушливый летний полдень, обвиненный в предательстве центурион, отстраненно подумала она. Так не начинается ни одно стихотворение. Корнелия поцеловала его первой. Взяла в ладони его лицо и поцеловала. Денс вопросительно посмотрел на нее. Она же вместо ответа лишь молча покачала головой и вновь припала губами к его губам. Царапая щетиной ей кожу, он поднялся и запустил пальцы в ее локоны. Затем стащил с ее плеч столу и зарылся лицом между ее грудей. Она, в свою очередь, опустилась на постель и помогла ему стащить через голову тунику. Как это необычно, вновь отстраненно подумала она, притягивая его к себе и потерлась щекой о его крепкое плечо. Единственное другое мужское тело, какое она когда-либо знала, это тело Пизона. Денс был шире в плечах, смуглее, крепче телом. Оно резко отличалось от поджарого, рослого тела Пизона. Корнелия закрыла глаза, как будто это могло спасти ее от странности происходящего, но Денс взял ее лицо в ладони.

— Нет, — сказал он. — Нет, — повторил он, целуя ее открытые глаза, после чего медленно вошел в нее. Она вскрикнула и прижалась к нему. Пизон тотчас исчез из ее сознания.

— Что она сказала?

Марцелла попыталась передать ровную интонацию Дианы.

— Найди себе шлюху. Я никогда не выйду замуж за сторонника «синих».

Корнелия поморщилась.

— Это в ее духе. И кто это был из офицеров Вителлия?

— Тот же самый головорез-германец, который сватался к тебе, — улыбнулась Марцелла. — Теперь его отвергли уже дважды! Думаю, нет нужды рассказывать тебе, какая сцена за этим последовала! Туллия заявила, что…

Она приподняла веер, чтобы никто не услышал ее слов. Театр Марцелла был полон — сюда сегодня вместо скачек наведался сам Вителлий и сейчас сидел в императорской ложе. А поскольку было много народа, то в зале царила ужасная духота. На сцене актеры, обливаясь потом под слоем грима и под масками, старательно декламировали строки какой-то бездарной драмы. Зрители в зале вяло следили за ходом действия, устало обмахиваясь веерами, патриции — страусовыми, плебеи — бумажными. Никто, начиная с самого императора, не проявлял особого интереса к тому, что происходило на сцене.

— По крайней мере теперь мы точно знаем, что Вителлий хочет Диану не для себя, — продолжала шептать Марцелла из-за веера. — Иначе бы его офицеры никогда бы не осмелились даже приблизиться к ней. Думаю, именно это и бесит Туллию. Она давно уже лелеет сладкую мечту, что Вителлий разведется со своей бессловесной женушкой и сделает императрицей нашу Диану.

Марцелла покосилась на императора. Дородный и румяный, он сидел в соседней с ними ложе в окружении своих офицеров и едва ли не рычал от хохота. Обычно в театре мужчины и женщины сидели раздельно. Однако, как и обычно в эти дни, Диана на табурете сидела в императорской ложе у ног Вителлия. Сейчас он наклонил свое рыхлое от обжорства и неумеренных возлияний лицо к ее светловолосой головке.

— Я могла бы сказать Туллии, что Диана в качестве супруги его не интересует. Да, в подпитии он иногда хлопает ее по попке, но с каких пор такого человек, как Вителлий, интересовало что-то кроме бесконечных пиров, возлияний и побед «синих» на гонках колесниц? — Марцелла многозначительно закатила глаза. — И это наш император.

Корнелия рассеянно кивнула, и Марцелла подавила вздох. Сегодня она вытащила сестру в театр, в надежде хотя бы немного поднять ей настроение. Гай и Туллия по-прежнему отказывались с ней разговаривать. Увы, Корнелия лишь беспокойно ерзала на своем сиденье, а ее пальцы отбивали нервную дробь на рукоятке веера из слоновой кости. Что было совершенно на нее не похоже, однако в такую жару никто не обратил на это внимание. Лето постепенно катилось к сентябрю, знойное, удушливое, а дуновения ветра вместо прохлады приносили с собой лишь песок. Все дружно проклинали жару, по возможности старались проводить время, плескаясь в бассейнах публичных бань, жалуясь на то, что не могут окунуться в прохладные воды где-нибудь у себя на вилле в Тоскане или Тиволи.

Все, кроме меня, подумала Марцелла. Несмотря на зной, она была холодна как лед, и ни за какое золото Египта не покинула бы этот бурлящий, живущий интригами город.

Она вновь задумчиво посмотрела на Вителлия. Ей прекрасно был слышен его зычный бас, который были бессильны заглушить даже декламации актеров на сцене. Даже если бы он говорил шепотом, Марцелла была уверена, что все равно услышала бы его. Мои уши способны услышать в Риме любой шепоток. Она частенько ловила себя на такой мысли.

— Эти твои гнедые жеребцы, те, что названы в честь ветров, — говорил Вителлий, обращаясь к светлой головке у его ног. — Ты наверняка побоишься выставить их против моих «синих».

— Цезарь, — смело возразила острая на язык Диана, — по сравнению с моими, твои жеребцы — жалкие мулы.

При этих словах все, кто был в ложе, обменялись многозначительными взглядами. Марцелла прекрасно знала: многие отказывались верить собственным ушам, слыша, какие вольности позволяет себе Диана в беседах с императором. Впрочем, Вителлий провел не один год в таких диких местах, как Германия и Африка, и потому привык к грубой речи. Более того, грубости ему даже нравились, как нравилась ему и Диана. В ответ на ее слова он лишь расхохотался, и приближенные поспешили подхватить его хохот.

— А ведь, по идее, он должен быть встревожен, — рассуждала вслух Марцелла, глядя на хохочущего императора. — Особенно, если учесть, какие вести приходят из Иудеи.

Корнелия растерянно заморгала. Слова сестры вывели ее из задумчивости.

— Ах, ты вот о чем!

— Неужели тебе неинтересно, что Веспасиана провозгласили императором?

Марцелла искренне отказывалась понять сестру. Боги свидетели, в какое удивительное время им выпало жить! Корнелия же, вместо того, чтобы следить за развитием событий, предпочитала проводить время в публичных банях.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это означает войну?

Корнелия заложила за ухо прядь волос.

— У нас круглый год война.

— А у Веспасиана его иудейские легионы! Десятый, Четвертый, Двенадцатый и Пятнадцатый! — Марцелла с азартом перечисляла их номера. — Вот увидишь, он маршем войдет в Рим, и Вителлию, чтобы дать ему отпор, придется собирать армию. Мне не дает покоя вопрос… — Марцелла не договорила и задумалась.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, откуда у меня эта легкая хромота? — вверху, в императорской ложе, Вителлий оторвал от резного кресла свои пышные телеса.

— Кажется, после сражения в Африке, — заметив, как он покачнулся, Диана поспешила взять его за руку. — О боги, ты пьян! Обопрись на меня, цезарь.

— Я всем говорю, что это было сражение. Но хочешь знать правду? Меня просто лягнула лошадь! — Вителлий распылался в глуповатой улыбке. — Только смотри, никому не говори.

— А вот это видишь, цезарь? — Диана приподняла шелковый подол и показала ему лодыжку. Правда, Марцелле это не было видно. — Я сказала своим родным, что оступилась, когда слезала с носилок, но на самом деле… — Диана поднялась на цыпочки и прошептала что-то императору в ухо.

— Правда? — Смешок. — Ну, ты даешь!

— Только никому не говори, цезарь.

— Только если ты тоже не скажешь, — Вителлий поворошил ей волосы. — Мы с тобой славная парочка обманщиков.

Его улыбка светилась добродушием. Это признала, хотя и нехотя, даже Марцелла. Несмотря на его дурные привычки, Вителлий умел расположить в себе. Он смеялся, когда ему было смешно, с аппетитом ел, когда бывал голоден, пил, когда испытывал жажду, и ни на кого не сердился. Что было приятным разнообразием после этих интриганов-политиков, которые только тем и занимались, что вынашивали новые заговоры. С другой стороны — довольно ли такой прямой простоты для того, чтобы удержать на своей стороне военачальников? Потому что верность им неизвестна. Если на сторону Веспасиана перейдут новые легионы, эти крысы наверняка задумаются, не пора ли им бежать с тонущего корабля.

Стоило императору покинуть свою ложу, чтобы выйти облегчиться, как действие приостановилось. В зале моментально возник шумок, публика в полголоса обменивалась сплетнями.

— Где же Лоллия? — поинтересовалась Диана у Фабия, вновь опускаясь на свой табурет. — Она обожает театр.

— Эта сучка говорит, что от жары у нее болит голова, — пожаловался супруг ее кузины.

— Зря ты обращаешься с ней так дурно, — спокойно ответила ему Диана. — Она гораздо лучше, чем ты заслуживаешь. А вот честолюбивые жабы вроде тебя, как правило, неисправимо глупы.

Фабий посмотрел на Диану полным ненависти взглядом.

— Ты не всегда будешь игрушкой императора, красавица.

— Бедная Лоллия, — вздохнула Корнелия, подслушав их разговор. — Она проплакала целую неделю. Ну, ты знаешь, Фабий высек ее раба. И я не поручусь, что не поднял руку и на нее. Я заметила на ее теле синяки, которые она пытается прикрыть слоем пудры и браслетами. И еще она избегает появляться в доме деда. Думаю, она просто боится, что тот заметит кровоподтеки. Ей не хочется его лишний раз расстраивать. А он непременно расстроился бы, потому что ничего не сможет поделать с Фабием.

Марцелла задумчиво посмотрела на Фабия. В следующее мгновение, поправляя складки тоги, в ложу вернулся Вителлий. Вскоре ему, если он хочет сохранить императорский венок, придется собирать армию. А этого ему никак не сделать без Фабия. Какую же армию он соберет? Восточные легионы получили закалку в боях. Германских варваров и придворной гвардии ему явно будет недостаточно.

Император откинулся в кресле и раздраженно взмахнул рукой. Потные актеры тут же вернули на место маски.

— К черту пьесу! — раздраженно воскликнул Вителлий, обращаясь к Диане, и плеснул себе в кубок вина. Актеры на сцене без какого-либо воодушевления принялись декламировать свои строки. Трубный глас императора заглушал их слова. — Нет, гонки совсем другое дело. Их я могу смотреть хоть каждый день. И смотри, не надо дуться, когда мои «синие» победят во время Виталий. Проигравший должен уметь улыбаться.

— Значит ли это, что ты улыбался весь прошлый год? — с улыбкой подпустила шпильку Диана. — Когда твои «синие» приходили последними из всех?

— А ты, красавица, остра на язычок! Видно, твой отец в детстве не порол тебя как следует!

Марцелла слушала их разговор в пол-уха. Куда больше ее занимали размышления по поводу верности императорских полководцев.

— Если полководцы Вителлия не отличаются верностью, интересно, а как же полководцы Веспасиана? Домициан наверняка это знает. Разумеется, он будет скучен и попытается затащить меня в постель, но если я не смогу выудить хотя бы из восемнадцатилетнего юноши…

Рядом с ней послышался шорох платья. Это со своего места резко встала Корнелия.

— Все. Я иду домой.

— С тобой все в порядке? — Марцелла стряхнула задумчивость и подняла глаза на сестру.

— Голова болит. Ненавижу жару. — Корнелия убрала с шеи влажную от пота прядь. Вид у нее был даже еще больше отстраненный, чем обычно. — Не обижайся на меня, — сказала она и направилась прочь.

Марцелла на мгновение задумалась. Может, ей лучше уйти вместе с сестрой? Предложить ей посетить бани, где они смогут окунуться в прохладную воду бассейна и потом от души посплетничать, как в старые добрые дни. Впрочем, развлекать унылую сестру не слишком веселое занятие. Иное дело вещи, которые происходят вокруг. Ладно, проведу с ней больше времени чуть попозже, пообещала себе самой Марцелла, когда все немного успокоится. Вот только успокоится ли? Эта мысль не давала ей покоя.

Она послушала еще пару невыразительных декламаций, которые заглушали трубный глас императора и резкий голос Дианы. Эти двое продолжали спорить о лошадях. Внезапно кто-то опустился на сиденье с ней рядом.

— Тебе здесь нельзя сидеть, — сказала Марцелла и томно обмахнула себя веером.

— Императору наплевать на правила, — рука Домициана легла ей на колено, влажная и теплая. — Тогда с какой стати их должен соблюдать я?

Марцелла улыбнулась и слегка отодвинулась в сторону.

— Только веди себя прилично.

— Это почему же? — хитро спросил Домициан. — Можно подумать, ты сама отличаешься приличным поведением.

— Это была ошибка. Я сильно расстроилась по поводу того, что видела в Бедриакуме.

После того безумного совокупления в саду на Палатинском холме, Марцелла вела себя осторожно и старалась держать Домициана на расстоянии. Он куда лучше работал на нее, когда был томим желанием. А он действительно был томим желанием, и потому пребывал в дурном настроении. С обиженным видом он уселся рядом с ней и принялся сообщать последние известия, полученные от отца из Иудеи. Впрочем, Марцелла слушала его в пол-уха. Взгляд ее был устремлен на одно недовольное лицо, которое она заметила на нижних рядах, лицо, которое уже замечала и раньше.

— Извини, — пробормотала она Домициану, и, поднявшись с кресла, накинула на голову зеленое покрывало. — Я скоро вернусь.

— Цецина Алиен! — воскликнула она, опускаясь на сиденье рядом с тем, кого отвергли обе ее сестры, родная и двоюродная. — Вот уж не думала, что ты такой страстный почитатель театра.

— Даже у солдата найдется время для искусства, госпожа, — в его низком голосе Марцелла уловила недовольные нотки. Вряд ли он был в восторге от того, что видит перед собой еще одну Корнелию, особенно после неудачи, постигшей его с предыдущими двумя. Тем не менее прежде чем вновь сосредоточить внимание на сцене, он учтиво кивнул Марцелле. Несколько его офицеров, не зная, чем занять себя, от скуки играли в кости.

— Разве Фабий сейчас не в сенате? — с невинным видом поинтересовалась Марцелла. — Мне казалось, что ты его неразлучная тень.

Алиен нахмурился. Разумеется, он тоже был влиятельной фигурой, однако не столь высокого ранга, каким был в глазах императора Фабий. Кроме того, он явно переживал по поводу своего позора. Еще бы! Его отвергли, одна за другой, сразу две патрицианки!

— Какой у тебя, однако, хороший вкус! — произнесла Марцелла, обмахиваясь веером. — Театр предназначен для утонченных людей. Таким неотесанным служакам, как Фабий, трудно понять его прелесть. Впрочем, Вителлий тоже из их числа.

— Ммм, — невнятно промычал Алиен, делая вид, что увлечен действием на сцене.

— Мне кажется, что Вителлий не разбирается не только в театре, — продолжала с невинным видом Марцелла. — По-моему, он также не разбирается в людях, и потому не ценит таких, как ты.

Алиен покосился на нее из-под густых бровей.

— Я хочу кое-что сказать тебе, полководец, — Марцелла заговорщицки понизила голос. — Нам всем известно, что восточные легионы несколько недель назад провозгласили Веспасиана императором. Возможно, тебе пока не известно, что пять дней назад легионы в Мезии тоже перешли на его сторону.

— Что? — неожиданно Алиен сделался весь внимание и, прищурившись, смерил ее пристальным взглядом. — Пять дней назад. Откуда тебе это известно?

— От младшего сына Веспасиана. Домициана. Он до беспамятства в меня влюблен, — Марцелла улыбнулась и продолжила томно обмахиваться веером. — Так что, как видишь, я прекрасно знаю, что говорю. У Веспасиана в Иудее четыре легиона, но сюда они прибудут еще не скоро. Тем не менее лига мезийских легионов убедила своих солдат тотчас выступить маршем на Рим. Да и идти им гораздо ближе.

— Я тебе не верю.

— Ничего удивительного, — Марцелла пожала плечами. — Я всего лишь женщина, которая распространяет слухи, пока на сцене идет спектакль. Но через несколько дней ты получишь подтверждение этим слухам, и вот тогда тебе стоит проведать меня.

С этими словами Марцелла встала.

— А зачем мне это делать? — с вызовом в голосе спросил Алиен.

— Зачем? — Марцелла бросила взгляд через плечо. — Затем, что в отличие от Вителлия Веспасиан умеет ценить достойных людей. Мне кажется, тебе есть смысл над этим задуматься.

И Марцелла с гордым видом направилась назад, на свое место. Не успела она войти в ложу, как ее с недовольным видом схватил за руку Домициан.

— Что задержало тебя там так долго?

— Ничего особенно, — Марцелла обняла его и, никого не стесняясь, принялась поглаживать ему шею. В свою очередь, Домициан наклонился и припал губами к ложбинке между ее грудей. Марцелла через его плечо посмотрела на Алиена, который, прищурив глаза, наблюдал за ней, и выгнула одну бровь — мол, теперь ты сам видишь, жалкий честолюбец. У меня есть свои источники.

— Домициан, — проворковала она и слегка оттолкнула его от себя. — Думаю, в ближайшие дни тебе захочется нашептать пару слов на ухо Цецине Алиену.

— Алиену? — Домициан оторвал губы от ее груди. — А почему ты вдруг заговорила о нем? Или ты переспала с этим головорезом в штанах?..

— У тебя нет соперников, глупый ты мальчишка, — она легонько щелкнула его по носу. — Просто у меня наметанный глаз, и я с первого взгляда вижу возможности, которые нельзя упускать. Алиен — влиятельная фигура, а недавно он пережил двойное унижение. Ему, одна за другой, отказали сразу две женщины. К тому же Фабий Валент оттеснил его на второй план. А император почти не обращает на него внимания. Так что мне кажется… он ищет себе лучшее применение.

— И что из этого? — недовольно уточнил Домициан.

— То, что его можно использовать в своих интересах. Почему бы тебе и твоему дяде не пригласить его на пир? Посади его рядом со мной, и я шепну ему на ухо пару слов про твоего отца. О том, какие щедрые награды ждут тех, кто его поддержит. После чего ты можешь добавить еще парочку убедительных подробностей.

В темных глазах Домициана вспыхнул азарт.

— Можешь также привести этого своего любимчика-астролога, — задумчиво рассуждала Марцелла. — Думается, лишние деньги ему не помешают. Он мог бы произнести несколько внушающих доверия фраз о том, какая судьба ждут тех, кто верно служит твоему отцу.

— Ты богиня, — восхищенно прошептал Домициан.

— Наверно, ты прав, — с улыбкой согласилась Марцелла.

Корнелия вспоминала первые дни того странного года, когда она встречалась с братом Вителлия, чтобы передать сведения об Отоне. С какой легкостью ей удавалось выскользнуть из дома Гая на улицу, чтобы отправиться на очередное тайное сборище. Я могла бы переспать с половиной Рима, и моя семья ничего бы не узнала, частенько думала она в те дни и презрительно выслушивала жалобы патрицианских матрон, стенавших по поводу того, как трудно им встречаться со своими любовниками.

И вот теперь их жалобы стали ей понятны.

— Мои родные думают, что я вместе с сестрой в театре, — запыхавшись, пояснила Корнеля, когда вошла в шаткую дверь лупанария, чтобы упасть в объятия Друза.

— Отлично, — он прижал ее к стене своей каморки и, отбросив от лица покрывало, принялся жадно целовать в шею. — Сколько у нас времени?

— Примерно час, — прошептала Корнелия в промежутке между поцелуями. — Или два.

Увы, даже двух часов оказалось недостаточно. Домой Корнелия возвращалась едва ли не бегом. От волнения и спешки сердце громко стучало в груди. Она проскользнула в калитку для рабов, в надежде, что никто не заметит, как долго она отсутствовала. Два три часа в каморке у Друза ей всегда было мало.

— Я бы советовал тебе быть осторожнее, — предостерег ее Друз. — В противном случае ты рискуешь потерять не только меня.

— Но ведь ты рискуешь жизнью, — ответила она, поворачивая к нему голову на подушке.

— Я ее уже потерял, — пожал плечами Друз. — Они просто еще не взыскали с меня плату, — он взял в ладони ее лицо, и от его прикосновения Корнелия вздрогнула. — Так что будь осторожна. По крайней мере…

— Что?

Друз покраснел, однако взгляд его карих глаз остался тверд.

— Надеюсь, ты предохраняешься от беременности? — его мозолистые пальцы погладили ей живот. — Хозяйка заведения говорит, патрицианки знают, как это делается…

— В этом нет необходимости, — покачала головой Корнелия. — Я бесплодна.

Как бы ни было больно в этом признаваться, тем не менее признание далось ей без особого труда.

— Как ты понимаешь, это облегчает нам с тобой жизнь. В противном случае я была бы вынуждена просить мою кузину Лоллию, чтобы она достала для меня египетские снадобья, которые она принимает сама. Беда в том, что Лоллия совершенно не умеет держать язык за зубами.

— Да и в остальных вещах тебе также следует быть осторожнее, — произнес Друз и поцеловал Корнелию в кончик носа.

— Я патрицианка, и этим все сказано. Я умею быть осторожной.

Впрочем, иногда это получалось у нее плохо. На следующей неделе в течение четырех дней Туллия, сказавшись больной, взвалила на нее всю заботу о доме… Корнелия следила за приготовлением пищи, надзирала за работой слуг, присматривала за Павлином. Так что ни о какой тайной вылазке в дешевый лупанарий на грязной римской улочке не было даже речи. Корнелия бегом прибежала туда на следующее утро, когда Туллия наконец объявила, что снова здорова. Стоило Корнелии увидеть улыбку на лице Друза, как она тотчас схватила его за руку и поволокла по узкому вонючему коридору в его каморку. Здесь, когда за ними еще не успела закрыться шаткая дверь, она сразу сбросила с себя платье.

— Боги, как я соскучилась по тебе! — простонала она, касаясь губами его губ. Они даже не дошли до кровати. Четыре дня показались ей вечностью. Три дня — не намного короче. Корнелия приходила сюда через день, сгорая от желания.

— Мои родные думают, что я в банях. Они считают, что я на гонках колесниц. Они уверены, что я просто пораньше легка спать.

В ход шел любой предлог.

— Тебе пора домой, — Друз погладил изгиб ее спины. — Редко кто проводит в бане по пять часов.

Ровно столько они провели с ней в постели.

— Ммм, не хочу, — пробормотала Корнелия, прильнув к его мускулистому плечу, нежась в приятной истоме еще полчаса, не в силах заставить себя встать с кровати. — О боги, кажется, уже начинает смеркаться! — воскликнула она, глядя на косые солнечные лучи, что проникали в каморку сквозь узкое окно. — Где мое платье?

— Кстати, о патрицианках говорят, будто они наряжаются часами, — пошутил Друз, глядя, как его возлюбленная мечется по крошечной каморке. В ответ Корнелия состроила ему гримасу, уложила волосы в узел на затылке и, подскакивая на одной ноге, принялась зашнуровывать сандалии.

— До завтра, — выдохнула она, хватая одной рукой плащ, а другую протягивая для прощального пожатия. — Я приду к тебе завтра. Я отпросилась с семейного пира.

— До завтра, — он сжал ее пальцы, теплые и крепкие. Корнелия с нежностью посмотрела на него. Друз продолжал сидеть на кровати. Его каштановые волосы были взъерошены, взгляд устремлен на нее. Бросив на пол плащ, она вновь забралась к нему на колени и вновь предалась любви, молча и страстно. И лишь утолив этот едва ли не животный голод, бегом бросилась назад, на Палатин, на бегу поправляя на себе платья и с трудом представляя себе, как смотрится со стороны. Щеки пылали, глаза блестели безумным блеском, волосы растрепались. Где это видано, чтобы гордые патрицианки растрепанными бегали по улице? Нет, эта неряха никак не Корнелия Прима. Потому что Корнелия Прима — образец безупречности, которая никогда не позволит себе ни одного опрометчивого шага, который бы повредил ее репутации. Корнелия Прима никогда не опустится до того, чтобы взять в любовники простого солдата. Так что это не она, а какая-то другая женщина.

Они заметят, в ужасе подумала она. Не один, так другой, но кто-то непременно заметит.

К ее великому удивлению, никто ничего не заметил. Гай отсутствовал дома весь день. Был занят тем, что пытался добиться благосклонности Вителлия или по крайней мере не выпасть из безумной череды придворных приемов и пиров. Голова Марцеллы была занята предполагаемым походом Веспасиана на Рим. Обычно, если кто-то и был способен догадаться, что в воздухе витает любовь, так это Лоллия. Корнелия ожидала, что кузина сейчас подмигнет ей и заговорщицким шепотом спросит: «Кто он?». Увы, даже Лоллия, похоже, была погружена в свои собственные невеселые мысли. Остальные члены семейства во главе с Туллией находились под таким впечатлением от нового положения Дианы, что все их головы были заняты только этим и ничем другим.

— О, если бы только Диана смогла бы добиться для Гая поста наместника! — мечтала вслух Туллия. — Например, Нижней Германии. Я слышала, как император говорил, что неплохо бы назначить туда нового наместника.

— Я сильно сомневаюсь, что мне хотелось бы править Нижней Германией, — устало возразил ей Гай. — Там сыро и холодно.

— Не смеши меня, Гай! Конечно же тебе этого хочется. Или, на худой конец, наместником Паннонии.

— Они только и говорят, что о Диане. Меня никто даже не замечает, — пожаловалась Друзу Корнелия. — Зато ей они не дают житья день и ночь, требуют от нее новых постов для членов семьи и благосклонности Вителлия. Более того, они хотели бы, чтобы она вышла замуж за кого-нибудь из его приближенных. Но Диана одного за другим отвергает женихов. Семья не знает, как совладать с ней.

— Отвергает?

— Она отказала главному командиру Фабия, Алиену. Это была некрасивая сцена. Не прошло и недели, как один из его офицеров поймал ее после скачек и пытался утащить силой. И что же? Она сломала о его голову кнут, заявив, что если он хотя бы раз попытается к ней прикоснуться, то она заколет его кинжалом. Мол, она за себя не ручается.

Друз смерил ее удивленным взглядом.

— А откуда эта малышка знает, как наносить удар кинжалом?

— Мы все знаем, — с гордостью ответила Корнелия. — Между грудей и прямо в сердце. Быстро и надежно. Все патрицианки знают, как красиво уйти из жизни.

— Да вы варвары, — пошутил Друз и положил ей на грудь огромную ладонь, словно предохраняя от смертельного удара.

— Диана точно варварка, — согласилась Корнелия. — Спасибо богам, что Вителлия это так забавляет. Он даже не находит в этом ничего оскорбительного. По его словам, есть кобылки, на которых никогда не надеть седло.

— А ты сама? — усмехнулся Друз.

— Я женщина из рода Корнелиев, — гордо ответила она. — И на меня уж точно никому не надеть седло.

— А боготворить тебя можно? — Друз с улыбкой перевернул ее на спину.

— У тебя несколько странные представления о том, что такое боготворить…

Корнелия подкупила привратника. Подкупила управляющего. Подкупила служанку. И те, пряча понимающие улыбки, притворялись, будто не замечают, как она возвращается домой поздно, с растрепанными волосами, зевая, и еле волоча ноги от усталости. Однако никто так толком ничего и не заподозрил.

— Смотрю, у тебя в последнее время хорошее настроение, — как бы невзначай заметила однажды вечером Марцелла.

— Ты о чем? — насторожилась Корнелия, хотя и попыталась не выдать тревоги в голосе.

— Когда у тебя дурное настроение, ты вечно грызешь ногти. А теперь взгляни на них, они впервые за месяц целые и аккуратные. Из чего я делаю вывод, что настроение у тебя прекрасное.

— Ты всегда выглядишь одинаково, независимо от настроения, — произнесла Корнелия и задумалась, словно сделала для себя открытие. — Скажи, как это у тебя получается? Все вокруг меняется едва ли не на глазах, и лишь ты неизменно остаешься сама собой.

Марцелла пожала плечами. Корнелия на мгновение задержала дыхание, опасаясь, что сестра станет и дальше развивать эту тему. У Марцеллы острый глаз, от такой, как она, ничего не утаишь. Однако младшая сестра предпочла удалиться. Не в ее привычках делать намеки там, где можно говорить прямо. Что-то здесь не так. Однако Корнелия не стала задаваться лишними вопросами. Лично ей куда выгодней, чтобы зоркий глаз Марцеллы был сосредоточен на ком-то другом. Дурочка, сказала она себе, когда оказалась наконец в темной и прохладной опочивальне. Ты прекрасно знаешь, что будет, если хотя бы кто-то догадается. Иметь связь с мужчиной свого положения — это одно. Гай лишь одарил бы возмущенным взглядом, Туллия подпустила бы какую-нибудь колкость про веселую вдовушку. А вот Лоллия наверняка хитро подмигнула бы и пожелала удачи. Да и большинство ее знакомых поступили бы точно так же, если бы она перестала скрывать от окружающих свою любовную связь. Но простой солдат, вышибала в дешевом римском лупанарии! Человек, который был обвинен в измене и приговорен к смерти за то, что не сумел защитить ее собственного мужа.

Если будет скандал, мне придется уехать из Рима. Эта мысль преследовала ее каждую ночь: перешептывания, ухмылки, позор. Для моей семьи это будет великое унижение. Гай отречется от меня как от сестры. Что касается Друза, то его поймают, арестуют и казнят — под предлогом того, что выполняют однажды вынесенный, но не исполненный приговор. И он умрет из-за меня.

Корнелия думала об этом каждую ночь. Она представляла себе, что будет, когда ее связь с Друзом станет всем известна, рисовала картину унижений и смерти в мельчайших подробностях, пока бессонница наконец не отступала и она погружалась в тяжелый сон. «Утром я одумаюсь, пойму, какие глупости творю». Однако наступало утро, раб приносил на завтрак блюдо с фруктами и вареные яйца, и Корнелия, еще толком не успев встать с постели, уже мечтала о том, как бы ей поскорее выскользнуть из дома и побежать на свидание к Друзу.

— Смотрю, госпожа, теперь ты приходишь каждый день, — произнесла хозяйка заведения и изумленно выгнула накрашенные брови, когда Корнелия вошла в прихожую. — Это надо же! Твой солдат видно большой мастер ублажать женщин. От тебя шуму даже больше, чем от моих девушек.

Корнелия сделала гордый вид и одарила хозяйку высокомерным взглядом, однако на ту это не произвело ровно никакого впечатления.

— Не надо строить из себя невесть что, моя милая. Ты приходишь сюда за тем же, что и все. — Хозяйка жестом указала на мужчин, которые то выскальзывали из-за занавесок, то исчезали в нишах, чтобы жадно наброситься на очередную жрицу любви. — Единственная разница в том, что твой солдат так увлечен тобой, что даже не поднимает вопрос об оплате своих услуг.

— А вот это идея! — воскликнул Друз, когда возмущенная Корнелия пересказала ему этот разговор. — Может, мне и впрямь стоит взимать с тебя плату? Сколько ты мне готова предложить?

— Может, это мне стоит ее с тебя брать. — Корнелия выскользнула из его объятий, однако Друз вновь повалил ее на постель. Она попыталась сопротивляться, но он навалился на нее всем своим весом. — По крайней мере ты мог бы платить за носилки, которые мне приходится нанимать, чтобы попасть сюда, — заявила Корнелия.

— А разве я не оплачиваю тебе натурой? — он развел ей руки и припал губами к ямочке между ключицами.

— Только не целуй меня в шею, — со смехом запротестовала Корнелия. — Ты оставляешь следы. Лоллия наверняка скоро их заметит.

— Лоллия — это та, что обожает лошадей?

— Нет, лошадей обожает Диана. Эта не заметит никаких следов ни на чьей шее, если только она не лошадиная. А вот у Лоллии глаз зоркий.

— Что ж, в таком случае шею на время оставим в покое, — прошептал Друз, уткнувшись носом ей в живот. — А как жаль! Такая красивая шея!

Теперь он все знал о ее семье. Истекая потом, они лежали в душной каморке на узкой, продавленной кровати и вели беседы.

— А твоя семья? Что ты расскажешь о ней? — поинтересовалась Корнелия и слегка приподнялась на локте.

— Я вырос в Тоскане. — Друз лежал на спине, заложив руки за голову. — У моего отца была винная лавка. Три года назад он сумел купить себе пропуск в сословие всадников, — поспешил добавить он, словно в свое оправдание.

— В сословие всадников? — улыбнулась Корнелия. — Это хорошо.

— То есть это лучше, чем спать с обыкновенным плебеем, — Друз, шутя, ущипнул ее за бедро.

— Будь ты плебеем, все наши с тобой встречи были бы не просто неразумными, но и преступными. — И Корнелия взялась перечислять законы, запрещающие тесное общение между патрициями и плебеями. Однако Друз прервал ее, впившись ей в губы поцелуем.

— Зазнайка. Но я прощаю тебя, хотя бы ради ямочек на твоих щеках, — и он прикоснулся губами сначала к одной, затем к другой. — Ты же знаешь, как часто я старался вызвать у тебя улыбку, когда ходил за тобой, будучи в карауле. И все из-за этих ямочек. Они такие глубокие, что в них легко поместится мой палец.

— Так как там твоя семья? — напомнила ему Корнелия.

— Ах да, моя семья. Теперь у моей матери есть дом с атрием, чем она страшно гордится. А моя младшая сестра найдет себе достойного мужа, чем мы все будем очень гордиться. Мой старший брат легионер. Сейчас он служит где-то в Дакии. Он наверняка мог бы подняться по службе, но ему это не интересно. Он просто любит военную жизнь.

— То есть ты гордость и радость своей семьи? — Корнелия погладила его волосы. — Центурион преторианской гвардии в тридцать четыре года! Им есть, чем гордиться.

— Было чем, — улыбки Друза как не бывало. — Я не общался с ними весь этот год. Не хочу, чтобы они пострадали из-за меня.

Корнелия молча поцеловала его. Быть вышибалой в лупанарии, и это после того, как он охранял во дворце самого императора! Она не сомневалась, что Друз до сих пор глубоко переживает свой позор.

— Значит, твоя сестра скоро выйдет замуж? — уточнила она, меняя тему разговора. — У нее уже есть возлюбленный или мужа ей ищут родители?

— Нет, у нее самой уже есть жених на примете, — улыбнулся Друз. — Сын судьи. Конечно, отец предпочел бы, чтобы она вышла замуж за эдила, но сестра, наверняка, настоит на своем.

— Думаю, было бы лучше, если мужа ей подыскал отец, — заявила Корнелия. — Юные девушки даже платье толком выбрать не могут, не говоря уже о муже. Кстати, это касается не только девушек. Ты когда-нибудь видел, что кто-то сам делал разумный выбор? Нынешний выбор Лоллии — это раб из Галлии. А Диана скорее выйдет замуж за жеребца, чем за мужчину.

— Мой выбор — это ты. — Друз убрал от шеи Корнели ее влажные от пота волосы и намотал себе на руку. — Моя семья пришла бы в ужас. Где это видано мечтать о патрицианке, женщине из рода Корнелиев? Так что ты права. Люди, если решают сами, обычно делают неправильный выбор.

— Верно, — согласилась Корнелия и поудобнее устроилась с ним рядом. — За меня решал отец, и я осталась довольна его выбором.

— Сенатором Пизоном?

Корнелия кивнула. Пока что никто из них не решался произнести вслух это имя. И вот теперь Друз сделал это первым. Его рука замерла.

— Ты… ты часто о нем думаешь?

— Здесь — нет, — Корнелия провела пальцем по его груди. — Здесь только мы с тобой.

— Да, потому что в этой каморке больше никто не поместится. Даже блоха.

— Ну, для блох место всегда найдется! Моя горничная вечно находит их в складках моих платьев и жалуется. Еще одна причина для подкупа, лишь бы она держала язык за зубами!

Друз рассмеялся и притянул Корнелию ближе. Однако по дороге домой, пока носильщики паланкина трусили по пыльным римским улицам, Корнелия вновь задумалась о Пизоне. Она даже не заметила, как мысли о нем просочились в ее сознание.

И вот уже восемь месяцев, как его нет в живых. Если бы заговор Отона провалился, к этому времени Гальба умер бы естественной смертью, и Пизон стал бы императором. Император Кальпурний Пизон. Корнелия представила, как он обращается к сенату. Как приветствует толпу. Чего бы он никогда не делал — это заниматься любовью с женой среди бела дня. Во-первых, это неприлично, а во-вторых, времени на это у него тоже не было бы. Случись ему увидеть супругу с растрепанными волосами, он наверняка бы нахмурился. Но, с другой стороны, где это видано, чтобы супруга цезаря ходила непричесанной? Ведь она была бы императрицей Рима. Она бы гордо передвигалась по римским улицам в дорогом паланкине, увешанная с головы до ног драгоценностями, а не бегала бы тайком по грязным переулкам, а гордый центурион за ее спиной был бы просто центурионом, и никем больше.

Прости меня, мысленно взмолилась Корнелия, обращаясь к покойному мужу. Прости. Впрочем, она сама толком не знала, за что просит прощение. Пизона нет в живых вот уже восемь месяцев. Можно сказать, целую вечность. Но она до сих пор представляла себе его благородное лицо, его крепкое, поджарое тело под аккуратными складками тоги, его красивые, ухоженные руки, его сдержанную улыбку. Он ужаснулся бы, если бы увидел меня сейчас. Его благовоспитанная, целомудренная жена, которая стыдливо торопилась натянуть на себя простыню после выполнения супружеского долга. Такая спокойная, такая безупречно-аккуратная. И вот теперь она, словно помешанная, готова в любое время дня и ночи броситься в объятья бывшего телохранителя, чтобы потом в луже пота лежать обнаженной на грязных простынях, на узкой, продавленной кровати в тесной каморке, пропитанной запахом плесени.

Нет, Пизон наверняка бы пришел в ужас, вновь подумала Корнелия. Он сказал бы, что я веду себя как Лоллия, как ветреная женщина.

С другой стороны, Пизон, останься он жив, наверняка бы пришел в ужас от всего того, что произошло в течение этого года. Императоры сменялись один за другим, патрицианские семьи в Риме шарахались от одной партии к другой, не зная, у кого им искать благоволения, уважаемые государственные мужи с незапятнанной родословной вроде сенатора Марка Норбана гнили за решеткой, в то время как гнусные плебеи вроде Фабия Валента чувствовали себя хозяевами положения. Вот что наверняка привело бы его в ужас. Но если весь мир сошел с ума, может, он простил бы собственную жену? Даже если бы Пизон ужаснулся, он все-таки был бы рад, зная, что счастлива?

Между тем незаметно подкрался сентябрь. Марцелла сообщила, что мезийские легионы присягнули на верность Веспасиану, и Вителлию ничего другого не остается, как вступить с ним в войну. Тем не менее в императорском дворце каждую ночь шумели пиры, и пьяный Вителлий уверял, что разгромит противника в два счета. Однако в Риме было неспокойно. Еще бы, ни для кого не секрет что Фабий Валент уже собирает армию. Тревога владела всеми кроме Корнелии и, как поняла она как-то раз знойным днем, еще одного человека.

— Я видела тебя вчера, — сказала она Диане как-то вечером, когда они приготовились отправиться на императорский пир и теперь ждали остальных. Марцелла появилась как обычно без каких-либо украшений. В свою очередь, Лоллия заявила, что патрицианке это не пристало, и потащила ее назад в комнату, чтобы украсить серьгами и брошками. Затем Корнелия и Диана остались одни.

— Я знаю твой секрет.

— Неужели? — Диана покрутила один из медальонов у себя на шее.

— Твой отец сказал, что ты каждый день уходишь из дома на свидание к своему колесничему-британцу. А вчера на Марсовом поле я видела тебя вместе с ним.

Сама Корнелия тогда спешила к Друзу и выбрала самый короткий путь. День был знойный, и Марсово поле в этот час было почти пустым, если не считать колесницы, упряжки усталых лошадей и двух человеческих фигур с ними рядом. В одной из них Корнелия узнала кузину, другая, выше ростом, принадлежала мужчине.

— Обычно я езжу к нему на виллу, — призналась Диана, ничуть не смутившись. — Но в такую жару Марсово поле пустует, вот мы и решили с ним поупражняться там.

— Только поупражняться? — недоверчиво переспросила Корнелия. Она видела их издалека, однако от нее не скрылось, как непринужденно держались эти двое. Ее кузина и этот ее наставник, кем бы он ни был. Диана игриво вылила ему на спину полмеха воды. Он же с улыбкой подхватил ее под мышки и поставил на колесницу. — Мне показалось, что вы… очень близки.

Диана улыбнулась.

— Я никому не скажу, — вздохнула Корнелия. — То есть по идее я должна, но я не скажу.

— Отлично. Потому что я не собираюсь останавливаться.

Корнелия посмотрела на младшую кузину. Такая маленькая и такая смелая! И не страшно же ей убегать из дома на свидания к своему колесничему!

Я должна осуждать ее за это, но я не могу. Юнона свидетельница, не могу!

— Корнелия! — темный силуэт Друза присел на кровати и машинально потянулся за мечом. — Раньше ты никогда не приходила ночью! Как долго ты у меня останешься?

— Все хорошо, — шепнула Корнелия, голышом ложась рядом с ним в кровать. Собственная дерзость пьянила, била в голову, словно вино. — Не волнуйся. Я буду приходить к тебе каждую ночь.

С этими словами она обняла его шею и поцеловала. С обеих сторон из-за тонких перегородок до них доносились сопение, всхлипы и стоны, но Корнелия поняла, что счастлива.

Оставалось надеяться, что Пизон понял ее счастье.

— Флавия! — Лоллия подхватила дочь на руки и закружилась вместе с ней. Корнелия наблюдала за ними с улыбкой. — Или это не моя Флавия? — пошутила Лоллия. — Мы оставили в доме прадедушки маленькую хохотушку, а теперь передо мной взрослая красавица. Где же моя Флавия?

С этими словами Лоллия принялась оглядываться по сторонам, делая вид, будто кого-то ищет, и Флавия захихикала.

— Уже целых четыре года! — с нежностью в голосе произнесла Лоллия. — Какая ты уже большая девочка! Тебе понравился твой праздник?

— Прадедушка подарил мне лошадку! А еще жемчужное ожерелье, а еще веер и маленькие фигурки животных из яшмы…

— Праздник был прекрасный, — подтвердила Корнелия. — Все повеселились от души.

Разумеется, Флавия была царицей прадеда, окруженная кучей подарков. Он катал ее на плечах, после чего девочка, посидев на коленях у всех, запрягла Диану лентой и, как беговую лошадку, заставила бегать вокруг сада. Лоллия не смогла прийти к дочери. Фабий потребовал ее присутствия на императорском пиру.

— Она была слишком занята, чтобы скучать по тебе, — успокоила ее Корнелия.

— И все равно мне стыдно за себя, — сказала Лоллия. Флавия схватила мать и тетю за руки и потащила по атрию. — Мое место рядом с ней.

— Что-то я не припомню, чтобы ты переживала по поводу того, что пропустила три ее предыдущих дня рождения! В первый год ты проводила время в Байи на своей новой вилле, затем на лодке с каким-то поэтом отправилась на Крит, а после этого…

— Как давно это было! — вздохнула Лоллия.

— А ты не хочешь снова забрать Флавию к себе? — осторожно поинтересовалась Корннелия. — Ты могла бы держать ее подальше от Фабия.

— Нет, даже не осмелюсь. В эти дни из-за Веспасиана он сделался страшно подозрительным. А Флавия — внучка Веспасиана. Впрочем, он никогда даже не смотрел в ее сторону, — задумчиво добавила Лоллия. — Да и я сама видела Веспасиана лишь пару раз в жизни. Помню, как он поздравил меня и Тита в день нашей свадьбы. Уверяю тебя, такого сильного провинциального акцента я еще ни разу не слышала! А так, приятный человек. Он прекрасно ладил с моим дедом. Оба — прозорливые торговцы.

— Ты считаешь, что Фабий увидит в твоей дочери угрозу? — удивилась Корнелия. — В такой малышке?

— Откуда мне знать, что он подумает, — в голосе Лоллии слышались напряженные нотки. — Я просто не хочу видеть его рядом с ней. Вот и все.

— Ой, посмотрите на рыбок! — крикнула Флавия и потащила взрослых в маленький садик с фонтаном, откуда можно было попасть в ее маленькую розовую спальню. — Прадедушка надел на них золотые колечки!

Флавия усадила мать и тетю на край фонтана и принялась рассказывать им про рыбу-царя и рыбу-царицу, и их маленьких дочек-царевен, что резвились в фонтане. Светлые кудри разметались по ее плечам, на шее матовым блеском поблескивало жемчужное ожерелье — подарок от любимого прадеда.

— Ну и ну! — удивилась Корнелия. — Я и не знала, что у рыб такая интересная жизнь!

— Еще какая! — с жаром подтвердила Флавия. — А если ты опустишь в фонтан ноги, они тотчас начнут кусать тебя за пальцы!

— О, такую возможность никак нельзя упускать! — Лоллия развязала серебряные сандалии и поставила ноги в фонтан, рядом с пухлыми ножками Флавии. — Давай, Корнелия! Не стесняйся, присоединяйся к нам!

Впрочем, Корнелия уже сама развязывала шнурки сандалий.

Поблескивая на солнце перламутровой чешуей, рыбы лениво плавали вокруг ее ног. На их плавниках действительно были надеты золотые кольца.

— Неужели дед надел на них эти кольца исключительно ради Флавии?

— Да. Судя по всему, он также заказал короны для рыбы-царя и рыбы-царицы. Не слишком тяжелые, правда, чтобы не мешали им плавать.

— Он слишком ее балует.

— Кто-то же должен это делать! — Лоллия наклонила голову назад и посмотрела на ажурную листву сада.

Когда-то я хотела, чтобы она серьезно относилась к своим обязанностям, подумала Корнелия, глядя на кузину, которая своим легкомыслием раздражала ее больше всех остальных. И вот теперь эта новая, печальная Лоллия ей тоже совсем не нравилась. Эти красивые пухлые губы были созданы для улыбки, теперь же их уголки скорбно опущены.

— У тебя усталый вид, — наконец сказала она.

— У тебя тоже. Ты хорошо спишь?

— Конечно! — поспешила ответить Корнелия. — В эти дни я почти нигде не бываю. Разве что утром в сенате…

— Слушала, как Фабий проталкивает там последние указания Вителлия? О боги, какое увлекательное занятие!

— А во второй половине дня бываешь на Марсовом поле?

— Да. Послушать, как Фабий жалуется на то, что никак не может собрать полноценную армию. По крайней мере мой запас ругательств растет с каждым днем.

— А по вечерам объедаешься на пирах?

— О, это скорее соревнование, кого больше вырвет, чем кто больше съест. Каждый такой пир обходится в миллионы сестерциев, и все ради того, чтобы потом все эти изысканные блюда гости в отхожих местах извергали на мраморный пол из своих желудков. Никогда не видела худшей расточительности.

— Вот уж никогда не замечала в тебе склонности к бережливости, — улыбнулась Корнелия.

— Я сама ее за собой не замечала. Все мои платья провоняли блевотиной, а голова болит так, будто по ней, как по наковальне, своим молотом бьет сам Вулкан. И каждый вечер Фабий заставляет меня надевать все мои драгоценности и расхаживать по спальне голой, и в придачу говорить ему, что он величайший за всю историю творец императоров… — Лоллия не договорила и пожала плечами. — Вот такие дела.

Корнелия попробовала свернуть их разговор на более невинную тему.

— А где сегодня твой дед?

— Заключает сделки с поставщиками зерна. Префект Египта перешел на сторону Веспасиана, так что, возможно, в скором времени даст о себе знать недостаток зерна. Но по крайней мере наши арендаторы будут сыты.

— Я бы не советовала тебе говорить такие вещи, — Корнелия покосилась на Флавию. Девочка в этот момент была занята тем, что пыталась поймать рыбку и что-то негромко нашептывала себе под нос. — Фабий может…

— Посадить меня под арест? Он это делает со всяким, кто говорит, будто Веспасиан движется на Рим. Хотя всем прекрасно известно, что так оно и есть. Веспасиан действительно идет походом на Рим.

— Император говорит, что поводов для беспокойства нет, — Корнелия пошлепала ногами по воде бассейна. — Когда я в последний раз была в театре, мне даже не было слышно, что говорят актеры, потому что он во весь голос уверял присутствующих, что все спокойно.

— Вителлий скачет верхом на тигре и боится посмотреть вниз, — фыркнула Лоллия. — Диана говорит, что именно поэтому он и напивается каждый вечер. Пьяным ему легче притворятся, что все в порядке. А Диана, если дело не касается лошадей, говорит разумные вещи.

Блестя перламутровой чешуей, одна рыба принялась легонько пощипывать пальцы Корнелии.

— Вителлий в скором времени будет вынужден отправить на север армию, — произнося эти слова, она подумала о том, что на этот раз Друзу не грозят военные походы. — Ты не знаешь, кого он пошлет командовать ею? Фабия или кого-то еще?

— Если боги будут милостивы, — Лоллия посмотрела на поросшую мхом нимфу в середине фонтана, из сложенных ладоней которой вверх била струя воды. Флавия устроилась у ног нимфы и что-то напевала себе под нос. Увы, Лоллия даже не улыбнулась. — Если боги будут милостивы, назад он не вернется.

— Но даже если и вернется, долго не продержится, — сказала Корнелия и удивилась собственной смелости. Еще год назад она ни за что бы не осмелилась сделать подобное заявление даже своей кузине. Но, с другой стороны, год назад все было по-другому. — Люди вроде Фабия Валента быстро впадают в немилость. И тогда твой дед подыщет тебе мужа получше.

— Ну, я готова побыть какое-то время разведенной женой. Скажу честно, я уже устала от свадеб.

Рядом с ними раздался восторженный вопль. Как оказалось, Флавия поскользнулась и шлепнулась в бассейн. Когда же она поднялась из воды, платье на ней промокло насквозь.

— Я вся мокрая! — радостно заявила девочка.

— Я вижу, — ответила Лоллия и, встав в воду, направилась к дочери, однако в следующий момент за спиной у нее раздался голос.

— Живо вылезай из фонтана, высокородная Флавия. Сейчас мы тебя высушим.

В садик с полотенцем в руках вошел золотоволосый галл в набедренной повязке по колено. Флавия выбралась из фонтана и подняла руки, давая себя вытереть. Раб повернулся к девочке, и Корнелия увидела на его спине еще не зажившие багровые следы кнута.

— Я так рада, что он не умер от побоев, — сказала она Лоллии, которая, слегка сконфуженно, вслед за дочерью вылезла из фонтана.

— Верно. Я попросила деда, чтобы он нашел для него лучшего лекаря в Риме, — ответила Лоллия, завязывая сандалии. — Теперь он приставлен к Флавии в качестве личного раба. Она обожает его.

— Да я уж вижу!

Тракс завернул Флавию в полотенце и легким щелчком убрал с кончика ее носа каплю воды.

— Жаль, что остались следы. Со шрамами на теле он теперь будет стоить гораздо дешевле.

— А, по-моему, они его ничуть не портят, — возразила Лоллия. — Многие мужчины носят на себе шрамы.

— Но ведь он раб, — упрямо повторила Корнелия. Однако ей бросилось в глаза, как Флавия льнет к Траксу, когда он подхватил ее на руки, с какой нежностью он убрал от лица девочки влажные пряди.

— Пойдем в дом, малышка, — произнес он с сочным галльским акцентом. — Ты как хорошая девочка примешь ванну, и я расскажу тебе сказку.

— Про рыбок и про хлебы! — отозвалась Флавия, играя деревянным крестиком у него на шее. — Я поискала, не будет ли хлебов рядом с рыбками в фонтане, но ничего не нашла.

— Нужно очень-очень поверить, если ты хочешь найти хлеб, — Тракс бросил быстрый взгляд в сторону Лоллии, поклонился и понес Флавию в дом.

— Он что, учит ребенка какой-то странной религии? — встревожилась Корнелия. — Рыбки, хлебы…

— Это просто сказки, — отмахнулась Лоллия. — Про какого-то плотника из Иудеи. Или про бога плотников. Я точно не помню. По крайней мере это хорошие сказки. Про то, как плотник лечит прокаженных или ходит по воде. Согласись, это лучше историй про привидения, которые нам рассказывала наша няня, вернее, которыми она нас пугала.

В голосе Лоллии слышались резкие нотки. Однако прежде чем Корнелия успела вставить хотя бы слово, она торопливо заговорила дальше.

— Кстати, ты слышала новый эдикт Вителлия? В нем ни слова о том, как нам выбраться из финансовой ямы, в которую мы угодили. Зато император счел нужным запретить патрицианским юношам самим управлять колесницами в Большом цирке. Это просто курам на смех! Однако…

Неожиданно Лоллия разрыдалась. Корнелия обняла ее за плечи и прижала ее голову к своему плечу.

Еще несколько месяцев назад мы с ней вечно ругались. Я обвиняла ее в том, что она плохая, беззаботная мать, и вот теперь она рыдает на моем плече, словно маленькая девочка.

Лоллия плакала долго. В горле Корнелии тоже застрял комок.

— О боги! — наконец Лоллия выпрямилась и вытерла мокрые от слез щеки. — Терпеть не могу лить слезы. Потому что какая от них польза? К тому же я не из тех женщин, которым слезы к лицу. Некоторым они придают очарование. Я же превращаюсь в страшилище с опухшими глазами. Так что какой от них толк?

— Верно, никакого, — согласилась Корнелия.

Лоллия сделала долгий, надрывный вздох и бросила взгляд на дверь, в которой скрылся золотоволосый раб по имени Тракс. Корнелия рассматривала собственные ноги, которые по-прежнему были опущены в фонтан и казались позеленевшими и сморщенными. По идее, она должна была прийти в ужас. Впрочем, смотря из-за чего. То, что Лоллия спала с рабом, в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Иное дело, что она явно была в него влюблена. И тем не менее если Корнелия и была этим потрясена, то это потрясение по пути сюда растеряло остроту и силу, как будто докатилось до нее под водой, в которую сейчас были опущены ее ноги.

— У меня у самой связь с одним солдатом, — неожиданно для себя самой призналась она.

Глаза Лоллии вылезли на лоб.

— Корнелия!

— Только никому не говори. Ни единого слова.

— За кого ты меня принимаешь? — похоже, к Лоллии вернулось ее прежнее «я». — А кто он?

— Никто.

— Не хочешь говорить?

Корнелия отрицательно покачала головой.

— Не хочу подвергать его опасности. И не спрашивай, почему.

— Как тебе будет угодно, — Лоллия вновь потерла глаза. — По крайней мере я надеюсь, ты им довольна.

Корнелия невольно улыбнулась.

— Похоже, что да. Что ж, я за тебя рада, дорогая. Мне казалось, что я уже не доживу до такого дня. Ну, кто бы мог подумать!

— Мы все в этом году потеряли голову, — Корнелия задумчиво провела пальцем по воде. — Сначала ты, потом я, и вот теперь, если верить дяде Парису, Диана тайком бегает на свидания к какому-то колесничему.

— Просто мы для мужчин легкие трофеи, все мы, — Лоллия пожала плечами. — Так почему бы нам самим не заняться тем же самым?

— Твоя логика хромает, — вздохнула Корнелия. — Но я слишком устала, чтобы точно сказать, почему.

— Еще бы тебе не быть усталой, моя дорога! Последнее время ты совсем не спишь, и на то есть причина. Кстати, об этом твоем солдате. Он бы не мог на пару деньков уехать?

— Что?

— Если он уедет, у тебя появится предлог самой на пару дней улизнуть из города. Отдохните вдвоем, как следует, насладитесь друг другом. — Лоллия встала и отряхнула руки. — Диане не составляет большого труда видеться со своим возлюбленным, кем бы он там ни был. Дядя Парис ничего не заметит, даже если она приведет его в себе в опочивальню вместе с лошадьми и колесницей. А вот тебе явно приходится несладко. Всякий раз, уходя из дома или возвращаясь, ты рискуешь нарваться на Туллию. А у нее зоркий глаз! Так что, если можешь, устрой себе небольшой праздник.

— И как я это сделаю?

— Я что-нибудь придумаю. Хотя, как я вижу, ты научилась тихо делать свои дела. — С этими словами Лоллия заставила кузину подняться. — Да-да, небольшой праздник. Чтобы было о чем вспомнить, когда весь мир провалится в тартарары.

— А он туда провалится?

— О, моя дорогая, с ним это постоянно происходит, — в глазах Лоллии Корнелия разглядела печаль, как будто за веселым блеском лились невидимые миру слезу.

И в порыве сочувствия она обняла сестру.

— Скажи мне, Лоллия, почему мы не такие благоразумные, как Марцелла?

— Не знаю, но я рада, — неожиданно Лоллия отстранилась от сестры с лукавой усмешкой. — Потому что теперь, моя дорогая праведница, у меня есть, чем ответить тебе, когда ты попробуешь учить меня жить. Кстати, ты заметила, что до сих пор стоишь в моем фонтане?

— Прекрати, ты ведь знаешь, что я не могу…

— Это ты прекрати, я всего лишь…

— Я не могу… — Марцелла оттолкнула руку Домициана прежде, чем та скользнула вверх по ее бедру. — Ну почему ты осложняешь мне жизнь?

— Я? Тебе? — он зарылся лицом ей в шею. — Не смеши меня!

— Я супруга Люция Акция Ламии…

— Если ли! — ощетинился Домициан. — Он сейчас на Крите. Тебе ничего не стоит с ним развестись!

— Моя семья не разрешает мне это сделать. И пока я не заручусь согласием родных, я замужняя римская матрона. Я не куртизанка, которую можно поиметь прямо в носилках.

Марцелла отстранилась от него и, одернув подол платья, принялась поправлять прическу. Впрочем, Домициан успел на мгновение заметить белую кожу бедра и со стоном повалился спиной на подушки. Паланкин слегка качнулся — это носильщики свернули за угол.

— В один прекрасный день, — произнес он, глядя на нее непроницаемым взглядом, — ты будешь моей. И только моей.

— Возможно, — улыбнулась Марцелла. — А до тех пор? Вообще-то, мне казалось, что мы с тобой собрались поговорить об армии.

Мезийские легионы уже входили в Италию, и даже Виталлий не мог делать вид, будто ничего не происходит. Ему наконец удалось наспех собрать и бросить на север армию.

— Легионы Вителлия сейчас в Хостилии, — произнес Домициан. — Там они окопались и теперь ведут переговоры. Переговоры! Готов поспорить, что на самом деле они готовы перейти на сторону Веспасиана.

— И перейдут, вот увидишь, что перейдут. Разве твой драгоценный Несс не говорил тебе, что все будет хорошо?

— Я поверю в это только тогда, когда увижу собственными глазами, — Домициан сложил руки на крепкой груди и принялся барабанить пальцами по подушкам. — А как насчет Фабия Валента? Он до сих пор верен Вителлию.

— Он до сих пор в постели. Выздоравливает после отравления.

После того как отведал на пиру блюдо из красной кефали. Убить его оно не убило, зато на несколько дней уложило в постель. Так что теперь легионами Вителлия на севере командовал кто-то другой.

— Отравление? Ничего удивительного, — вздохнула Лоллия, когда ее спросили о состоянии здоровья супруга. — Любой может отравиться, пытаясь на пиру угнаться за Вителлием. — К сожалению, ему не настолько плохо, чтобы он не требовал моего постоянного присутствия в его постели. Да, что-то мне не везет в последние дни.

Потому что везение в эти дни целиком на моей стороне, подумала Марцелла. Пока Фабий приходит в себя после съеденной рыбы, армию Вителлия на север ведет… Цецина Алиен.

Да, замысел сработал на славу, подумала Марцелла. Жаль только, что она не может присоединиться к Алиену и его армии. Всего несколько месяцев назад ей посчастливилось оказаться в Бедриакуме и собственными глазами увидеть гибель Отона. Увы, на этот раз такой возможности у нее не было. Впрочем, и в Риме происходят увлекательные события.

— Что-то я не заметил, чтобы ты была уверена в Алиене, — произнес Домициан после короткой паузы. Марцелла уловила в его голосе обвиняющие нотки. — Он ведь ни разу не сказал, что перейдет на сторону моего отца.

— Может, и не сказал, — ответила Марцелла. — Но ведь армия остановилась и не движется с места. Разве не так?

— Но если он готов перейти на сторону Веспасиана, зачем ему понадобились переговоры?

— Потому что, до того, как перейти, он должен убедиться в прочности своего положения, — Марцелла провела пальцем по запястью Домициана. — Доверься мне. Вот увидишь, он перейдет. Разве мы не должны быть благодарны Фортуне, что именно он, а не Фабий, командует армией. Если твой отец когда-нибудь облачится в пурпурную тогу, он сможет благодарить за это несвежую рыбу, поданную на пиру.

— Или тебя, — Домициан смерил ее оценивающим взглядом. — Скажи, ты причастна к этому отравлению?

— Ну, ты скажешь! — обиженно надула губки Марцелла. — Я всего лишь собираю и передаю слухи. Неужели ты думаешь, что я способна кого-то отравить?

— Такой умной женщины, как ты, я еще никогда не встречал, — ответил Домициан. — Обычно я не люблю умных женщин.

Он взял ее лодыжку, после чего его рука скользнула выше. Марцелла оттолкнула его, однако не слишком сильно.

— Тебе пора. Мои носильщики уже обошли форум пять раз… скоро кто-нибудь обратит на это внимание.

Домициан нехотя выбрался из носилок. Марцелла выглянула наружу и быстро поцеловала его в губы. Он тотчас жадно ответил на ее поцелуй.

— Только не пытайся просунуть мне в рот язык, — предупредила его Марцелла. — Когда будут новости, я вновь дам о себе знать.

С этими словами она юркнула назад в носилки и с беззвучным смехом задернула шелковые занавески. Ну, кто бы мог подумать, что восемнадцатилетний юнец, с его щенячьей любовью, окажется столь полезен? Теперь, когда обе армии приближались друг к другу, Домициан был как на иголках. Он то мечтательно представлял себе, как его отец станет римским императором, а он сам — наследником трона, то с ужасом рисовал себе кровавые сцены поражения отцовской армии. Что касается самой Марцеллы, то ею владело удивительное спокойствие. Хотя бы потому, что она ничем не была обязана ни той, ни другой стороне. Посмотрим, что будет дальше.

Впрочем, если бы нужно было делать ставки, она бы поставила свою монетку на то, что Алиен перейдет на сторону Веспасиана. До того, как ему отправиться с армией на север, Марцелла встречалась с ним пять или шесть раз. Поначалу он держался настороженно. Однако она познакомила его с Домицианом, поделилась с ним кое-какими слухами о передвижении мезийских легионов, слухами, которые в конце концов оказались верными. Постепенно Алиен начал прислушиваться к ней, когда она говорила ему о том, как нуждается Веспасиан в умных людях и какие награды их ждут, когда он станет императором.

— Решай сам, — прошептала она, когда Вителлий поставил Алиена командовать своей армией, поскольку Фабий был прикован к постели. — Ты можешь возвести на трон Веспасиана. Этого он никогда не забудет. Это не Вителлий, который уже успел забыть о твоем существовании.

— Он не забыл меня. Он доверил мне армию.

— Потому что его правая рука расхворалась. Неужели тебе не хочется стать чьей-то правой рукой?

Когда Алиен покинул Рим во главе армии, он даже словом не выдал своих намерений. Однако Марцелла в нем не сомневалась.

Он перейдет на сторону Веспасиана. Сначала будет колебаться, но потом все-таки перейдет и перетянет вслед за собой армию.

Марцелла посмотрела на свои руки. Те дрожали у нее на коленях — не от страха, от возбуждения. Она никак не ожидала, что ужас неизбежной войны и волнение будут пытаться побороть друг друга в ее душе. Что ладони ее станут потными. Что ей будет стоить немалых усилий не выдать дрожь в голосе. А еще она никак не ожидала того, какая гигантская волна удовлетворения накроет ее, когда увидела в глазах Алиена хищный блеск.

Нет, конечно, все могло обернуться с точностью до наоборот. Войны — вещь непредсказуемая. Но если Алиен предаст, если он сможет переманить вслед за собой на сторону Веспасиана целую армию, если Веспасиан в конце концов облачится в пурпурную тогу… то на трон нового императора возведет отнюдь не Алиен. Императорским венцом Веспасиан будет обязан ей, Корнелии Секунде, известной, как Марцелла.

Она до сих пор время от времени перечитывала свои исторические хроники. Однако записанные на свитках, они казались какими-то безжизненными. И зачем ей только понадобилось часами корпеть над этими никому не нужными воспоминаниями? «Зато теперь я тружусь не над свитком, а над чем-то более важным!».

Марцелла пригладила волосы, поправила платье и отдернула занавески паланкина. Может, стоит пройтись по форуму и до полуденного зноя сделать кое-какие покупки?

Она вышла из носилок и тотчас увидела среди толп домохозяек и лавочников знакомую белокурую головку.

— Диана! — она помахала кузине, за которой едва поспевали два раба.

Та помахала ей в ответ. Марцелла ответила ей улыбкой. Диана больше не вызывала в ней ни раздражения, ни зависти.

Иметь свободу, какой нет ни у кого, и тратить ее на каких-то лошадей и колесничий, — подумала Марцелла. Нет, я буду возводить на трон императоров.

— Пришла за покупками? — спросила она у кузины, когда ты подошла ближе. — Мне казалось, ты понятия не имеешь, как это делается.

— Отцу нужен черный каррарский мрамор, — ответила Диана, пожимая плечами. — Я обещала ему, что сделаю заказ. Кстати, а что это за юноша вылез из твоего паланкина?

— Какой юноша? — уклончиво переспросила Марцелла.

— Ну, только кто, такой темноволосый. Похож на сына Веспасиана.

— А, ты вот о ком! — Марцелла изобразила легкомысленный смешок. — Он вот уже целый год в меня влюблен. Или ты не знала? Требует, чтобы я развелась с Луцием и убежала с ним на поиски вечного блаженства.

— Ммм, какая прелесть, — Диана остановилась, чтобы потрогать пальцем небольшую каменную статуэтку лошади. Марцелла облегченно выдохнула. Умом Диана не блещет, зато в наблюдательности ей не откажешь. О чем следует постоянно помнить.

— Ой, посмотри сюда! — она потащила кузину к палатке, в которой продавались бронзовые чащи и фигурки. — Насколько я понимаю, после покупок ты сразу отправишься в цирк? — поинтересовалась она как бы невзначай, щупая отполированное до блеска блюдо.

— А какой нынче толк ходить на бега? — неожиданно вспылила Диана.

— Неужели ты до сих пор сердита на «синих» за то, что они забрали себе все призы на Вулканалиях? — Марцелла вздохнула. В этом году Вулканалии были отпразднованы с размахом. В костер, чтобы умилостивить Вулкана, бога огня и кузнечного ремесла, были брошены рыбы из Тибра. В конечном итоге праздник вылился в массовое запекание рыбы, и Вителлий не имел ничего против. Народ веселился от души — все кроме Дианы, на глазах у которой «синие», несмотря на изнуряющий зной, побеждали гонка за гонкой. — Ты ведь знаешь, что всех призов никому не выиграть.

— Никому, кроме «синих», — Диана с недовольным видом посмотрела на свое отражение в бронзовой сковородке. Лицо ее было искажено гневом и неровной поверхностью металла. — Или тебе неизвестно, что Фабий Валент специально подстраивает победы «синих», лишь бы только угодить Вителлию?

— И что? — пожала плечами Марцелла. — Главное, чтобы зрителям было интересно. А кто победил и как, это никому не нужные мелочи.

— Верно. Такое случается, и ничего страшного в этом нет, — огрызнулась Диана. — Но ведь не все же гонки подряд! Все до одной!

— Тогда пожалуйся императору.

— Он лишь смеется и говорит, что я ничего не ем, и потому «синие» постоянно выигрывают. — Диана сложила на груди руки. — Дело даже не в том, что другие партии постоянно проигрывают забеги. На прошлой неделе погиб колесничий «белых». Он посмел обогнать «синих», и по приказу Фабия преторианцы избили его до смерти. Чтобы преподать урок всем остальным.

— Это долго не продлится, — успокоила ее Марцелла.

— А что тем временем может случиться с моими гнедыми? — бросила ей Диана. — Откуда им знать, кто такой император или что они бегут за другую партию? Им просто хочется победы. Ты знаешь, что бывает с лошадьми, когда их учат проигрывать? У них не выдерживает сердце, — Диана в гневе вскинула голову. — Говорю тебе честно, я не собираюсь с этим мириться.

— И что же ты намерена предпринять? — усмехнулась Марцелла. Увы, вместо ответа она увидела, как, подобно конскому хвосту, мелькнула светлая прядь, а сама Диана с решительным видом направилась к следующему торговцу. Однако Марцелла догнала кузину и порывисто взяла ее под руку.

— Вот увидишь, скоро все изменится. — Если Веспасиан низложит Вителлия, то кому какое дело будет до конных забегов? — Я тебе обещаю.

— Хотелось бы надеяться, — довольно резко ответила Диана, и рука об руку они зашагали назад, в дом дяди Париса, где взгляду Марцеллы предстала новая коллекция резных фигур.

— Дядя Парис, скажи, почему мой скульптурный портрет непременно должен иметь на голове вместо прически змей?

Пожилой ваятель окинул ее с головы до ног задумчивым взглядом зеленовато-голубых глаз, точно таких же, что и у его дочерей.

— Это я хотел бы услышать от тебя самой.

— Откуда мне знать, какие мысли обитают в твоей голове, — со смехом ответила Марцелла.

— Интересно, есть ли на свете человек, который бы знал, какие обитают в твоей!

Марцелла вновь расхохоталась и поспешила домой. Ей еще предстояло написать несколько писем и подтолкнуть пару нерешительных мужчин из ближайшего окружения Вителлия к тому, чтобы они задумались о том, кому стоит хранить верность…

— Выведи сегодня «красных» из гонок, — Диана перешла в другой конец небольшой комнатки.

— Я пытался, — ответил глава фракции и отложил в сторону стило. — В такой большой день, как сегодня, нам всем было приказано участвовать в гонках.

— В таком случае, пусть тихо трусят в самом конце! Преврати этот забег в подготовительный.

— Нет, сегодня от нас требуется настоящее зрелище. До самого конца, когда все натянут поводья и «синие» вырвутся вперед.

В его голосе слышалось отвращение.

Диана погрызла ноготь большого пальца.

— Я не могу позволить, чтобы они загубили очередной забег.

— Придется. Нам всем придется, — глава фракции с трудом поднял с места свое грузное тело. — Мир изменился. Он уже не тот, что прежде. Мы делаем то, что нам велят.

— Неужели не найдется ни одного колесничего, который хотел бы рискнуть, чтобы одержать победу? — с жаром спросила Диана.

— После того что случилось с тем юношей, который управлял колесницей «белых»? Сейчас не найти даже того, кто согласился бы догнать остальных после трех кругов.

— Быть того не может, — Диана закрыла глаза. — Быть того просто не может.

— Еще как может. Кстати, меня ждут дела, почтенная матрона.

— Как долго, по-твоему, мы сможем собирать желающих на это представление марионеток, если никто ничего не желает делать? Нам надо…

— Нам? Возможно, вы любимая кукла императора, но к нам вы не имеете никакого отношения.

Обычно глава фракции «красных» относился к Диане довольно приветливо. Сейчас же лицо его было каменным.

— Уходи отсюда, — он резко повернул голову и подбородком указал на дверь. — Тебе здесь не место.

Лишившись дара речи, Диана вышла во внутренний двор, по которому сновали конюхи и их помощники. На дворе стояла осень, в воздухе чувствовался холодок, а прохладный ветер приносил на своих крыльях самые разные слухи. На севере произошла битва. Чем она закончилась, победой или поражением, никто не знал. Даже Марцелла, которой обычно было известно буквально все. Впрочем, Вителлий решил, что это победа. Что его армия сокрушила мезийские легионы, и вот теперь Большой цирк украшен и приготовлен к торжествам. На каждом шесте на ветру хлопали яркие флаги, разделительный барьер был украшен цветами, все места, вплоть до самых верхних, заняты патрициями в шелковых одеждах и плебеями, которые по такому случаю вырядились в лучшую одежду. В первой половине дня будут небольшие забеги, но победитель заключительного состязания примет пальмовую ветвь из рук самого императора, а заодно унесет с собой самую большую сумму за всю историю Большого цирка.

В такой день, как этот, ей полагалось испытывать приятное волнение, предвкушение предстоящих гонок. В такой день, как этот, конюхи должны были похваляться и делать ставки, а мальчишки-помощники бегать вокруг, охваченные волнением, что им пришлось получить несколько оплеух от взрослых, напомнивших им об их обязанностях. Возницы также должны были соревноваться в похвальбе или же, в ожидании своей очереди, возносить молитвы богам.

Однако мысли Дианы были заняты гонками по случаю Вулканалий. Тогда у нее на глазах ее гнедые, ее четыре крылатых ветра, резво вырвались вперед, но на последнем круге замедлили бег, уступая первенство «синим». Тогда она не стала даже заглядывать в императорскую ложу, а сразу же, в слезах и полыхая праведным гневом, бросилась домой. Обида была столь велика, что в тот день она даже не получила удовольствия от занятий с Ллином.

— Зачем овладевать искусством резкого поворота, — крикнула она ему, когда он попенял ей, что она неправильно держит поводья, — если сегодня любой колесничий в Риме знает, как проиграть забег?!

Ллин спокойно воспринял ее гневный выпад.

— Ты или будешь учиться делать резкие повороты, или можешь отправляться домой, — ответил он.

— Тебе легко говорить, — продолжала кипятиться Диана. — Тебе ведь все равно, подстроена гонка или нет!

— Верно, — согласился Ллин. — Мне безразлично, кто победитель или даже кто император. Но когда я кого-то чему-то учу, я жду, что мой ученик будет меня слушаться.

Диана знала, что еще пожалеет об этом, но она забрела на конный двор к «синим». Там царило бахвальство. Конюхи, передававшие туда-сюда упряжь, уже были наполовину пьяны, а знаменитые чистокровные гнедые возбужденно мотали головами. Деррик не находил себе от нетерпения места, готовый к забегу. Он был в кожаном нагруднике и синем плаще, заколотом на плече золотой фибулой в виде конской головы.

— Да, да, — рассеянно говорил он, почти не слушая, что говорит ему глава фракции. — Я не стану их загонять. Не вижу поводов для беспокойства.

Он нечаянно выронил шлем с синим плюмажем и, когда наклонился, чтобы поднять его, заметил Диану. В этой конюшне почти повсюду был синий цвет, и она, в своем красном шелковом платье, сразу же бросалась в глаза.

— Достопочтенная Диана! — воскликнул Деррик. — Ты пришла пожелать мне удачи?

— Тебе не нужны мои пожелания, — холодно ответила Диана. — Особенно, в такой гонке, как эта.

— Какая ты сегодня злая! Лучше улыбнись.

— Тебе за себя не стыдно? — Диана одарила своего собеседника возмущенным взглядом. — Такой колесничий, как ты, и принимаешь участие в нечестной гонке!

Улыбки Деррика как не бывало.

— Согласен, мне самому это не совсем нравится. Но победа есть победа. А награда — награда. Некоторые из нас идут на это ради денег, потому что одними пирами сыт не будешь.

Задержись она хотя бы на мгновение, то несомненно накинулась бы на него с кулаками. Однако Диана, пылая возмущением, предпочла удалиться. Ее буквально трясло от обиды и злости. Благоразумие подсказало ей, что лучше немного остыть, а не идти прямиком в императорскую ложу, потому что там, она наверняка выплеснет свою ярость на Фабия Валента. Он уже оправился после отравления и теперь выполнял поручения Вителлия в Риме, хотя то и дело заводил разговор о том, что едва ли не назавтра отправляется на север, чтобы принять на себя командование армией, тем более что город полнился слухами о сражении. Диана надеялась, что он скоро уедет из города. Еще больше надеялась она, что в Рим он больше никогда не вернется. Однако сегодня он пришел на гонки колесниц. Более того, притащил с собой Лоллию. Впрочем, сегодня здесь наверняка собралось все их семейство: Марцелла, Гай, Туллия, даже Корнелия, которая не показывалась на людях вот уже несколько недель. Диана не горела желанием встречаться с ними. Вместо этого она уныло побрела в конюшни «красных», чтобы проверить, хорошо ли конюхи надели упряжь на ее гнедых.

Их выводили одного за другим, ее Четырех Ветров. Зефир, названный в честь западного ветра, от волнения не мог устоять на месте. Самый быстрый из четверки, он бежал по внешнему кругу, рядом с ним — Эвр. Названный в честь восточного ветра, этот конь был почти столь же быстр. Следующим за Эвром шел Нот, южный ветер, сильный и постоянный. И наконец упрямый Борей — ее любимец. Диана обняла его за мощную шею и что-то ласково прошептала ему в ухо. Борей был самым старым из ее четверки. Необузданного, крепкого на поворотах, надежного как скала, его ставили на внутренний круг. Диану он кусал не так часто, как других, что в ее глазах было проявлением любви с его стороны.

Пока конюхи возились с упряжью, четыре гнедых жеребца, прядая ушами, смотрели по сторонам и нетерпеливо рыли землю копытами. Стоило кому-то из конюхов подойти близко к Борею, как конь тотчас оскаливал зубы. Как и любая другая опытная четверка, кони чувствовали, что сегодня состоится забег. Они знали, для чего на них надевают упряжь, знали, что означает этот шум и суета, эти громкие возгласы. Когда их впрягали в колесницу, они шумно раздували ноздри. Диана не могла смотреть на них без слез. Они еще не поняли, что от них не требуется скорости, не знали, что ради того, чтобы ублажить императора, им велено проиграть забег.

Глава фракции с хмурым видом стоял в стороне с одним из колесничих. Это был поджарый грек по имени Сикул.

— Держи их впереди до самого конца, — давал он ему последние наставления. — Ослабляй поводья постепенно. Будь осторожен, не забывай про удила Борея.

— Я помню.

— И, будь проклят этот день! — в сердцах воскликнул глава фракции. — Главное, доведи их до самого конца. А я тем временем пойду напьюсь.

— Эй, приятель! — Сикул схватил за шкирку конюха и сунул ему в руку кошель. — Отнеси это устроителю пари, что сидит под статуей Нерона, и поставь все монеты до одной на «синих». Ты меня понял?

— На «синих»?

— А что в этом такого? Я делаю на них хорошие деньги, причем для этого мне даже не надо управлять колесницей, в которую их впрягли.

Конюх с омерзением посмотрел на грека, а двое его товарищей обменялись за спиной Сикула выразительными взглядами.

— Эй, поживее, кому сказано, — прикрикнул на конюха грек. И тогда Диана не выдержала и взорвалась.

— Достопочтенная Диана, — заметив ее, колесничий отвесил поклон. Когда же она, встав на цыпочки, шепнула ему в ухо, лицо его вытянулось от удивления.

— Сикул, — шепнула она, — если ты, болван, выиграешь гонку, я, так и быть, пересплю с тобой.

Грек растерянно отстранился от нее.

— Но ведь мне приказано… Фабий Валент сказал, что…

— Фабий Валент в самое ближайшее время уедет из Рима, а император сегодня настолько пьян и счастлив, что никто не посмеет тебе мстить. Выиграй этот забег, — повторила она, — и ты можешь поиметь меня всеми известными тебе способами. Сбоку, сзади, как угодно…

Сикул задумчиво прикусил губу и воровато оглянулся по сторонам.

— Не знаю, достопочтенная Диана, ничего не могу обещать.

Когда-то он похотливо смотрел на нее, Диана это точно знала.

Впрочем, не один он. Так вело себя большинство колесничих.

— Тебе нужен аванс? Пойдем со мной, — с этими словами она взяла его за руку и потащила за собой в небольшой сарай, где обычно стояли колесницы. Сейчас здесь было пусто, потому что все колесницы уже выкатили. Они еще не успели шагнуть в его прохладу, как Диана уже притянула голову Сикула к себе.

— Ты только закрой дверь, — выдохнула она, когда его руки скользнули в складки ее платья.

Сикул повернулся, чтобы задвинуть засов. Диана же подобрала тяжелый клин, — ими обычно подпирали колеса колесниц, чтобы те не откатывались, — и со всей силы стукнула им грека по голове. Сикул, словно жертвенный бык на алтаре, как подкошенный рухнул на землю. Диана огрела его клином еще раз — на всякий случай, чтобы он какое-то время провалялся в беспамятстве, после чего взялась за работу. Времени у нее было в обрез.

Сняв с него кожаные наголенники, она, предварительно подтянув наверх красное шелковое платье, надела их себе на ноги. Еще немного возни с обмякшим телом, и кожаный нагрудник был снят. Он, конечно, оказался слишком для нее велик, но это даже к лучшему, никто не заметит под ним женственных выпуклостей. Перчатки у нее были собственные. Она натянула их на руки и наклонилась, чтобы поднять с пола шлем с красным плюмажем. Надев его, спрятала под него волосы. Жаль только, что шлем оставлял лицо открытым, но, как говорится, за неимением лучшего… Как и большинство колесничих, Сикул был невысок и худощав, так что разница в росте не слишком бросалась в глаза по крайней мере с первого взгляда. Нет, конечно, если как следует присмотреться, нетрудно заметить, что здесь что-то не так. Впрочем, она не собирается никого подпускать к себе слишком близко. Пусть только попробуют!

— Куда подевался этот проклятый Сикул? — раздался снаружи голос какого-то конюха. — Все уже выезжают на арену!

Диана застыла как вкопанная. Конюхи искали Сикула. Придется подождать.

— О боги, «зеленые» и «белые» уже выкатились… посмотри, может, он где-то в конюшне?

Как только конюхи ушли, Диана выбежала из сарая, предварительно вернув на место засов, на тот случай, если Сикул придет в себя, и со всех ног бросилась туда, где нетерпеливо рыла копытами землю ее четверка. Ее четыре быстрокрылых ветра — огненно-рыжие, ясноглазые, готовые устремиться вперед, увлекая за собой легкую колесницу, увенчанную ее пылающим огненным богом.

— Извини, — бросила она конюху, что держал под уздцы ее лошадей, как можно басистее и вскочила на колесницу.

— Опаздываешь, — недовольно буркнул конюх, передавая ей поводья, чтобы она обмотала их вокруг запястий. — Будешь последним, но… — конюх не договорил. Диана принялась в спешке развязывать узлы. О боги, нужно как можно скорее выехать на арену, прежде чем конюх заподозрит неладное и поднимет шум.

— Сикул, ты поганец, — произнес он в конце концов и вручил Диане украшенный красными бусами хлыст. — Да сопутствует тебе удача.

Диана уже устремила свою четверку вперед, на огромное поле Большого цирка.

— Это правда, что на последнем круге кони оторвались от земли и последний отрезок летели по воздуху?

— Нет, конечно, — улыбнулась Корнелия. — Вернее, не совсем так. Но мне понятно, откуда этот слух. Когда они пересекли финишную черту, то вырвались вперед остальных на четверть финального отрезка. Если не ошибаюсь, это новый рекорд для Большого цирка.

— Хотел бы я взглянуть на них своими глазами, — было видно, что Друз завидует ей, однако в следующее мгновение он посмотрел на голову Корнелии у себя на плече и улыбнулся. — А правда, что когда твоя кузина сошла с колесницы, она вся сверкала серебром?

— Сверкала серебром? Скажи, как это возможно…

— Потому что она получила благословение от самой Дианы-охотницы, — серьезным тоном пояснил Друз. — Об этом говорит весь форум.

— Юнона всемилостивая! Моя кузина ничем не сверкала. Скажу больше, на ее лице был такой густой слой пыли, что ее скорее можно было принять за нубийского раба. Ее волосы слиплись от пота, а сама она едва держалась на ногах. Правда, при этом она улыбалась как одержимая. — Корнелия задумчиво перевела взгляд на потолок. — Мне почему-то кажется, что семье придется расстаться с мечтой выдать ее замуж. Когда мужчины смотрят на Диану, они видят лишь ее внешнюю красоту. В то время как настоящая Диана — это грязный и потный возница, который, сияя безумной улыбкой, спускается с колесницы.

— А правда, что она плюнула в лицо самому императору, после того как он приказал перевести ее лошадей к «синим»? Об этом тоже твердят на форуме.

— Нет, конечно, — вздохнула Корнелия. Она была свидетельницей тому, как последние несколько недель кузина умоляла императора вернуть ее скакунов в конюшню «красных». На гонках, на пирах, молила, не заботясь о том, что выставляет себя на посмешище в глазах недоброжелателей, однако Вителлий отказывался ее слушать. «Нечестных побед не бывает. Все победы честные, моя красавица, — отвечал он. — Ты победила в гонках? Победила. Так пусть твоя четверка ради разнообразия принесет славу “синим”. Впрочем, после того, что ты с ними сделала, они не смогут участвовать в забегах еще несколько недель».

— Честные победы? — возмущенно воскликнула Диана. — Где ты видел честные победы на гонках в наши дни?

— После тебя мои «синие» одержали победу двенадцать раз подряд, — улыбнулся Вителлий. Впрочем, улыбка получилась какая-то вымученная. Более того, Корнелии показалась, будто в глазах императора мелькнул страх. Ей тотчас вспомнились слова Марцеллы о том, что генералы Вителлия его предадут. Обычно Вителлий смеялся над этими слухами, однако в тот день Корнелия заметила в его взгляде нечто похожее на неуверенность. Покуда Вителлий сыт и пьян, а «синие» побеждают в гонках, в империи царит благоденствие, которое Веспасиан не осмелится нарушить. О боги, что за наивная фантазия! Даже проигрыш в гонках способен перевернуть все вверх дном. Корнелии почему стало жаль императора, почти так же жаль, как и свою младшую кузину. В эти дни Диану трудно было узнать, подавленная и несчастная, она даже выглядела старше своих лет.

— Корнелия, ты все знаешь про богов, — обратилась к ней со слезной просьбой Диана. — Какой из них меня выслушает, если я попрошу его вернуть мне моих гнедых? Я уже посетила с полдесятка предсказателей, но они все говорят то, что ты хочешь от них услышать. Даже астролог Домициана, и тот сказал, мол, не волнуйся дорогая, ты снова будешь править своей четверкой, и тебя ждет куда более богатый приз.

— Забудь про астролога, — сказала ей тогда Корнелия. — Лучше молись Диане-охотнице. У нее тоже есть лошади, белые как лунный свет, которые тянут по небу ее колесницу. И она их тоже любит, как и ты своих четверых. Кроме того, ты ведь тезка богини. И она наверняка тебя выслушает.

— Ты так думаешь? — мозолистой рукой Диана смахнула с глаз предательские слезы.

— Я это знаю.

— …в отместку? — раздался рядом с ней голос Друза, возвращая ее из задумчивости. Корнелия растерянно заморгала.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что к твоей юной кузине неплохо бы приставить телохранителей. Независимо от того, пользуется она благосклонностью императора или нет, когда она победила в гонках, немало темных личностей потеряли свои денежки. И я боюсь, что среди них найдется тот, кто задумает ей отомстить.

— Но ведь она героиня дня! — при мысли о сестре Корнелия невольно улыбнулась и прильнула щекой к груди Друза. — Молодые трибуны, что носятся сейчас по Марсову полю, ее боготворят. От женихов просто нет отбоя. Туллия не знает, что и думать. Она уже приготовилась закатить скандал, поскольку уже представила себе, как будет во весь голос кричать, что Диана запятнала позором всю нашу семью, как на пороге дома, с букетами в руках, возникла целая делегация женихов. Лучшие холостяки Рима. Стоило ей их увидеть, как у нее тотчас обвисли паруса. Она даже слегла, потому что это было выше ее сил.

— А ты? — усмехнулся Друз.

— Я тоже на денек слегла. Потому что у меня тоже не было сил, — с улыбкой ответила Корнелия, целуя Друза. — Или ты не заметил?

На дворе уже стоял октябрь. Дни по-прежнему были теплыми, а вот ночи уже дышали прохладой. Обычно октябрь был для римлян временем праздников. Последние патриции возвращались в город со своих загородных дач, в предвкушении очередного сезона пиров и гладиаторских игр. Однако в этом году город был подозрительно тих. Фабий Валент наконец отбыл на север, чтобы принять командование армией. До его прибытия Алиен, как мог, противостоял мезийским легионам. Лоллия осталась дома одна, чему была несказанно рада. Заявив, что неважно себя чувствует, император удалился на небольшую виллу в окрестностях Рима. Хотя кто знает, может, он просто бежал от слухов, коими полнился город, что пресловутая битва на севере закончилась отнюдь не блистательной победой, а позорным поражением.

— Когда же мы наконец получим оттуда известия! — жаловалась Марцелла, которой не терпелось узнать, что же все-таки произошло. А вот Корнелии было все равно. Влюбленные — страшные себялюбцы, размышляла она. Весь Рим сгорает от нетерпения, желаяузнать, когда сюда нагрянут мезийские легионы, чтобы перерезать нас прямо в наших постелях, я же думаю лишь о том, как бы мне поскорее увидеться с Друзом. Она вот уже несколько недель подряд никем не замеченная по вечерам выскальзывала из дома. Ни одна душа еще не догадалась о том, что происходит. Ни одна душа ничего не заподозрила — ни Туллия, ни зоркая Марцелла, которая, что на нее совсем не похоже, в упор не замечала того, что Корнелия засыпает за обеденным столом.

— По крайней мере у нас вновь мирные, семейные ужины, — заметила однажды вечером Туллия. — Я уже устала от этих жутких придворных пиров с сотней перемен блюд.

— Туллия, ты помнишь, когда тебя в последний раз приглашали на придворный пир? — с невинным видом поинтересовалась Корнелия. — Месяц назад? Вителлий терпеть не может зануд.

Туллия презрительно фыркнула.

— Я проживу и без его приглашений. Если я больше никогда в жизни не увижу на своей тарелке печень щуки, ухо слона или мозги павлина, то ничего не…

— Верно, — поспешила поддакнуть Корнелия, делая глоток вина, и заставила себя поднять сонные веки. Накануне к себе в постель она вернулась лишь на рассвете. Рядом с ней Марцелла нервно отщипывала виноград.

— Прекрасная рыба, — предложил Гай. — Отменный вкус, моя дорогая.

— Да-да, из нашего пруда в Таррацине, — чтобы лучше распробовать, Туллия ела рыбу маленькими кусочками. — Я распорядилась ее засолить и прислать сюда. Жаль, что в этом году мы так и не съездили в Таррацину. Павлин, не ковыряйся в тарелке! Лишь одной Фортуне известно, в каком состоянии сейчас дом. Управляющий сообщил мне, что в бане сломался гипокауст. Насколько я понимаю, отремонтируют его не раньше весны. Строителям доверия нет, их нельзя оставлять без присмотра. С другой стороны, я не могу уехать отсюда, чтобы следить за тем, как там идут дела…

— А может, туда стоит поехать мне? — Корнелия оторвала взгляд от тарелки и с невинным видом посмотрела на Туллию. — Здесь меня ничего не держит. Так что могла бы на время уехать в Таррацину, чтобы проследить за строителями.

— Уехать одна?

— Но ведь там есть управляющий, он наверняка возьмет на себя заботу обо мне, — Корнелия пожала плечами, однако ладони предательски вспотели. — К тому же там мне вряд ли придется принимать гостей. Я лишь прослежу за тем, чтобы строители восстановили баню и через неделю-другую вернусь. Я бы не советовала оставлять баню на зиму без ремонта — трубы могут замерзнуть, и тогда ремонт обойдется гораздо дороже.

Туллия подозрительно посмотрела на нее. Корнелия поспешила опустить глаза. Пальцы нервно теребили кисточку на подушке.

— Туллия, пусть она едет, если хочет, — подала голос Марцелла. — Ты ведь постоянно жалуешься, что мы двое вечно вертимся у тебя под ногами.

— Разумеется, я никуда не поеду, если Туллия считает это неприличным, — поспешила добавить Корнелия. — Вдова в моем положении… В конце концов ты могла бы попросить Лоллию съездить туда. У ее деда в Таррацине есть дом, и она могла бы поручить управляющему проследить за тем, как работают строители. Думаю, она с радостью оказала бы тебе такую услугу.

— Только не Лоллия! Вот уж кого я ни о чем не стану просить, так это ее! — ощетинилась Туллия. — Ты можешь уехать туда хоть завтра. Павлин, если ты не прекратишь выстраивать на своей тарелке легионы…

В ту ночь Корнелия прилетела в душную каморку Друза словно на крыльях и с порога осыпала его поцелуями.

— Ты не мог бы уехать на несколько дней?

— Что? — он со смехом подхватил ее на руки.

— Мы уезжаем в деревню!

Найди предлог уехать из города, посоветовала ей Лоллия, и вдоволь насладитесь друг другом. И вот теперь впервые в жизни она прислушалась к совету кузины.

Те несколько дней, что предшествовали отъезду, ей владело удивительное спокойствие. Корнелия с головой ушла в подготовку к путешествию — деловито собирала вещи, занималась их погрузкой на повозку. Однако стоило ей захлопнуть сундук, как Марцелла смерила ее подозрительным взглядом.

— Корнелия, — задумчиво поинтересовалась она. — У тебя есть какой-то секрет?

— Нет, конечно, — поспешно ответила Корнелия. Иногда она задавалась вопросом, почему поделилась своей тайной с Лоллией, а не с Марцеллой. В конце концов Марцелла ее родная сестра и, что важно, умеет держать рот на замке. Впрочем, Марцелла и так все знала. И тем не менее тогда она предпочла излить душу Лоллии и делать это снова не собиралась. Марцелла не единственная, кто мог бы начать ставить ей палки в колеса. — Я не верю ни в какие секреты и у меня их нет. А у тебя?

— Сколько угодно! — Марцелла вытянула над головой бледную руку. — Именно поэтому я тотчас узнаю и чужие.

— Не смеши меня, — отмахнулась от нее Корнелия и вскарабкалась на повозку, которая должна была доставить ее в Таррацину. Друз обещал приехать на следующий день вместе с погонщиком мулов. Таррацина, прекрасная Таррацина, где на вершине утеса ее ждала беломраморная вилла.

— Госпожа, — поклонился управляющий, когда она прибыла туда. — Как и велела высокородная Туллия, я приготовил дом к твоему приезду. Рабы готовы…

— О, прошу, никаких рабов. Я позабочусь обо всем сама.

— Но, госпожа…

— Спасибо, ты свободен.

Корнелия сбросила с ног сандалии и отправилась бросить по пустынной вилле. Подарок от деда Лоллии Гаю, когда тот стал сенатором, прекрасная, как и все его дома, вилла была и впрямь хороша. Каждую нишу украшало произведение искусства — из мрамора, слоновой кости, серебра. Каждый изразец, каждая колонна, каждый предмет мебели — все это было выбрано для того, чтобы радовать глаз, а отнюдь не служить.

И почему я раньше считала, будто у деда Лоллии дурной вкус? Будь он хоть трижды рабом, в его пальцах гораздо больше чувства прекрасного, нежели у Туллии во всем ее патрицианском теле.

Когда на следующий день к ней приехал Друз, он был сражен наповал.

— Ты уверена, что это то самое место?

Изумленным взглядом он обвел просторный атрий с рядами мраморных колонн, однако Корнелия схватила его за руку и потащила дальше, внутрь дома.

— Честное слово, запятнавший себя позором бывший легионер не имеет права входить в такой дом. Запятнавший себя позором и грязью бывший легионер, — выразительно добавил он, глядя на свой пропыленный плащ.

— Если ты сейчас не отнесешь меня в постель, я позову рабов и велю выбросить тебя на улицу, — пригрозила ему Корнелия и потянула в опочивальню. — Причем прямо сейчас.

— А нам никто не помешает? — Друг сбросил с себя пыльный плащ и еще раз обвел глазами пустую виллу.

— Здесь нет никого, кроме нас двоих.

Корнелия отдернула от окон тонкие белые занавески и довольная покружилась на месте.

— Свою служанку я оставила дома, отослала прочь рабов и избавилась от управляющего. Так что целых десять дней этот дом в нашем полном распоряжении.

День заднем в белой постели, что благоухала сиренью, в комнате, из окон которой в обрамлении белых занавесок открывается вид на бескрайнюю синь моря. Казалось, они парили в облаках посреди небесной лазури. День за днем вкусный домашний завтрак на круглой мраморной террасе. По крайней мере в мечтах Корнелии, пока та пыталась замесить хлеб, но тесто почему-то упрямо отказывалось подниматься.

— Ничего не понимаю, — сокрушенно пожаловалась она, глядя на липкий кусок теста на мраморном столе кухни. — Дома я каждый день слежу за тем, как служанки пекут хлеб! Весь Рим знает, какой у меня вкусный хлеб!

— Эх! — Друз задумчиво потер подбородок. — Ты сама его печешь или просто смотришь за тем, как его пекут другие?

— Ну, всю работу, конечно, делают рабы — месят тесто, раскатывают его. Но ведь я знаю, как это делается! — Корнелия задумчиво ощупала липкий комок перед ней. — Интересно, насколько оно должно быть твердым?

В общем, тесто у нее так и не поднялось, а рыба, которую она купила им на обед, плохо чистилась.

— Я же умею готовить, — произнесла она с решительным видом. Друз только улыбнулся, глядя на бесформенную массу, которая еще утром была лососем. — Весь Рим знает, что я умею вкусно накормить гостей! Мой муж всегда хвалил мои соусы!

— Моя дорогая! — Друз поцеловал ее в лоб. — Я уверен, что во всем остальном ты само совершенство. Но возле очага от тебя никакого толка.

После этого он каждое утро, надев тунику и сандалии, отправлялся к уличным торговцам за хлебом и колбасой, свежими фруктами и рыбой. Каждый день они ели, сидя на белой мраморной террасе, наблюдая, как внизу под ними, блестя на солнце влажными веслами, заходят в гавань корабли.

— Что это? — спросил Друз, заметив в руках у Корнелии длинный свиток.

— Список дел, которые поручила мне Туллия, — ответила та. — Сначала речь шла лишь о ремонте бани. Но потом она решила поручить мне еще кое-какие мелкие дела, — с этими словами Корнелия извлекла второй свиток.

— Если хочешь, я мог бы тебе помочь…

— Нет, не надо, — с этими словами она выбросила оба свитка в море. Баню так и не починили. Каждое утро они с Друзом купались в нежных морских волнах — у подножья скалы имелась узкая полоска пляжа, где они были надежно скрыты от посторонних глаз. Чуть позже, глядя на себя в зеркало, Корнелия пришла в ужас.

— О боги, если раньше у меня был просто курносый нос, то теперь он еще и в веснушках!

Друз взял на себя сад на вершине утеса и так вошел во вкус садоводства, что принялся за его перепланировку.

— Почему у тебя здесь одни лишь цветы? — высказал он свое несогласие. — Почему бы не посадить что-нибудь полезное, например, виноград или несколько ореховых деревьев?

— Цветы тоже небесполезные, — парировала Корнелия. — Ими можно любоваться. — Облаченная в тунику Друза, Корнелия с распущенными волосами сидела, скрестив ноги, на мраморной скамье и ела грушу. — Разве красота бесполезна?

— Думаю, зря на такой высоте высадили лилии, — высказал свое мнение Друз. — Почва для них здесь слишком песчаная.

— Ты кто? Мой садовник? — пошутила над ним Корнелия.

— У моего деда был виноградник. Сказать по правде, я бы не отказался иметь свой, — Друз огляделся по сторонам, как будто видел перед собой ровные ряды виноградных лоз. — Я бы производил собственное вино, ухаживал за лозами, смотрел, как женщины забираются с ногами в бочки, чтобы давить виноград.

— Да, а по винограднику с гиканьем носятся дети, — добавила Корнелия. Их несложно было себе представить, этих чумазых ребятишек, девчонок и сорванцов, которые швыряются друг в дружку виноградинами… Почему-то при этой мысли ей стало грустно, и она отложила грушу в сторону.

— Корнелия! — Друз взял ее за руку и верхом уселся на мраморную скамью. — Что с тобой?

— Нет-нет, все в порядке, — поспешила она заверить его, отводя взгляд. — Просто мне раньше казалось, что у меня когда-нибудь появятся дети, и они будут с гиканьем бегать по всему дому. Но, с другой стороны, я была уверена, что стану императрицей, и чем это все обернулось?

По лицу Друза было видно, что он хочет что-то сказать, однако он лишь наклонился к ней и нежно обнял. Корнелия с грустью посмотрела из-за его плеча на лазурное море, что плескалось внизу под утесом, и поморгала, чтобы стряхнуть с ресниц слезы.

Десять дней растянулись в две недели, в течение которых она посылала Туллии послания, полные жалоб на ленивых строителей и некачественные изразцы. Две недели солнца, моря и любви. А тем временем октябрь подошел к концу, а с ним и их с Друзом идиллия.

Первым известие услышал Друз от торговца фруктами, когда, как обычно по утру, отправился покупать еду к завтраку. Цецина Алиен оказался предателем и перешел на сторону Веспасиана. После десятичасового сражения от его собственных легионов почти ничего не осталось. Кремона подверглась грабежам и разрушению, и теперь легионы Веспасиана победным маршем движутся на Рим.

— Интересно, какие войска Вителлий сможет выставить для обороны города? — задалась вопросом Корнелия, поеживаясь от прохладного ветерка на террасе. — Моей сестре наверняка это известно.

Друз взял ее руку в свою.

— Нам больше нельзя здесь оставаться. Место отдаленное, никем не охраняемое. Если армия придет в Таррацину…

— Верно, — Корнелия заставила себя улыбнуться. — В любом случае моя семья ждет меня назад. С другой стороны, возможно, они тоже не слишком долго задержатся в городе.

— Что было бы мудро с их стороны, — Друз попытался придать голосу веселость. — Уезжайте из Рима всей семьей, причем куда-нибудь подальше. Кстати, куда бы вы поехали?

— Наверно, в Брундизий. Там у нас небольшая вилла. И это далеко от всяких сражений.

— Брундизий, — задумчиво повторил Друз. — Это действительно далеко.

Несколько сот миль к югу.

Они стояли на полукруглой мраморной террасе. Тени постепенно удлинялись, море внизу из лазурного становилось темно-синим, небо над головой приобретало фиолетовый оттенок. На подносе остывал ужин. Корнелии вспомнилась вторая часть слов, сказанных Лоллией, когда та призывала ее уехать на время из города, и у нее защемило сердце.

Зато потом тебе будет, что вспомнить, когда весь мир полетит в тартарары.

А что, он полетит в тартарары? — удивилась тогда Корнелия. Дорогая моя, он только это и делает.

Лоллия знала, что говорила. Ведь у нее уже бывали любовники. Она умела красиво расстаться с бывшим возлюбленным, знала, как оборвать связь с юмором, состраданием, без унизительных сцен и слез. Корнелии же оставалось лишь одно — еще крепче прижиматься ночью к Друзу, как будто это могло спасти ее от неминуемого расставания.

— Еще не время, — твердила она себе на следующее утро, садясь в паланкин, чтобы отправиться в Рим. Друз должен был проделать обратный путь один. — Еще не время.

— Корнелия! — позвала сестру Марцелла, как только вошла в атрий и сбросила с плеч белоснежный плащ. — Гай, Туллия, вы не поверите, что я слышала на форуме. Корнелия!

Из триклиния донесся истошный крик.

— О, Фортуна, — вздохнула Марцелла. Принеся такое известие, она ожидала, что перед ней тотчас вырастет множество желающих выслушать ее. Но нет. В атрии она увидела лишь рабов. Те, округлив от удивления глаза, подслушивали под дверью триклиния. Марцелла сочла своим долгом их разогнать.

— Гай! Корнелия! У меня такая новость! — воскликнула Марцелла, входя в триклиний, но ее никто не услышал. Корнелия словно каменная статуя сидела на табурете. Гай, устроившись на пиршественном ложе, грыз ногти. Туллия с перекошенным от злости лицом расхаживала по залу и истошно кричала.

— …видела, видела, как ты по ночам уходила из дома. И другие тебя видели, ты, мерзкая потаскуха!

— Тише, тише, — успокаивал ее Гай.

— Туллия! — поздоровалась Марцелла с золовкой. — У меня есть новость, но она, наверно, может подождать. Кстати, что тут у вас происходит?

Туллия резко обернулась. В эти минуты она являла собой страшное зрелище — лицо раскраснелось, прическа растрепалась.

— Ты об этом знала?

— О чем?

— Про свою сестру, — истерично выкрикнула Туллия. — То, что она ложилась под простого солдата!

Марцелла посмотрела на сестру. Та, сидела, уставившись в пространство перед собой. Скорее всего, взгляд ее был прикован к фризу на противоположной стене. Лицо ее было таким же белым, как и фриз. Когда она наконец заговорила, то каждое слово, похоже, давалось ей с огромным трудом.

— Марцелла ничего не знала, Туллия. Никто ничего не знал.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — набросилась на нее Туллия.

— Дорогая, успокойся, — робко подал голос Гай.

Марцелла удивленно подняла брови и опустилась на ближайшее ложе.

— В чем дело?

— Я вчера расспросила служанку Корнелии. — Туллия, словно тигрица в клетке, металась взад-вперед по мраморной мозаике пола, шурша алым шелковым платьем. — Хотела узнать, с какой это стати Корнелия в последнее время притихла, как мышь. Я даже подумала, уж не заболела ли она. И что я получаю в ответ на мою заботу? Служанка темнит, отказывается прямо отвечать на вопросы, однако после хорошей головомойки признается, что Корнелия вот уже несколько месяцев не ночует дома! Потому что проводит ночи с каким-то легионером!

Марцелла посмотрела на сестру. Щеки Корнелии пылали гневом. Казалось, она вот-вот взорвется. Однако Корнелия молчала. Марцелле тотчас вспомнилась странная сонливость сестры в последние месяцы, ее долгие отлучки из дома, ее бесконечные походы в бани.

— Корнелия, — сказала она, не скрывая восхищения в голосе. — Вот уж не думала, что ты найдешь в себе подобное мужество!

При этих словах Корнелия слабо улыбнулась сестре, однако Туллия вновь подняла крик, и улыбка тотчас погасла.

— Вдова твоего положения! Та, что еще недавно была замужем за наследником императора! Где это видано, чтобы уважающая себя женщина заводила себе любовника из трущоб. Немедленно отвечай, кто он такой?

— Какая разница, — устало проговорила Корнелия. — Все кончено.

— Полагаю, он был не единственным, или я все-таки ошибаюсь? Для тебя ведь главное, чтобы тебя, как кошку, драл грубый мужлан, а кто он такой, дело десятое. Оно тебя мало заботит. Верно я говорю? Я всегда подозревала, что это твое напускное благочестие не более чем лицемерная маска. На самом деле ты — обыкновенная потаскуха…

— Ну-ну, тише! — попытался успокоить супругу Гай.

— И как давно ты позоришь нашу семью? Как давно ты водишь меня за нос как последнюю дурочку?

Корнелия бросила на золовку полный презрения взгляд.

— Туллия, — подала она наконец голос, — тебя обмануть — пара пустяков. В следующий раз, когда какая-нибудь женщина скажет тебе, что она провела в банях пять часов, будь уверена, она отнюдь не провела их, нежась в горячей воде.

Туллия открыла было рот, чтобы вновь обрушить на голову Корнели поток брани, однако Гай поспешил положить ей на плечо руку.

— Дорогая, позволь я все объясню. Корнелия…

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, — в голосе Корнелии слышалась усталость. — Да, я пыталась делать это тихо и незаметно. Никто ничего не знает, кроме нас…

— И двух десятков рабов, — язвительно добавила Марцелла, — которые подслушивают под каждой дверью.

— Этот солдат, — Гай был вынужден превозмочь себя, чтобы произнести это страшное слово. — Нам ждать от него неприятностей?

Корнелия отвернулась.

— Нет.

— Грязная шлюха! — злобно прошипела Туллия.

— Корнелия, послушай, — Гай попытался изобразить укоризну. — Признаюсь честно, я никогда не ожидал от тебя ничего подобного. Скажи, неужели тебе не дорога честь семьи, наше славное имя, наша репутация, наше положение в обществе? Не говоря уже о твоем собственном?

— Думаю, это может подождать, — Марцелла поднялась с ложа. — Сколь бы интересной ни была история Корнелии и ее любовника, а она действительно мне интересна, сегодня я узнала нечто гораздо более достойное нашего внимания. Фабий Валент был взят в плен и казнен в Урвинуме. Вверенные ему войска сдались.

В комнате тотчас воцарилось молчание. Гай растерянно обернулся по сторонам, как будто искал поддержки, Туллия умолкла, так и не высказав до конца все, что думала по поводу шлюхи-невестки. Корнелия продолжала сидеть, тупо глядя в пол.

— Император и его советники уже знают об этом, и, похоже, известие это дошло и до сената, — продолжала Марцелла.

Первой нарушила молчание Корнелия.

— Откуда тебе это известно? — спросила она, поднимая взгляд на сестру.

— От Домициана, — пожала плечами та.

— Император… — голос Гая обернулся писком, и он поспешил прочистить горло. — Император пошлет навстречу мятежникам новую армию.

— У Вителлия нет новой армии. А мезийские легионы тем временем приближаются к Риму. Они уже стали лагерем в пятидесяти милях к северу от города.

И вновь ледяное молчание. На протяжении всего ноября Марцелла была уверена, что кто-нибудь придет и спасет Рим — Фабий Валент или верные легионы на юге страны. Или вмешаются сами боги. Кто угодно или что угодно.

— О нет! — Туллия вновь заметалась по мозаичному полу. — О нет, о нет! Нам нельзя оставаться здесь, Гай! Нам нельзя здесь оставаться! Варвары уже стучат в наши ворота, легионеры из Дакии и Германии…

— Может, нам стоит уехать в Таррацину, — подала голос Корнелия. Румянец постепенно возвращался на ее лицо. — Я провела там две недели со своим солдатом из трущоб. Признаюсь честно, я так и не починила гипокауст, но погода была такая чудесная, что в нем не было необходимости…

Но Туллия ее уже не слышала. Выбежав в атрий, она принялась звать управляющего, звать маленького Павлина, звать слуг, которые поспешили сделать вид, будто заняты делом, а отнюдь не подслушивали за дверью, а когда поняли, что у их хозяйки истерика, моментально засуетились. Гай бросился наверх, к себе в таблинум, Корнелия и Марцелла остались в атрии одни. Взгляд Корнелии был устремлен в пол, как будто в пестрой мозаике ей уже виделись мезийские легионы, которые уже были на подходе к Риму.

— Итак, — Марцелла вопросительно посмотрела на сестру. — И кто же он, этот твой любовник?

— Это так важно? — пожала плечами Корнелия. Ее темные волосы отливали блеском. — Все кончено. Я не хочу, чтобы из-за меня у него были неприятности с Туллией и Гаем.

— Лоллия и ее раб, — задумчиво произнесла Марцелла. — Ты и солдат. Диана и колесничий. Все Корнелии в этом году оскандалились.

— Все, кроме тебя, — Корнелия кисло улыбнулась.

— Марцелла, Корнелия! — окликнул их Гай. В следующий миг он уже сбежал вниз со свитками под мышкой. — Вы должны срочно собирать вещи. Мы едем в Брундизий. Думается, сейчас это самое безопасное место.

— Я никуда не еду, — заявила Корнелия.

— Почему? — Гай был готов испепелить ее взглядом. — Не хочешь бросать своего плебея-любовника?

— Нет, — Корнелия холодно посмотрела на брата. — Просто у меня как у патрицианки еще осталось чувство долга.

Гай покраснел.

— Марцелла, поговори с ней.

— Я тоже никуда не поеду, — ответила та. — Мне интересно знать, что будет.

Услышав такой ответ, Гай покраснел еще больше и принялся растерянно топтаться на месте. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить, однако в это время в прихожей что-то разбилось, раздался плач служанки и возмущенный крик Туллии.

— Гай! — крикнула она, и он поспешил на ее зов.

Корнелия взяла плащ. Движения ее были медленными, словно под водой.

— Я лучше пойду к Лоллии. Думаю, ей следует знать, что в скором времени она вновь станет вдовой.

— Не думаю, что она станет переживать по этому поводу, — Марцелла пожала плечами и тоже взяла плащ.

Корнелия обернулась через плечо.

— Ты куда?

— Иду сообщить свою весть всему миру.

— Уехать из дома?

Дед Лоллии обвел взглядом атрий. Это был предмет его особой гордости. Хотя на дворе был конец ноября, здесь по-прежнему цвели крокусы. Вдоль стен выстроились стройные коринфские колонны, увенчанные причудливыми капителями. В нишах притаились статуи из черного дерева — каждая в человеческий рост, с глазами из слоновой кости. За атрием начинались жилые комнаты, просторные и со вкусом обставленные. На полу мозаика, которая одна стоит целого состояния, каждая ваза, каждая статуя тщательно выбраны из того обилия им подобных, какое только может предложить мир. Этот дом он обустраивал всю свою жизнь, медленно, постепенно. Лоллия точно знала — именно о таком доме он мечтал еще тогда, когда мальчишкой-рабом убирал в домах своих хозяев.

— Легионы не войдут в Рим, — пообещала она деду. — Солдаты Веспасиана встанут лагерем у городских ворот. Сенат дрогнет, затем мы капитулируем, и одна Фортуна знает, что будет с Вителлием. Но нашему дому ничего не грозит.

— Тогда зачем уезжать отсюда? — дед потрогал небольшую статуэтку нимфы из розового мрамора.

— Потому что я не хочу, чтобы моя дочь оставалась здесь, — хмуро призналась Лоллия.

— А дом в Остии? — вздохнул дед, который уже слегка устал от этого разговора. — Это ведь тоже довольно далеко отсюда, разве нет, моя красавица? Мы через пару деньков можем уехать туда.

— Нет, ты уедешь уже завтра. И возьмешь с собой Флавию. Я же поеду с Корнелией и Марцеллой в Брундизий.

— Разве они не едут вместе с Туллией и Гаем? — дед Лоллии поморщился. — У этой женщины голос, как скрип телеги по мостовой.

— Думаю, несколько дней я его вынесу.

Это была чистой воды ложь. В намерения Лоллии не входило ехать с Гаем и Туллией в Брундизий. Насколько ей было известно, Корнелия и Марцелла тоже не собирались туда. Они остаются в Риме. Лоллии не давал покоя вопрос, почему. Корнелию могло подвигнуть на это чувство долга, Марцелла способна ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство. А я? Почему у нее тоже нет никакого желания паковать свои драгоценности, чтобы вместе с дочерью и дедом отправиться в Остию? Несколько недель на залитой солнцем террасе с видом на море, отдыхая, играя с Флавией, а тем временем, смотришь, в Риме жизнь снова войдет в обычное русло. Уже половина патрицианских семейств под шумок собрали вещи и уехали из города. А я? Чего жду я?

Ответа на этот вопрос у нее не было. Обычно она гордилась своей практичностью, как и дед, своим здравым смыслом. Но отец ее был патрицием, и иногда это патрицианское чувство долга брало верх.

Лоллия что-то проворковала и отправила деда собирать вещи, прежде чем тот передумает ехать. После чего удалилась в небольшую кладовую, чтобы спрятать там как можно больше его «прекрасных» вещей. Африканскую коллекцию изделий из слоновой кости, лакированные чаши из Индии, фигурки из зеленой яшмы, редкие книги в инкрустированных футлярах. Она уже почти битком набила один из потайных шкафов, когда услышала позади себя на лестнице шаги.

— Госпожа!

— О, приветствую тебя, Тракс.

Лоллия взяла в руки малахитовую доску для шашек, привезенную с Крита, и аккуратно поставила ее в небольшую потайную нишу. Ей было слышно, как Тракс шагнул с последней ступеньки с прохладный полумрак кладовой.

— Госпожа, управляющий сказал, что ты не едешь в Остию. Это так?

— Нет, не еду, — Лоллия посмотрела на мраморную нимфу, та оказалась чересчур высока и не помещалась в нишу. — Тракс, разве ты сейчас не должен помогать Флавии собирать ее вещи? Проследи, чтобы она не забыла взять свой яшмовый зверинец и жемчужные бусы. Это ее любимые вещи.

Но Тракс пропустил ее слова мимо ушей и подошел ближе. Лоллия еще ни разу не видела его таким взволнованным — руки его были сжаты в кулаки, но даже это не могло скрыть их дрожь.

— Госпожа, в городе оставаться небезопасно…

— А я не остаюсь. Я вместе с Корнелией и Марцеллой еду в Брундизий.

Тракс покачал головой.

— Ложь. Я ведь знаю тебя, госпожа.

— Похоже, что да, — кисло согласилась Лоллия. — Но не надо переживать из-за меня. Никто не посмеет предать разграблению Рим.

— Тогда почему ты отправляешь из города дочь?

— На всякий случай. Так мне спокойнее.

Второй шкаф был уже набит до отказа, и Лоллия захлопнула его. Если солдатня и вломится к ним в дом по крайней мере хотя бы часть дедовых вещей удастся спасти.

— Тебе понадобится охрана, — стоял на своем Тракс.

— Не переживай, если понадобится, я ее найму.

Было видно, что Тракс не решается что-то сказать.

— Госпожа, позволь мне остаться с тобой.

— Нет, ты поедешь с Флавией, — сказала она и увидела, что лицо Тракса темнее тучи. — Тракс, я прошу тебя.

Раб отвернулся. Лоллия невольно залюбовалась его золотистыми волосами, широкими плечами, четко очерченным галльским профилем и голубыми глазами. Ей хотелось запомнить его именно таким. С тех пор, как она перевезла его в дом своего деда, — измученного, с исполосованной кнутом спиной, — они не только не прикоснулись друг к другу, но даже не обменялись ни единым словом.

— Позволь, Тракс, задать тебе один вопрос, — Лоллия опустила глаза на чашу из слоновой кости, которую вертела в руках. — До того, как Фабий должен был отбыть на север, он заболел…

— Да, госпожа, — в голосе Тракса слышалась настороженность.

— Все говорили, якобы он отравился рыбой. На пиру у моего деда, который тот устроил в своем доме в честь Вителлия. Вроде бы ничего удивительно. Любой из гостей мог запросто получить отравление, если вынужден поглотить обед из пятидесяти блюд, а очистив желудок от первых пятидесяти, набить в него пятьдесят новых. Но только не Фабий — у него желудок крепкий, как у быка. До этого он не раз ел красную кефаль, и с ним ничего не случалось.

Тракс не осмеливался посмотреть ей в глаза.

— Ты пытался его отравить, я правильно понимаю?

Молчание.

— Я никому не скажу, — Лоллия вздохнула. — Я просто хочу знать.

— Вороний глаз, черные ягоды, — негромко произнес Тракс. — Но он их выблевал, когда очищал желудок между блюдами. Поэтому яда оказалось недостаточно, — Тракс вздохнул. — Может, так оно даже к лучшему. Мой Господь не одобряет убийств.

— Я думаю, твой господь простил тебя, Тракс. — Тем не менее Лоллия невольно вздрогнула, вспомнив, какие наказания полагаются рабу, посягнувшему на жизнь своего хозяина. Публичная казнь на форуме, вспарывание живота на арене — позорная, мучительная смерть. Тракс поставил под удар не только себя одного, а всех рабов в их доме, которых бы казнили вместе с ним за преступление, которого они не совершали. Да что там! В опасности оказалась даже жизнь ее деда. Парис жил в страхе несколько недель, опасаясь, что его обвинят в том, будто он пытался лишить жизни правую руку самого императора.

— Но почему, Тракс? Зачем тебе понадобился этот риск? Неужели только за то, что он тебя высек?

Тракс растерянно заморгал.

— Потому что он ударил тебя.

Его пальцы, легкие как мотыльки, прикоснулись к ее горлу — там, еще недавно красовался уродливый синяк, оставленный рукой Фабия, когда она пыталась встать на его защиту.

— Но ведь я того не стою! — воскликнула Лоллия. — Я всего лишь глупая бабенка, которая вечно меняет мужей, пьет слишком много вина и сорит деньгами.

— Ты была добра ко мне, — произнес Тракс.

— Я? Но ведь тебя высекли из-за меня. Это моя вина. Мне следовало знать, что Фабий не оставит это без последствий. Что он будет мстить.

— Ты была добра ко мне, — упрямо повторил Тракс… Сейчас, когда он подбирал слова, его галльский акцент стал еще заметнее. — Всегда. Ты спросила мое имя. Расспрашивала о моей семье. О моей сестре. Благодарила, когда я тебе что-то приносил.

— Неужели это так важно?

— Хозяева… у меня их было трое, с тех пор как мне исполнилось десять лет. Все трое купили меня из-за моей внешности, но… — Тракс пожал плечами. — Они пользовались мной, как вещью. Ты же была добра. Ты вообще добрая.

Лоллия не осмеливалась посмотреть ему в глазах — так много света было в них.

— При Фабии я бы не осмелилась остановить свой выбор на тебе, — нехотя призналась Лоллия. — А сейчас могу. Тракс, сейчас ты возьмешь Флавию и уедешь с ней отсюда в безопасное место.

— Госпожа…

— Мне больше некому доверить мою дочь, Тракс. Только тебе, — Лоллия подняла глаза. — Прошу тебя, позаботься о ней.

— Как будто она моя собственная, — просто сказал он. — Иногда я притворяюсь, будто она моя.

Лоллия протянула руку и прикоснулась ладонью к его лицу.

— Когда все закончится, я найду твою сестру и куплю ее. Обещаю тебе, Тракс. Я куплю ее и привезу сюда, и освобожу вас обоих.

Тракс повернул лицо и поцеловал ее ладонь. Лоллия на несколько мгновений задумалась — представила себе Фабия, кнут в его руке, забрызганные кровью цветы в атрии. Однако Фабий был мертв, а она снова вдова — второй раз в течение всего одного года. Так что теперь никто не назовет это супружеской изменой. Она положила руки Траксу на плечи и встала на цыпочки, чтобы его поцеловать. Затем легонько толкнула его, чтобы он сел на бочку с селедкой, а сама забралась к нему на колени. Ему были известны сотни способов, как сделать ей приятно. Но на этот раз она сама хотела доставить ему удовольствие, и оттолкнула его руки. Движения ее были медленными, ей было некуда торопиться. Он же крепко обхватил ее и, уткнувшись ей в волосы, что-то произнес на родном языке. Она поняла лишь последнее слово. Лоллия судорожно прошептали его губы где-то рядом с ее горлом. И она обняла erо и еще несколько мгновений не отпускала от себя. Он впервые назвал меня по имени.

— Нам пора, — негромко сказала она.

Тракс разжал объятья, и в какой-то момент ей показалось, будто он сейчас перебросит ее через плечо и — даже если она станет отбиваться и кричать — унесет прочь из Рима, лишь бы только не оставлять ее здесь одну. Но нет, он привык подчиняться. И вместо того, чтобы схватить ее, помог ей поставить в очередной потайной шкаф золотой винный сервиз ее деда. Лоллия стряхнула с его золотых волос паутину. Он, в свою очередь, снял с шеи небольшой деревянный крестик и надел на нее. Затем взял ее руку, несколько мгновений молча сжимал в своей, после чего отпустил и зашагал вверх по ступенькам.

Лоллия провожала деда в Остию следующим утром. Вместе с Парисом туда же отбывали Тракс с Флавией, ящик с деньгами и всего его рабы. В последний момент Флавия закапризничала, требуя, чтобы мать ехала вместе с ней. Тогда Тракс сурово посмотрел на нее, и девочка утихла. Когда Тракс нес ее к повозке, она обернулась и через его плечо помахала Лоллии рукой. Лоллия со счастливой улыбкой помахала ей в ответ. Она стояла и махала им вслед до тех пор, пока повозка не превратилась в черную точку. Лишь тогда она вернулась в дом, в опустевший атрий, и, прижимая к груди подаренный Траксом деревянный крестик, дала волю слезам. Она рыдала, а статуи черного дерева молча взирали на нее глазами из слоновой кости.

О боги, я плачу, подумала она. Скандальная Лоллия. Нет, пожалуй, умудренная жизнью. Она превзошла самое себя. Что скажут другие Корнелии, если узнают, что она сделала самое худшее из того, что могла сделать, — хуже, чем изменять мужу с любовниками, хуже чем к двадцати годам пять раз побывать замужем, причем трижды в течение одного года.

Нет, она пала гораздо ниже. Она влюбилась в раба.

— Думаю, я видела достаточно, — сказала Диана.

— Достаточно? — переспросила Марцелла. Сердце ее колотилось в груди подобно молоту Вулкана. С ним покончено. С Вителлием покончено. Больше не на что надеяться, неоткуда ждать пощады. И она видела это своими глазами. — Ты хочешь уйти?

— А разве ты не хочешь? — Диана бросила взгляд вдоль длинного коридора императорского дворца. Сегодня он был пуст, хотя улицы полнились ревом человеческих голосов.

— Я думала, тебе будет интересно взглянуть, — сказала Марцелла. — Ты ведь была зла на Вителлия с того самого дня, когда выиграла гонки.

— Я не люблю смотреть, как конь ковыляет с переломанной ногой, — резко ответила Диана. — На первый взгляд он вроде еще жив, хотя на самом деле — уже мертв, только не подозревает об этом.

— О, я думаю, Вителлий все прекрасно понимает. И ему недолго осталось ждать, когда отыщется смельчак, который ударит его по голове, чтобы его прикончить и тем самым положить конец его мучениям.

— Не думаю, что мне хотелось бы это видеть, — Диана как всегда была хороша — в синем плаще, заколотом на плече серебряной кельтской пряжкой. И все же под глазами у нее залегли темные круги. — Давай уйдем, пока по улицам еще можно пройти.

Марцелла нехотя последовала за кузиной. Видеть, как вокруг тебя творится история, это, конечно, увлекательное зрелище, однако перспектива быть растерзанной или затоптанной толпой ее не прельщала. Это было бы слишком.

К тому времени, когда они проложили себе пусть сквозь людское море, в морозном, фиолетовом небе уже поднималась луна. На каждом форуме, на каждом углу шумели ликующие толпы. Марцелла про себя поблагодарила Вителлия за то, что тот приставил к ним охрану, чтобы они могли безопасно добраться до дома. Что угодно для своей любимицы, даже сейчас.

— Погоди! — Диана, вытянув шею, на мгновение застыла на месте, а затем шагнула вперед из-за спин пары преторианцев. — Что ты здесь делаешь? — спросила она у какого-то мужчины.

Человек остановился и посмотрел на нее. Седые волосы, бронзовая шейная гривна-торк, штаны. Перед ней был сын мятежника — Ллин ап Карадок. Марцелла тотчас вспомнила, как разозлилась как-то раз на весенних играх, когда он пропустил мимо ушей ее вопрос о мятеже, который его отец поднял в Британии. Почему меня тогда это так заинтересовало, задумалась Марцелла. Провалившийся мятеж, тем более двадцать лет назад, наверняка не столь увлекательное событие, чем мятеж, что назревает прямо перед моим носом.

— Я бы не советовал тебе расхаживать по улицам, — Ллин счел своим долгом предупредить Диану. — До меня дошли слухи, что на Капитолии уже пролилась кровь.

— Верно, — подтвердила Диана и устало потерла затылок. — Вителлий пытался отречься, но не знал, как это делается. Ведь еще ни один император не отрекался от трона. Поэтому он предложил толпе свой кинжал и произнес речь. К сожалению, он был пьян, и все прошло не так, как ему хотелось.

Марцелла вспомнила, как император Вителлий собрался публично объявить об отречении. Вспомнила его улыбку и застывший в глазах ужас, когда толпа ревела, выкрикивая его имя.

— Итак, — заявил Вителлий, вернувшись во дворец, и развел в стороны мозолистые руки наездника. — Полагаю, что я по-прежнему император, потому что по-прежнему нужен народу.

На его одутловатом, красном лице читалась странная смесь ужаса и высокомерия.

Ллин сверлил Диану взглядом холодных, как сталь, глаз.

— Он мертв?

— Нет, — ответила Диана. — Однако его солдаты словно с цепи сорвались. Они отправились на поиски сына Веспасиана, однако нигде не смогли найти. Зато они нашли его ни в чем не повинного брата, и разорвали его на части.

Интересно, задалась мысленным вопросом Марцелла, переживет ли Домициан эти дни или нет? Согласно слухам, мезийские легионы, которые поддерживали его отца, стояли в десяти милях от города. И все же Домициану никогда не дождаться их прибытия, если он не отыщет безопасное место, где можно было бы спрятаться. Разумеется, я не намерена прятать его у себя под кроватью, если он вдруг приползет под мою дверь.

Диана пристальным взглядом окинула Ллина с ног до головы. От ее внимания не ускользнул длинный меч, что болтался возле одетой в штанину ноги.

— Я уверена, что тебе не полагается носить при себе такие вещи, — сказала она.

— Неужели? — Ллин пожал плечами.

— Это не римский меч. У него слишком длинное лезвие. Вполне возможно, что этот меч служил тебе еще в Британии. Хотя, по идее, как только вас с отцом схватили, вас тут же должны были разоружить.

— Мой тебе совет, госпожа, ступай лучше домой, — посоветовал ей Ллин, вновь пожимая плечами.

— И ты тоже.

— У меня здесь дело.

— Дело? Это что же за дело такое?

— Вителлий.

Диана улыбнулась холодной как лед улыбкой.

— Только не притворяйся, что он и есть тот император, который бросил тебя за решетку.

Ллин поставил ногу на придорожный камень. Вечерний ветер трепал его седеющие волосы.

— Я никогда не притворяюсь.

Они с Дианой буквально буравили друг друга глазами. Марцелла с интересом наблюдала за ними.

— Вителлий уже мертвец, даже если пока он все еще жив, — наконец произнесла Диана. — Какое тебе до него дело?

Ллин улыбнулся ей. Последние лучи солнца играли на бронзовом обруче у него на шее и браслетах, которые он получил давным-давно в качестве наград за сражения, выигранные у другого римского императора.

— Я тоже уже мертвец, госпожа.

— Зато до сих пор жива твоя способность затмевать собой других мужчин, — заметила Диана. — Жаль, что я познакомилась с тобой здесь, а не в Британии.

Ллин расхохотался над ее словами.

— Не думаю, чтобы из тебя получился воин.

— Зато ты сделал из меня колесничего. И на этом спасибо.

— Диана, надеюсь, ты уже наговорилась? — спросила Марцелла, удивленно выгнув брови. — Смотри, уже совсем темно. А ведь, кажется, именно ты не советовала мне ходить одной по темным улицам.

Диана повернулась, сделала знак преторианцам и зашагала прочь от Ллина. При этом ее синий плащ взметнулся вверх, и Ллин поймал ее обнаженную руку.

— Если со мной что-то случится, — сказал он ей. — Можешь взять себе моих лошадей.

— Тебе это непременно нужно? — Диана одарила его полным негодования взглядом. — Теперь мне решать, чего мне хочется больше всего — твоей безопасности или твоих лошадей. А лошади у тебя, должна сказать, отменные.

Ллин вновь улыбнулся и отпустил ее руку. В следующий миг он бесшумно растворился в толпе.

— Что это было? — поинтересовалась Марцелла, когда они поспешили дальше. — Только не говори мне, что он твой любовник. Потому что это настоящий дикарь.

— О боги, только не это, — с отвращением вздохнула Диана. — Давай лучше поспешим домой, пока в город не вошел враг.

Корнелия обожала Сатурналии. Это были ее любимые праздники.

Прежде всего, в доме шла уборка — чтобы к новому году он сиял чистотой. За ней следовал традиционный пир, во время которого рабы раз в году возлежали на пиршественных ложах, а их хозяева подавали им угощения. Пизон не слишком любил эту часть. По его мнению, в ней было нечто унизительное. А вот Корнелия не имела ничего против того, чтобы обойти ложи с графином вина, наливая его в кубки рабам, которые отвечали ей робкой улыбкой. Что дурного в том, что раз в год мы меняемся с ними местами, размышляла она. Это учит нас скромности. За пиром следовало всеобщее веселье. Диана прожужжала всем уши по поводу гонок. Гай, как всегда неуклюже, возглавлял праздничные забавы, Лоллия, слегка перепив, то и дело выкрикивала: «Да здравствуют Сатурналии!». Марцелла как обычно со сдержанной улыбкой наблюдала за всеми остальными и их выходками. Сатурналии, праздник окончания года.

Впрочем, в этом году Корнелию терзали сомнения в том, что веселье состоится. Никаких подарков. Никаких забав и дурачеств. В этом году повсюду будет царить смерть.

— Госпожа! — схватила ее за руку служанка. В глазах девушки читался испуг. — Я слышала, что на Мильвиевом мосту вспыхнула потасовка.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, Зоя, — Корнелия сделала пометку на восковой табличке и постаралась подавить тошноту, которая преследовала ее все утро. — Ты уже закончила пересчитывать постельное белье?

— Нет, но…

— Непременно пересчитай.

Никаких пиров, никаких игрищ, однако дом по случаю праздников все равно следует привести в порядок. К своей великой радости Корнелия обнаружила, что Туллия была не такой уж и хорошей хозяйкой, хотя и ходила по дому со связкой ключей и лично составляла список блюд.

Ее больше волновало, чтобы рабы не крали еду и не занимались любовью в пустых спальнях, нежели скопившаяся в углах пыль.

Корнелия подтолкнула дрожащую рабыню к шкафам, в которых хранились скатерти и постельное белье.

— Займись делом, Зоя. Сейчас не то время, чтобы маяться бездельем.

А сама направилась в кухню.

— Вы уже испекли недельный запас хлеба? — поинтересовалась она у рабов.

— Нет, но, госпожа, привратник говорит, будто он видел, как армия входила в город.

— Это не повод, чтобы ничего не делать. Хлеб должен быть испечен. — Ее взгляд упал на группку мальчишек-рабов, которые пытались что-то рассмотреть на улице сквозь отверстия в ставнях. — Этих тоже следует занять делом. Пусть начистят до блеска всю посуду.

— Слушаюсь, хозяйка.

Было видно, что рабы напуганы и не горят желанием работать, однако Корнелия всем до единого раздала поручения. Пусть занимаются делом, тогда у них будет меньше поводов для паники. И сама она тоже займется делом, тогда поводов для паники не будет и у нее самой. Куда приятнее придирчивым взглядом изучить мозаичный пол в атрии и решить, стоит ли заменить плитку или не стоит, чем постоянно думать о том, что император Вителлий утром послал во вражеский лагерь своих доверенных лиц с условиями мира. Куда приятнее пересчитывать скатерти и салфетки, делая заметки, что необходимо соткать в следующем году, чем постоянно думать о слухах, которыми полнился город — мол, враг стоит уже у городских ворот. Мезийские легионы отвергли условия мира и вот-вот войдут в город. Если уже не вошли.

— Они идут тремя колоннами, — запыхавшись, сообщила Марцелла несколько часов назад. — Главные силы наступают по Фламиниевой дороге через Мильвиев мост. Вторая колонна движется к Аврелианским воротам, а третья — по Саларийской дороге.

— Ты куда собралась? — поинтересовалась Корнелия у сестры. Щеки Марцеллы пылали румянцем, глаза блестели азартом. — Неужели ты осмелишься выйти из дома, когда вокруг царит безумие?

— Я хочу увидеть, что происходит.

— Марцелла! — но та уже вырвала руку и бросилась вон из дома. Со стороны могло показаться, будто она торопится на свидание с возлюбленным. Точь-в-точь, как я сама, когда торопилась на свидание с Денсом, подумала Корнелия, глядя вслед сестре. Она молча вознесла молитву Юноне — или Минерве? — наверно, любому божество, которое согласилось бы ее выслушать, после чего принялась за уборку, успокаивая себя тем, что только войска Вителлия будут разбиты, кровопролитие прекратится. Не станут же легионы Веспасиана грабить столицу империи?

— Госпожа, — подал голос помощник управляющего. — Легионеры ломятся в город через Сады Азиатикуса. Нам нужно бежать…

— Мы даже не сдвинемся с места, — Корнелия даже не заметила, когда переняла у Друза его солдатские замашки. — Делай, что тебе велено. Здесь нам ничего не грозит.

Друз. Там, в трущобах он в безопасности. Самые ожесточенные схватки будут кипеть вокруг форума, полусожженного Капитолия, вокруг Марсова поля и городских ворот. В тот день, когда Гай с Туллией уехали из Рима, она отослала ему записку. Им все известно, писала она, после чего добавила: прошу тебя, береги себя. На записку не отвечай и не пытайся меня найти.

— Где Зоя? — Корнелия посмотрела по сторонам в поисках горничной.

Помощник управляющего поспешил отвести взгляд.

— Не знаю, госпожа.

— Тогда найди кого-нибудь, кто бы убрал со стен паутину.

Ближе к полудню до Корнелии уже доносился отдаленный грохот и гул голосов. Она позвала носильщиков, чтобы отнести записку Лоллии. Та наверняка предпочтет пересидеть эту неразбериху здесь, нежели оставаться одной в огромном дедовском доме. Увы, носильщики все разом куда-то подевались, и записка так и осталась неотправленной. После полудня из дома исчезли все рабы мужского пола. А во второй половине дня у Корнелии не осталось нужного числа рабынь, чтобы перевернуть, как то обычно делалось раз в году, массивную перину.

— Ну что ж, — отрешенно произнесла она, тяжело опускаясь на кровать. — Нет, значит, нет.

— Хозяйка, — прошептала молоденькая рабыня. — Сражение уже кипит на форуме Юлия, рядом с Большим цирком. У храма Минервы.

— Вот как? — Корнелия с трудом подавила очередной приступ тошноты. — В таком случае, если хотите, можете бежать отсюда.

Повторять не потребовалось — рабов как ветром сдуло. Корнелия откинулась на перину и свернулась клубочком. Диана уехала из города вместе с отцом, но, может, Лоллия придет к ней сама, без приглашения. Ей наверняка страшно оставаться одной в огромной доме. А, может, вернется Марцелла. О, боги, ну почему она ушла, бросив ее здесь одну? Почему? В этот момент Корнелии больше всего на свете хотелось почувствовать руку сестры, услышать ее спокойный голос, чтобы она объяснила, почему ей не стоит переживать и почему вскоре все образуется.

Может, действительно, вскоре все образуется.

Внезапно внизу раздался стук — кто-то барабанил в дверь. Корнелия тотчас испуганно села в постели. Затем до нее донеслись тяжелые шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Не может быть, чтобы уличные бои уже докатились до Палатина, нет, не может быть! Она испуганно огляделась по сторонам, в тщетной надежде отыскать глазами вещь потяжелее, однако кто-то позвал ее: «Корнелия!». Услышав знакомый голос, она тотчас вскочила с постели и уже в следующее мгновение, еще до того, как он сам переступил порог ее спальни, бросилась в объятья к Друзу.

— О боги! — прошептал он, прижимая ее к себе. — Я думал, ты уехала из города. Кстати, а почему ты не уехала?

— А ты почему? — ответила вопросом на вопрос Корнелия, почти касаясь губами его грубой туники. — Я ведь велела тебе не приходить сюда.

— И ты надеялась, что я тебя послушаю.

— А если бы тебя кто-нибудь узнал? Приказа на твой арест никто не отменял.

— Сейчас у всех куда более важные заботы, нежели ловить мелких изменников, — Друз отстранился от нее и заглянул ей в глаза. — У тебя есть охрана? Или хотя бы вооруженные дубинками рабы?

— Бежали. Все до одного.

— Зря ты не последовала их примеру. На Марсовом поле рекой льется кровь. А у городских ворот идет настоящая резня. Все сейчас словно в норы стараются забиться назад в трущобы. Сражение вряд ли дойдет туда.

— Не могу, — покачала головой Корнелия. — Мой брат бежал из Рима, но моя сестра и кузины все остались в городе. И если им понадобится где-то искать убежища, они могут прийти ко мне.

— В таком случае придвиньте к двери какую-нибудь мебель помассивнее, завесьте окна, подоприте ворота чем-то тяжелым, бочками или ящиками.

Корнелия посмотрела ему в глаза.

— Друз…

— Что? — он убрал с глаз потные пряди. Одет он был в грубую тунику без рукавов, на поясе, как и в старые времена, висел короткий меч.

Корнелия улыбнулась.

— Ничего.

Что ж, пусть займется делом. Например, укрепит чем-нибудь входную дверь.

Он опустился рядом с ней на кровать и, взяв ее руки в свои, сплелся с ней пальцами.

— Твоя записка. Ты писала мне, что твоему брату все известно. Он по этой причине отказался взять тебя с собой? Честное слово, ему еще влетит за то, что он бросил сестру одну в пустом доме.

— Нет, он здесь не при чем, я сама отказалась уехать вместе с ним. Но ему действительно известно. Но не про тебя, а про то, что я… — Корнелия пожала плечами, — запятнала себя позором. Так он выразился.

— Прости меня, — начал было Друз, однако Корнелия прижала палец к его губам.

— Тсс. Я рада, что ты вернулся.

— Я не оставлю тебя до тех пор, пока не буду уверен, что тебе ничего не грозит, — он заключил ее в объятья, крепко прижимая к своей широкой, теплой груди. Друз, неслышно шептали ее дрожащие губы, когда я два месяца назад вернулась из Таррацины, у меня должны были начаться месячные, но они так и не начались. Друз, я никогда не пользовалась египетскими снадобьями Лоллии, потому что была уверена, что бесплодна. Друз, я была замужем восемь лет и так ни разу не забеременела. И вот теперь… я кажется, ношу под сердцем ребенка.

Она почувствовала рядом с собой холодок его меча, и так и не решилась произнести эти слова вслух. Поздно что-то говорить, поздно куда-то бежать. Вообще поздно что-либо делать в этот безумный день Сатурналий. Ей оставалось лишь ждать.

Накинув на голову покрывало, Диана перешла на бег. Она видела, как Ллин, подобно волку на охоте, устремился вперед. Ей явно было за ним не угнаться, однако она бежала довольно быстро. Несколько месяцев упражнений в управлении колесницей пошли ей явно на пользу. Она сейчас быстренько пробежится по улицам, после чего вернется к Лоллии. Та наверняка сидит в одиночестве в просторном атрии и, чтобы сохранить спокойствие, пытается занять себя вышивкой. Все утро они провели в молчаливом ожидании, моля богов, чтобы городские ворота выдержали натиск врага. Увы, к полудню Мильвиевы ворота были сломаны, а вслед за ними и все остальные. Легионеры Веспасиана ворвались в город.

Услышав шум, Лоллия испуганно оторвала глаза от вышивания. Лицо ее было бледным, как полотно. Казалось, еще миг, и она, как испуганная лошадь, сорвется с места.

— Давай наймем охрану, — предложила Диана. — И перейдем к Корнелии и Марцелле. Все-таки их дом чуть дальше, чем наш.

Увы, все стражники, которых Лоллия наняла для охраны дома, давно бежали.

То и дело озираясь по сторонам, Диана пыталась держаться переулков. В дверных проемах с каменными лицами стояли женщины, настороженно глядя на нее, а из-за их спин испуганно выглядывали дети. Как ни странно, таверна была открыта, и из нее окон доносилась пьяная брань. Затем ей попались лавки торговцев, некоторые из них тоже были открыты. На глазах у Дианы какая-то домохозяйка спокойно перебирала в корзине яблоки. Выбрав несколько без темных пятен, она протянула торговцу пару медных монет. Когда Диана резко остановилась рядом с женщиной, цеплявшийся за ее юбку маленький ребенок посмотрел на нее без всякого страха.

Они смогут пройти вдвоем, без всякой охраны, она и Лоллия. Главное, держаться подальше от форума. Да, нужно проследить, чтобы Лоллия не надела на себя драгоценностей.

Диана бросила взгляд на уходившую вниз по склону улицу в направлении сломанных ворот. Издали до нее доносился рев голосов. Его легко можно было бы принять за раскат грома, не знай она, что это звуки кровопролития.

Отсюда было недалеко до конюшни «красных». Диана колебалась лишь одно мгновение.

Я только посмотрю, как там лошади, и вернусь назад. Сейчас для нее это было самое главное. Глава их фракции бежал из города неделю назад, взяв с собой всех колесничих. Насчет «синих» Диана не была уверена. Неужели они настолько глупы, что решили, будто Вителлий в состоянии их защитить?

Стараясь идти переулками, она двинулась в обход форума. В иное время она ни за что не решилась нырнуть в этот лабиринт закоулков одна, но сегодня узенькие улочки были пусты, и лишь в щели ставней и дверей на нее смотрели чьи-то глаза. Мимо нее с набитыми мешками на плечах воровато прошмыгнули двое мужчин. Да еще безумный нищий притулился, что-то невнятно мыча, в дверном проеме. А кроме этого — мертвая тишина.

Диана вновь перешла на бег. Мои Четыре Ветра! Она только убедится, что с ними все в порядке, и сразу домой. Лоллия наверняка уже заждалась ее. К утру исход сражения будет ясен — так или иначе. Одни лишь боги ведают, где сейчас Вителлий. До нее дошли слухи, будто бы он укрылся в семейном особняке на Авентине и заперся изнутри. Но кто поручится, что это действительно так?

Упершись руками в колени и жадно хватая ртом воздух, она остановилась перед входом в конюшни «синих».

— Басс! — позвала она главу фракции «синих», однако ответом ей было лишь эхо. На соломе валялся обрывок «синих» поводьев, а рядом с поилкой лежало на боку одинокое ведро. Затем она увидела двух стражников — судя по форме, преторианцев, и затем, в самом конце прохода, еще несколько человеческих силуэтов. Увы, никто не обратил на нее внимания, никто не остановил. Это были случайно забредшие сюда люди, искавшие под крышей конюшни спасения от обезумевшей солдатни. Судя по всему, глава фракции «синих» тоже бежал, к тому же прихватив с собой лошадей. У Дианы отлегло от сердца. Значит, ее резвые Четыре Ветра в безопасности. Она подошла к первому стойлу, куда совсем недавно торжественно привели ее гнедых, и заглянула за перегородку. И тотчас окаменела от ужаса.

Там стоял ее быстроногий Зефир и глядел на нее спокойными, влажными глазами. Через другую перегородку высунул морду Нот. Еще пара шагов — и она увидела Эвра и Борея. Это двое тоже были здесь, а за ними целая череда гнедых чистокровок. Колесничие «синих» в панике бежали из города, бросив лошадей на произвол судьбы.

— Мерзавцы! — процедила сквозь стиснутые зубы Диана и резко развернувшись, бросилась к сараю, где хранилась упряжь. Еще несколько часов, и здесь не останется ни одной лошади. Их всех разберут себе опьяненные победой легионеры. Им не нужно объяснять, каких денег стоит хорошая беговая лошадь. Четверки разлучат и разведут по новым хозяевам, уже к утру продадут и перепродадут не один десяток раз, и им больше никогда не принять участие в забегах. Нет, она не допустит, чтобы эта печальная участь постигла ее любимцев!

— Эй, помоги мне! — крикнула она одному рабу, заметив, как он крадется к другому концу коридора. Но он лишь тупо посмотрел в ее сторону.

Диана нырнула в сарай за упряжью и вышла оттуда с парой уздечек на каждом плече. Первым делом она направилась к Борею.

— Пойдем со мной, только прошу тебя, не нужно кусаться, — принялась она успокаивать его, но уже в следующее мгновение замерла на месте и выронила из рук уздечку.

— Привет, красавица, — негромко произнес Вителлий. Он сидел в дальнем углу стойла, сложив руки на массивном животе. Его пурпурная тога была вся в навозе, и Вителлий, без всякой брезгливости, снимал с себя налипшие куски. У его ног валялся пустой мех из-под вина. В другом углу, переминаясь с ноги на ногу, застыл преторианец. Подозрительно посмотрев на Диану, он нервно потрогал свой меч. Однако Вителлий мотнул двойным подбородком, мол, все в порядке. Преторианец посторонился, и Диана вывела Борея из стойла.

— О боги, цезарь, — обратилась она к Вителлию, — что ты здесь делаешь?

— Я направлялся в свой семейный особняк на Авентинском холме, но… — Вителлий пожал плечами. — На улицах кипит сражение. Кстати, тебе об этом известно?

Диана подошла к нему на шаг ближе.

— Но почему ты не во дворце?

— Ах, ты вот о чем, — Вителлий поерзал в углу, и его тучные телеса заколыхались. — Мне там никогда не нравилось. Тем более что все, кто там был, уже приготовились бежать. Ты думала, мне ничего неизвестно? Алиен меня предал, а теперь то же самое собралась сделать моя личная гвардия. А ведь Алиен мне нравился…

Вителлий что-то добавил себе под нос, затем протянул руку и погладил Борея по крепкой ноге. Борей тотчас затоптался на месте, но лягаться не стал.

— Вот лошади нас не предают, — задумчиво произнес император.

— Зато люди их бросили, — Диана подняла уздечку, которую выронила от удивления при виде Вителлия. — Глава фракции, он их бросил, а сам сбежал.

— Да, я положил им в ясли сена, когда пришел сюда. Они были голодными.

Диана повертела в руках уздечку. Вителлий подобрал мех с вином и, выдавив себе в рот последние капли, снова отбросил его в сторону. Глаза его были налиты кровью и бегали по сторонам, однако пышные телеса оставались неподвижны.

— Мне нужно бежать, цезарь, — сказала Диана. — Ты можешь спрятаться, может даже, тебе удастся выскользнуть из города. Или же отречься от трона в пользу Веспасиана.

— Я пытался, но из этого ничего не вышло, — Вителлий подобрал соломинку и принялся нервно вертеть ее в руках. — В любом случае, бегство — дело недостойное императора.

— А прятаться в конюшне — достойное? — Диана невольно почувствовала отвращение. Гальба был стар, однако умер, отдавая приказы своей гвардии. Отон, как только понял, что проиграл, собственноручно, и главное, с достоинством, лишил себя жизни. — Император встречает врага лицом к лицу!

Вителлий устало посмотрел ей в глаза.

— Какой из меня император!

Ответа на его слова у нее не нашлось.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, что когда-то чистил лошадей в этой конюшне? — Вителлий тяжело оторвал свою тушу от соломы и протянул руки. Борей тотчас подошел к нему и принялся тереться носом о его грубые ладони в надежде на угощение. — О боги! — воскликнул Вителлий и покачал головой. — Как я люблю лошадей! Особенно, моих «синих»!

Диана отвернулась.

— Забирай их, — сказал Вителлий и на прощанье похлопал Борея по загривку. — Зря я тогда отнял их у тебя. На тех гонках, когда ты управляла колесницей, на последнем отрезке казалось, будто они оторвались от земли и летят. Какое чудное было зрелище! Такое стоит видеть. Для меня они этого не сделают. А может, и вообще ни для кого.

— Цезарь…

— Забирай их, — Вителлий грубо оттолкнул ее и, собрав складки пурпурной тоги, направился вон из конюшен. — Там меня уже ждет толпа, и когда она начнет терзать меня на части, я хочу быть пьяным.

— Но, цезарь! — Диана бросилась за ним вдогонку, тщетно пытаясь найти слова, способные его приободрить, однако в следующее мгновение в конюшню ворвался какой-то высокий человек.

— Эй, убирайся отсюда! — крикнул ему один из немногих, оставшихся верными до конца преторианцев и для пущей убедительности вытащил меч. Увы, из ножен бритта моментально был извлечен длинный меч, а в следующую секунду, он вонзил его преторианцу в шею. Преторианец на мгновение широко раскрыв глаза, будто пытаясь понять, что случилось, а потом, словно тряпичная кукла, осел на пол конюшни. Вителлий, испуганно раскрыв рот, застыл на месте. Ллин Карадок, не говоря ни слова, стряхнул с кончика меча мертвое тело.

— Отойди от императора! — крикнул второй стражник и с угрожающим видом двинулся на Ллина, однако британец был изворотлив, как змея. На мгновение отступив назад, он уже в следующий миг рассек преторианцу лицо. Брызнула кровь, заливая стражнику глаза. Увидев это зрелище, третий, он же последний преторианец, который до этого испуганно жался в темном углу, и еще несколько придворных, с ужасом выскочили из своих углов и со всех ног бросились прочь.

— Ллин! — крикнула Диана. — Неужели ты?..

Ллин тем временем прикончил второго стражника и двинулся дальше. Взгляд его был прикован к Вителлию. Глаза его горели яростью, несоизмеримой с жалким, толстым, трясущимся от страха Вителлием и его былыми грешками. Этой ярости хватило бы на весь Рим. При виде британца Вителлий понял, что любые слова о пощаде бессильны.

— Давай, делай свое дело, — произнес он, — только поживее.

— Цезарь! — взмолилась Диана.

— Оставь меня! — взревел Вителлий, и в этот миг к нему вернулось императорское величие.

Не выпуская из рук уздечки, Диана бросилась на колени. Грубой рукой Вителлий погладил ей волосы. Когда же она подняла глаза, то Ллин за шею уже тащил его по проходу.

— Поскорей уходи отсюда, — крикнул он ей, не оглядываясь. Вскоре обе мужских фигуры — высокая и толстая — скрылись из вида, исчезнув в последнем пустом стойле. Диана еще пару секунд смотрела им вслед. Крики беснующейся толпы раздавались уже совсем рядом, и это привело ее в чувство.

Она встала на ноги и, подойдя к Борею, надела на него уздечку, после чего то же самое проделала с остальными тремя скакунами. Когда все было готово, повела их, чтобы запрячь в колесницу. Сверкающая позолотой и синей краской беговая колесница ей явно не подходила. На ее счастье, в дальнем конце сарая стояла скромная тренировочная колесница. В нее она и впрягла своих быстроногих скакунов. Еще ни разу Диана не делала этого с такой быстротой. На прощанье она еще пару раз бросила взгляд в сторону последнего стойла, но оттуда так никто и не вышел. Натруженной рукой Диана убрала от глаз прядь волос.

Ее Четыре Ветра были готовы — рыли копытами землю, раздували ноздри. Такое с ними случалось всегда, когда они предчувствовали, что вот-вот вырвутся на свободу. Увы, сегодня это будет совсем другой забег, мои дорогие, мысленно обратилась к ним Диана, беря в руки хлыст и поднимаясь на колесницу. Сегодня не будет дождя из лепестков роз, не будет никаких пальмовых ветвей, Лишь реки крови. Щелкнув кнутом, она, вместо того, чтобы вывести их на арену, направила через широкие ворота на улицу. Увы, похоже, она опоздала. Там ее встретили огни факелов. Плотной, сверкающей доспехами массой, солдаты двигались в сторону императорского дворца. От этой реки человеческих тел ответвлялась другая, которая текла в сторону богатых домов на Палатинском холме. Все, что Диана могла, это пустить свою четверку в галоп. Ничего другого ей не оставалось — только бегство.

— Где мы? Что это за место? — сонно спросила на рассвете Марцелла, глядя на пыльные потолочные балки у себя над головой.

— Его хозяин Ллин ап Карадок, — ответила Диана, зевая и потягиваясь. Затем обвела взглядом охапки сена, крюки, на которые вешают упряжь, стойла в несколько рядов. — Обычно здесь у него есть управляющий и несколько рабов, но, похоже, они все сбежали… Но я не думаю, что Ллин станет возражать, что мы воспользуется его конюшней.

— А нельзя ли нам воспользоваться кроватью в его доме? — Марцелла поежилась от утреннего холода и, чтобы погреться, принялась энергично растирать руки.

— О нет, бритты серьезно относятся к приему гостей. К ним в дом просто так не войдешь.

— Какие странные вещи, однако тебе известны, Диана.

И все же, подумала Марцелла, сеновал лучше, чем чистое поле. Даже если ради него им пришлось трястись в колеснице почти полночи. Дом Ллина располагался не слишком далеко от городских стен, объяснила Диана в какой-то момент, когда дорога начала казаться им едва ли не бесконечной. Просто до него довольно далеко от Аврелианских ворот, из которых они выехали, спасаясь из города. Уже давно перевалило за полночь, когда Диана остановила четверку во дворе незнакомого сельского дома. Марцелла была только счастлива наконец вслед за Корнелией и Лоллией сойти с ненадежной колесницы. Шатаясь от пережитого напряжения и усталости, она добрела до амбара и, не проронив ни единого слова, свалилась на охапки сена.

Лоллия все еще спала, свернувшись клубочком в ворохе сене. В эти минуты на вид ей было не больше лет, чем Флавии. А вот Корнелия уже просыпалась. Марцелла снова зевнула. Диана положила руки на поясницу и потянулась. В следующее мгновение ее лицо исказила гримаса боли.

— О боги, еще ни разу в жизни мне не было так больно! — простонала она. — Даже после гонки в Большом цирке.

В призрачном утреннем свете она подняла руку, и Марцелла увидела ее ладони. Из лопнувших волдырей сочилась кровь и коричневой коркой запекалась на запястьях.

— Смотрю, лошади живого места не оставили на твоих руках.

— Я на них не в обиде, — Диана ласкового потянула старого жеребца за печально опущенное ухо. — Они летели, как боги.

У четверки гнедых вид был такой же измученный, как и у Дианы. По-прежнему запряженные в колесницу, они стояли, понурив головы. Они полночи летели бешеным галопом, а когда устали, то перешли на рысь. Когда же Диана подъехала к сараю, она решила не распрягать их.

— Что если сюда кто-то нагрянет? Вдруг мы будем вынуждены уносить отсюда ноги?

Последнее, что увидела Марцелла, прежде чем провалиться в сон, это Диану. Кузина лежала, свернувшись клубочком у ног жеребца, нежно поглаживая опущенный к ее плечу лошадиный нос. Впрочем, взгляд ее был устремлен на дорогу — ведь кто знает, откуда и когда можно ждать новую опасность.

— Думаю, сейчас с них можно снять упряжь, — Марцелла вновь потерла озябшие руки. — Вряд ли в такую рань сюда нагрянут мародеры. Сейчас они наверняка отсыпаются после вчерашней пьянки и стерегут награбленное. Тебе помочь? — Марцелла указала на лошадей.

— Принеси им попить. Во дворе есть колодец.

Марцелла в два приема притащила четыре ведра воды. Диана тем временем начала снимать с лошадей упряжь. Наконец с головы первого жеребца соскользнула уздечка, и конь, ощутив свободу, тряхнул головой. Диана прошептала ему на ухо какие-то глупые нежности.

— Диана, ты действительно была великолепна, — Марцелла поднесла к лошадиной морде ведро с водой. — Лоллия говорит, что ты спасла ее и Корнелию. И я ничуть в этом не сомневаюсь.

— Вообще-то самая большая опасность грозила тебе, — Диана отстегнула с груди старого жеребца бляху и обернулась к Марцелле. — Кстати, а что ты забыла на Марсовом поле?

— Хотела посмотреть, что там произойдет, — ответила та, пожимая плечами.

— Но ведь это могло стоить тебе жизни.

— Вряд ли, — улыбнулась Марцелла. — Ты же меня спасла.

— Спасла, — согласилась Диана и погладила шелковистый нос второго жеребца, который жадно опустил голову к воде. — Мы все могли погибнуть, если бы Вителлий не разрешил мне забрать мою четверку.

— Вителлий?

— Он прятался в конюшне «синих», — пояснила Диана и отнесла в сторону ворох упряжи. — Я разговаривала с ним. Он…

— Что? — навострила уши Марцелла. — Немедленно рассказывай, как это было!

Диана посмотрела на кузину.

— Ничего. Он просто отдал мне лошадей. Думаю, его уже нет в живых.

— Ну почему ты такая скрытная? Из тебя даже слова не вытянешь! — сокрушенно воскликнула Марцелла.

— Потому что мне нечего тебе рассказать, — Диана накинула на шею двум жеребцам веревки и повела за собой в стойло. Гнедые послушно следовали за ней. Марцелла театрально закатила глаза. К тому времени, когда Диана распрягла и поставила всех четверых в стойло, угостила сеном и сказала каждому пару ласковых слов, Лоллия и Корнелия уже проснулись, и в их присутствии Марцелла не стала донимать кузину дальнейшими расспросами. В кои веки ей известно что-то интересное, размышляла, сгорая от нетерпения, Марцелла, а она предпочитает держать язык за зубами!

— О боги, когда ты только нашла время, чтобы собрать вещи? — удивилась Корнелия, глядя, как Лоллия роется в своем узелке. Впрочем, уже в следующий момент та с торжествующим видом извлекла из него хлеб и сыр.

— Просто я подумала, что если мне и суждено умереть, то только не от голода, — с этими словами Лоллия принялась нарезать на четверых хлеб и сыр. — То есть я, как истинная патрицианка, была готова принять смерть, но потом решила, что если вместо этого мне придется бежать, то нужно предусмотреть полезные мелочи — захватить с собой съестного, немного денег и пару-тройку теплых накидок.

С этими словами она, словно фокусник, извлекла из узелка деньги, плащи и еще кое-что из еды.

Корнелия рассмеялась, однако смех ее тотчас оборвался, стоило ей бросить взгляд в двери сарая, открытые в сторону городу.

— Беспокоишься за своего солдата? — спросила Диана, которая в эти минуты занималась поисками чистой тряпицы, чтобы перевязать руки.

— Солдата? — навострила уши Лоллия, что-то искавшая на самом дне узелка.

— А ты не в курсе, что у нашей Корнелии есть любовник? — Марцелла расстелила на сене плащ, чтобы сгрести с него крошки хлеба. — Узнав об этом, Туллия орала так, что ее крик был слышен, наверно, даже в Галлии.

— Разумеется, мне это было известно, еще до тебя! Значит, это его видели у нее дома. Кто же еще это мог быть! Скажи, Корнелия, он пришел защитить тебя? О боги, как это трогательно! Кто он такой? Дорогая, ты непременно должна мне все рассказать.

— Это центурион Друз Семпроний Денс, — ответила Корнелия, отломив себе крошечный кусочек сыра. Даже если наша Корнелия голодна, как волк, с улыбкой подумала Марцелла, она никогда не станет жадно набрасываться на пищу. — Бывший преторианец.

— Так вот откуда ты его знаешь! — сделала вывод Лоллия. — Он твой бывший телохранитель! Скажу честно, мне всегда казалось, что он к тебе неравнодушен.

— И давно между вами связь? — поинтересовалась Марцелла. — Ты мне нечего о нем не рассказывала.

— Месяца четыре, — спокойно ответила Корнелия. — И это все, что я вам про него скажу.

— Как ты считаешь, мы сможем сегодня вернуться в город? — Марцелла переломила пополам кусок хлеба, задумчиво глядя на дорогу. — Подумать только, что там сегодня творится!

— Если тебя мучает любопытство, можешь вернуться туда одна, — ответила Диана, заматывая тряпицей руку. — Мы останемся здесь еще на несколько дней, пока там не станет спокойнее.

— Кто ты такая, чтобы мне указывать? — неожиданно ощетинилась Марцелла.

Диана ответила ей спокойным взглядом.

— Я единственная, кто умеет управлять колесницей, вот кто я такая. Или ты собралась добраться до Рима пешком? Лошади тоже останутся здесь. Так что если мы и вернемся в город, то только вчетвером, когда это будет безопасно.

Марцелла была готова испепелить ее взглядом. Корнелия тоже была не в восторге — она все еще переживала за своего солдата. А вот Лоллия с довольным вздохом томно откинулась на сено.

— Лично я не прочь еще несколько ночей поспать в ароматном сене! Боги, какое это блаженство, даже если оно слегка колючее. Более того, я бы даже не отказалась, если бы мной сейчас овладел какой-нибудь солдат, при условии, что он не стал бы меня будить. Когда Фабий исполнял супружеский долг, я даже не просыпалась. А это говорит о многом. О боги, как я надеюсь, что его больше нет в живых. Передайте мне еще кусочек сыра!

Весь следующий день все четверо отсыпались. Лоллия познакомилась с безымянной черной собачонкой, что наведывалась к ним в сарай, а также с четверкой гнедых, что спасли им жизнь. Даже Борей и тот не устоял перед ее нежным воркованьем и позволил ей заплести себе гриву косичками.

— У меня такое впечатление, — заметила Марцелла, — что перед чарами Лоллии не способен устоять ни один самец.

Сама она проводила большую часть времени, вглядываясь в дорогу, ведущую в направлении города, и пыталась мысленно представить себе, что там сейчас происходит. Веспасиан уже император? Вителлий его пленник? Или он уже мертв?

Хозяин виллы вернулся лишь ближе к вечеру, когда уже начало темнеть. Марцелла заметила его первой, так как стояла в дверях сарая — одинокую фигуру, шагавшую вверх по холму в их направлении. Она тотчас вся напряглась, однако быстро поняла, что с ним никого нет. В руке он держал меч, однако шагал не спеша, не похоже, чтобы он собирался убивать или грабить.

— Диана! — крикнула кузине Марцелла. — Это случайно не наш хозяин?

Диана тотчас соскочила с забора, на котором сидела, наблюдая за тем, как четверка гнедых щиплет в открытом загоне травку. Ее светлые волосы ярко блестели в лучах заходящего солнца. Бросив быстрый взгляд вниз по склону холма, она развернулась и со всех ног бросилась навстречу приближающейся фигуре. Она встретила Ллина уже почти у самых ворот, и Марцелла, даже не напрягая слуха, услышала их разговор.

— Я боялась, что ты уже не вернешься.

— Как видишь, я вернулся, — он окинул ее пристальным взглядом. В какой-то момент Марцелле показалось, что он сейчас, словно лошади, начнет ощупывать Диане ноги. — Смотрю, ты не пострадала.

— Я и три моих кузины, — Диана помахала рукой в сторону сарая, и Марцелла помахала ей в ответ и шагнула внутрь, всем своим видом показывая, что не намерена их подслушивать. — Мы переночевали в твоем сарае. На тот момент это было самое безопасное место. Мы не стали входить в дом. Единственное, что я у тебя позаимствовала, так это старую тунику, — добавила она, щупая грубую ткань. Туника доходила ей до икр. Диана перевязала ее в талии обрывком поводьев. — Мое платье было все в крови, а она висела на гвозде в сарае. И я подумала, что ничего страшного, если я ею воспользуюсь. Тем самым я не нарушу законов гостеприимства.

— Верно, — согласился Ллин и добавил: — А теперь я приглашаю вас четверых ко мне в дом. Хотя, если вы хотите, вы можете вернуться в город.

— Почему? — удивилась Диана и наклонила голову. Непослушный локон изогнулся у нее на лбу подобно крошечному полумесяцу. Диана-охотница во всей своей красе, подумала про себя Марцелла. — Там уже спокойно?

— Да. Легионеры утихомирились. — К ним, виляя хвостом, подошла черная собачонка, и Ллин нежно почесал ее за ухом. — В самое ближайшее время состоится внеочередное заседание сената, которое наверняка объявит Веспасиана новым императором. В императорском дворце уже чествуют его сына Домициана.

Значит, Домициан жив, подумала Марцелла с легким удивлением. А сенат готов возложить на Веспасиана императорский венец. Марцелла навострила уши, мысленно умоляя бритта, чтобы тот говорил дальше.

— Очередной император, — Диана положила замотанные тряпками руки на поясницу и потянулась. — Впрочем, император всегда найдется, независимо от того, сколько раз ты не брал бы дела в свои руки. Надеюсь, ты это сам понимаешь.

Ллин улыбнулся и закинул меч на плечо — и в этот момент Марцелла заметила, что лезвие темное.

— Оно того не стоило, — добавила Диана. — Надеюсь, ты сам это понял.

— А если не понял?

— Тогда почему же?

Ллин ответил не сразу. Он молча стоял перед ней, трогая пальцами рукоятку меча.

— Я прожил в Риме восемнадцать лет, — произнес он наконец. — И каждое утро я просыпался с мыслью о том, что я снова дома, на родном Альбионе. Иногда я слышал голоса моих друзей. Они стучали мне в дверь, приглашали с собой на охоту. Иногда это был мой отец, он задумал нападение на римский форт и хотел, чтобы я со своими лазутчиками утроил отвлекающий маневр. На несколько мгновений для меня это было так, будто происходило на самом деле. А вот это — Ллин жестом обвел холм, лошадей, видневшийся вдали город, — наваждением. Даже ты была наваждением.

— И?

— Император Клавдий взял с нас клятву, что мы никогда не покинем Рим. Уже за одно это я был готов его убить. Мой отец сдержал данное Клавдию слово. Но мой отец давно мертв. Он умер в неволе. Будь Клавдий жив, я бы выполнил то, что хотел, я убил бы его, но… — Ллин пожал плечами. — После него был бы другой император. Вот и все.

— Ты это лучше спрячь, — Диана указала на его меч.

Ллин с минуту колебался, а затем присел и спрятал оружие под грудой упряжи в углу сарая. Марцелла же задумалась о том, услышит ли она когда-нибудь продолжение этой истории.

— Туллия, — улыбнулась Корнелия. — Мне почему-то кажется, что ты не рада меня видеть.

— А что ты здесь забыла? — прошипела завернутая в белое полотенце Туллия. Лицо ее раскраснелось — то ли от злости, то ли от горячего пара кальдария.

— Поскольку бани снова открылись, мы пришли на массаж, — легкомысленно ответила Лоллия. — А хорошо пропотеть — полезно для кожи. Особенно после этой чехарды на императорском троне. У меня от нее испортился цвет лица.

— Только посмей сесть рядом со мной! После того позора, который навлекла на нас Корнелия!..

— Не беспокойся, Туллия, — Корнелия взяла кузину под руку. — Я сама ни за что рядом с тобой не сяду.

С этими словами кузины направились в другой конец кальдария, мимо центрального фонтана, мимо суетливых банщиц, мимо завернутых в полотенца раскрасневшихся женщин, к двум массивным каменным массажным столам. Марцелла ушла поплавать в соседний с кальдарием бассейн. Диана же выразила желание немного поупражняться и голышом убежала в зал для физических упражнений, который обычно отдавался в распоряжение мужчин. А вот Корнелией владело редкое умиротворение, и ей было достаточно массажа.

— Вон она, — сказала Лоллия, окутанная облачком горячего пара, блаженно растягиваясь на каменном столе, и состроила презрительную гримасу Туллии. Та торопливо шла через весь кальдарий, чтобы составить компанию трем пышнотелым матронам. Подойдя к ним, она что-то, прикрыв рукой рот, зашептала им на ухо. Матроны в немом изумлении вытаращили глаза. — Главная сплетница Рима.

— Пусть себе болтает. Лично меня это не трогает, — Корнелия растянулась на массажном столе лицом вверх. Рука ее невольно скользнула к завернутой в полотенце талии. — Я беременна. Мне двадцать пять и я наконец беременна.

— Ты уверена? — спросил ее Друз, когда она сообщила ему это известие в первую их совместную ночь после ее возвращения в Рим. Когда она вошла в узкие двери лупанария, он от радости стиснул ее в таких крепких объятьях, что она едва не задохнулась. Впрочем, радость вскоре уступила место чувству вины.

— О боги! — воскликнул он в ужасе. — Прости меня. Я должен был быть осторожным, я должен был…

— Тсс! — Корнелия поднесла палец к его губам. — Я знаю, что мне делать.

— Ты хочешь сказать, — спросил он, глядя на ее живот, — что избавишься от плода?

— Ни в коем случае! — Она ни за что не избавится от ребенка, которого уже рисовала в своих мечтах. Это будет крепенький мальчик, сильный и храбрый, а если девочка — то у нее будут каштановые волосы и ямочки на щечках, как и у матери. — Этого я никогда не сделаю.

— Но ведь твоя семья… Они наверняка…

— Это я как-нибудь улажу. Мне придется выйти замуж, — Корнелия поспешила отвести глаза, не в силах видеть выражение его лица.

— Да, — отрывисто произнес Друз. — Думаю, что придется.

Его лицо мысленно стояло перед ней, когда она отвела брата в кабинет.

— Гай, — сказала она без каких-либо предисловий, опасаясь, что иначе ей не хватит храбрости. — Ты должен в ближайшие несколько недель приготовить свадебный пир. Я выхожу замуж за центуриона Друза Семпрония Денса, и чем раньше состоится наша свадьба, тем лучше, поскольку я уже ношу под сердцем его ребенка.

Рот Гая, который после слова «свадьба» превратился в тонкую линию плотно сжатых губ, вновь открылся.

— Пусть это не слишком выгодный брак, но и не постыдный, — продолжала Корнелия как можно спокойнее, хотя сердце бешено колотилось в груди, и этот стук кузнечным молотом отдавался в ушах. — Семья Друза принадлежит к всадническому сословию. Его родные живут в Тоскане. Нет-нет, Гай, не надо меня перебивать. Сначала выслушай. Друз пользовался уважением, когда служил в преторианской гвардии, и обвинение в измене, возложенное на него Вителлием, теперь с него снято. Гай, я просила тебя не перебивать меня. Друз придет к тебе сегодня днем, чтобы обсудить подробности.

Не успела Корнелия сделать несколько шагов через таблинум, как Гай прошептал:

— О боги, что я скажу Туллии?

— Гай, — обернулась к брату Корнелия и укоризненно посмотрела на него. — В конце концов кто здесь глава семьи, Туллия или ты? Вот и поступай соответствующим образом!

И все решилось. Через неделю в семействе Корнелиев состоится очередная свадьба, правда, замуж на этот раз выходит отнюдь не Лоллия. Корнелия с радостью думала об этом, нежась на массажном столе.

— О чем там шепчет эта сплетница Туллия? — Оттуда-то из облака пара, вытирая на ходу влажные волосы, вынырнула обнаженная Диана. — Честное слово, глядя на нее, можно подумать, будто она пытается наложить на нас четверых порчу.

— Это она перемывает косточки Корнелии, якобы опозорившей нашу семью — легкомысленно отмахнулась Лоллия.

— Никого я не опозорила. Это будет вполне достойная свадьба. И Друз вполне достойный жених.

Диана фыркнула и протянула банщице руки, чтобы та соскребла с них пот.

— Через шесть месяцев ты разродишься его жеребенком.

— Вообще-то мы решили поселиться не в Риме, — ответила Корнелия, кладя подбородок на кулак, пока банщица разминала ей спину. — Там никто не узнает, как долго мы с ним женаты.

— Да, но если Друза восстановят в преторианской гвардии, ему придется остаться во дворце, — рассуждала Диана. Скребок банщицы задел синяк на ее плече, и она поморщилась. — Ничего страшного, — добавила она, обращаясь к банщице, — не обращай внимания.

— Госпожа, — озабоченно обратилась к ней та, с любопытством рассматривая ее синяки, царапины, ссадины и мозоли, — чем это ты занималась?

— Ты все равно не поверишь, — хихикнула Лоллия, открывая флакон с розовым маслом и выливая на себя пригоршню его содержимого. — Эй, Корнелия, я тебе тоже немного оставила.

— Нет-нет, спасибо, — поспешно ответила та, — от благовоний меня начинает мутить.

— В таком случае у тебя будет мальчик, — со знанием дела заявила Лоллия. — Потому что никакая девочка не отвернулась бы от розового масла, даже в утробе матери. Насколько я понимаю, Друз мечтает о сыне?

— По его словам, он будет рад и сыну, и дочери, — Корнелия повернула голову в другую сторону и улыбнулась. Какая разница, кого она носит в утробе, мальчика или девочку, главное, что в ее чреве зародилась новая жизнь, и она не остановится, пока не обзаведется целым выводком ребятишек!

— Я хочу племянницу! — заявила Диана и вновь болезненно поморщилась. Скребок банщицы то и дело задевал ее ссадины и синяки. — Я бы научила ее управлять колесницей, и мы бы устраивали с ней соревнования.

— Я не позволю превратить мою дочь в колесничего! — возмущенно воскликнула Корнелия. Последняя история про Диану успела облететь весь Рим: мол, когда глава фракции «синих», сгорая от негодования, вскарабкался на холм, чтобы потребовать назад знаменитую четверку, рослый бритт, не проронив ни слова, вручил ей нож, — по другой версии, меч, — и Диана, угрожая главе фракции холодным оружием, прогнала его прочь. Помогла ей в этом какая-то черная собачонка, которая так и норовила укусить беглеца за пятки.

— А теперь, Диана, мы хотели бы узнать правду, — Лоллия втерла розовое масло в свои круглые коленки. — Ты действительно влюблена по уши в своего варвара?

— Мне сначала так тоже казалось, — призналась Диана, — но теперь я так не думаю.

— Хватит стесняться, милочка. Признавайся. Мы тут все четверо успели оскандалиться. Я сплю с личным рабом моей собственной дочери. Корнелия выходит замуж за плебея.

— Он не плебей!

— Так что тебе ничего не остается, как влюбиться в дикаря.

— Сомневаюсь, что я умею влюбляться, — Диана тряхнула головой, убирая от лица влажные волосы. — Разве только в четвероногих наших братьев по животному миру. Борей — вот кто любовь всей моей жизни.

Все весело захихикали. Затем Корнелия соскользнула с массажного стола и целомудренно завернулась в полотенце. Лоллия расплатилась с банщицей. После чего все четверо направились сквозь завесу пара в тепидарий. Когда они проходили мимо Туллии и ее кумушек, Корнелия услышала за своей спиной перешептывания.

— Это правда, что она подцепила его в трущобах?

— О, это еще не все! Сейчас я расскажу вам такое!..

— Извините, — вмешалась Диана, решительно направляясь к Туллии. — Еще одно слово в адрес моей кузины, — пригрозила она, — и тебе придется вылавливать свой парик из фонтана.

— Поспешное замужество еще не делает из нее уважаемой матроны. Что же касается тебя…

Диана лишь пожала плечами. В следующий миг она схватила пригоршню кудряшек и резко за них дернула. Туллия взвизгнула и попыталась удержать парик на месте. Увы, было слишком поздно! Диана умелой рукой дискобола отшвырнула парик, и тот, подняв фонтан брызг, упал в воду. Взорам окружающих предстал коричневый пушок на голове Туллии. Все разговоры в кальдарии моментально стихли.

Туллия вскочила на ноги, однако Диана одним движением вернула ее на место.

— В следующий раз в фонтан полетишь ты, — пригрозила она. — Причем вперед головой.

Первой рассмеялась Корнелия. А вскоре вместе с ней смеялся уже весь кальдарий. Вместе с Лоллией кузины нырнули в помещение тепидария. Диана отряхнула руки и поспешила за ними следом. Когда дверь за ними захлопнулась, с той стороны донесся истошный вопль Туллии.

— Да, вот это был смех! — воскликнула Лоллия, когда им навстречу, неся благовония, пудру и вино, вышли банщицы. — Да-да, мне маску, а Корнелии покрасьте ногти в ярко-красный цвет, в тон ее покрывалу невесты. И еще постарайтесь убрать мозоли с ладоней Дианы. Нет, нет, пемзой мы ничего не добьетесь. Вот если попробовать долотом…

В дверях, завернутая в полотенце, показалась Марцелла, розовая после заплыва в прохладной воде бассейна.

— Я не рассчитывала, что задержусь, но вода там такая чудесная! — тряхнув мокрыми волосами, она с минуту постояла поодаль и лишь потом подсела к ним на мраморную скамью. Банщицы тотчас засуетились вокруг них. Лоллия с торжествующим видом ткнула в Марцеллу пальцем.

— И кто это оставил столько следов на твоей шее? Только не говори мне, что этот молокосос Домициан наконец сломил твою оборону!

— Домициан? — Корнелия поморщила нос, а сама устроилась поудобнее, подставляя рабыне ступни, чтобы та обработала ей ногти и покрыла их лаком. Она не могла сказать почему, но ей больше был по сердцу рослый бритт Дианы, нежели двуличный, неискренний и испорченный Домициан. — Ума не приложу, что ты в нем нашла.

— Мечтаешь стать императрицей? — напрямик спросила Диана. — Но ведь он не наследник.

— Я никогда не мечтала стать императрицей, — Марцелла приняла из рук банщицы кубок с вином. — Что в этом хорошего? Только дети и придворные пиры, примерки новых платьев и целый легион рабов, за которыми нужен глаз да глаз. Да, на виду у всех, но никакой власти. Потому что настоящая власть никогда не бывает на виду.

— Но почему Домициан? — теперь носы сморщили уже все трое.

— Потому что это единственный способ от него избавиться, — последовал ответ. К Марцелле подошла рабыня с гребнями и благовониями, и она откинула назад голову, чтобы та расчесала ей волосы. — Удовлетворить его несколько раз, чтобы он мной пресытился. К тому же от него тоже есть польза.

— Источник сведений для твоей новой исторической хроники? — поинтересовалась Диана. Тем временем две банщицы в четыре руки повели борьбу с ее мозолями.

— О, я давно уже не пишу никаких исторических хроник! — Гребень мерно расчесывал ей волосы, и Марцелла зажмурилась от удовольствия. — Все равно их никто никогда не прочтет. И вообще куда интереснее наблюдать за живыми событиями.

— Неужели? — задумалась Диана.

— Лоллия, ты похожа на привидение, — рассмеялась Корнелия, глядя на кузину. Рабыня покрывала ей лицо и шею отбеливающей хлебной маской.

— Я и тебе советую сделать то же самое, моя дорогая. Чтобы на свадьбе ты сияла красотой. А еще я одолжу тебе мои рубины…

— Никаких рубинов! — Корнелия подставила рабыне другую ногу. — Семья Друза и без того уже боится встречи со мной. Диана, расскажи ей…

Диана молча оттолкнула от себя рабынь и, шлепая о мрамор босыми подошвами, вышла вон.

Лоллия хихикнула и пустилась в рассказ о том, как дед пытается найти ей нового мужа.

— По-моему, он надеялся, что Тит снова на мне женится, но Тит не из тех, кто спешит связать себя семейными узами.

Корнелия слушала ее в пол-уха, погруженная в собственные мысли. Сегодня Друз будет во дворце, томясь ожиданием среди толпы просителей, он подал прошение о восстановлении его в рядах преторианской гвардии и теперь ждал ответа.

— Не знаю, хотел бы я нести службу во дворце, — признался он. — А вот подготовкой молодых солдат занялся бы с удовольствием. Надеюсь, мне удалось бы вбить в них верность долгу, чтобы они не купились на взятки и посулы, как те, кто служили перед ними.

Друз уже несколько раз справлялся о судьбе своего прошения, но ответа так и не получил. Хотя любой уважающий себя командир был бы только рад получить в свои ряды такого честного и стойкого солдата, как ее будущий муж. Муж! Юнона всемилостивая! Как мне нравится это слово!

— Хочу посмотреть, что происходит, — вмешался в их разговор голос Дианы, и Корнелия подняла глаза на младшую кузину. Та застыла обнаженная в дверях тепидария, держа в руках несколько кусков пергамента, и буквально буравила Марцеллу взглядом. — Ты постоянно твердишь эту фразу.

— Но я действительно хочу посмотреть, что происходит, — Марцелла открыла глаза и заморгала — рослая сестра Корнелии, завернутая в белоснежное полотенце, влажные волосы гладко зачесаны назад. — Какой интересный выдался год!

— Я бы так не сказала, — Диана сделала еще один шаг навстречу. Длинные волосы разметались по ее голой спине. — Ты говоришь, что больше не пишешь историй. Но ведь ты вечно что-то пишешь — закрывшись у себя в таблинуме, на салфетках во время пиров, на гонках на клочках пергамента. Что ты пишешь, Марцелла?

— Всего лишь свои заметки, — ответила та. — Так, ничего особенного. — Она взяла из рук банщицы гребень и сказала рабыням: — Оставьте нас.

Те послушно удалились.

— В чем дело? — растерянно спросила Корнелия. В глазах Лоллии также застыл немой вопрос.

— А когда, Марцелла, ты ничего не пишешь, то распространяешь по городу слухи, — продолжала Диана, как будто не услышала вопроса кузины. — Я видела, как ты встречалась с Домицианом на форуме, и эти встречи совсем не были похожи на свидание влюбленных. Я видела, как в театре ты подсела к Алиену, причем ни ты, ни он ни разу не посмотрели, что происходило на сцене. Я видела тебя на пирах у Отона, когда ты что-то нашептывала на ухо брату Вителлия. А еще раньше, на пирах у Гальбы. Тогда ты что-то шептала на ухо Отону. Вечно ты кому-то что-то шепчешь на ухо.

Корнелия посмотрела на сестру. Та застыла словно статуя с гребнем в руке. На губах ее играла еле заметная улыбка.

— Заметки, — Диана швырнула в воздух пригоршню кусков пергамента, и те, порхая в воздухе, словно мотыльки, упали на пол тепидария. Несколько матрон, сидевших в дальнем углу, вопросительно посмотрели в их сторону. Впрочем, вряд ли они что-то слышали. — Кстати, кто-нибудь из вас заметил, что по пути в баню она, сидя в паланкине, снова что-то писала? Нет, на этих клочках нет ничего важного, наша Марцелла умна и осторожна. В основном она записывает имена. Здесь целый список сенаторов, которые перешли от Вителлия на сторону Веспасиана. А вот список других сенаторов, которые перешли от Отона на сторону Вителлия. А еще — тех, кто перешел от Гальбы на сторону Отона. А вот здесь мы видим имя Домициана и вопросительные знаки. Так каковы же твои намерения, Марцелла?

— Диана, — взмолилась Корнелия. — Зачем тебе…

— Нет, ты действительно больше не пишешь никаких историй. — Взгляд голубых глаз ни разу не дрогнул. — Бесполезное занятие, как ты только что сама сказала. Потому что ты сама пишешь историю.

— О боги, — вздохнула Марцелла. — Я лишь время от времени шепчу кому-то на ушко. Что в этом дурного?

— Неужели?

— Скажите мне кто-нибудь, о чем этот разговор? — подала голос Лоллия из-за своей хлебной маски, которая к этому времени уже высохла и начала шелушиться.

— Я скажу тебе, — Диана в два шага пересекла тепидарий. Диана-охотница, в шутку называли они ее. И вот теперь это действительно была охотница, выслеживающая добычу. — Марцелле надоело сочинять вымышленные истории, и она взялась творить историю настоящую. Она шепнула что-то на ухо Отону, и тот поднял восстание. Затем Вителлий, будучи в Германии, провозгласил себя императором. И тогда Марцелла задалась вопросом, что будет, если она передаст ему сведения о войске Отона.

— Марцелла этого не делала, — поспешила встать на защиту сестры Корнелия. — Это сделала я. После смерти Пизона я была сама не своя от горя и была готова на все, лишь бы сбросить Отона!

— Откуда же ты получила эти свои драгоценные сведения? Да ты даже не знала бы, с чего начать. А вот историк в отличие от тебя отлично знает, какие сведения ценны, а какие нет. И она нашептала их тебе на ухо, все, что нужно было знать командирам Вителлия, чтобы разгромить Отона. И ты потом передала их дальше, что ей и нужно было от тебя, — Диана вновь посмотрела на Марцеллу. Та сидела, как статуя, водя пальцем по зубцам гребня. — Отон потерпел поражение, возможно, из-за нее. Более того, она отправилась туда, чтобы собственными глазами посмотреть на ход сражения. Чтобы лично увидеть, как Отон умрет.

— Ты считаешь меня прорицательницей? — спросила у нее Марцелла. — Откуда мне было знать, что он решится на самоубийство? Я отправилась туда лишь потому, что…

— Потому, что тебе хотелось посмотреть, что произойдет, — закончила ее фразу Корнелия.

— И ты вернулась, — продолжала Диана. — И Веспасиан объявил себя императором. И тогда ты решила, что самое время шепнуть на ухо словечко Алиену в надежде на то, что тот предаст Вителлия. И он его предал. В результате Вителлий лишился армии, а Рим стал жертвой беснующихся солдат. И вот теперь у нас новый император, и мы наконец получили долгожданный мир. И что же делаешь ты? Ты кладешь Домициана к себе в постель и начинаешь нашептывать ему на ухо. Вот только что? Что из него получится лучший император, чем его отец? — Диана обвела всех троих взглядом — Корнелию, которая застыла, как статуя, завернутая в полотенце, Лоллию, с жутковатой белой маской на лице. Марцеллу… — И нередко бывает, что то, что может произойти, действительно происходит. В течение всего одного года Римом правили четыре императора! И наша Марцелла приложила руку к падению троих из них.

— Четверых, если считать низложенного в прошлом году, — уточнила Марцелла. На ее щеках играл румянец. Что это было? Неужели, гордость? — Или вы забыли про Нерона? Впрочем, тогда это была не более чем ни к чему не обязывающая подсказка. Я и представить себе не могла, что он воспользуется моим советом и наложит на себя руки. — Марцелла обвела их взглядом. — Эй, почему вы на меня так смотрите?

Они действительно смотрели на нее так, как будто вместо волос на голове у нее шевелились змеи.

— Вы все преувеличиваете, — Марцелла отложила гребень. — Если я и вмешивалась, то совсем чуть-чуть. Не больше, чем целая сотня сенаторов, которые только тем и занимались, что строили интриги, чтобы добиться собственной выгоды. Так почему же вы обвиняете во всех трех государственных переворотах только меня?

— Ты вмешивалась не ради собственной выгоды, — стояла на своем Диана. — Ни ради собственной безопасности. Это я еще бы смогла понять. Ты вмешивалась забавы ради.

— И это стоило моему мужу жизни, — добавила Корнелия сквозь стиснутые зубы.

— Откуда мне было знать, чем все это кончится? И не только мне, — Марцелла посмотрела на троих сестер. — Или вы считаете, что я нарочно хотела сделать кому-то из вас больно?

— Не хотела, но могла, — Лоллия схватила полотенце и завернулась в него, как будто неожиданно продрогла. — Вернее, почти что сделала. Пизона нет в живых, все мы едва не лишились жизни сначала у храма Весты, затем во время беспорядков на прошлой неделе. Ты же стояла на Марсовом поле и наблюдала…

Не просто наблюдала. Щеки Марцеллы горели румянцем, глаза сияли, Корнелия это хорошо запомнила. Тогда она решила, что это от испуга или от волнения, и вот теперь ей в голову закралось подозрение, что это было приятное возбуждение. Марцелла находилась в своей родной стихии.

— Дело даже не в том, что ты делала, — изрекла Диана, — а том, что тебе нравилось это делать. В тебе нет ни капли раскаяния. Ни капли вины.

— А с какой стати им быть? — Марцелла вновь взяла в руки гребень и провела им по влажным волосам. — Ведь все кончилось как нельзя лучше.

Корнелия положила руки на колени и, растопырив пальцы, посмотрела на свои накрашенные ногти, искусанные по самую мякоть. Затем произнесла, произнесла тихо и вежливо, однако, не поднимая глаз — не хватило храбрости посмотреть сестре в глаза:

— Я не хочу видеть тебя на моей свадьбе.

— Корнелия! — воскликнула Марцелла, явно задетая за живое таким заявлением. — Ты не посмеешь! После того что случилось с Пизоном, я была искренне рада, что ты нашла счастье с этим центурионом. И не делай вид, будто ты мне не веришь.

— Да, я счастлива. И Друза, возможно, снова возьмут в преторианцы, чтобы он охранял нового императора. Но если ты станешь науськивать Домициана против его отца, это может стоить Друзу жизни, — сказала, подняв глаза, Корнелия. — Именно поэтому я не хочу видеть тебя на моей свадьбе, не хочу слышать твоих лицемерных пожеланий счастья.

По-прежнему улыбаясь своей знаменитой полуулыбкой, Марцелла обвела взглядом лица всех троих. Марцелла-историк. Марцелла-острый глаз. Моя младшая сестра.

— О боги, — вздохнула она. Затем положила гребень, сбросила с себя полотенце и направилась в кальдарий. В следующее мгновение пар опутал ее высокую стройную фигуру, и она исчезла из вида.

— Ты снова о чем-то задумалась, — заметил Домициан.

— У меня такая привычка, мой господин, — улыбнулась Марцелла. Домициан обожал, когда его называли господином, ведь теперь он был сыном правящего императора. Впрочем, сегодня он лишь пристально посмотрел на нее.

— Не люблю женщин, которые слишком много думают.

— В таком случае, почему я тебе нравлюсь?

— Не знаю, — Домициан схватил обнаженную ногу Марцеллы и прижался губами к ее лодыжке. — Ты прекрасна.

Отбросив в сторону простыню, он осыпал поцелуями ее ногу, Марцелла лежала, лениво откинувшись на шелковые подушки. У изголовья постели, с отсутствующим взглядом стоял раб и обмахивал их опахалом. Второй застыл у двери, на всякий случай держа в руках поднос с вином и сластями. Сыну императора только самое лучшее, подумала Марцелла. Ему и его любовнице.

Впрочем, это не входило в ее планы. Более того, она была убеждена, что Домициан бросит ее. Слишком много женщин добивались его благосклонности. Но он даже не смотрел в их сторону — пока не смотрел. И когда Марк Норбан был с ней груб, нет, не просто груб, а когда он унизил ее, Домициан вновь стал казаться ей вполне пригодной партией. Лучше иметь любовника, которым я могу вертеть, как захочу, чем того, у кого имеется собственное мнение. К тому же он сын императора.

Сын, но, увы, не единственный. Марцелла в очередной раз задумалась об этом, когда Домициан откинул ее на подушки и вновь принялся осыпать поцелуями.

— Ты уже виделся с братом? — прошептала она, выгибаясь дугой под его ласками.

— Да, когда он вернулся.

— Народ его любит, — бесхитростно заметила Марцелла, когда Домициан намотал на руку ее волосы. — Слышал бы ты, какого ликования он удостоился вчера на форуме. Когда твой отец публично объявит его наследником?

Домициан моментально ощетинился.

— Возможно, Тита и объявят наследником, однако Несс говорит, что у него никогда не будет сыновей. Так что императорский венец после него унаследую я. И меня будут величать господином и богом. А тебя — госпожой и богиней.

— О, великая Фортуна, какие пышные слова! — Марцелла посмотрела на сереющее небо в окне. — Неужели уже светает?

Домициан на целую неделю увез ее с собой в Арицию, на одну из новых императорских вилл. Надо сказать, что момент он выбрал на редкость удачный. Марцелла отдавала себе отчет в том, что сестра и кузины на нее злы. Так что пусть немного остынут в ее отсутствие. Позднее она еще успеет проведать сестру и попытается вновь наладить с ней отношения. Сейчас все мысли Корнелии заняты предстоящей свадьбой, и она вряд ли станет вспоминать обиды. Тем более что за всю свою жизнь они с ней никогда серьезно не ссорились. Разве что в детстве из-за кукол. Что касается Лоллии, то та слишком легкомысленна, чтобы долго на кого-то злиться. Диана же после последней победы «красных» вряд ли помнит что-либо еще. Не сейчас, так чуть позже, они все ее простят. А пока Марцелла сказала Гаю, что уезжает погостить у подруги. Гай, конечно, пытался возражать, но она, оставив без внимания его протесты, отправилась с Домицианом в Арицию.

Еще никто не был так страстно в нее влюблен. Что ж, приятное разнообразие. В отдельные дни Домициан не выпускал ее из постели весь день. Но даже в те минуты, когда они не предавались любви, его рука властно лежала на ее плече или шее. Он дарил ей драгоценности, а затем грозился, что отнимет их у нее. Он передразнивал ее сочинения, а затем молил у нее за это прощения. Домициан приходил в ярость, стоило ей выйти одной хотя бы на час на прогулку, и начинал обвинять ее в том, что она якобы встречается с любовником. Тогда он вновь затаскивал ее в постель и клялся, что готов услаждать ее вечно. Марцелла была от всего этого в восторге. И время от времени заводила разговоры о Тите.

Мол, он любимец толпы, такой милый, такой решительный. Не то, что этот молчун Марк Норбан. Я могла бы сделать его императором, а теперь ему в лучшем случае светит скромная карьера в сенате. Тит, если верить имеющимся у нее сведениям, имел все для того, чтобы стать блестящим императором — был решителен и честолюбив. И как было бы хорошо, если бы младший брат стал для нее мостиком к старшему.

— Куда ты? — требовательно спросил Домициан, когда она выскользнула из постели.

— Мне пора домой. Ты же знаешь, у моей сестры в скором времени свадьба, — Марцелла протянула руки. Оба раба тотчас послушно сделали шаг навстречу и принялись надевать на нее платье.

— Ты останешься со мной! — возразил Домициан и присел на кровати.

— Не могу. Мои родные будут меня искать.

— Тебе больше не придется волноваться из-за твоих родных. — Домициан откинул в сторону простыню. — Собирай вещи, мы уезжаем.

— Но куда, господин? — удивилась Марцелла.

— Тебя это не касается. Пока. — Домициан уже натягивал через голову тунику.

— Пока?

— Я скажу тебе, когда сочту нужным.

— Получается, что до того мне ничего не полагается знать?

— Именно так, — ответил Домициан и вышел из комнаты.

Пока Марцелла собирала вещи, чтобы тоже выйти к нему, он нетерпеливо ждал на улице паланкин. Второпях Марцелла вышла к нему с распущенными волосами. Обычно Домициану это нравилось, но сегодня, пока она садилась в палантин, он даже не посмотрел в ее сторону. Наверно, испытывает меня? Впрочем, она была уверена, что в такую жару Домициан вряд ли станет долго играть с ней в молчанку. Да и вообще зачем ему это нужно? О боги, каким железным терпением нужно обладать, когда имеешь дело с ревнивым мальчишкой!

Тем не менее Домициан хранил молчание всю дорогу, пока они ехали из Ариции, и Марцелла была готова к тому, что он без лишних церемоний высадит ее у дверей дома. Однако, поравнявшись с семейным особняком Корнелиев, носильщики даже не замедлили шага и по-прежнему двигались мелкой рысью. Марцелла удивленно выгнула бровь.

— И куда мы?..

— Тсс! — перебил ее Домициан. Вскоре носилки уже приблизились к императорскому дворцу.

— Ты мог бы сказать, что везешь меня во дворец, — упрекнула его Марцелла. — В последний раз, чтобы потом отправить меня домой.

— Ты и так дома.

— Что ты хочешь этим сказать?

Домициан сомкнул пальцы вокруг ее запястья и рывком вытащил ее из носилок. Не успела Марцелла перевести дыхание, как он уже торопился вверх по лестнице, мимо изумленных рабов, затем вдоль длинной колоннады, затем вдоль еще одной. Вскоре залы официальных приемов остались позади, и они оказались в личных покоях императора. Домициан распахнул перед ней несколько дверей, и Марцелла оказалась в небольшой, облицованной зеленым мрамором комнате, посреди которой в полу был устроен бассейн, и из-под высокой арки открывался вид на другие комнаты.

— Теперь ты живешь здесь, — произнес Домициан. — Ну, как, нравится?

— Но как я могу здесь жить? — растерянно спросила Марцелла.

— Очень просто, — ответил Домициан. От быстрой ходьбы на его верхней губе поблескивали капельки пота. — Сегодня твой муж официально поставлен в известность, что ты ему больше не супруга.

— Что? — И Марцелла расхохоталась.

— Не смей надо мной смеяться! — оскорбился Домициан. — Отныне ты моя жена. Завтра утром, еще до приезда моего отца, состоится наше бракосочетание.

— Но ведь он наверняка был бы против! — Не пройдет и недели, и она вновь станет разведенной женщиной, как только отец Домициана или даже его брат, узнают про этот скоропалительный брак. Хотя кто знает, может, они не станут возражать, в надежде на то, что как только страсть юноши пойдет на убыль, он сам разведется с ней.

Затем Домициан, громко разговаривая, потащил Марцеллу по другим комнатам ее нового обиталища. Ванная, опочивальня с необъятных размеров кроватью, просторный таблинум с арочными окнами и целой стеной полок, уставленных свитками. Марцелла провела пальцами по гладкой поверхности письменного стола, на котором уже лежали чистые свитки пергамента, восковые таблички и перья.

Может, не так уж и плохо побыть пусть даже всего несколько недель или месяцев супругой императорского сына. Будучи супругой Люция, она постоянно ощущала ущербность своего положения — вроде уже не юная девушка, но и замужней матроной в полном смысле этого слова ее тоже нельзя было назвать. Когда же Домициан пресытится мной, я просто больше не выйду замуж.

Корнелия Секунда, известная как Марцелла, супруга сына императора. Ну, кто бы мог подумать!

— Видишь? — прошептал позади нее Домициан, касаясь губами ее шеи, и вновь потянул ее в постель. — Я же говорил тебе, что ты будешь моя.

— Какой ты, однако, своевольный, — пробормотала Марцелла между поцелуями. — Твой брат рассвирепеет, когда узнает.

— Подумаешь! Какая мне разница. — Руки Домициана нетерпеливо потянулись к подолу ее платья.

— Но ведь он наследник трона и может делать все, что ему вздумается.

В первый момент она даже не поняла, что ей больно. Лишь оторопела от неожиданности, когда Домициан с размаха ударил ее по лицу.

— Не подначивай меня, — спокойно добавил он.

На какой-то миг ей показалось, будто она вновь вернулась в залитый солнцем атрий и Марк Норбан смотрит на нее, не скрывая неприязни. Или в банях, когда на лице Дианы читалось откровенное презрение.

— Я не подначиваю, — вот и все, что смогла она сказать.

— О, еще как! — Домициан уже вошел в нее, давил всем своим весом ей на грудь. Однако на какой-то момент он замер, чтобы посмотреть в ее наполнившиеся слезами глазами. — Ты всех подначиваешь, Марцелла. И умеешь это делать с умом. Я не люблю умных женщин, но на тебя я управу найду. Так что даже не пытайся играть со мной в свои игры. Больше ни единого намека на Тита. Он тебя не касается, равно как и мой отец. Теперь твоя главная забота — это я!

— Разумеется, — Марцелла нежно обняла его за шею, однако Домициан резко убрал от себя ее руки.

— Ты будешь вести хозяйство в моем доме, — сказал он, и его тяжелая рука опустилась ей на горло. — Ты будешь согревать мне постель, — пальцы больно впились в ее плоть. — Ты родишь мне детей. — Хватка сделалась еще жестче. — Вот твои обязанности супруги, Марцелла. Твой долг истинной римской матроны. И ничего более.

Она попыталась что-то сказать, но его рука сдавила ей горло, подобно удавке. В глазах у нее плясали черные точки. Сверля ее пронзительным взглядом черных глаз, Домициан тем временем вновь пришел в движение внутри нее. И пока, в полном молчании, не кончил, его рука тяжелым камнем лежала на ее горле.

— Прекрасно, — весело произнес он, вставая с постели. Марцелла тоже приподнялась, жадно хватая ртом воздух. — Сейчас я отправлю своего управляющего, чтобы он поставил в известность твою семью и забрал твои вещи. Это крыло императорского дворца в нашем полном распоряжении. Сегодня за ужином я представлю тебя брату.

Марцелла закашлялась, и Домициан с легким удивлением посмотрел в ее сторону.

— Тит не станет возражать против этого брака, если это тебя беспокоит. У него самого нет ни малейшего желания жениться во второй раз, как и у нашего отца. Так что их вполне устроит, если супругой обзаведусь я. Как дочь полководца Гнея Корбулона, ты отлично подходишь на роль жены императорского сына. Может даже, самого императора.

Марцелла надрывно втянула в себя воздух. Дыхание по-прежнему давалось ей с трудом. Руки ее тряслись, а внизу живота появился неприятный холодок. Она до сих пор ощущала его руку на своем горле, видела перед собой эти странные, неподвижные черные глаза. Боги, как не были они похожи на глаза веселого, румяного юноши, который сейчас весело разглагольствовал перед ней, поправляя на себе одежду. Это были глаза совершенно другого существа.

— Как ты понимаешь, я в один прекрасный день стану императором. Несс тоже так говорит. По его словам, я буду господин и бог Рима, а ты — его госпожа и богиня. Если я не ошибаюсь, ты бы была не против? — он убрал локон от ее лба. Марцелла слегка отстранилась, но Домициан как будто этого не заметил. — Разумеется, даже госпожа и богиня в первую очередь жена. Ты будешь заниматься домой и семьей, и не станешь совать нос в государственные дела. Я никогда не следую женским советам.

Домициан хлопнул в ладоши, и в комнату вошли несколько юных рабынь. Все до одной низко поклонились Марцелле.

О, Фортуна, неужели они еще раньше, чем я, знали, что Домициан намерился сделать меня своей женой?

— Это твои новые горничные, — тем временем продолжал Домициан. — Переоденься к ужину, но только не надевай зеленое. Терпеть не могу этот цвет. Ах да, — добавил он, как будто что-то вспомнил. — И никакой писанины. Впрочем, на это у тебя не останется времени. Кроме того, это занятие не пристало невестке императора. Этот стол предназначен лишь для того, чтобы писать за ним письма. Естественно, перед тем, как их отправить, я буду их просматривать.

Дыхание Марцеллы вырывалось из груди короткими всхлипами. Нет, нет, нет, мысленно повторяла она, как молитву, однако стоило ей открыть рот, как все слова, и даже дыхание застряли у нее в горле.

В комнату, ведя за руку маленькую девочку, вошла еще одна рабыня. Ребенок был на год или два младше Флавии, однако куда серьезнее. Девочка пристально посмотрела на Марцеллу сквозь завесу длинных, прямых белокурых волос.

— Это вторая дочь моего брата, Юлия Флавия, — как ни в чем не бывало продолжал Домициан. — Он давно развелся с ее матерью, точно так же, как и с твоей взбалмошной кузиной Лоллией. Я поручаю тебе заботу и присмотр за этим ребенком. Думаю, это тебя вполне устроит, пока у нас с тобой не будет собственных детей. Я достаточно тебя пропахал, так что за этим дело не станет. Думаю, что ты уже беременна.

— Нет, — пробормотала Марцелла, однако Домициан ее не слушал.

— Меня ждет брат. Распорядись, чтобы к завтрашнему дню был готов брачный наряд. Увидимся за ужином, — и он, как ни в чем не бывало, легонько поцеловал ее в щеку. — И еще одна вещь. Мне страшно не нравится имя Марцелла. Придется придумать для тебе новое.

С этими словами он ушел. Марцелла осталась стоять, глядя ему вслед. Ею владел такой ужас, что ноги, казалось, приросли к мраморному полу.

— Госпожа, — обратилась к ней рабыня и подтолкнула вперед племянницу Домициана. Однако Марцелла оттолкнула девочку от себя. Ее душили рыдания.

Нет, нет, мне ничего этого не нужно. Я не хочу никаких детей, никаких пиров, никаких примерок, никаких дворцовых обязанностей. Это не для меня. Не для историка Марцеллы, не для той, что низложила четверых императоров.

Увы, рядом с ее дверью уже встал караул преторианцев — охранять ее и шпионить за ней, а по ту сторону дверей, среди мраморных колонн, уже толпились любопытные придворные. Со всех сторон ее окружала толпа, и она поняла, что ей больше никогда не знать одиночества.

Если Домициан добьется своего, то я стану императрицей, с ужасом подумала Марцелла. И тогда не в моей власти будет его свергнуть.

Да, не в ее власти. Потому что еще раньше Домициан пресытится ею и потребует развода. И тогда ее жизнь вернется в прежнее русло. О, Фортуна, пусть это произойдет как можно скорее. Клянусь тебе, я больше никогда не стану менять императоров!

— Госпожа, — прервал поток ее мыслей чей-то негромкий голос. — Рад приветствовать тебя во дворце. Мы уже встречались, причем не раз. Меня зовут Несс.

— Несс? — машинально переспросила Марцелла.

— Мой господин Домициан назначил меня придворным астрологом.

Марцелле отвесил поклон невысокий, пухлый мужчина, уже слегка лысеющий, несмотря на довольно молодой возраст. Одет он был в мантию, вышитую астрологическими знаками.

— Он велел мне, чтобы я представился. Однако, как я вижу, у тебя и без того хватает дел, поэтому не стану тебе докучать.

— Погоди, я тебя знаю. Ты тот самый астролог, на которого Домициан постоянно ссылается — он свято верит в твои предсказания.

Марцелла изловчилась и схватила Несса за рукав.

— Признавайся, ведь это ты сказал ему, что я буду его женой? Быстро отвечай! Если да, то измени свое предсказание! Скажи ему, что хорошей жены из меня не получится, сообщи ему, что у меня никогда не будет детей…

— Верно, хорошей жены из тебя не получится, — согласился Несс. — И у тебя никогда не будет детей, но я здесь не при чем. Кроме того, в том настроении, в каком он пребывает, Домициан не станет никого слушать. Так что ни о чем не проси. А пока до свидания.

Несс попытался освободить рукав, но пальцы Марцеллы мертвой хваткой вцепились в ткань. Рабы растерянно уставились на них, однако Марцелле было все равно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— О боги, зря я не открыл винную лавку! — пробормотал Несс. Он расправил плечи, встав перед ней в полный рост, однако по-прежнему не решался смотреть ей в глаза. — Извини, госпожа, но я ничем не могу тебе помочь.

— В таком случае хотя бы прочитай мои звезды. Или мою руку, если это требует меньше времени.

Ты ведь не веришь в астрологию, раздался в ее голове насмешливый голос, а также в шарлатанов, которые гадают по ладони. Тем не менее она торопливо протянула руку.

— Прочти, что говорят линии на моей ладони, и скажи Домициану, что звезды утверждают, что он разведется со мной уже через месяц.

— О, только не это! — Несс убрал руки за спину. — Я уже как-то раз читал твою ладонь, так что с меня достаточно. После этого я пил целую неделю и даже подумывал о том, чтобы сменить профессию. Нет-нет, уволь меня, госпожа. Свое будущее ты в состоянии увидеть сама.

— Ты никогда не читал мою руку. Более того, я не люблю астрологов…

— Когда тебе было десять лет, ты решила, что будет весело послушать, что я тебе скажу.

Марцелла в упор посмотрела на него. В детстве она и ее кузины, весело хихикая, не раз, забавы ради, просили гадалок на форуме предсказать им судьбу. Неужели это был Несс?

— Зачем ты сказал Домициану, будто мне судьбой предначертано стать его императрицей? Зачем?

— Потому что так оно и есть, — устало ответил Несс и зашагал в сторону атрия.

— Но это же курам на смех! — воскликнула Марцелла и бросилась вслед за ним. Рабы расступились в стороны и без стеснения шушукались между собой. Малышка Юлия поспешила вслед за Марцеллой на коротеньких ножках. — Ты говоришь Домициану то, что он хочет от тебя услышать. Ты готов на что угодно, лишь бы только он тебя не прогнал. Ты настоящий мошенник!

— Да, и меня это устраивает, — обернулся к ней Несс посреди облицованного зеленым мрамором атрия. — Да, я говорю людям то, что они хотят услышать. Согласен, это не слишком благородное занятие, но по крайней мере оно меня неплохо кормит и дает крышу над головой. Тогда я посмотрел на твою детскую руку, и теперь, спустя годы, все сбывается! Абсолютно все! Ты хотя бы представляешь себе, какие неудобства это создает?

— В таком случае прочти мои лини судьбы снова! — крикнула в отчаянии Марцелла. — Пусть сбудется что-нибудь еще!

— Извини, госпожа, но так не бывает. Ты станешь женой Домициана, а впоследствии императрицей, и ни ты, и ни я не в состоянии этого изменить.

Марцелла раскрыла рот. Губы ее пересохли, стали похожими на старый пергамент. Мысли кружились с бешеной скоростью, ускользая в бессмысленную пустоту. Малышка Юлия догнала ее и пухлыми детским пальчиками вцепилась ей в подол. Несс посмотрел на девчушку и сделал печальное лицо.

— Лучше присмотри вот за ней, — устало произнес он. — Потому что если этого никто не сделает, то ее жизнь будет столь же несчастна, что и твоя собственная.

— Ты лжешь! — прошептала Марцелла.

— Что ж, пусть будет так, если ты в этом уверена, госпожа, — с этими словами Несс повернулся и зашагал прочь, мимо просителей, которые уже толпились под дверью жены императорского сына.

Марцелла тяжело опустилась прямо на мраморный пол.

— Он лжет! — повторяла она. — Он лжет!

Малышка Юлия забралась к ней на колени и уткнулась носиком ей в плечо. Марцелла сделала вид, будто не заметила. В эти мгновения она отчаянно пыталась поверить в собственную ложь.

Первый день нового года принадлежит Янусу, богу дверей, богу начал, и как обычно в этот день Корнелия и ее кузины обменивались монетками, на которых был изображен его двойной профиль. Одно лицо смотрело вперед, другое было повернуто назад, и в первый день этого года в этом двуличии бога имелся особый смысл. Взгляд Корнелии вместе с остальным Римом был устремлен вперед, на императора Веспасиана, когда тот с триумфом входил в город. И вместе с тем, она то и дело невольно оглядывалась назад, вспоминая императора, растерзанного толпой на форуме, затем еще одного, тот с войском пошел на север, где потерпел сокрушительное поражение, а затем третий. Этот встретил свою позорную смерть один, и не где-нибудь, а в конюшне.

Сегодня, в первый день нового года, Веспасиан вошел в Рим. Позднее Корнелия узнала, каким ликованием его приветствовала толпа. Но ее самой там не было. Потому что предстояло произнести другие, куда более важные слова.

— Если ты Гай, то я — Гайя. — Рука Друза крепко сжала ее руку, когда она произносила священные слова брачного обета. И даже сквозь завесу полупрозрачного покрывала ей были видны слезы в его глазах. Такое скромное бракосочетание, вокруг алтаря собрались лишь родные и самые близкие друзья. Лоллия от любопытства вытягивала шею и поднималась на цыпочки. Диана как всегда опоздала. Родители Друза и его сестра стояли чуть в сторонке, гордые и одновременно слегка сконфуженные. Марцеллы не было, даже супруга императорского сынка понимает, что неразумно появляться там, где ей не рады. За что Корнелия была ей благодарна.

Жрец привел для брачного жертвоприношения белую козочку, а Друз вновь сжал Корнелии руку. Та подняла глаза на мраморную статую Юноны, которая, казалось, смотрела на нее взглядом мраморных глаз. Неужели она улыбается мне? Впрочем, почему бы нет?

Коза вырвалась из рук жреца и с блеяньем побежала по улице. Жрец громко выругался. Корнелия невольно захихикала. Друза душил смех, и он не мог вымолвить даже слова.

— Не надо ее ловить! — крикнула Лоллия. — Какая-нибудь женщина в бедном квартале будет рада бесплатно обзавестись козой. Она будет доить ее каждый вечер. Это куда лучшее предзнаменование, чем наши забрызганные кровью ноги.

Корнелия была с ней полностью согласна.

Затем молодожены и гости направились в сторону дома деда Лоллии, который предложил, чтобы свадебный пир состоялся у него. Друз привлек Корнелию к себе и, убрав от ее лица фату, поцеловал.

— Ты теперь моя, — прошептал он, и его рука скользнула к ее уже заметно округлившемуся животу.

— Твоя, — прошептала она в ответ. В красно-золотом одеянии центуриона преторианской гвардии он выглядел весьма внушительно, и все благодаря императору Веспасиану. «Была ли я так счастлива, когда выходила замуж в первый раз?» Корнелия не знала. Возможно, этот вопрос не требовал ответа. Может, довольно того, что на роду у нее написано выйти замуж дважды, причем оба раза за достойных мужчин.

— Юнона всемилостивая! — воскликнула Корнелия, когда они сквозь двойные двери вошли в атрий. Колонны были увиты гирляндами мирта и жасмина, из фонтана било фалернское вино. Откуда-то доносились нежные звуки лир, ноздри щекотали ароматы изысканных блюд. — Лоллия, ты явно перестаралась!

— Неправда. Пусть это бракосочетание слегка поспешное, однако никто потом не скажет, что все было сделано наспех. К тому же это не я, а мой дед. Это все сделано его стараниями, — Лоллия обвела довольным взглядом атрий. — Ты даже не представляешь, как это приятно заниматься свадебными приготовлениями, если это не твоя, а чья-то еще свадьба!

— Тебе, моя дорогая, только самое лучшее, — дед Лоллии нежно ущипнул Корнелию за щеку. — Мое сокровище рассказала мне, что ты утешала ее, когда она вышла замуж за это злобное чудовище Валета.

Корнелия посмотрела на пухлое лицо Париса, — казалось, оно лучилось радостью — и бросилась ему на шею. Ну почему я когда-то стеснялась того, что он мой родственник? Она вспомнила собственного отца, который даже не присутствовал на ее первой свадьбе и с трудом отличал ее от сестры. Дед Лоллии сделал для меня больше, чем мой собственный отец.

— А теперь я хотел бы поговорить с тобой, — обратился Парис к Друзу, отводя его в другой конец атрия. — Нашего бравого солдата вышли встречать слишком много гостей. Посмотрим, что можно сделать, чтобы из тебя вышел настоящий командир в Таррацине.

Тем временем, охая и ахая от восторга при виде свадебного убранства, в дом прибывали гости. Корнелия обняла Лоллию рукой за талию.

— Полагаю, в самое ближайшее время мы устроим еще один праздник, в честь твоего замужества.

— Да, за родственника Веспасиана, — легкомысленно ответила Лоллия. На ней было ярко-желтое платье с вышитым поясом — гораздо более скромный наряд, чем она обычно носила. В волосах вместо рубинов алые маки. Кстати, отметила про себя Корнелия, сами волосы выкрашены в более сдержанный оттенок рыжего. — Если не ошибаюсь, его имя Гней Флавий. Или Публий? Ничего, вскоре мы это выясним.

— Госпожа, — рядом с Лоллией возник рослый золотоволосый галл. — Управляющий спрашивает, начинать ли музыкантам играть.

— Ну, конечно, Тракс! И, пожалуйста, пусть вино льется рекой, — Лоллия, сияя счастьем, вновь повернулась к Корнелии. — Я отныне должна добавлять «пожалуйста», потому что Тракс теперь вольноотпущенник. Его освободили на прошлой неделе. И если я не буду говорить с ним учтиво, он может меня бросить.

— Сомневаюсь, — с улыбкой ответила Корнелия. Раб, вернее, вольноотпущенник, стоял и не спешил никуда уходить. Лоллия взяла его под руку, и его пальцы безмолвно сжали ее пальцы. — Кстати, я вижу у тебя новое кольцо.

— Ах, да! — Лоллия с восхищением посмотрела на простое железное колечко на безымянном пальце левой руки. — Правда, симпатичное? Тракс подарил его мне, когда я его освободила.

— А что будет, когда твой новый муж наденет тебе на этот же самый палец другое кольцо? — задумчиво спросила Корнелия.

— О, его можно будет надеть сверху! Потому что это не снимается.

К ним подошла Диана в золотистом шелковом платье. Ее наряд отличался оригинальностью: почти под самое горло впереди, сзади он оставлял спину открытой почти до самое поясницы. Под руку она держала мужчину — седого и слегка кособокого. Корнелия сразу его узнала — это был сенатор Марк Норбан.

— Марк! — воскликнула она, когда он склонился над ее рукой. Несколько месяцев за тюремной решеткой оставили на нем жестокий отпечаток. Корнелия тотчас решила, что непременно должна найти для него новую жену. Поскольку она сама вновь была замужем, ей хотелось осчастливить весь мир. — Вскоре мы будем веселиться на вашей свадьбе, — сказала она ему.

— Вряд ли. Мне никогда не везло с женами. Этот Несс, о котором все говорят с тех пор, как Домициан назначил его придворным астрологом, сказал, что мне не стоит жениться снова. Обычно я не верю в предсказания астрологов, однако… — Марк посмотрел в сторону Туллии. Та, стояла рядом с Гаем, царапая плечо мужа острым ногтем. — Думаю, мне не стоит искушать судьбу.

— Чепуха, Марк! — с легкой укоризной воскликнула Корнелия, а сама подумала, может, он прислушается к Друзу?

Втроем они пошли дальше. Диана весело щебетала о чем-то своем, Марк исподволь наблюдал за ней с легкой улыбкой, как будто она была неким любопытным природным явлением, вроде двухголового теленка.

Лоллия хлопнула в ладоши, и барабанщики тотчас ударили в барабаны, давая гостям знак, что те могут занимать свои места. Свадебный пир начался. Судя по тому, что говорили о ней позднее, это была самая лучшая свадьба за весь год! Даже рабы, и те выглядели счастливыми, смеялись и разговаривали между собой, поднося к столу вино, серебряные чаши с фруктами, жареного поросенка, сдобренного жареными листьями шалфея и чесноком. Друз и Корнелия заняли почетное пиршественное ложе. Друз тотчас принялся ухаживать за своей беременной невестой — наполнил вином кубок и по ее просьбе развел его водой. Корнелия рассмеялась и кинула в него виноградиной. Лоллия держала на коленях малышку Флавию и щекотала ее павлиньим пером. Тракс, сияя улыбкой, как верный страж, занял место за их спинами. Дед Лоллии щегольски надел на парик лавровый венок и уже вел разговоры с каким-то гостем в парадной тоге, не иначе как заключал очередную сделку. Родители Друза скромно расположились на ложе рядом с сыном. Впрочем, Корнелия тотчас стащила их оттуда и повела по залу, чтобы представить присутствующим, пока они наконец не стряхнули с себя робость.

— На всех твоих кузинах такие красивые платья, — застенчиво заметила сестра Друза, и Корнелия тотчас взяла эти ее слова на заметку. В самое ближайшее время она непременно должна обновить гардероб девушки.

Диана стояла, прислонившись к колонне, и подбрасывала виноградины, которые затем, словно заправский циркач, ловила ртом. Корнелия не удержалась и в шутку обняла ее из-за спины. Виноградина пролетела мимо рта.

— Ты опоздала на мою свадьбу, — попеняла она кузине. — Как прошли гонки?

— «Красные» пришли первыми. Семь раз из восьми. — Диана обняла ее в ответ, осторожно, словно боялась задеть живот.

— Даже если я беременна, не бойся, я не стеклянная и не разобьюсь.

— Я знаю, как надо обращаться с беременными кобылами, — ответила Диана. — А вот беременная кузина — такого опыта у меня еще нет. Сомневаюсь, что тебя можно накормить горячим овсом или обернуть тебе копыта куском шерстяной ткани.

Корнелия рассмеялась.

— Пока меня не разнесло до размеров дома, мы с тобой непременно должны вместе сходить на бега. Ты, я и Друз. Думаю, до отъезда в Таррацину мы выкроим время.

Друз получил туда назначение командиром учебного лагеря, а Гай, — ну кто бы мог ожидать от него такой щедрости! — не взирая на яростные протесты Туллии, преподнес им в качестве свадебного подарка виллу. Ту самую виллу, где в течение двух коротких недель они были так счастливы и мечтали о том, как по винограднику в один прекрасный день будут бегать их ребятишки.

— Между прочим, мы с Друзом подумали, а не купить ли нам лошадей, — радостно щебетала счастливая Корнелия. — И еще виноградник. Друз хотел бы делать самое лучшее вино в округе. — Она заметила, что Диана с трудом подавила зевок, однако не могла удержаться и выложила свои намерения относительно того, какой будет комната ее будущего ребенка, которого, если это будет девочка, в честь отца назовут Друзиллой, а если мальчик, то Друзом.

— О боги! — к ним присоединилась Лоллия в своем солнечном платье. Правда, выражение ее лица было совсем не солнечным. — Вы только подумайте, кто приехал сюда, чтобы испортить нам праздник.

— Она не посмеет, — с угрозой в голосе произнесла Диана.

— Теперь она супруга императорского сына, моя дорогая. И может делать все, что ей вздумается.

Грянул гром рукоплесканий, и они посмотрели в другой конец зала. Корнелия не видела Марцеллу с того дня, когда та молча поднялась и ушла в клубящийся паром кальдарий. Лишь слышала ее имя, когда по городу на крыльях ветра разнеслась неожиданная новость — Домициан взял Марцеллу в жены. Корнелия не сразу узнала сестру — усыпанная драгоценностями, та стояла в дверях зала, держа под руку Домициана. Дед Лоллии вышел к ним, чтобы поприветствовать высокопоставленную чету. Гости также поспешили отвесить поклоны. Когда же Домициан повел молодую жену через весь зал, приглушенный гул голосов перерос в оглушительный рев.

— И все-таки так нечестно! — сокрушенно воскликнула Корнелия. — Веспасиан неженат, Тит тоже. И вот теперь Марцелла исполняет роль императрицы. После того что она натворила, она стала первой женщиной Рима.

— А может, в один прекрасный день и настоящей императрицей, — добавила Диана. — При условии, что Домициан сам когда-нибудь облечется в пурпурную тогу.

— Этому не бывать! — фыркнула Лоллия. — Какой урок преподал нам этот год? Что никто, кто стоит в очереди к трону, до него не доходит. Марцелла лишь тогда станет императрицей, когда уберет со своего пути и Веспасиана, и Тита.

— О, в таких делах она мастерица! — заметила Диана. — Вспомните ее успехи за последний год.

Все трое переглянулись, а затем посмотрели на Марцеллу. К той уже выстроилась очередь гостей, желающих поцеловать ее унизанную кольцами руку.

— На ней пурпур, — вздохнула Лоллия. — Когда-то мы по праздникам все надевали один цвет.

Четыре Корнелии всегда одевались в тон друг дружке. Вот и сегодня Лоллия и Диана отдали предпочтение оттенкам желтого, в тон свадебному шафранному наряду Корнелии. Но только не Марцелла. Корнелии вспомнился день гонок, чуть больше года назад, когда они все четверо, в надежде на счастливое будущее, оделись в красное. Сама она нарядилась дорого и вместе с тем элегантно, чтобы быть похожей на императрицу. Лоллия, как обычно, допустила в своем наряде немного вульгарности. Марцелла была сама строгость, никаких излишеств, никаких украшений. И вот сегодня именно Лоллия нежна и женственна. У Корнелии было такое ощущение, будто ее собственные волосы змеями извиваются вокруг шеи. Марцелла же стояла на другом конце зала, неподвижно, как статуя, облаченная в плотный шелк. Жесткие локоны убраны наверх, на шее столько ожерелий, что она не в состоянии повернуть голову. Марцелла посмотрела через весь зал на Корнелию. Та ответила ей взглядом, однако в следующий миг рука Домициана цепко взяла супругу за локоть. Корнелия заметила, как сестра тотчас потупила взор и покорно пошла за ним следом.

— Что нам с ней делать? — задумчиво спросила Лоллия.

— Я никогда не обмолвлюсь с ней даже словом, — негромко сказала Корнелия. Тем не менее она не удержалась и бросила взгляд через триклиний, туда, где после обмена любезностями с гостями Домициан и Марцелла расположились на почетном ложе. Корнелия сопровождала сестру не на одном десятке пиров: Марцелла обычно возлежала на ложе, опершись на локоть и зажав в другой руке полный кубок, к которому даже не притрагивалась губами, наблюдала за гостями и едва заметно улыбалась каким-то собственным мыслям. Сегодня она лежала рядом с Домицианом и, опустив ресницы, жадными глотками пила из кубка вино. Лежала не пошелохнувшись, не проронив ни слова.

— Я не совсем уверена, — произнесла спустя какое-то время Диана, — что нам нужно что-то делать.

— Что ты хочешь сказать? — удивилась Корнелия.

— О, у меня только что была интереснейшая беседа с Марцеллой! — влезла в их разговор Туллия. Складки ее роскошно вышитого платья разлетались во все стороны. — Как прекрасно снова ее увидеть! Вообще-то ей давно пора пригласить нас к себе в гости во дворец, но, с другой стороны, ей нужно было время, чтобы освоиться со своими новыми обязанностями. Кстати, они с Домицианом могли бы и не делать из своего бракосочетания такого громкого события, но уж такова нынешняя молодежь! — Туллия трещала, обращаясь главным образом к Диане, поскольку до сих пор неодобрительно относилась к браку Корнелии. С Лоллией же она вообще никогда даже не заговаривала. — Подумать только! Нашу Марцеллу взял в жены сын самого императора!

— Я ненавижу Марцеллу, — отозвалась Диана.

— …и теперь она взяла на себя заботу о дочери Тита, Юлии! Какая это для нее замечательная школа, пока у нее нет собственных детей! Она даже попросила моего совета, какие блюда приготовить для придворного пира, который состоится на следующей неделе. И еще новость! Она оставила свою писанину! Я всегда знала, что ей требуется твердый и решительный муж, который бы умел поставить ее на место, если он хочет иметь образцовую супругу…

— Корнелия, позволь поздравить тебя с бракосочетанием, — раздался позади Туллии негромкий голос. — Я так за тебя рада. Лоллия, Диана, как давно я вас не видела!

Марцелла — словно выточенная из мрамора статуя, с ног до головы в драгоценностях — совсем не похожая на себя прежнюю. Приглядевшись, Корнелия заметила, что браслеты на ее руках надеты неспроста — под ними виднелись багровые кровоподтеки.

— Я принесла тебе свадебный подарок, — продолжала тем временем Марцелла и протянула ей перевязанный лентой свиток. — Я попросила Несса составить для тебя гороскоп. По его словам ты родишь девочку. После нее у тебя будет еще пара девочек и пара мальчиков. Разумеется, Несс всегда говорит то, что от него хотят услышать. Но я думаю, его предсказание будет тебе приятно.

Но Корнелия не протянула за свитком руки, и Марцелла в конце концов была вынуждена вручить его стоявшему рядом рабу.

— Почему бы вам не проведать меня во дворце? — продолжала она, словно не замечая, что Корнелия стоит перед ней, не проронив ни слова в ответ. — Домициан не позво… считает, что в моем положении неприлично самой ходить в гости за пределами дворца.

— Боюсь, что я слишком занята, — холодно ответила Корнелия.

— И я тоже, — добавила Лоллия.

— Корнелия, — Марцелла протянула руку. — Почему бы тебе не принять мое приглашение? Мы посидим с тобой и от души посплетничаем, как в старые добрые времена. Вспомни, как мы с тобой в детстве потихоньку брали в постель пирожные и часами болтали, мечтая о том, как мы выйдем замуж, когда вырастем?

Но Корнелия видела перед собой Пизона, лежащего в луже крови на ступенях храма Весты. Она видела Друза с ножом в боку. Даже стоя на коленях, он пытался ее защитить. В следующий миг она почувствовала на своей руке унизанные кольцами пальцы Марцеллы.

— Прошу тебя, — прошептала та. — Я хочу назад свою сестру.

Корнелия вырвала руку.

— Какую сестру?

Марцелла в упор посмотрела на нее.

— Я непременно наведаюсь к тебе в гости! — воскликнула Туллия, словно не замечая этой сцены. — Скажи мне, малышка Юлия больше не кашляет? Я знаю одно хорошее средство от кашля, специально для детей…

Домициан уже тащил жену за руку. Марцелла бросила на прощание последний умоляющий взгляд, однако Корнелия поспешила отвернуться.

— Не думаю, что у нас есть необходимость придумывать для Марцеллы наказание, — заметила Диана. — Она уже наказана.

— Наказана? — сердито воскликнула Корнелия. — Да она почти императрица!

— Да, но зато не хозяйка самой себе, — взгляд Дианы скользнул по Домициану. Корнелия также посмотрела в его сторону. Домициан, коренастый юноша, с видом хозяина положения развалился на ложе с кубком вина в руке и вел дружескую беседу с Друзом. Все знали, что Домициан любит солдат и даже мечтал превзойти в качестве полководца своего прославленного брата. Впрочем, несмотря на улыбку и приветливый тон, взгляд его черных глаз оставался совершенно непроницаемым. — Он напоминает мне колесничих, которые рвутся к славе из самых грязных трущоб, — заметила Диана. — И даже когда они ее достигают, когда в руках у них пальмовая ветвь, а у ног сотни побед, их глазах горят все тем же неутолимым голодом. И ничто в этом мире не способно его утолить.

— О, это твои фантазии! — фыркнула Лоллия. — Он еще совсем юноша.

Марцелла вернулась к мужу — молчаливая и с ног до головы увешанная драгоценностями, — и рука Домициана тотчас легла ей на локоть. Не договорив фразы, он повернулся к ней, чтобы поцеловать ее. Впрочем, нет, со стороны могло показаться, что он готов ее сожрать.

— Марцелле не позавидуешь, — заметила Диана. — Теперь ее жизнь — лишь пиры и рабы, да еще чужие дети. А еще она совсем одна. Я бы себе не хотела такой жизни.

— Отлично, — произнесла Корнелия и вернулась к мужу. Домициан соскользнул с соседнего ложа и, увлекая за собой Марцеллу, направился к деду Лоллии, явно желая о чем-то его расспросить. Корнелия воспользовалась моментом, чтобы уютно расположиться рядом с Друзом, и потерлась щекой о его плечо.

Он нежно посмотрел на нее.

— Что такое?

— Ничего. Просто я люблю тебя.

— Наверно, все дело в сестре? — спросил Друз. Он уже успел ее выучить.

Корнелия ответила не сразу.

— Только не подумай, будто я ей завидую из-за того, что она отхватила себе такого мужа. Ничуть, я всегда бы предпочла тебя, а не Домициана.

— Спасибо, — довольно кисло отозвался Друз.

— Но ведь императрицей должна была стать я! — не сдержалась Корнелия. — А вовсе не моя младшая сестра!

— Зато ты императрица моего сердца, — попытался утешить ее Друз.

— Это не одно и то же!

Друз расхохотался и, притянув к себе, поцеловал в висок. Корнелия заставила себя улыбнуться и приняла из его рук кубок с разведенным водой вином.

Домициан провел на пиру еще час, затем неожиданно — точно так же, как и вошел сюда, — поднялся с места.

— Но ведь мы только что пришли, — попыталась протестовать Марцелла.

— Верно. А сейчас уходим. Кстати, забыл сказать вам одну вещь, — добавил он, обращаясь к присутствующим. — Я дал жене новое имя. Мне не нравится имя Марцелла, и отныне жену зовут Домиция. В мою честь.

— Домиция! — раздались со всех сторон подобострастные возгласы, за которыми последовали рукоплескания. Корнелия заметила, как сестра в ужасе обвела взглядом зал, и прониклась к ней жалостью. Увы, прежней Марцеллы больше не было. Она вернулась в императорский дворец, к той жизни, которую заслужила. И Корнелия не желала иметь с ней ничего общего. Эта Марцелла не имела никакого отношения к той маленькой девочке, которая, спрятавшись с сестрой под одеялом, тайком лакомилась пирожными и, хихикая, мечтала с ней о будущем. Оно даже к лучшему, что теперь у нее другое имя. Марцелла — ее Марцелла — мертва.

Солнце начало клониться к закату, и гости, сытые и довольные, нежились на своих ложах. Лоллия отвела Флавию наверх, чтобы уложить девочку спать, после чего сама куда-то исчезла. Дед Лоллии был слегка пьян и готов расцеловать весь мир. Лавровый венок съехал набекрень и теперь сидел на одном ухе. Перед тем как подавать десерт, в зал впорхнула группа танцоров, чтобы немного развлечь разморенных солнцем и сытным обедом гостей. Корнелия закрыла глаза и прильнула к плечу Друза — полусонная и довольная жизнью. Неожиданно внутри нее как будто затрепетал крыльями мотылек — неужели это уже дает о себе знать ребенок? Увы, следующее мгновение тишину и всеобщее умиротворение нарушил душераздирающий крик.

Музыка тотчас смокла. Корнелия открыла глаза и огляделась по сторонам. Туллия стояла, схватившись за дверь, которая вела в кухню. Обычно этой дверью пользовались только рабы, однако сейчас они все были заняты приготовлением сладких блюд. Все кроме галла-вольноотпущенника, рослого, с золотистыми волосами, который теперь был всем хорошо знаком, ибо успел примелькаться в доме. Сейчас он был занят тем, что, прижав Лоллию к стене, осыпал ее страстными поцелуями. Рука Лоллии запуталась в его волосах, а на безымянном пальце тускло поблескивало простое железное кольцо.

— Туллия, — процедила сквозь зубы Лоллия из-за широкого плеча Тракса, который тотчас замер как вкопанный. — Воспитанные люди обычно стучат.

Она притянула к себе лицо вольноотпущенника, чтобы еще раз его поцеловать, и половина гостей весело рассмеялась. Корнелии тоже стало смешно, но она стыдливо прикрыла ладонью рот. Друз также едва сдерживал улыбку.

Туллия с грохотом захлопнула дверь.

— Дорогая, — робко обратился к ней Гай, но Туллия взмахнула рукой, приказывая всем успокоиться. Увы, сделать это было невозможно, потому что весь триклиний перешептывался и хихикал. Корнелию тоже душил хохот, но она, как и положено благовоспитанной матроне, пыталась изобразить ужас. Фу, какая бесстыжая эта Лоллия. Я возмущена. Я возмущена, внушала она самой себе. Затем она нарочито покашляла.

— Довольно, — заявила Туллия, уже без визга и шепотом. — Я сделала все, что могла. Я пыталась принести в эту семью моральные принципы. Увы, я так и не смогла! Не смогла! Сама Юнона была бы бессильна это сделать! Вы все выродки! — взгляд Туллии упал на деда Лоллии со съехавшим набекрень лавровым венком. — И плебеи! — она посмотрела на Диану. — И шлюхи!

— С каких это пор я стала шлюхой? — удивилась та.

— Тише, тише, — пытался успокоить Туллия Гай, но вместо этого стал очередной жертвой ее гнева.

— А ты! Все, с меня довольно. Не хочу тебя больше знать, тебя и всю твою опустившуюся семейку! — с этими словами она сорвала с пальца обручальное кольцо и, тяжело дыша, швырнула его Гаю под ноги. — Слышишь? Довольно!

Гай открыл рот и снова закрыл его. Лицо его залилось краской. Корнелия, не говоря ни слова, протянула ему кубок вина, который он осушил одним глотком.

— Что молчишь? — взвизгнула Туллия.

— Убирайся вон! — с яростью прошептал Гай и указал ей на дверь.

Кто-то хихикнул. Туллия обернулась, Лицо ее было багровым. В следующее мгновение весь триклиний разразился хохотом.

— О-о-о! — вновь взвыла Туллия и, развернувшись, опрометью бросилась вон. Оставалось только надеяться, что навсегда. Дед Лоллии смеялся. Диана хлопала в ладоши. Корнелия опустила голову на плечо мужу и тоже хохотала, пока из глаз не брызнули слезы.

— Эй, братец, — обратился к Гаю Друз, — выпей-ка еще.

— С удовольствием, — ответил тот и схватил целый графин.

К тому времени, когда Диана смогла уйти, уже почти стемнело. Пир, похоже, растянется до самой ночи, а Лоллия и ее вольноотпущенник успели куда-то улизнуть. Корнелия лежала, положив голову на колени Друзу. Муж поглаживал ее живот, пытаясь нащупать ребенка, который, если верить словам Корнелии, уже начал шевелиться в ее чреве. Когда Домициан со своей свитой покинул пир, астролог Несс каким-то чудом умудрился остаться и теперь направо и налево раздавал предсказания.

— Нет-нет, — усмехнулся он над розовой ладонью деда Лоллии, — не советую тебе вкладывать деньги в египетскую пшеницу, в следующем году Египет ждет страшное наводнение. А вот каррарский мрамор — совсем другое дело.

Остальные гости, которые еще держались на ногах, следовали примеру Гая, который, с тех пор как стал главой древнего и уважаемого рода Корнелиев, напился меньше других.

— Диана, — обратился он к племяннице, заметив, что та собралась уходить, и взмахнул кубком. — Ты такая хорошенькая, да-да, я всегда так считал. Это надо же управлять колесницей, как заправский возничий, и быть такой хорошенькой! Еще вина! Может, выпьешь еще кубок? — с этими словами он похлопал подушки рядом с собой. — Знаешь, а не взять ли мне тебя в жены? Надеюсь, ты не стала бы устраивать мне сцены и не набрасывалась бы на меня с кулаками? Что скажешь?

— Нет, — с улыбкой ответила Диана. — Хотя мне кажется, тебе и без меня везло с женами.

— Я позабочусь о нем, — расплылся в улыбке Друз, забирая из рук Гая кубок с вином. — А ты, если хочешь, можешь потихоньку улизнуть отсюда.

Когда Диана вышла их дома и забралась в паланкин, на улицах царило праздничное настроение. Из дверей буквально каждой таверны, пошатываясь, выходили на улицу пьяные. Повсюду, зажав в руках яркие ленты, бегали дети и бросали друг в друга монетки с изображением Януса. Ушедший год уже получил название — Год четырех императоров. Впрочем, кто поручится, что год новый не станет годом шести императоров или хотя бы трех. Или всего одного.

Император Веспасиан в эти часы наверняка возвращался к себе во дворец, где должен был состояться праздничный пир, такой же усталый и довольный, как и любой победитель после забега колесниц в Большом цирке. Новому императору Диана желала только хорошего. Он вошел в город вслед за своими вымуштрованными легионами в боевых доспехах, сидевших на нем как вторая кожа. Вернее, въехал, собственноручно управляя колесницей, что Диана тотчас оценила по достоинству. Его румяное лицо уже было ей хорошо знакомо — она каждый день видела его в мраморе на рабочем столе отца, когда тот работал над императорским бюстом резцом, старательно добиваясь абсолютного сходства.

— Все еще трудишься? — спросила она отца после парада. Бюсты Гальбы, Отона и Вителлия он изготовил гораздо быстрее.

— Да, с этим не хотелось бы торопиться, — ответил Парис, работая резцом по мрамору. — Если понадобится, я готов работать над ним годы. Потому что этот император будет править долго.

— Почему ты так считаешь? — Диана уселась на край верстака и принялась болтать ногами.

— А ты посмотри на его лицо. В нем чувствуется юмор, а императору без юмора никак нельзя. — Парис задумался. — И еще без преданных легионов.

— Ну, если ты так говоришь.

На мгновение ей стало жаль толстого, пьяного, общительного Вителлия, который до безумия любил своих «синих»… впрочем, сегодня он бы наверняка расстроился, увидев, как ее четверка выиграла семь забегов из восьми, а его любимые «синие» все восемь раз пришли последними. А все потому, что чистокровные лошади погибли во время беспорядков и теперь «синим» приходилось довольствоваться жалкими старыми клячами. Всякий раз думая об этом, Диана не могла сдержать усмешки.

Спустя час паланкин покачнулся и замер на месте. Диана ступила на мостовую. Ее медальоны тотчас вспыхнули, поймав последние лучи заходящего солнца. После ее победы в Большом цирке фракция «красных» выпустила медальон в ее честь — ее лицо в профиль и дата одержанной победы. Но этот медальон она никогда не надела бы. Этот медальон гордо красовался над ее кроватью, рядом с пальмовой ветвью победительницы.

— Наверно, тебе просто неинтересно наблюдать гонки колесниц, — дразнили ее кузины. — После того, как ты сама выиграла гонку.

Впрочем, откуда им было знать?

— О нет! — спокойно ответила Диана. Да, однажды она привела свою четверку к победе, и с нее было достаточно этого раза. Теперь никто не смеялся над ней, когда она, в шелковом платье, шла по грязному полу конюшни, никто не кидал в ее сторону презрительных взглядов, когда ее гнедые нежно тыкались бархатными носами ей в ладони, как будто говоря, помнишь, как мы вместе летели к победе? На стене спальни висела засохшая пальмовая ветвь. Она была колесничим. И хотя ее гнедые пробегут еще не одну сотню забегов, ни с каким другим возницей они не сделают того, что сделали ради нее. Так лошади бегут всего раз в жизни, самое большое — два. Диана улыбнулась, вспомнив, как они, управляемые ее рукой, летели по улицам Рима по время декабрьских беспорядков. Возможно, она действительно провела их через два забега. И Несс в конечном итоге прав.

Да, но что теперь?

Подоткнув за пояс подол платья, она проделала путь вверх по склону холма к дому Ллина и машинально прошла к конюшне. Обычно к этому часу он готовил лошадей к ночному отдыху, но сегодня она почему-то не застала его в конюшне.

— Ллин! — окликнула она его и, заслонив глаза от косых солнечных лучей, вышла во двор. Затем бросила взгляд в сторону ограды, на которой он любил сидеть, задумчиво глядя на запад, в сторону родной Британии. Но сегодня его не было и там.

Тогда Диана направилась к дому и, заглянув внутрь, позвала снова. Ответа не последовало. Она на минуту заколебалась, имеет ли она право нарушать кельтские законы гостеприимства, однако в конечном итоге решилась войти. Дом оказался довольно просторным, с колоннами, не блещущий порядком, однако по-своему уютный. У входа на Диану вопросительно подняла голову черная собачонка, однако тотчас снова уткнулась носом в лапы.

— Ллин!

На нее уставились два раба, но, не проронив ни слова, вернулись к своей работе. Диана прошла мимо них дальше и вскоре оказалась в атрии в самом центре виллы. Никаких цветов, лишь трава, а там, где в обычных домах располагается бассейн, стоял камень — темный, грубо отесанный, сверху плоский, словно алтарь. Он был явно привезен издалека. Не иначе, как из Британии, подумала Диана. Почему-то она была в этом уверена.

Что-то лежало на его поверхности, и Диана подняла вещицу. Это оказалось одно из резных бронзовых колец, украшенных изображением листьев и смеющихся лиц.

— Слишком они веселые для такого человека, как ты, — сказала как-то раз Ллину Диана, рассматривая рисунок. Тогда они с ним были на сеновале, и на их обнаженных телах высыхал пот. Они лежали, в совершенно одинаковых позах, подложив под головы сцепленные на затылке руки. — Лично я ожидала бы увидеть мечи и черепа.

— Это кольцо моего отца, — ответил тогда Ллин. — Он был предводителем всех кланов. Его назначили сами друиды. Он был владыкой войны. Владыкой смерти. И это кольцо тоже дал ему друид, — Ллин потрогал смеющиеся, отполированные временем лица, — чтобы он не забывал о том, что он также и лорд жизни. А в прошлом году, перед тем как умереть, он вручил его мне.

— А как он умер?

— Моей матери не было в живых. Моих сестер тоже. И он ножом пронзил себе сердце. Я его держал.

Кольцо в ее руке все еще хранило его тепло. Под кольцом на камне лежала восковая табличка — подписанная, заверенная юристом, официальный документ. «Если со мной что-то случится, — сказал ей как-то раз Ллин. — Мои лошади — твои».

Однако он слишком долго жил в Риме и понимал всю важность юридических тонкостей, поэтому не поленился сделать ее официальной наследницей. Лошади, конюшня, дом, рабы — все это теперь принадлежало ей.

— Тебе когда-нибудь хочется убежать из Рима? Вернуться домой в Британию? — спросила как-то раз его Диана. Они рядом лежали в сене, и Диана задумчиво водила пальцем по шраму на его широкой груди.

— Да, — она виском почувствовала, как он пошевелил плечом. — Но я дал клятву. Император Клавдий вырвал ее у меня. Заставил произнести эти слова.

— А разве клятвы нельзя нарушать? Тем более, эту. По-моему, это куда лучше, чем спустя какое-то время собственноручно вонзить себе в сердце нож.

Ллин намотал на пальцы концы ее волос — пальцы у него были длинные и загрубевшие.

— Верность данному слову — единственное, что отличает людей от зверей.

Вертя в руках бронзовое кольцо, Диана села на камень в атрии. Кольцо было тяжелым, и от него исходил запах Ллина.

— От тебя пахнет бронзой, — сказала она ему, когда она впервые оказались на сеновале. — И еще сеном.

— А от тебя конюшней, — ответил он, поглаживая широкой ладонью ей спину. Вид у него был слегка озадаченный, как будто он отказывался поверить, что перед ним не наваждение, а человек из плоти и крови. Сказал и печально улыбнулся, как будто сам не понимал, как оказался на сеновале с девушкой, которая, по всей видимости, ему привиделась.

Впрочем, это произошло легко и просто. Они подсаживали друг друга на колесницу, они поднимали друг другу с земли, если колесница переворачивалась, они перевязывали друг другу ссадины и массировали ушибы. Они вместе пили вино и перелопачивали навоз, спорили по поводу коневодства. В какой момент к этой дружеской близости добавилась близость любовная, такая же теплая и естественная, как и все остальное.

В атрий, шлепая лапами по каменному полу, вошла черная собачонка, и Диана почесала ей за ушами.

— Да, ну и год! — произнесла она вслух. — Даже не верится, что такие бывают!

Примерно то же самое она сказала Ллину на прошлой неделе, лежа в душистом сене. Колючая трава щекотала ей голые ноги, а щели в крыше тонкими золотыми стрелами пронзали солнечные лучи.

— Ужасный год, — произнес Ллин. Вид у него был мрачный, и Диана, чтобы хоть как-то развеять его уныние, поднялась на локте и легонько коснулась губами губ бритта.

— Первый раз вижу такого хмурого человека, — сказала она. — Ну-ка улыбнись! К тому же нам еще предстоит накормить лошадей!

Тогда он рассмеялся — впервые с момента их знакомства. Они вытащили из сена туники и помогли друг другу одеться. Ллин положил ей на талию руки и, приподняв, как обычно, помог слезть с сеновала. Они вместе направились кормить лошадей, на ходу споря о том, в каком возрасте жеребенка нужно приучать к колеснице — трехлетием или четырехлетием.

Как он смеялся тогда! У нее до сих пор стоял в ушах его смех. И вот теперь самого Ллина не было.

Диана посмотрела на открытую крышу атрия. Небо над головой приобрело пурпурный оттенок, но на западе — там, где была Британия, — еще виднелась оранжевая полоска заката. Диана представила себе, как Ллин, широкими шагами, идет ей навстречу, и при каждом шаге длинный меч ударяется о его бедро. Интересно, задумалась Диана, сильно ли изменилась Британия за эти годы? Узнает ли он родную страну. И зачем он решил вернуться туда? Чтобы продолжить начатую отцом борьбу или просто, чтобы умереть на родине? Диана улыбнулась этой мысли и вновь взяла в руки восковую табличку. У Корнелии теперь снова есть муж и дом. Лоллия обрела любовь и покой. Марцелла — власть, хотя та и оказалась обоюдоострым мечом. А у нее самой?

— Я буду разводить лучших в Риме лошадей, — сказала она вслух, и ей тотчас стало легко на душе. Конечно, она предпочла бы, чтобы рядом с ней был Ллин, но, похоже, что теперь она будет одна. И это тоже не так уж плохо.

Она поднялась и надела на руку бронзовое кольцо. Теперь у нее выше локтя переплетались листья и улыбались лица. Черная собачонка вышла из вестибюля и, когда Диана направилась к конюшням, увязалась за ней следом.