Владелец поместья Малые Камни — Исидор Львович Муренин в свое время объездил чуть не половину света. Его прошлая жизнь походила на увлекательный спектакль — с карнавалами в Венеции, весельем в Париже, итальянскими ночами, озвученными серенадами...

Старость настигла неожиданно, по-разбойничьи, подкараулила в Испании, там, где он ожидал ярких зрелищ и небывалых приключений. Вместо этого жгучее солнце над родиной тореадоров лишь обострило ностальгию — он вдруг затосковал о прохладе сумеречного леса в родовом своем поместье, о сжатых по осени нивах с тучами грачей над ними, вспоминалась родная Псковщина, где рядом с древним Старицким монастырем находилось поместье Мурениных. Все это было связано с детством и ранней юностью. Вспоминались дни учебы в Академии художеств, приносившие столько радости... Воспоминания манили на родину, вызывали слезу в старческих глазах, и теперь, возвращаясь в родное поместье, Муренин удивлялся, как же мог он многие годы прожить на чужбине.

Муренин прежде и подумать не мог, что при виде знакомого раздолья так разволнуется. Кажется, одну придорожную березу не променял бы сейчас ни на какие красоты чужих стран.

Он вышел из пролетки, прислонился к березе и оглядел окрестности. Справа раскинулось село Большие Камни, вокруг поля, хлеба поднялись уже высоко — чуть колыхнет их ветерок, заиграет поле, заволнуется, а поверху будто сединой подернется. Село спускается к речке Нивенке. А неподалеку, в стороне, стоит среди поля церквушка с погостом, словно островок. Дальше, впереди, луг, прорезанный глубоким оврагом, сплошь заросшим кустарником и болотными травами, — летом к нему и не подступишься. Сквозь густой кустарник чуть виднеется на той стороне оврага старинная монастырская часовенка. А выше, на взгорье, белеет Старицкий монастырь, поблескивает золочеными куполами. Почти вплотную к нему подступило село, тоже названное Старицким.

Слева видит Муренин самое что ни на есть близкое: дорогу к его дому, а по пути рощи березовые. Деревья прямые, стройные, одно к одному. До сих пор помнит Муренин, какой там всегда воздух пахучий, теперь уж он им вдосталь надышится.

За рощами, что взбегают на холмы и сходят к ложбинам, видны муренинские поля. К ним притулилась небольшая деревенька Малые Камни, окруженная овражками и разросшимися старыми ветлами...

Нет, не забылось ничего. Все вспомнилось так ясно, словно и не было этих долгих лет, прожитых вдали от родных мест, таких дорогих и милых его сердцу. Да разве есть где-нибудь еще такая скромная приветливая природа. Так и берет за душу...

Теперь уж навсегда возвратился Муренин в Малые Камни. Сначала для того, чтобы занять время, а потом, увлекшись серьезно, стал собирать и изучать старинные предметы русского искусства.

Подолгу всматривался он в потемневшие иконы, в резьбу по дереву, украшавшую два-три столетия назад крестьянские избы. Почерневшие от времени доски не утратили своей заманчивости — стоило солнечному свету заиграть на них, как оживали веселые русалки и нестрашные львы, больше похожие на добродушных псов.

Думалось о мастерах, сотворивших эти вещи. На иконы переносили они свои мечты о сказочных чертогах и садах; рощи и поля походили на земные; апостолы и святые, с лицами суровыми, обожженными солнцем, напоминали простых хлеборобов. Движения небожителей четки, линии певучи — все исполнено тайны, тайны жизни, обитавшей в лесах и озерах, небесном своде и потемневших от времени деревянных жилищах.

Долгие часы проводил Муренин, перебирая искусные вышивки, созданные затворницами под тяжкими сводами монастырей, рукописные книги с тонкой вязью строк. Вглядывался в собранные сокровища, и чародейство, заложенное в них, все сильнее овладевало его душой.

Чудаком прослыл в округе Муренин. Посадил управителем в имении немца Грюбеля, а сам с бывшим дьяконом Кузьмой Бородулиным ездил бог знает в какую глушь собирать иконы у старух. Подавались и к староверам — у них хранились древние рукописи, но заполучить эти редкости удавалось с большим трудом и за немалые деньги.

Все свои силы вложил теперь Исидор Львович в дело собирательства. Мечтал этим оставить добрую память потомкам в надежде, что оценят они все эти чудеса мастерства человеческого. Богат был Исидор Львович, но в погоне за редкостными вещами быстро таяли его капиталы, хозяйство было запущено и прежних доходов уже не приносило. Приходила в ветхость барская усадьба. Управляющий не раз затевал разговоры о надобности ремонта, но Муренин обсуждать эти дела не пожелал, отложил до времени. Про себя же решил все оставить как есть: пусть наследники займутся столь хлопотливым делом — их воля.

Гостей Муренин перестал принимать, жалел время на пустые разговоры. Больше все занимался делами с Кузьмой, который во всем понимал барина и был истинно ему предан.

В гостиной, лучшей комнате в доме, был великолепный киот. В праздники возле икон зажигали свечи, тени колебались, и будто оживали святые, будто не спеша сходили с гор, торжественно шли навстречу старому Муренину и Кузьме. Кузьма, маленький, словно лесной старичок с белой бородой, казалось, и сам на недолгое время сошел с древней иконы. Барин в такие вечера в раздумье, медленно прохаживался по гостиной, подходил к образам, вглядывался в них, особенно любуясь тонко выписанными миниатюрами на клеймах икон.

Украшали гостиную не только иконы древнего письма с образами. В дивные ризы, сплошь украшенные дорогими каменьями, жемчугом и сканью, были убраны несколько икон: «Казанская божья матерь», «Воскресение Христа», «Успение Богородицы» и «Введение во храм Богородицы». На иконах этих из-под риз виднелись лишь тонко выписанные лики да руки святых. Но более этих богато изукрашенных икон ценил Исидор Львович иконы древнего письма, потемневшие, безо всяких риз, — «Спаса Нерукотворного» да «Николая-чудотворца». Словно бы вопрошающий взгляд их западал в душу и вызывал раздумья.

Для охраны гостиной с ценным киотом Муренин взял двух мужиков с ружьями, платил им исправно. Но они после первого же налета на Старицкий монастырь банды Полищука сбежали, и теперь оставалось уповать лишь на милость божию.

Исидор Львович сам помог Кузьме убрать из гостиной иконы в драгоценных ризах, а что попроще, оставил.

Время шло, старость делала свое дело. Муренин перестал спать ночами, едва слышный шорох пугал его — представлялось, что крадутся воры, охотятся за его сокровищами. Будил Кузьму. Тот вскакивал, вслед за барином обходил дом, заглядывал во все закоулки, проверял запоры.

Муренина беспокоила судьба собранных им сокровищ. Он стал прятать их в разных тайниках. Иной раз забывал в каких и тогда звал Кузьму помогать отыскивать захоронки.

Смутное подошло время. По уезду горели помещичьи усадьбы. Захожие странники теперь походили на разбойников — требовали подаяние, грозили скорой небесной карой.

Муренин с Кузьмой вовсе отгородились от мира. Они давно примирились с тем, что бывшая прислуга понемногу растаскивала имущество. Все их помыслы были сосредоточены на одном — сберечь заветные сокровища. По ночам обсуждали, куда понадежнее их упрятать.

Тревожная эта жизнь отнимала последние силы, Муренин слабел с каждым днем. Кузьма ухаживал за ним, готовил снадобья из трав, укутывал грудь шерстяным платком, на поясницу привязывал для облегчения боли заячью шкурку. Чтобы успокоить барина, ставил ночью у его постели старинное штучное ружье с единственным оставшимся патроном.

Еще до этого смутного времени, когда в округе было спокойно, Исидор Львович любил коротать вечера в обществе Кузьмы и молодого управляющего Густава Грюбеля. Муренин только им и доверял все свои тайны. Грюбель, несмотря на свои двадцать два года, был человеком образованным и неглупым. Его отец долгое время управлял имением Муренина и уже в преклонных годах уехал на родину, в Германию, оставив за себя сына. Исидор Львович охотно беседовал с Густавом, вспоминал свои молодые годы.

Иногда Муренин приказывал Кузьме достать кое-что из вновь приобретенных ценностей и обстоятельно объяснял, кем и когда они изготовлены.

В один из таких вечеров, после поездки в Новгород, положив перед собой нагрудную иконку с камеей, Муренин пояснил Густаву:

— Редкостная вещь, большой ценности. Ведь камея византийская, сделана в одиннадцатом веке. А вот кем завезена, неизвестно. Может, кто из придворных Софьи Палеолог, племянницы императора византийского, завез ее сюда, а может, купцы иноземные. А уж оправа сделана нашим русским мастером в конце пятнадцатого столетия или в начале шестнадцатого. А особо ценна эта иконка тем, что позже, когда была ограблена сокровищница московского государя и все богатства известных русских монастырей похищены, мало что от тех сокровищ на Руси сохранилось. Это весьма прискорбно, ведь все лучшие подобные вещи делались на Руси до середины семнадцатого века, в них виден истинно благородный вкус мастеров, а позднее мода изменилась, стала помпезной... Драгоценные изделия и иконы уже не те...

Муренин раскрыл старую рукописную книгу и прочитал вслух:

Густав осторожно положил на ладонь иконку. В голубовато-сиреневом камне выступала фигура Христа в оправе, украшенной ажуром скани, мерцали драгоценные камни, светились молочным сиянием двадцать четыре крупные жемчужины.

Показал Муренин и редкостную резную из кипарисового дерева иконку с образом богоматери. На обороте золотой оправы было выпуклое изображение распятого Христа.

— Это тоже вещь бесценная, — объяснил Муренин. — И не суть золотом, а тем, что чудом сохранилась. Сделана в одна тысяча пятьсот... каком-то году, тоже была украдена из России. Эту иконку один польский пан обменял у помещика Абросимова на крепостную девку, раскрасавицу и умелицу.

Немало было таких бесед, и всякий раз молодой немец дивился очередному изделию безвестных мастеров.

В описи новых приобретений, которую исправно вел сам Исидор Львович, появлялись новые записи. В одной из них значилось:

Все приобретения Муренин обозначил своим личным знаком — трилистником, который Кузьма гравировал с большим тщанием и умением.

Непостижимым и непонятным поначалу было для Муренина и Кузьмы неожиданное исчезновение Густава Грюбеля. Управляющий не оставил записки и письма не прислал: в его комнате были не тронуты почти все вещи, а исчезло лишь самое необходимое и наиболее ценное. И когда несколько дней спустя началась первая мировая война, Муренин и Кузьма поняли, что сбежал он неспроста.

Мужиков в деревнях оставалось совсем мало, и только иногда дезертиры хоронились в домах, а так разве что калеку или старика увидишь.

Смутное время в усадьбе шума не добавило. Про Муренина и Кузьму будто забыли. Поживиться больше нечем — все, что могли, растащили.

В округе стало тихо, но не мирной тишиной, а неспокойной, настороженной, которая вот-вот прорвется...

В одну из ночей, когда в обветшалом доме во все щели задувал ветер и наводил такую тоску, что казалось, кроме этих угрожающих завываний и непроглядной темноты с голыми деревьями, в мире нет ничего, Муренин пытался воспоминаниями отогнать печальные мысли. Но прошлая жизнь теперь казалась вымыслом, впереди же мрак и ожидание смерти...

Заснуть Муренин не мог, тело ныло, тоска овладевала им все сильнее. Вспоминались умершие близкие. А дед его, Петр Демидович Муренин, видно, вспомнился не случайно: сегодня днем, роясь среди старого хлама, Кузьма нашел принадлежавшие ему вещи.

Муренин долго ворочался на постели, вздыхал, потом позвал Кузьму.

Старики разложили на постели найденные предметы: маленькую шкатулку с письмами от друзей юности, серебряную шпору, кожаный пояс, кубок из толстого стекла и небольшую французскую книжку с объеденным мышами переплетом, без начальных листов. Пытаясь узнать название, Муренин повертел ее в руках, потрогал торчавшие из переплета картонки — из них выпал обрывок бумаги с едва различимыми словами:

Это привело Муренина в сильное волнение. Он ослабевшей памятью старался связать эти слова со всем, что было известно ему о жизни и смерти деда.

Овдовев, имея от первого брака двоих детей, Петр Демидович Муренин женился на польке, на двадцать лет моложе его, принявшей православную веру. Привез ее из Петербурга в Малые Камни. Нигде в доме Мурениных не сохранилось ни одного ее портрета, но говорили, что Ядвига Казимировна, урожденная Брониславская, была очень красива.

После года, прожитого с мужем в Малых Камнях, Ядвига Казимировна внезапно из имения уехала вместе со всеми своими слугами. В день ее отъезда самого Муренина никто не видел, жену он не провожал, хотя распоряжения об отъезде были отданы им самим.

Вскоре и сам Петр Демидович уехал за границу. Когда вернулся, никто не смел упоминать имя его жены — это было строго запрещено!

Разные ходили слухи в связи с этой историей. Знали, что Петр Демидович был вспыльчив, но отходчив и незлопамятен. Поговаривали о неверности молодой жены, но точно об этом никто ничего не знал.

Но однажды брат Петра Демидовича привез из Петербурга известие об услышанном там разговоре, будто Ядвига Казимировна занималась в России какими-то темными делами, связанными с орденом иезуитов, и вовсе не принадлежала к знатному роду Брониславских, о котором свидетельствовали документы.

Рассказанное братом привело Петра Демидовича в сильное расстройство и гнев. А спустя три месяца его нашли в постели мертвым. Врачи признали, что он отравлен. Но кем и за что? Все это осталось неясным, несмотря на дознание, которое велось властями из Петербурга.

Кузьма тоже слышал эту историю, но сейчас она, подкрепленная непонятною странной запиской, заново оживала.

На смену долгой ночи пришел дождливый серый день. Постройки, казалось, сгорбились и сжались от холода и ненастья. Барский дом, прежде величественный, с каменной въездной аркой, теперь смотрел окнами без стекол в пустынный сад.

На склоне дня из боковой двери, что выходила к погребам, сплошь заросшим мелким кустарником и сорняками, появились Муренин с Кузьмой. По аллейке, едва различимой среди густых зарослей, с которых еще не облетела листва, они медленно, оглядываясь, пошли к часовне. Замок на двери был сорван, окно выбито.

Старики вошли внутрь, зажгли взятый из дома фонарь, сверху прикрыв его темным козырьком.

Муренин стоял у окна, а Кузьма возился с каменной плитой, прикрывавшей спуск в подполье. Осилив плиту, он спустился вниз. В подполье было пусто, лишь торчали вросшие в землю камни. Осмотрев все четвертые снизу камни, возле одного из них Кузьма увидел едва заметную щель. Он просунул в нее топор, и два больших камня двинулись внутрь — при этом натужно заскрипел металлический стержень, — и перед Кузьмой открылась темная дыра. Он перевел дух, перекрестился, полез в нее.

Помещение, в которое он попал, было не больше чулана. Тяжелая дверь с коваными петлями, закрытая на огромный поржавевший замок, преградила путь. Он подергал замок, понял, что без инструмента с ним не справиться, но стучать топором побоялся. Внимательно осмотрел стены — пламя свечи в фонаре стало слабым, усталые глаза плохо видели, дышалось с трудом. У входа наступил на какой-то предмет. Это был тяжелый медный католический крест.

Муренин в ожидании Кузьмы прислушивался к звукам в подполье. Ему было жутковато — часовня стояла на отшибе, у самого спуска в глухой овраг, где было темно даже в солнечные дни.

Но вот Кузьма с трудом выбрался из подполья, приоткрыл дверь часовни, посмотрел, нет ли кого поблизости, и лишь тогда рассказал барину про увиденное и подал ему крест. Но он выпал из слабых рук Муренина, ударился об пол. Подняв его, осмотрели находку. От удара о камни основание креста выдвинулось, словно дно коробки, но вытащить его не удалось...

Вернувшись домой, принялись рассматривать крест. В него, как в пенал, был вложен пергамент, плотно обернутый куском кожи. На пергаменте — план многих ходов, которые, как они определили, вели в пещеры под Старицким монастырем. Одно место на плане отмечено непонятным знаком, над которым написано имя Иона.

В пещерах прежде хоронили покойников, внося немалую плату монастырю. Там усопшие с их именами и званиями оставались навечно за чугунными плитами. Но вряд ли была надобность хоронить человека по имени Иона так далеко от всех прочих, в неудобном проходе, ведущем к часовне. Похоже, что там замурован клад, иначе зачем прятать план в католический крест? Должно быть, все это связано с полькой, женой деда, да с орденом иезуитов.

— Надо ту дверь под часовней открыть, пройти к означенному месту, — предложил Кузьма.

— Дело непростое, нужно все как следует обдумать... — прошептал Муренин.

— Прежде подкрепим силушки, я вас особой настоечкой дня три попою, вот и сладим дело, посмотрим, батюшка, что там за чудеса творились. Ведь ваше это все, вам и знать об этом должно. Замок отомкнуть — пустяки, ломик да топор, вот и вся премудрость. Вы мне посветите, а я все сделаю.

А на следующий день в забытый всеми барский дом вдруг приехали три господина. И с ними Наталья Павловна, родственница Муренина. Хозяин вышел к ним, закутанный в меховой облезлый салоп, за ним Кузьма.

Наталья Павловна протянула для поцелуя руку. Кузьму собралась было отослать, но Муренин задержал его, дав понять, что это человек вполне доверенный.

Гости объяснили цель визита: приехали повидать родственника, дворянина Муренина, и, ежели что, увезти в Париж, куда подался «весь цвет России», переждать смутное время.

Муренин смотрел на одного из приезжих, молодого человека, так похожего на Наталью Павловну, — тот же нос с горбинкой, та же стать. Слушал его, хмурился, оборачивался к киоту, потом принес шкатулку — как просила Наталья Павловна, — всю наличность. Внутри шкатулки были горсть червонцев; медальон с женским портретом и расшитые помутневшим, «уснувшим», жемчугом женский кокошник и нагрудник с запястьями.

Муренин сказал, обернувшись не к гостям, а к Николаю-угоднику в киоте:

— Зачем мне Париж? Поезжайте с богом, бывало, и меня тянуло туда. Теперь вот здесь наше с Кузьмой последнее пристанище...

Он произнес эти слова медленно, будто отрешаясь от мирской суеты.

Приезжим стало ясно — вывозить старика нет смысла. Он почти выжил из ума. Кроме киота да всякой рухляди, у него ничего не осталось. На том и распрощались.

Наутро ударил мороз. Старый барин все кутался да кашлял. В комнатах было холодно, в печном дымоходе завалились кирпичи. Хорошо еще, что нашелся печник, подправил, а то хоть по-черному топи. Вскоре Муренин совсем слег в постель. Дело с планом «Иона» пришлось отложить — Кузьма отлучаться от барина опасался.

В один из тихих погожих зимних дней в небе послышался противный пугающий стрекот и совсем невысоко пролетел аэроплан. Муренин сидел в кресле у окна, обложенный подушками. Последние дни он почти не говорил, а тут внятно и громко сказал:

— Жюль Верн придумал.

Прибежал парнишка, которого барин с Кузьмой учили грамоте, и в испуге скороговоркой выпалил:

— Дядюшка Кузя, собирайте барина, не мешкая. Сани у дома, я вас в сторожку отвезу. Банда идет, погубят вас, одному вам с барином пропадать.

Кузьма торопливо собирал самые необходимые вещи, а Муренин все повторял:

— Возьми, что велю, без этого не поеду... Возьми, говорю...

Парнишка торопил, чуть не плача:

— Дядюшка Кузя! Скорее собирайтесь, лошадь ведь отымут!

Они успели уехать до налета банды. Поселились в лесной сторожке, там лихие люди не появлялись: очень уж глухое место, Кроме них, там жили парень и два мужика, вооруженные винтовками, — промышляли дичь.

Муренин, похоже, доживал последние дни. Выждал время, когда одни в сторожке с Кузьмой остались, приказал:

— Поедет кто из мужиков в усадьбы — ты с ними, привези самые дорогие вещи, что под флигелем, так мне будет спокойней.

Пришел мужик, сообщил — никого в усадьбе нет, все разграблено, но барский дом цел — не сожгли.

С тревогой оставлял Кузьма барина, хоть и ненадолго, по его расчетам. До усадьбы добрался быстро. С тяжким предчувствием шагнул в настежь отворенные двери дома. Под ноги из настывших нежилых покоев метнулась собака, чуть с ног не сбила. В гостиной у открытого сундука валялся кусок доски. Кузьма поднял, повернул — разрубленный на щепки Николай-угодник тускло вглядывался половиной глаза. В тайник, где схоронены были иконы в драгоценных окладах, стена была проломлена. Оклады покрадены, от киота остались разбитые в щепки куски. Кузьма подобрал их, бережно прижал к груди. Прошел по дому — нашел старый кухаркин платок, обернул им осколки икон и огляделся, куда бы их положить. Дом был пуст. Из печей вырваны чугунные дверцы и медные отдушники.

На все это смотрели с потемневших портретов лица представителей рода Мурениных, а вот портрет матери Муренина — женщины редкой красоты — кто-то унес. Раньше он висел напротив большого кресла, где более всего любил отдыхать барин. И, глядя на портрет, он с гордостью говорил:

— Да-а, матушка была красавица...

Увидев на стене лишь пятно от портрета, Кузьма решил: нечего и думать везти сюда барина. Он бродил по холодному дому и в растерянности не мог сообразить, что ему теперь делать. Холод надоумил затопить печку, согреться.

В самой малой комнатенке быстро потеплело, печка, сначала задымившая, весело загудела. Кузьма достал из-за пазухи краюху хлеба, растопил в горшке снег, вскипятил, теперь можно было и соснуть. Но сначала нужно достать из потайного места вещи, которые приказал привезти барин. Дело непростое. Хорошо еще, что книги вместе с ларцом загодя отдали на хранение отцу Алексию, священнику из местной церкви, с которым Исидор Львович находился в дружеских и доверительных отношениях. Сейчас нужно было взять только мелкие вещицы да небольшие драгоценные иконки. А особо наказал барин Кузьме привезти его любимую иконку с камеей, с двадцатью четырьмя жемчужинами.

Глубокой ночью, не зажигая огня, Кузьма на ощупь достал запрятанное, замотал в тряпицу — для обману недоброго глаза — и прилег. Ему не спалось и виделось, как чутко прислушивается в сторожке барин, как хрипло он дышит и кашляет, а без Кузьмы никто ему не поможет.

Засветлело, а скрипа санного все не слышно. Кузьма несколько раз выходил на крыльцо. Неожиданно из-за дома вылетел верховой. Видно, очень торопился: не обтерев, не поводив коня, вбежал в дом. Кузьма удивился и обрадовался, узнав в приезжем пропавшего немца-управляющего. Тот посмотрел на Кузьму, который был в тулупишке, подпоясанном кушаком, — по всему видно: собрался в дорогу. Немец подошел к окну, взглянул на улицу — никого нет. Повернулся к Кузьме:

— Куда собрался, батя? Где господин Муренин?

Вопросы были заданы резким тоном, так прежде не разговаривал с Кузьмой управляющий. Кузьме стало не по себе. И тон, и выражение лица Грюбеля насторожили Кузьму, вселили опасение, что не с добром объявился нынче Грюбель. И Кузьма неожиданно для себя ответил:

— Плох барин, Степан увез его к лекарке, да она перебралась в Залесье, там спокойней. Мне приказано здесь остаться.

Грюбель быстрым шагом прошел по дому и скоро воротился.

— Ты сторож? Разве так глуп господин Муренин, что тебя сторожить оставил? Все это неправда. Ты плох, не годишься в сторожа. Ты должен сказать, где барин. Я же приехал, чтобы спасти вас и вашу коллекцию, хотя это для меня очень опасно. Но бросить вас не могу. Так где же барин?

Кузьма упрямо повторил:

— Говорю же, к лекарке увезен.

— Ты плохо врешь. Без тебя барин не мог уехать. Пойми же, я приехал ради вашего спасения...

Художник Андрей Андреевич Кораблев был в весьма зрелом возрасте — пятьдесят семь лет. Но не только годы сказывались. За плечами у него Великая Отечественная война от начала до конца. В войну погибла семья. С тех пор так и жил бобылем...

А теперь вот старые раны постоянно напоминали о себе. И возможно, был бы он давно прикован к постели, если бы не его непоседливый характер. Ведь со дня окончания войны прошло двадцать лет, а он жив — недаром говорится в народе, что скрипучее дерево долго живет.

Часто, превозмогая болезненное состояние, собирал рюкзак, брал этюдник и отправлялся в путь, как он говорил, «несколько рассеяться». И где-нибудь в живописном уголке Подмосковья писал в излюбленной своей старомодной манере простенькие сюжеты, давно, казалось бы, «исчерпанные» художниками.

Еще владела Кораблевым страсть к собиранию изделий прикладного искусства. В старых деревенских домах выискивал у жителей всякие редкости: то расшитый платок, то затейливо украшенную утварь, а иной раз совсем небольшую вещичку, а будто секрет вложен в нее такой — чем дольше смотришь, тем она краше.

Была у Кораблева мечта — не дать исчезнуть многим народным ремеслам. После поездок он с чемоданчиком, в котором лежали находки, забегал в отделения Художественного фонда и в Союз художников. Доказывал необходимость создания артелей, добывал для умельцев дефицитные материалы...

Бывало, что, идя долгой проселочной дорогой с легким рюкзаком и этюдником за плечами, Кораблев заговаривал со случайным попутчиком. И так заинтересовывал его, вовлекая в беседу, что тот, не желая расставаться с Кораблевым, зазывал его к себе хоть ненадолго...

В один из ясных осенних дней Кораблев выбрался из проселков к Валдаю. Присев на траву неподалеку от шоссе, разложил на газете снедь: пару круто сваренных яиц, помидорину и луковицу — и только поднес ко рту кусок посоленного ржаного хлеба, как возле него остановилась голубая «Волга» и высокий человек шагнул к Кораблеву:

— Скажи-ка, уважаемый... — Но, увидев лежащий этюдник, спохватился: — Принял вас за местного жителя, но вижу, ошибся.

Мужчина представился: Эньшин Семен Михайлович — и поинтересовался дорогой в село Боровское, где была старинная церковь. Кораблев шел как раз оттуда. Теперь добраться до села можно лишь кружным путем из-за размытых недавним дождем дорог.

Прикинув, Кораблев объяснил, как лучше ехать.

— Извините за любопытство, а куда вы теперь направляетесь? — поинтересовался Эньшин.

— В Москву. Жаль уезжать, погода хорошая неделю, не меньше, продержится.

Эньшин отошел к машине, проверил баллоны, незаметно оглядел Кораблева, вынул сумку со съестным, подсел рядом.

С вершины холма с отчетливой осенней прозрачностью открывались дали, манили лесной неоглядностью, темноводными, с омутами речками.

Пока закусывали, Кораблев узнал, что Эньшин в Боровском намерен осмотреть церковь да заодно захватить оттуда в Москву реставратора.

— Засекина? — удивился Кораблев. — Я с ним только вчера расстался, но он ничего о скором отъезде не говорил.

— Это, так сказать, вне плана получилось, я лично с ним незнаком, меня просили доставить его в столицу для срочной работы. Вы хорошо его знаете?

Кораблев Засекина знал. Парень способный, более того — талантливый, из него мог бы получиться замечательный мастер. Широкая натура, открытый нрав, к тому же внешность привлекательная — много ему дано и может достичь немалого, если...

Но излагать свои соображения незнакомому человеку Кораблев не стал и ограничился лишь короткой фразой:

— Неплохой реставратор. Он этим почти с детства занимается. Умелец.

Быстро прибрав остатки еды, Кораблев уложил свое имущество в машину — они договорились с Эньшиным, что в Москву поедут вместе.

Из окна машины Кораблев смотрел на дальние леса, золотисто-пепельные, с вкрапленными темными пятнами елей. А вот серые дома с ярко окрашенными резными наличниками, а где и с нарядным крыльцом, сбегают к озеру. За деревней на озимое поле прорывалось солнце. А вон молодайка в цветастом платке идет навстречу, да еще с полными ведрами.

В Боровском церковь охранялась государством как памятник архитектуры. Небольшая, белокаменная, она, казалось, вырастала прямо из холма. Украшением служили узкие оконца и изящная маковка.

У одного из боковых входов на фанерном листе стояли банки с красками, валялись тряпки, кисти, надкусанный соленый огурец и пустой стакан. Все это находилось под присмотром худенького чернявого мальчугана.

— Толя, — обратился к нему Кораблев, — где дядя Женя?

— Он в ларек пошел, а мне караулить велел, — кивнул он на склянки.

Эньшин поднял небольшую доску. На ней едва различались цветные пятна, и лишь один край, словно просвеченный солнцем, сиял золотисто-красной росписью.

— Что это? — Эньшин протянул доску Кораблеву.

— Женя где-то раздобыл. У него чутье на истинно ценную живопись. Видите, начал просветлять, и какой цвет проступает! Жаль, что общих знаний ему не хватает, окончил лишь девять классов. Уговариваю в художественное училище поступить, вроде соглашается.

— Это всерьез у него? — Эньшин указал на стакан.

— Бывает. Эх! Ведь он мне слово дал не пить больше.

— Андрей Андреевич! Дядя Женя сказал, что он за ваше здоровье в последний раз хочет выпить, потому что вы ему как отец, — вмешался Толька, не пропустивший ни одного слова из их разговора.

— Ах ты, ушастый галчонок, — засмеялся Кораблев, — беги за дядей Женей.

Кораблев составил банки с разбавителями и красками в большую жестяную коробку и вместе с Эньшиным отнес в церковь. В ожидании Засекина оба присели на скамью под липой. Эньшин был человеком разговорчивым, как отметил про себя Кораблев, вот и сейчас он засыпал его вопросами.

— Андрей Андреевич, вы художника Павла Анохина знаете?

— Знаком.

— Интересно, как вы находите его живопись?

— Он, несомненно, талантливый.

— Хорошо. А вот скажите, будь вы коллекционером живописи, стали бы приобретать его картины?

— Приобрел бы. Он недавно на Совет приносил такие хорошие этюды. У него их купили для художественной лотереи. Да и картины его мне нравятся... Вас-то он чем заинтересовал?

— Я как-то в салоне видел его этюды и еще подумал: а не купить ли?

— Ну и что? Купили?

— Да денег тогда при себе не оказалось, а потом вообще передумал.

— Ну и зря. Со временем его талант будет оценен по достоинству.

— А что, Анохин нуждается?

— Если и не бедствует, то и лишних денег у него определенно нет. Он не из породы тех коммерческих и плодовитых художников, что могут угодить любому вкусу...

К ним, широко улыбаясь, подошел Евгений. Вот уж и впрямь добрый молодец — к нему вполне подходило такое определение.

— Андрей Андреевич! Не сердитесь, я напоследочки, на проводы — вы уехали и того, тоскливо как-то стало...

— Подожди, — прервал его Кораблев. — Надо с нами поехать.

— Куда? Я здесь еще не все закончил.

Эньшин отвел Засекина в сторону, что-то сказал негромко. Тот возразил:

— Заработать я не против, это мне сейчас в самый раз. Но, с другой стороны, уезжать не хочется...

Эньшин уговаривал:

— Вернетесь сюда потом, работы всего недели на полторы.

Засекин согласился и вместе с Кораблевым пошел собирать вещи.

Когда они вернулись, увидели, что Эньшин сильно расстроен. Оказывается, в ожидании Засекина он решил заглянуть в магазин. Машину поставил на берегу. Когда возвратился, дверца была открыта, хотя он ясно помнил, что проверял, заперта ли.

Плащ, пиджак, портфель — все было на месте. Исчезла лишь коробка с яркими наклейками. В ней были печенье, конфеты, а на дне, под картонкой, рукопись одного знакомого писателя, как Семен Михайлович объяснил Кораблеву, — часть неизданной книги, которую он намеревался передать в литературный архив.

Засекин предложил заявить о краже в милицию, но Эньшин категорически отказался.

Он был в мрачнейшем состоянии, и всю обратную дорогу спутники не отваживались заговаривать с ним.

Эньшин мысленно проклинал вора. Он больше всего опасался, как бы тетради не попали в руки людей, сведущих в делах Художественного фонда. Ах, как это было бы плохо. Но еще хуже, если она попадет в милицию. Ведь сколько сил пришлось ему потратить, чтобы добыть эту «рукопись». Об авторе ее он узнал случайно. Зашел как-то разговор с родственником Эньшина, жившим в Киеве. Вспомнили былое, старых знакомых. Вот тогда-то родственник и сказал, что есть один человек, по фамилии Истомин, который знает всю подноготную про двух махинаторов, которые раньше жили в Киеве, а теперь орудуют в Москве. И если он, Эньшин, не дурак, то мог бы отыскать Истомина и узнать от него ценные сведения, которые могли бы еще как пригодиться Эньшину.

И тогда Эньшин при каждом удобном случае стал наводить справки об Истомине и выяснил, что тот давно уехал из Киева и живет в Ленинграде. Он узнал и адрес Истомина.

Весной художники Павел Анохин и Юрий Пожидаев вылетели в командировку в Магадан. Они должны были выполнить часть комплексного заказа для художественного комбината, в котором работали. Командировка была рассчитана на длительное пребывание в Магадане. Им предстояло сделать эскизы для больших панно, написать портреты передовых людей. Анохин ехал с радостью. Еще бы! Увидеть Магадан! Не каждому художнику выпадает такая удача. Радость несколько омрачало одно обстоятельство — ему не очень хотелось ехать вместе с Пожидаевым. С ним уже приходилось работать, и Анохин понял: живописец он средненький, явно не шагнувший за рамки ремесленничества. И человек малоприятный. Но Анохин знал, что Пожидаев отлично умел вести все дела с заказчиками, а сложностей в них было немало.

Оба художника остановились в гостинице. И с первых же дней Анохин ощутил особенности жизни этого города. Вокруг словно завихрились ветры, принесенные горняками с золотых приисков, охотниками, моряками с Чукотки, бородатыми геологами из дальних экспедиций...

В свободное от основной работы время Павел часто уходил в бухту Гертнера, писал этюды, делал зарисовки. С высокого обрыва перед ним открывались просторы туманного Охотского моря. В часы отлива море уходило далеко от берега. Можно было долго идти по обнажившемуся дну. Павел удивлялся, как мальчишки без боязни сновали по мокрому песку — подбирали водоросли, мелких обитателей моря, куски древесины, пропитанные смолой... Подходили на лодках рыбаки, выгружали на берег улов.

Однажды он наблюдал погрузку геологов на самоходную баржу. Работой руководила молодая женщина. Было видно, что она веселая, смешливая, но в таком серьезном деле старалась выглядеть строгой, напускала на себя озабоченность. Но согнать улыбку с лица ей так и не удавалось, при любой шутке товарищей она громко смеялась и белая полоска зубов сверкала на смуглом лице. Анохин сделал с нее несколько набросков. Кто-то за его спиной крикнул:

— Марьяна Евгеньевна! Вас нарисовали. Похожа!

Вокруг Анохина тотчас же образовался кружок. Подошла Марьяна. Он молча подал ей рисунок. Она улыбнулась.

— Как хорошо получилось!

— Тогда примите его от меня...

— Ну, спасибо, возьму на память... А вы, вероятно, не здешний?

— Угадали, я из Москвы, Анохин Павел Корнеевич.

— Запомню. Ну, мне пора... Желаю удачи.

Что-то диковатое было в ее красоте. «Какая женщина!.. — думал Анохин. — Такую и море не укачает... и в тайге небось как дома. Кажется, позови она меня, поехал бы куда угодно...» И он ощутил глубоко скрытую в душе давнюю боль, растревоженную сейчас этой встречей.

К концу погрузки к причалу подъехал «газик», из него вышел мужчина, ведя на поводке лайку. Собака устремилась к Марьяне, встала возле нее, прижавшись к ногам.

Когда работа закончилась, Марьяна отошла с приехавшим в сторону. Анохин видел: говорили они мало, только смотрели друг на друга, и мужчина бережно, держал ее руки. Потом она медленно взошла по трапу на баржу и помахала ему.

Вернувшись в гостиницу, Анохин подошел к окну. Город этот казался ему каким-то зыбким видением в белой ночи, пронизанным туманами и мягким светом притаившегося за сопками солнца.

Анохина заинтересовала история этого края и его центра — Магадана. И тут Анохину повезло. Соседом по гостиничному номеру оказался журналист — Дмитрий Васильевич Ясин, проживший на Колыме много лет. Анохин познакомился с ним в первый же день приезда.

Однажды они шли центральной улицей Ленина, давно перешагнувшей старую границу города — речку Магаданку. Густые полосы тумана плыли от бухты и сеяли едва ощутимую водяную пыль. Оба путника то погружались в туман, то выныривали из него. Мимо с зажженными фарами медленно проползали машины. Ясин рассказал, что еще недавно, каких-то сорок лет назад, здесь было сурово, дико, безлюдно. Они вышли за город и пошли извилистой трассой, огибавшей сопки.

— Скажите, Дмитрий Васильевич, а вы знакомы с кем-нибудь из участников первых колымских экспедиций?

— О, мне посчастливилось. Первое научное исследование этого края провела Индигирская экспедиция академика Обручева. За ней в 1928 году сюда пришла экспедиция Билибина. С ним были будущие известные ученые-геологи Цареградский, Казанли, Раковский... да всех не перечислишь. Вот с Валентином Александровичем Цареградским я однажды познакомился. Он был тогда начальником геологического управления и объезжал некоторые полевые партии. Я уже в то время работал с геологами. Цареградский пробыл с нами несколько дней. Я слышал о нем и раньше, сравнивал с героями Джека Лондона, но он оказался куда значительнее их. Он делал огромное государственное дело...

Так вот, я за ним почти все время и ходил. Вечерами после работы мы просили его что-нибудь рассказать из прошлого. А рассказчик он удивительный! Слушаешь, и будто все это видишь. Впрочем, чему удивляться, ведь Валентин Александрович неплохой живописец, поэт и писатель. И внешность у него яркая: высокий, какой-то особенно проницательный взгляд, вьющиеся волосы. Это несмотря на возраст. А можно представить, каким он был в те давние годы... Я потихоньку вечером приткнусь, бывало, где-нибудь у костра, записываю его рассказы...

Потом и в Москве у него бывал. Все мечтаю написать о нем, а недавно узнал, что пишется уже книга... «У истоков золотой реки». Автор — геолог, бывший колымчанин, профессор Устиев.

Вообще, вся эта блестящая плеяда колымских геологов — люди особого склада, и, как правило, все многосторонне талантливы. Взять хоть Бориса Ивановича Вронского — какой замечательный человек! Поэт, писатель, переводчик. Ездил с молодежью искать следы Тунгусского метеорита. Сейчас работает над книгой об этом... А его жена, Варсеник Месроповна... Тысячи километров, должно быть, по Колыме исходила и изъездила в экспедициях вместе с мужем. Во всем ему помогала.

Вот видите, мне посчастливилось знать и Вронских, и Сергея Дмитриевича Раковского... Это они были первопроходцами огромного колымского края. Поверите, Павел Корнеевич, не могу об этих людях спокойно рассказывать, всегда волнуюсь... Вы только представьте: они прошли тысячи километров по необжитой, дикой земле! Вот эта дорога, по которой мы сейчас идем, тянется до Индигирки. Мне рассказывали, что лет тридцать тому назад здесь, на пустынном берегу, наскоро срубили деревянные бараки, а поселок из палаток звали «ситцевым городком»... А там, где сейчас современный порт, был небольшой причал, в бухте Нагаева как праздника ждали тогда прибытия теплохода...

Да-а, этим людям можно позавидовать...

Когда большая часть заказа, ради которого приехали Анохин и Пожидаев, была выполнена, Юрий как бы между прочим сказал Анохину:

— Я тебя, кажется, предупреждал, что к заказу нам дали «довесок»?

— Впервые слышу. Что там еще?

— Да официальные портреты придется написать с «благотворительной» целью. Работа немалая.

— В какой же сумме этот «довесок» выразится и под чьим именем пройдет?

— Ну, слушай, Павел, охота тебе в этом копаться?

— Всяких проходимцев кормить не собираюсь.

— Какого же черта ты влез в этот заказ? Без тебя могли обойтись. Ну, посуди. Заказы дополнительные, кроме тех, что официально поступают в комбинат, нужно еще добыть. По организациям побегать, разузнать. Заказчика убедить. Знаешь, каких трудов это Эньшину стоит? Хорошо еще, что Дальнев ему в этом помогает, он ведь в Художественном фонде «фигура».

— Ясно, выходит Эньшин и Дальнев — наши благодетели. Выходит, художник без них существовать не может.

— А ты не сваливай свое неумение жить на какие-то причины. Поразворотливей нужно быть... Самому похлопотать...

— Конечно, как ты, вроде коробейника иконками самодельными приторговывать? Стыдно мне за тебя... Тоже... московский художник... Даже сюда их прихватил.

— Вот это уж не твое дело... Я не халтуру продаю, а копии, и выполнены они так, что за них не стыдно... Это мой труд.

На другой вечер после очередной прогулки в бухту Павел застал у себя в номере Ясина:

— Сижу вот, вас дожидаюсь.

Оказывается, появилась возможность взять Павла в геологическую полевую партию. Ясин убеждал его:

— Народ хороший подобрался, вам, я знаю, будет интересно. И маршрут неплохой: полуостров Кони, бухта Шкипера, Ямск — старинное поселение и дальше, в глубь тайги.

Павел загорелся: такой маршрут интересный, да еще вместе с Ясиным. Об этом можно лишь мечтать.

— Поехать очень хочется. Вот только надо уладить с командировкой и с окончанием заказа. Если поеду с вами, мне ведь по командировке обратную дорогу не оплатят... А впрочем, черт с ними, со всеми этими делами. Что-нибудь придумаю.

Но оказалось, что Пожидаев был категорически против — такая непозволительная трата времени!

— Комары тебя не ели, вот ты и лезешь. Думаешь, там рай? Полазь-ка по болотам, похлебай баланду с сухарями, тогда узнаешь. Нашелся мне любитель экзотики...

Павла возмутил такой тон, и они на этот раз крепко поссорились. Пожидаев припомнил все «благодеяния», оказанные им Павлу, упрекал его в зазнайстве и неблагодарности. «Никогда бы не ввязался в эту компанию, если бы не долги, вот что значит кооперативная квартира, — думал Павел. — Не будь этого, работал бы для выставок».

Он терпеливо выполнял заказ. Успел написать и портреты — «довесок». Наконец почувствовал себя так свободно, будто свалил тяжелую ношу. Он тут же пошел к Ясину.

— А я теперь ваш целиком и полностью...

Ясин обрадовался:

— Вот и славно. Так хочется, чтобы вы все своими глазами увидели, да и мне приятно быть с вами.

Вскоре Анохин и Ясин вместе с полевой партией отправились в путь.

В июне началось недолгое колымское лето. Для Павла все было неожиданным: не меркнущий ночами свет, лиловые поля цветущих ирисов, розовые заросли шиповника, дурманный запах багульника, нежная зелень лиственниц... Он смотрел вокруг восхищенно. Даже тучи комаров не могли омрачить его восторга. Все радовало: блики солнца, и силуэты веток на стенах палатки, и пролетающие птицы, и утренняя свежесть, и настоянный на хвое воздух...

Спали в палатках на оленьих шкурах. Еще с вечера выкуривали из палаток комаров — жгли ветки стланика. Для Анохина Ясин раздобыл одеяло из заячьего меха, обшитое пестрым ситцем.

Дорога была трудной. Приходилось одолевать тяжелейшие подъемы, переходить вброд реки с ледяной водой, не снимая одежды и обуви. Таких речек Павел как-то насчитал в один день четырнадцать. Нужно было ко многому приспосабливаться, многому учиться. И как ни странно, довольно быстро походная жизнь стала для него привычной, а прежнее существование отодвинулось куда-то далеко. И мысли стали другими, менее отрывочными — все вспоминалось как-то по-иному, несуетно. Должно быть, этому способствовала царившая здесь извечная тишина, нарушаемая лишь шумом рек да криками чаек.

В один из солнечных дней Павел шел следом за Ясиным. Позади цепочкой растянулись завьюченные лошади с сопровождавшими их рабочими. Поднялись на перевал. Отсюда были видны и бухты, и цепи гор. У ног простиралась долина, напоминавшая... грузинские пейзажи, — покажи ее на экране, и трудно было бы поверить, что это Север. Альпийский луг пологими склонами уходил вниз. Вдалеке видны были пасущиеся олени. Ниже долина была покрыта густой травой с островками кустарника и множеством цветов. Влево, ближе к морю, на сопке синело горное озеро, а причудливые нагромождения камней словно воспроизводили уголок Скандинавии. Пейзаж то и дело менялся, не везде он был таким живописным. Нередко встречались и гари, выжженные черные плешины — следы лесных пожаров. Идти по бесконечной черноте, перескакивать с кочки на кочку по безжизненному болоту, где не на чем отдохнуть глазу, поистине было тяжелым испытанием. Порой охватывала тревога, казалось, этой мертвой пустоши не будет конца.

Писать этюды Павлу удавалось лишь на стоянках, когда партия задерживалась на сутки-двое и геологи уходили в местные маршруты.

Часто в пути Павел раздумывал о своей жизни. С горечью сознавал, что последние годы он много времени и сил тратил на приработки. А годы идут, нужно дорожить каждым днем.

Появлялась досада на жену, чего раньше не было. Ведь могла бы пойти работать. Сына можно устроить в садик. Тогда можно было бы скорее расплатиться с долгами... Но проходили моменты горьких раздумий, и Павел начинал оправдывать жену: им все пришлось создавать самим, без помощи состоятельных родителей, а теперь вот еще и кооператив...

Однажды вечером Ясин и Анохин сидели у костра.

— Что-то вы, Паша, невеселы... Устаете, наверно, не привыкли.

— Нет. Просто неуравновешенность характера.

— Тревожит что-нибудь?

— Признаться, да. Сейчас-то живу полной жизнью. Природа, яркие впечатления... А как вспомню, что ждет меня в городе, так прихожу в уныние. Опять будет ожидание заказа в комбинате. Как правило, это малоинтересная работа. А потом снова беспокойство: как примут заказную работу? Что будет дальше?..

— Но ведь это, так сказать, специфика вашей работы. Ведь и другие художники так живут?

— Не все. Некоторые во имя творческой свободы многим жертвуют и очень ограничивают свои материальные потребности. Если бы я был один, без семьи, тогда другое дело.

Павел засмотрелся на костер. Тонкие огненные языки пробивались сквозь только что брошенные ветки, причудливо изгибались, скользили, словно ощупывали добычу. Ясин прикурил от тлеющей ветки, пошевелил палкой головешки — искры снопом взлетели вверх.

— Дмитрий Васильевич, вы не жалеете о годах, проведенных здесь, на Колыме?

— Нисколько. Я это по-настоящему понял, когда приехал на «материк». Видите, до сих пор не могу окончательно расстаться с Севером.

— Интересно, что заставило вас приехать сюда?

— В детстве мне казалось, что лучше Украины нет места на земле. Мои сверстники мечтали о дальних путешествиях. Мне же хотелось обойти пешком всю Украину, проплыть по Днепру, побывать в местах, описанных Гоголем. Украина была для меня необъятной страной... Я воспитывался в семье дяди-архитектора. Жена его относилась ко мне сердечно. Своих-то детей у них не было. Как я мечтал, после школы поступил на факультет журналистики. Но в тридцать девятом году все резко изменилось. Погибла жена дяди — попала в аварию. Я почувствовал себя осиротевшим, учебу совсем запустил. Меня отчислили. А потом дядя привел в дом новую жену. Я ее невзлюбил. Жить вместе стало невозможно. Решил уехать. А куда, сам не знал. В это время с Колымы в отпуск приехал наш знакомый. Человек энергичный, жизнерадостный. Много увлекательного о Севере рассказывал. И я поехал за ним...

К костру подошла стреноженная лошадь, потянулась к дыму, видно, искала спасения от комаров. Ясин протянул ей кусок лепешки, она осторожно взяла ее и стала жевать, мотая головой.

— Еще в дороге всякой всячины наслушался о местной жизни. Порой даже страшновато становилось. Мы тогда добирались до бухты Нагаева долго. Пятнадцать суток в море болтались на старом грузовом судне. На Камчатку заходили. Как ни старался я представить себе Магадан, а он совсем другим оказался. Город уже раскинулся широко, но постройки в основном были рубленые, одноэтажные и редко двухэтажные, а больше все барачного типа, деревьев мало, все повырублено. Но зато жизнь кипела, все были заняты делом. Работали с подъемом. Знакомились на ходу.

Направили меня на работу в Северное горное управление, в Хатыннах. Трое суток мы туда буквально ползли. Трасса тяжелая. И совершенное безлюдье. Лишь кое-где по пути дорожные участки. Помню первую ночевку в Атке. Мы теперь, когда с вами проезжали, видели: это целый город. А в те времена вся Атка — два низких барака... Так вот. Ночь была прохладная. Мне не спалось. Я вышел из избушки, а ночи белые еще были, тишина первозданная, неправдоподобная. И понимаете, Паша, ведь, кажется, место довольно пустынное. Сопки невысокие, серенькое небо, а вот есть в этом что-то завораживающее, притягательное... даже и не объяснишь. Наверно, именно в ту ночь я и «заболел» Севером.

Ясин замолчал и, глядя на пламя, думал о чем-то своем. Павлу хотелось, чтобы он продолжил свой рассказ, но не стал прерывать его размышления.

И, будто угадав мысли Павла, тот снова заговорил:

— Из Хатыннаха меня направили на прииск, что в тридцати километрах от управления. Ехать пришлось верхом. В роли кавалериста я оказался впервые в жизни. Ну и досталось же мне! Эти тридцать километров — прямо-таки езда с препятствиями: и болота, и откосы, и овраги. Словом, получил первое крещение. На прииск прибыли ночью.

Утром огляделся: четыре деревянных дома, а дальше вышки, заборы — лагерь заключенных. Не по себе мне как-то стало, ведь был туда горным мастером назначен. А я впервые увидел, как золото добывают.

Явился к начальнику участка и сказал, что представления о работе мастера не имею. Он засмеялся — это ему не в диковинку, он свои кадры сам обучает. И выучил меня, причем довольно быстро. Но ох как тяжело вначале было! Когда ехал, мечтал в долгие вечера роман написать, рассказы, а как попал в забой, то и думать об этом забыл... Потом война. Я попросился на фронт, как и большинство колымчан, но не пустили — золото стране было нужно. И как работали! Откуда только силы брались! После войны уехал я на «материк». С трудом, но все-таки поступил в университет. После окончания мне предлагали на кафедре остаться, но Север меня уже не отпускал. И люди и просторы северные манили. И сознание, что тут ты нужен, что дело стоящее делаешь. Ну словом, вернулся я сюда и ушел работать к геологам. У меня с годами страсть к бродяжничеству проявилась. Вот только несколько лет назад понял, что подошла пора писать — ведь есть о чем людям рассказать.

Ясин встал, обошел палатки, проверил лошадей. Зачерпнул из ручья воды в котелок, повесил над костром.

— Как, Паша, вас еще в сон не клонит?

— Нисколько, Дмитрий Васильевич, даже жалко на сон время тратить. Я вроде тоже в какой-то степени «заболел» Севером

— Вот, вот. И еще приедете, теперь вас тянуть сюда будет. Но вы ведь можете, наверно, с группой художников организовать творческую командировку?

— Да, это хорошая мысль...

— Скажите, Паша, вы московскую художницу Марту Сергеевну Григорьеву случайно не знаете?

— Знаю. В прошлом году на экскурсию вместе ездили. Но вижу ее редко, она ведь в секции графики.

— Мы с ней давно знакомы. Она несколько лет прожила здесь, на Колыме.

— Да что вы говорите?.. Какими же судьбами здесь-то оказалась?

— Муж ее в этих краях работал... И для нее дел хватало. Здесь художники очень нужны.

— А почему же она уехала?

— Ушла от мужа. Впрочем, это все уже давнее... Художнику, как я понимаю, необходимо общение с коллегами, выставки, в общем творческая атмосфера.

— Конечно. Я, между прочим, видел некоторые ее работы, они мне запомнились. Григорьева, по-моему, человек тонкий, интеллигентный, с чувством собственного достоинства.

— Все это верно. Я-то очень ее уважаю. Перед отъездом сюда мы с ней виделись, и вот что произошло... пожалуй, расскажу вам... Как-то Марта Сергеевна сказала мне, что собирается съездить в Загорск, там ее родные жили в войну, занимали половину небольшого дома на окраине города. Она хотела забрать оставленные на чердаке портреты родителей, когда-то давно написанные одним знакомым, художником. Я вызвался поехать с ней. Нашли мы дом, Марта Сергеевна объяснила, зачем приехала. Хозяйка встретила нас приветливо, сказала, что целы портреты и еще всякие бумаги и письма.

Мы поднялись на чердак. Портреты оказались в довольно сносном состоянии. Марта Сергеевна нашла свои тетрадки, рисунки отца, даже бабушкину переписку.

Вскоре она позвонила мне и попросила зайти к ней. Я застал ее среди разложенных повсюду бумаг.

— Дмитрий Васильевич, такую переписку нашла, прямо история по Тургеневу. Я разволновалась и огорчилась, как мы порой мало знаем о своих близких. Вот моя бабушка Лиза, по рассказам мамы, — педантичная, аккуратная, ничем особо не примечательная. Как хорошо, что письма сохранились! Для меня они откровение... Но здесь, кроме личного, и какая-то тайна есть... Хотя тот, кто писал эти письма бабушке, тоже загадка. Нигде ни имени, ни фамилии, только две буквы: И. М. Вот прочтите-ка это...

Я взял письмо: листок пожелтел, чернила выцвели, но можно разобрать написанное. Ну, сначала личное, в духе того времени, а потом такие слова, я их хорошо запомнил: «...заберите, душа моя, ларец у отца Алексия и храните его. О нем знаете вы, верный мой Кузьма да отец Алексий. Время сейчас смутное, чувствую себя худо, что-то приболел. Вся надежда на вас. В случае моей кончины, когда все успокоится, передайте ларец в музей, где хранятся все документы истории государства Российского. Не то невежды могут их уничтожить...» Представляете? Вот мы с Мартой Сергеевной и стали головы ломать: что же это за ларец, и кто автор писем, и где все это происходило? Тут уж и я принялся просматривать все бумаги. И нашли документ на домовладение в городе Пскове, выданный господину Карелину, мужу Елизаветы Марковны Карелиной, бабушки Марты Сергеевны. Из этого можно было предположить, что она когда-то жила в Пскове. Марта знала, что бабушка рано овдовела и больше замуж не выходила. История эта нас очень заинтересовала. По письмам было видно, что автор их — человек образованный, дворянского звания, бывал за границей. Думали мы, думали и решили съездить в Псков, вдруг следы какие отыщем. И надо узнать, не сдавала ли бабушка какие-либо документы в псковские музеи. Ну, согласитесь, история интригующая...

— Да, конечно... Но в войну Псков был так сильно разрушен, сложно там, должно быть, следы этой истории разыскать. А у Марты Сергеевны родственники какие-нибудь живы? У них ведь можно узнать.

— В том-то и трудность, что никого в живых не осталось. У нее ни сестер, ни братьев не было. Мы решили: как только я вернусь в Москву, продолжим поиски...

— Желаю вам успеха.

— Ну ладно, Паша, заговорил я вас. Идите-ка спать.

— Может, мне вместе с вами дождаться смены дежурного?

— Нет, нет. С какой это стати вы будете меня караулить? Спокойной ночи.

После разговора с Павлом Ясин, как это часто теперь бывало, задумался о своих отношениях с Мартой Сергеевной. Конечно же, с его стороны это было не просто дружбой... Но он боялся объяснений и все чего-то ждал. Вот и сейчас... Опять уехал, так ничего ей не сказав.

В то лето его назначили начальником нового большого участка, расположенного в восемнадцати километрах от прииска. Дороги к участку не было, все перевозили трактором. План золотодобычи большой. Ясин был в постоянном напряжении, недосыпал.

Однажды его вызвали на прииск к начальству. Он торопился, добирался верхом, знал — по пустякам отрывать не будут.

Секретарша направила в клуб: мол, директор там. Ясин застал его в обществе молодой незнакомой женщины. Директор пребывал в благодушном настроении:

— А, Ясин! Раз первым пришел, с тебя и начнем. Знакомься: Марта Сергеевна, художница.

Это была привлекательная женщина лет двадцати двух. Ясин привык видеть приисковых женщин, обычно скромно одетых, — время трудное, послевоенное. Эта в ярком синем комбинезоне, в блузе из дорогой белоснежной ткани. Чересчур эффектна, словно собралась демонстрировать образцы мод. Он подумал, что это вовсе неуместно здесь.

Ясин обратился к директору:

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Нашему прииску оказали честь — поручили Марте Сергеевне нарисовать портреты лучших людей. Она будет тебя рисовать.

— Сколько времени уйдет на это?

Директор посмотрел на художницу. Та ответила:

— Не меньше двух дней.

— Нет, Алексей Георгиевич, ничего не получится, не дело это. Извините, я не хочу обидеть Марту Сергеевну, но не могу оставить производство.

Директор поднялся и уже в дверях сказал:

— Надеюсь на вас, Марта Сергеевна, попробуйте его уговорить. Может быть, за день управитесь? — Он повернулся к Ясину: — Ну ты и одичал, совсем правила приличия позабыл.

Ясин подошел к художнице:

— Не сердитесь. В самом деле, не могу. Подыщут еще кого-нибудь.

— Я много слышала о вас, хотела познакомиться...

— Теперь уже не хотите? Вряд ли я, приисковый работяга, могу представить интерес.

— В управлении тоже много работают. — Она протянула руку, прощаясь. — Будете там, заходите ко мне в мастерскую. А может, еще и сюда выберетесь?

— Съезжу на участок, посмотрю, можно ли отлучиться... постараюсь... Думаю, что-нибудь получится... — пробормотал Ясин.

Когда шел обратно, подумал: «Милая женщина... И держится просто, приветливо...»

Часа через три Ясин освободился и, проходя мимо клуба, увидел, что к подъезду подъехала управленческая машина. За рулем сидел недавно назначенный главный инженер управления, интересный, щеголеватый мужчина. Из клуба вышла Марта Сергеевна, села рядом с ним, и машина укатила.

Ясин разозлился на себя: «Поддался ласковым словам, расчувствовался. А эта дамочка норовит к начальству под бок...»

Подошел знакомый геолог:

— Ничего пара, а? А муж-то какой заботливый.

Весь следующий день у Ясина не проходило раздражение на себя, что принял приглашение художницы всерьез, а она, наверно, давно забыла об этом, больше и не напоминала.

Позировать для портрета он не поехал.

У него было такое чувство, будто его, как невзрачного щенка, мимоходом приласкали хозяйской рукой.

Зимой, возвращаясь из поездки в Магадан, Ясин заехал в Сусуман к приятелю-геологу.

Стояли пятидесятиградусные морозы. Он промерз, устал, и домашнее тепло показалось ему раем. На кухне топилась печь. Ясин покуривал, греясь у огня в ожидании ужина.

— А у нас гостья, — сказала хозяйка, накрывая на стол.

Из комнаты вышла Марта Сергеевна. Она подошла к нему с такой открытой улыбкой, что он не мог не улыбнуться тоже.

— Рада видеть вас.

— Благодарю. Я никак не предполагал...

— Да вот, бросила все, решила навестить друзей.

Ясин провел рукой по небритым щекам:

— Извините, я в таком виде...

— Какая ерунда. Все нормально, вы же с дороги.

За столом Марта была весела, и остальным передалось ее настроение. Потом она читала стихи своего любимого Блока:

На другой день Марта и Ясин расстались. Часть пути ехали вместе, но молчали, разговор как-то не получался. И это было тягостно обоим. Еще вчера они вроде потянулись друг к другу, и вот...

Ясин представил неуютность своего жилья и опять подумал о том, что прошедший вечер лишь мгновение радости... Надо скорей отрешиться от этих мыслей, иначе потом будет совсем тяжко.

— Но вы все же заходите ко мне. Хоть посмотрите, чем живу... — прервала молчание Марта.

И в ее тоне ему послышались нотки грусти и сожаления.

Больше они не виделись: вскоре мужа Марты перевели в дальнее управление, и она уехала с ним.

А Ясин все вспоминал ее. У них было всего две встречи, но они всколыхнули в нем чувства, которые, думал он, никогда уже не доведется ему испытать.

И вот год назад Ясин снова встретился с Мартой Сергеевной. От знакомых он слышал, что она давно разошлась с мужем и живет в Москве одна.

Это известие взволновало его, он все чаще вспоминал Марту и их короткое знакомство. Наконец раздобыл адрес и написал письмо. Она отозвалась.

Теперь общение с Мартой стало для него потребностью, хотя отношения их не определились. Он часто виделся с ней, но страшился быть навязчивым, лишиться ее дружбы. Каждый раз при встрече собирался сказать ей о самом важном и все не решался. Ведь Марта считала, что художник не должен обременять себя семьей.

Сейчас, когда Марта далеко от него, Ясин утешает себя, вспоминая выражение ее глаз, слова, сказанные при прощании:

— Пусто без вас будет... вроде уж привыкла...

Он решился лишь на один вопрос:

— Вы не отвыкнете от меня?

Марта отрицательно покачала головой.

— И никаких изменений не произойдет в вашей жизни?

— Нет... этого со мной не случится...

Спустя два месяца после отъезда из Магадана Ясин и Анохин пришли в Ямск, в прошлом русский форпост на северо-востоке. Здесь искони жили эвенки и якуты.

Моросил мелкий дождь. Путники остановились в доме пастуха. Хозяин находился со стадом на побережье, дома были жена и малыши.

Гости сходили в баню, потом с аппетитом поели оленины и пирогов. После небольшого отдыха им нужно было переправиться через лиман к метеостанции, откуда их захватит катер в Магадан.

День, когда они вышли из Ямска, был солнечный. Лиман, шириной в девять километров, начинался вблизи поселка. Во время отлива вода уходила из него и можно было свободно переправляться пешком или на лошади.

Им дали низкорослую якутскую лошаденку, на которую навьючили ящики с геологическими материалами. Основная партия еще оставалась в тайге. Местные жители объяснили, что в пути надо держаться ближе к маленькому острову Буяну — там крепкое дно, нет ила.

Зеркальными осколками поблескивали остатки воды. Анохин негромко напевал. Потом замолк и шагал сосредоточенный. Он первым нарушил молчание:

— Мне кажется, Дмитрий Васильевич, что с вами рядом шагает новый человек. Многое вижу яснее, только вот жаль, что несколько лет впустую пролетели. Слишком много было во мне суетности. Все, буквально все в городе отвлекало меня от работы. А ведь так ничего не добьешься. Нельзя распыляться. Я теперь решил во что бы то ни стало жить иначе. Ради большой цели необходимо отметать с пути все незначительное. Вы очень мне помогли осознать все это, Дмитрий Васильевич...

Ясин отозвался не сразу:

— Плохо, что условия работы и жизни вашей останутся прежними. Боюсь — вернетесь и снова попадете в замкнутый круг.

— Вы не верите в мои силы?

— Трудно вам будет.

Понемногу дно становилось все илистее, идти стало тяжело, лошадь начинала вязнуть. Наконец они поняли, что сбились с пути, попали в беду. Окончательно завязнув, лошадь стала клониться на бок. А в ящиках были материалы, результаты работы партии. Подставив плечо, Анохин пытался удержать лошадь, но его ноги засосало, и он упал в ил.

Собрав все свои силы, Ясин помог лошади выбраться, отвел ее от опасного места и подошел к Анохину, который уже барахтался в жидком вязком иле — тянули вниз винчестер, дробовое ружье и полевая сумка. Ясин просунул руки ему под мышки и рывком выдернул из ила. Они еще долго выбирались из этого проклятого места. Держались ближе к острову, и Анохина, как и в бухте Гертнера, пугала линия временно отхлынувшего в отлив моря. Оно, казалось, было совсем близко. Ясин тоже время от времени посматривал в сторону моря.

К берегу подошли вконец обессиленными. Анохин повалился на траву, раскинув руки. Ясин прилег рядом. Поглядев друг на друга, рассмеялись: хороши! Лица и одежда — все в грязи.

По прибрежному склону к ним бежали люди. Они забрали лошадь, поклажу, отвели путников в дом.

Катер пришел только на пятый день. За это время Анохин с Ясиным отдыхали, читали, ходили в тундру за грибами. Павел проникся еще большим уважением к Ясину, увидев его силу, находчивость, бесстрашие.

День отплытия выдался ясным. Проходили мимо выступавших из воды островерхих скал, потом мимо заповедника сивучей. Некоторые животные безбоязненно выныривали из воды прямо рядом с катером.

Путешествие по морю было настоящим отдохновением после утомительных переходов и комариного ада. Анохин делал в альбоме карандашные наброски членов команды. Наконец прибыли в Магадан и оттуда оба — и Анохин и Ясин — вылетели в Москву.

С утра можно было надеяться, что погода прояснится надолго. Небо было ярко-голубым, без единого облачка. На крыше дома по-весеннему ворковали голуби. За окном звенела капель.

Эти звуки отвлекли внимание Бурмина от бумаг, разложенных на столе. В звуках падающих капель еще не было ритма — они слишком спешили. Бурмину нравился этот веселый разнобой, это предчувствие обновления.

Но среди дня неожиданно небо снова затянули тучи и повалил мокрый снег. Чтобы заглушить досаду на скверную погоду, Бурмин попытался утешить себя нехитрым рассуждением: «Даже лучше, от работы не отвлекает».

Следователю Бурмину за тридцать. Он кажется несколько медлительным и немногословным. Голос его звучит приглушенно, и собеседники обычно видят в этом расположение к задушевной и обстоятельной беседе.

Сейчас он в своем кабинете разбирал документы, поступившие с Петровки.

При расследовании квартирной кражи у одного «мелкого коллекционера», как тот сам себя называл, работники уголовного розыска обнаружили в найденных вещах три ценные картины, украденные несколько лет назад из запасников периферийного музея. Коллекционер не заявил о краже, это сделала тайком от мужа его жена, у которой воры похитили дорогую шубу и золото. В этом деле появились улики, подтверждающие предположение о сбыте произведений искусства за границу.

Бурмин подошел к репродукции, приколотой кнопками к книжной полке. Это было «Избиение младенцев в Вифлееме» Питера Брейгеля. Изображенная сцена состоянием погоды словно перекликалась с сегодняшним днем. Такие же пропитанные влагой дома, деревья, одежда людей. Маленькие фигурки, рассыпанные по заснеженной площади средневекового поселка. На первый взгляд они казались забавными: их позы и разноцветная одежда создавали представление о веселой ярмарке. Но при ближайшем рассмотрении сценки оказывались драматичными — на толпу наступал строй конников, ощетинившийся лесом пик. Люди были беспомощны перед организованной силой, и никакие мольбы не могли остановить солдат. Воин постарше тащил гусей, не обращая внимания на вопли женщин. Справа толпа жителей обступила именитого представителя местной власти, ища у него защиты, а он, сидя на коне, всем видом выражал равнодушие, беда сограждан его мало трогала. Слева осанистый конник, видно, из знати, настигал молодую женщину. Люди кричали, молили о помощи...

Звонок телефона прервал размышления Бурмина. Звонил полковник Шульгин. Его голос звучал суховато:

— Так вот, Владимир Михайлович, поедешь со мной. Это здесь, в городе. Спускайся к подъезду.

Бурмин спустился вниз, обождал, пока Шульгин отдавал распоряжение сотрудникам. Они выехали на Садовое кольцо, свернули на Брестскую, затем на Лесную улицу. По пути Шульгин объяснил:

— Там авария. Грузовая столкнулась с такси. Водитель такси и пассажир погибли. Пассажир — турист из ФРГ. Завтра кончается срок пребывания его группы в Москве. Тебе придется за сутки опросить многих.

— А как же с делом о церковной краже?

— Придется передать другим. Здесь же, несомненно, дело серьезное, поработать придется... сообщили, что в вещах туриста обнаружили драгоценности.

«Так ведь я не ювелир, — подумал Бурмин, — работы и так уйма...»

— Да ты раньше времени не дуйся, — словно угадав мысли Бурмина, сказал Шульгин. — Уточняю: не просто драгоценности, а ценные произведения искусства.

— Понятно, — примирительно кивнул Бурмин.

На месте аварии снег смешался с бензином и кровью. Погибшие лежали в медицинской машине. Шульгин и Бурмин заглянули туда. Санитар откинул простыню, закрывавшую лица. Шофер совсем молодой, в углу рта застыла струйка крови. Пассажир — мужчина лет шестидесяти, седой, коротко остриженный. С носилок свесилась рука, на ней широкое обручальное кольцо.

Возле разбитых машин хлопотали сотрудники ГАИ. Наряд милиции оцепил это место. Регулировщик в нетерпении подгонял замедлявшие ход машины. На тротуаре сгрудились пешеходы.

Шульгин окликнул Бурмина:

— Пошли посмотрим вещи.

В машине инспектора ГАИ на белой бумаге было разложено имущество погибших. Среди них небольшая, величиной в две ладони, икона. Она привлекала нежностью красок, на золотистом фоне выделялся красный плащ Магдалины и тело Христа, обернутое в белое. Золотой кованый оклад. Драгоценные камни неправильной формы в оправе едва мерцали при слабом свете.

Бурмин внимательно рассмотрел икону. Он сразу увидел, что письмо старое, хотя живопись кажется свежей.

— Старинная? — нагнулся над иконой Шульгин.

— Да. Если это не искуснейшая подделка, то можно предположить, что ей не меньше трехсот лет.

Рядом с иконой золотой крест. Шульгин взял его:

— Да... Ничего себе... граммов четыреста, не меньше. — Он вложил крест в руку Бурмина. — Ну-ка прикинь...

— Похоже, что литой.

— Как ты считаешь, вещи драгоценные?

— Не сомневаюсь. А у вас никаких сведений о них нет?

— Пока нет. Да, кстати, фамилия погибшего туриста — Фогель. Ганс Фогель. Тебе придется делать запросы. Займись этим немедленно. Икона и крест попали к туристу, конечно же, незаконным образом. Но нужны доказательства. С Петровкой я договорюсь, будете работать вместе. Сейчас инспектор тебя подвезет, оттуда позвони.

На рабочий стол Бурмина ложились все новые бумаги и фотографии, на которых были люди в одежде конца девятнадцатого века. Тут же снимки различных предметов — икон, ювелирных изделий старинной работы, репродукции с картин. Бурмин раскладывал их по кучкам, словно тасовал карты.

Сотрудник принес новые документы. Бурмин отложил их в сторону.

— Похоже, что вы решили завалить меня материалами архивов всей Московской области. Ну ладно, снимки ювелирных изделий нужны и списки вещей на розыске. А репродукции с картин зачем?

— Так, Владимир Михайлович, вдруг окажется, что дела о картинах помогут нам?..

— Зачем гадать? Делайте более тщательный отбор.

— Есть, товарищ майор, сейчас же распоряжусь.

Найденная в вещах погибшего туриста иконка отправлена к эксперту. Опрос обслуги из гостиницы, где останавливались туристы из ФРГ, ничего существенного не дал, так что пока ни единой зацепки.

Бурмин готовился к совещанию у полковника Шульгина, на котором будет обсуждаться план разработки операции. Он посмотрел списки вещей на розыске. Были в них и иконы, но похожей по описанию на найденную — «Положение во гроб» — не встретилось.

Бурмин выдвинул ящик письменного стола, положил в него часть бумаг, посмотрел на часы.

— Ого, уже четыре. — Встал быстро, как бы стряхивая оцепенение, и направился в кабинет Шульгина. Полковник отхлебнул из стакана чай. Предложил и Бурмину, подав ему стакан с хорошей заваркой.

— Ну как? Есть что-нибудь наводящее?

— Пока ничего. Документов гора, самому мне их не разобрать. Если бы не спешка, там на местах могли более толково отобрать нужное.

— Не паникуй. Все равно всю жизнь будет только срочное и непредусмотренное. А насчет помощников распоряжусь... К совещанию подготовился?

— Да. Вот набросал, посмотрите.

Пробежав бумаги, Шульгин усмехнулся:

— По такому плану ровно четверть управления должна на нас работать. Многовато...

— Так ведь иначе не получается.

— Знаю я тебя... Уже рассчитал: напишу побольше, все равно урежут... Так ведь?

— Исходил из реальности.

— Ну ладно. Через час совещание. Что дал опрос обслуги в гостинице?

— Почти ничего: из группы Фогель несколько раз отлучался, два дня подряд возвращался в гостиницу поздно. Вот и все.

После совещания Коля Сухарев, помощник Бурмина, заглянул в его кабинет: Владимир Михайлович дремал, сидя в кресле.

Коля осторожно перенес телефон на свой стол, стараясь не шуметь. «Ого, как намотался, — подумал о Бурмине, — я тоже пока передохну, а то, как глаза откроет, опять пошлет гонять по городу».

Телефонный звонок Коля прервал сразу, успев быстро схватить трубку. Незнакомый голос спросил:

— Товарищ Бурмин?

Коля определил, что голос принадлежит человеку пожилому.

— Он просил вас позвонить?

— Не сомневайтесь, молодой человек, я по государственному и весьма неотложному делу...

Бурмин открыл глаза. Коля протянул ему трубку. Звонил эксперт по иконам, Антон Герасимович:

— ...Выяснились важные и, осмелюсь сказать, неожиданные обстоятельства. Не знаю, можно ли в разговоре по телефону...

— Не стоит. Подождите меня, я сейчас приеду.

Реставрационные мастерские размещались в одной из старых московских церквей. В комнате, где работал эксперт, было достаточно светло, всю стену занимало окно, защищенное решеткой. Антон Герасимович, пожилой мужчина небольшого роста, в новом белом халате и докторской шапочке, кинулся навстречу Бурмину. Маленькие глазки его сверкали от возбуждения.

— Как я ждал вас, Владимир Михайлович! — Он прижал к груди пухлые руки. — Ведь иконка-то, иконка ценна не золотом и камнями... — Он замолк, словно артист перед публикой.

— Слушаю вас, Антон Герасимович. — Бурмин не сдержал улыбку.

— Вы фамилию Муренин слышали? Помещик Муренин?

— Приходилось.

— Так вы представить себе не можете, чья иконка к вам попала. Я как только в руки ее взял, так и обалдел, если можно так выразиться. Вот вижу, вижу, а поверить боюсь, ведь я еще до войны в Малые Камни с комиссией ездил, муренинскую коллекцию искал.

Бурмин понимал, что Антону Герасимовичу необходимо высказаться, и терпеливо слушал.

— Рассматриваю ее, дорогую мою, а лупа в руках прыгает, в глазах туман. Ах ты, думаю, так ведь и разум недолго потерять. Овладел собой, стал опять рассматривать и сопоставлять факты. А самому и так ясно: муренинская она, я ведь его опись на память знаю: «Икона «Положение во гроб»... Полагаю, что писана в пятнадцатом веке новгородским мастером, оклад золотой наложен много позже, в нем семь камней природной формы, главный — изумруд, цены значительной. Мария Магдалина, воздевши руки, в горести пребывает, которую словами выразить невозможно. Матерь божия прильнула к сыну...»

Но ведь муренинских списков у меня нет, звоню в министерство, прошу срочно прислать. Ждал, волновался. Прибыли списочки — все сходится, а все равно поверить окончательно боюсь. И ведь знал, где разгадка, где ключ. Обратной стороной поворачивал иконку, подойдите-ка к свету, полюбуйтесь, — вот он, трилистничек муренинский, знак его.

— И что же, сомнений у вас нет?

— Нету, дорогой Владимир Михайлович, уж поверьте мне, муренинская она, другой такой нет и быть не может. Вот ведь в описи и камушки перечислены, и размер обозначен. Подобной иконы я не встречал. Ведь Муренин, ах какой знаток был непревзойденный, он ценнейшие вещицы собирал.

Антон Герасимович сложил исписанные листки, подал их Бурмину:

— Почитайте, я пока предварительно написал. Если доверяете, подпишу как положено...

Бурмин вернулся в свою рабочую комнату после обеда. Он задернул штору и положил перед собой пожелтевший от времени лист бумаги.

Это была копия с описи коллекции, составленной когда-то Мурениным. Она разделена теперь на три части. Во второй части, где описаны найденные предметы, сделана пометка. Рядом с описанием вещей — золотого медальона с миниатюрным портретом Пушкина и нагрудной серебряной позолоченной иконкой с образом владимирской богоматери, выполненным в технике эмали, — рукою Муренина написано:

Кто такой или кто такая «Е. Т.», до сих пор остается неизвестным. Но, видимо, многого был достоин тот человек, если Муренин не пожалел подарить ему такие ценности из своей коллекции. К описи приложена копия с рапорта егеря Опарина, датированная маем 1936 года:

Часть коллекции помещика Муренина нашел егерь Опарин, как и описывал. Лежала перед Бурминым справка, что Опарин Антон Кириллович погиб, защищая Родину в 1943 году, был руководителем группы партизан Больше-Каменского района. Награжден посмертно орденом.

После того как в 1936 году был найден клад, это событие связали с пребыванием в сторожке помещика Муренина, который скончался там в 1917 году. Припомнили рассказы про непонятную гибель его приближенного Кузьмы Бородулина.

Под развалинами печки нашли железную коробку, в ней еще четыре предмета — три небольшие иконы в окладах и одну нагрудную, украшенную камнями. Специалисты сказали, что это предметы большой ценности.

Под иконами лежала опись, в которой собственной рукой Муренина были перечислены предметы его коллекции, время и место их создания. Было также написано отдельно, что, кроме перечисленных ценностей, имеются книги, рукописные по пергаменту, с рисунками и буквицами, что книги эти дороже всех камней и золота и что других таких книг нет более нигде.

Муренинские сокровища пытались отыскать, наводили справки, приезжали ради этого из Москвы ученые, делали раскопки на барской усадьбе и возле сторожки — ничего не нашли. А потом война прервала все дела по розыску муренинских сокровищ.

Но все-таки одну из исчезнувших вещей коллекции Муренина удалось обнаружить случайно уже двадцать с лишним лет спустя. Профессор искусствоведения Воронцов побывал в Англии и, знакомясь с одной частной коллекцией, увидел рукописную книгу в старинном переплете — письмо по пергаменту с цветными рисунками и буквицами. Воронцов был наслышан о коллекции Муренина, знал опись ее вещей и то, что книга из этой коллекции числится у нас необнаруженной.

Владимир Михайлович читал письмо Муренина к брату в Петербург, найденное в необработанных материалах муренинского архива. Муренин писал:

Теперь, после того как удалось установить принадлежность к коллекции Муренина найденных у покойного туриста иконы и креста, работу группы Бурмина планировали вести в районе Больших и Малых Камней. В псковском музее удалось разыскать портрет Исидора Львовича Муренина, написанный неизвестным французским художником в 1876 году. Муренин изображен на нем еще молодым — представительным красавцем в темно-вишневом плаще.

Бурмин изучал собранные документы. Рядом с фотографиями современников Муренина, живших когда-то на Псковщине, лежали снимки оскверненной фашистами псковской и новгородской земли. На одном из них — Псков после Отечественной войны: груды развалин, следы пожарищ, взорванные памятники архитектуры. На ярмарке, устроенной в Риге во время оккупации, гитлеровские «носители новой культуры» распродавали иконы и редчайшие древние книги, награбленные в псковских церквах и музеях. Из Пскова оккупанты вывезли в Германию бесценные произведения искусства. К сожалению, описаний вывезенных фашистами сокровищ из Пскова было немного. Бурмин надеялся разыскать еще какие-либо описи украденного, хотя вряд ли можно это сделать за несколько дней. Но теперь все же была надежда, что не вся коллекция ушла за рубеж.

«Но то оккупанты, — размышлял Бурмин. — А тут среди своих находятся подонки — крадут и продают за границу национальные сокровища. Надо наказывать за это по всей строгости...»

Бурмин шел на станцию метро «Аэропорт» к улице Усиевича. Вдоль Ленинградского проспекта дул холодный северный ветер. Даже не верилось, что совсем недавно пригревало солнце, голубело небо, звенела капель.

В портфеле Бурмин нес цветную фотографию иконы, найденной у погибшего туриста. Он уже знал, что икона была кем-то реставрирована. И сейчас думал об этом: «Совсем недавно держал ее кто-то в руках. Поновлял это чудо. Знал ли, что это такое? Возможно, знал. Эксперты заключили, что реставрация тонкая, такая работа по силам лишь опытному мастеру. Вероятнее всего, что он пожилой человек, старой школы. Но пока «почерк» его никто не признал».

Бурмин направлялся к известному художнику и коллекционеру древней живописи Кузнецову. Бурмин был знаком с книжной графикой Кузнецова, с его статьями об искусстве. Этот художник снискал уважение не только за мастерство, но и за бескорыстное служение любимому искусству. Его талант долгое время не был признан, и лишь за последние годы о его творчестве появились серьезные статьи, были организованы выставки его работ, которые получили высокую оценку. Пришло признание. И известность.

Дом, где жил Кузнецов, был неказистый. Таким же он оказался и внутри — облупленные стены, давно не убиравшийся подъезд. Трудно представить, что в этом доме живет известный художник, один из лучших иллюстраторов классики.

На звонок вышел сам хозяин. Небольшая прихожая до потолка была заставлена стеллажами с книгами. Бурмин разделся и прошел в комнату. Она показалась ему мрачноватой. Может быть, благодаря низкому потолку. И потому в нее как-то не вписывался крупный, широкоплечий хозяин. Но Кузнецов отдернул штору, и Бурмин сразу обратил внимание на большие иконы без окладов, развешенные по стене напротив окна. Тут были и Николай-чудотворец в белом, расшитом крестами одеянии, и Георгий-победоносец, копьем разящий дракона, и братья Борис и Глеб.

Увидев, что Бурмин с интересом разглядывает иконы, Кузнецов спросил:

— Вам это интересно?

— Да, конечно... До чего же хорош Георгий. Тоже новгородской школы?

— Но почему «тоже»? У меня здесь из новгородских только Егорий.

— Это к тому, что мое посещение связано с иконой новгородской школы.

— С моей? — Кузнецов снял очки и выжидающе-настороженно взглянул на Бурмина.

— Нет, не с вашей. А вот с этой... Бурмин вынул из портфеля цветную фотографию муренинской иконы и подал Кузнецову. Тот рассматривал ее и хмурился, взял увеличительную линзу и водил ею над снимком. Потом принес книги и несколько листков, исписанных старомодным почерком, просмотрел их и, повернувшись к Бурмину, спросил:

— Что вы хотите от меня услышать?

— Все, что можете и считаете нужным сказать.

— Предпочел бы увидеть оригинал.

— Сейчас я не мог его захватить. Вы знаете эту икону?

— Полагаю, судя по вашей реплике о Егории, вы разбираетесь в живописи. Сюжет «Положение во гроб» — один из наиболее распространенных.

— Вам приходилось видеть ее?

— Эту икону? Да я бы оставил сейчас все дела и отправился хоть на край света, чтобы посмотреть на нее.

— Она не так далеко, и вы ее скоро увидите.

Кузнецов сел в кресло, положив на подлокотники большие узловатые руки. Бурмин решил не торопить события. Ясно, что Кузнецов знает что-то, связанное с иконой и потому волнуется. Он приглядывался к Бурмину, словно оценивая.

— Понятно, что фотография сделана с оригинала. Мне не пришлось его видеть. Но сюжет, именно в таком решении, мне знаком, и я допустил ошибку, когда отказался приобрести подделку...

В прошлом году осенью, примерно в конце октября, да, да, еще до ноябрьских праздников, у подъезда меня ожидал незнакомый человек. Я шел тогда на рынок. Он сказал, что у него ко мне дело.

Настроение у меня в то утро было неважное, а этот человек встретил меня как раз в такую минуту. Он предложил мне икону. Величиной она была точно такая, как ваша фотография, но, разумеется, без украшений. На их месте — клейма. Написана на старой доске, по-видимому, по живописи, которую восстановить было невозможно, или она не имела ценности. Поверьте, это была искуснейшая подделка, на такую можно клюнуть и знатоку. Но, к сожалению, я был тогда в таком состоянии... не сообразил, что эта икона, вернее, копия с нее... — Кузнецов вдруг замялся. — Словом, не сообразил, что копия сделана добросовестно и даже как копия представляет интерес. А что это подделка, определил лишь по срезу доски. Она была отпилена с двух сторон по размеру подлинника, все вроде бы и заделано тщательно, но я незаметно поскоблил и заподозрил, что срез свежий. Но это мало кто может определить сразу — у меня есть свои секреты...

Так вот, вижу — незнакомец начинает нервничать, что я долго рассматриваю, мы ведь стояли в подъезде. Он заверил, что икона подлинная, за большую сумму куплена в Каргополе у священника-коллекционера и что он предлагает мне ее по поручению владельца — тот не желает назвать свое имя, но хочет, чтобы икона была в моей коллекции. Вы понимаете, что это такое? Я ему сразу же ответил, что в темные сделки никогда не вступаю, иконы «со стороны» не покупаю, поскольку это законом не одобряется.

Забыл вам еще сказать, что человек этот не выглядел перекупщиком краденого. Я ведь и таких встречал. Он сказал, что ничего «темного» здесь нет и что раньше икона была в окладе, а потом его сняли, и пришлось доску чуть срезать с двух краев. А ведь я ему о срезах и слова не сказал. Похоже на правду — ведь клейма поновлены и вроде в тех местах, где был оклад. Я еще раз внимательно рассмотрел клейма и окончательно убедился — это всего лишь подделка. И рассердился, конечно, что меня за глупца принимают. Что-то я этому человеку сказал резкое, но он шел рядом до самого рынка, хотя я брюзжал и ворчал. Он исчез сразу, как только мы оказались в толпе... Да, но что же все-таки вы от меня хотите узнать, молодой человек?

— Примерно то, что вы рассказали. И не можете ли поточнее вспомнить приметы того человека? И не известна ли вам принадлежность этой иконы к какой-либо коллекции? У нас есть предположения, но ваше подтверждение для нас важно.

— У меня не предположение, а уверенность в том, что икона эта из коллекции помещика Муренина. Вот, пожалуйста, копия с описи его коллекции. — Кузнецов подал лист Бурмину. — Вот видите? Описан не только сюжет, но и размер, и количество камней, и какие именно камни. Так что усомниться трудно... А насчет описания того человека... Зачем это вам? Я и так сожалею, что сказал лишнее. В деле коллекционирования есть нюансы, понятные лишь специалистам. Мотивы, по которым человек так вел себя, могут быть некоторым образом оправданы. Поэтому, не зная сути дела, я не должен был упоминать о нем. Одно слово «донос» вызывает у меня вполне определенную реакцию... Поймите, мне это крайне неприятно. При чем здесь этот человек? Вы о нем и не знали, пока я не проболтался.

Кузнецов поднялся, собрал книги, всем видом показывая, что посетителю пора откланяться.

«Что же делать? — соображал Бурмин. — Уйти? Но разговор-то не окончен... Вызвать его в управление? Не годится. Он может замкнуться. Все объяснять пока преждевременно».

Он положил фотографию в портфель, застегнул его и задержался у иконы. На большой доске, должно быть, на боковой створке, была изображена фигура ангела в зеленовато-синем одеянии. По сравнению с новгородским Георгием она казалась скромнее, будничней. И хотя южная темнота лица ангела и тонкие черты с прямым длинным носом — от Византии, в выражении глаз и рта, немного припухлого, по-юношески наивного, было много схожего с обликом славянского отрока.

Бурмин внимательно рассматривал икону.

— Это, должно быть, шестнадцатый век, — обратился он к Кузнецову, — икона напоминает голову ангела из Дмитровского собора, хотя написана позже лет на триста-четыреста.

Кузнецов с удивлением и интересом смотрел на Бурмина.

— Совершенно верно. В самом деле, написана в шестнадцатом веке псковским мастером. Она была частью иконостаса и должна была смотреться с большого расстояния: видите, как очерчен контур. И потом, псковская икона более драматична, нежели новгородская, и краски беднее, вместо золотого фона — охра. Но мне такая живопись ближе — люблю сдержанность. Это мой любимый образ, и я рад, что вы его оценили. Так и быть, покажу вам еще кое-что. Простите только мое любопытство: что за странное сочетание — ваше ведомство и вдруг знание искусства, тем более икон?..

Бурмин улыбнулся простодушно:

— Специалистом себя не считаю, но основы изучал.

— Как это понимать? Теперь, выходит дело, и эм-вэ-дэ, — Кузнецов нарочно растянул это слово, — свои кадры учит разбираться в искусстве?

Бурмин ответил сдержанно:

— При надобности учит и этому, но я еще прежде изучал основы искусствоведения, для моей работы это необходимо.

— Выходит дело, отстаю от жизни. Живу, значит, старыми представлениями. Вы уж извините за неумеренное любопытство.

— Признаться, заочно я с вами давно знаком. И с монографией о вас. Иллюстрации ваши собираю...

— Вот даже как? Но пришли-то вы ко мне по заданию!

— Нет. Просто была необходимость посоветоваться со знатоком, и это меня обрадовало как предлог для знакомства с вами... и дело требует заключения такого специалиста, как вы.

Кузнецов посмотрел на часы:

— У меня еще есть время, мы можем побеседовать...

Из раскрытого окна в комнату со двора доносился шум: крики и смех детей, лай собаки, джазовые ритмы транзистора. Бурмин уже давно беседовал с искусствоведом Ниной Ивановной Озерцевой. Он пришел к ней, чтобы выяснить, кто из живописцев занимается реставрацией, с кем ему полезно познакомиться в связи с делом о муренинской коллекции. Бурмин рассчитывал на ее возможную помощь, ведь ему стало известно, что Озерцева пользуется у художников уважением и круг ее знакомств довольно широк.

При первом взгляде на Озерцеву привлекали внимание ее глаза, голубовато-серые, отененные густыми ресницами. Их живое выражение говорило, что она человек эмоциональный, в манере же и в разговоре ей подчас были свойственны сдержанность и даже некоторая суховатость.

Бурмин обратил внимание на ее каштановые с медным отливом волосы, на приятный матовый оттенок лица, какой часто встречается у людей с рыжеватыми волосами.

Бурмин поймал себя на том, что, кажется, слишком засмотрелся на эту привлекательную женщину, и поспешил начать разговор о деле, приведшем его сюда.

— Нина Ивановна, кого из художников, работающих в историческом жанре, вы считаете наиболее интересным?

— Пожалуй, Алексей Николаевич Горский. У него давнее увлечение древней живописью. Темы его работ: улицы старой Москвы, жизнь Киевской Руси, строительство крепостей — и все это со знанием материала, все достоверно. Есть у него цикл гравюр о городах России. Вы можете побывать в его мастерской. Общаться с ним очень приятно: он разговорчив, доброжелателен, прекрасный рассказчик.

— А реставрацией он занимается?

— Официально — нет. Может быть, для себя что-нибудь и делает.

— Сколько ему лет?

— Примерно шестьдесят. Но он подвижный, энергичный.

— Мне нужно узнать, занимается ли он реставрацией.

— Так вы сами можете спросить его. Запишите телефон.

— Да нет, придется наведаться к нему, если вы мне протекцию составите.

— Охотно.

— Скажите, пожалуйста, кто из художников увлекается коллекционированием древней живописи, прикладного искусства и ювелирных изделий?

— Могу назвать несколько фамилий, но это те, у кого есть что-то ценное. Ювелирные изделия, насколько я знаю, не собирают, для этого нужны большие деньги. Настоящие коллекционеры чаще не из числа художников. Это одержимые люди, все свободное время и средства они отдают своему хобби.

— Каким путем, по вашему мнению, приобретается большинство предметов?

— По-разному. Иногда путем сложного обмена между коллекционерами: покупают, перепродают, выискивают через знакомых. Но бывает, прибегают ко всевозможным махинациям. Тут важно отделить истинных собирателей от дельцов. Такие ездят по стране, за гроши скупают иконы и изделия прикладного искусства. Именно через их руки уходят за рубеж эти ценности.

— Нина Ивановна, вы, должно быть, часто посещаете художников. Они вам показывают свои приобретения?

— Я навещаю их не так часто, как хотелось бы. И здесь работы хватает, и материал для диссертации собираю, да и в музеях и библиотеках надо побывать. И все же для встреч с художниками выкраиваю время. Пусть вам не покажется громкой фразой, но я люблю их, очень сочувствую — ведь жизнь у большинства нелегкая. Общение с ними интересно, а главное — мне очень дороги их сердечность, искренность и дружба.

— Вы, вероятно, помогаете им советами?

— Случается. Но делать это приходится осторожно, тактично. В большинстве своем художники — люди впечатлительные, тонко чувствующие. Зачастую они сомневаются в своих способностях. Таких надо поддержать вовремя.

— Представляю, какого надежного защитника имеют они в вашем лице.

— Делаю, что возможно. Но чаще могу лишь выразить сочувствие вместо того чтобы помочь делом.

— Для художников, мне думается, дружеская поддержка немало значит...

— Пожалуй, да... Так вы хотите знать, показывают ли мне художники иконы? Да, показывают и спрашивают мое мнение. Иногда попадаются хорошие вещи.

— Вы их запоминаете?

— Только некоторые, заслуживающие внимания.

— Посмотрите, Нина Ивановна, вы вот такой иконы не встречали?

Бурмин подал ей фотографию муренинской иконы. Она внимательно посмотрела, отрицательно покачала головой:

— Не видела. А икона, кажется, ценная. Откуда она?

— Вы что-нибудь про коллекцию помещика Муренина слышали?

— Да. Мне рассказывали о ней. Но ведь до сих пор всю коллекцию так и не разыскали?

— Пока нет. Собственно, это дело и привело меня к вам. Эта икона из ненайденной части коллекции. К нам попала недавно, ее едва не увезли за границу. Мы разыскиваем остальные предметы, и есть предположение, что часть коллекции могла уйти за рубеж. Правда, мы точно знаем, что в Англии, в частной коллекции, находится одна рукописная книга — «Псалтырь» в кожаном переплете. Муренин записал, что ей не менее 400 лет. Есть ли где еще подобная книга — неизвестно. В описи Муренина отмечено, что у него единственный экземпляр. Вы понимаете, как важно найти людей, которые незаконно овладели частью коллекции? Поэтому прошу вас изучить описание предметов, и, если случится где-то увидеть их, немедленно сообщите нам. Все предметы помечены личным знаком — трилистником.

И конечно, об этом не должен знать никто. Мне не нужно разъяснять вам, насколько это серьезно. Надеюсь, вы нам поможете, если понадобится консультация?

— Ну, конечно.

Некоторое время после ухода Бурмина Озерцева сидела в задумчивости. Она вспомнила, как однажды весной в мастерской у Анохина подвыпивший Юрий Пожидаев предлагал познакомить ее с коллекционерами и показать «такие штучки», о которых мало кто знает — хранятся они в «укромных» уголках.

Пожидаев вызывал у Нины чувство неприязни, и она отнеслась к этому разговору как к пустому бахвальству. Но сейчас подумала, что, может быть, Пожидаев действительно знает таких людей. И что за отношения у него с Павлом? Ведь вроде и дружбой не назовешь. Павел явно не расположен к нему, и все же Юрий бывает у него в мастерской, видно, их связывают какие-то общие дела.

Нина внимательно перечитала списки муренинской коллекции. Как же помочь их розыску?.. На днях со знакомым искусствоведом она побывала у коллекционера западной живописи. Какие же у него есть ценные вещи! Многим из них место в музеях, но попадут ли они когда-нибудь туда?!

Надо прикинуть, кого посетить сразу же, и, возможно, разузнать что-нибудь полезное для Бурмина... Вначале навестить коллекционеров, может быть, им известно о вещах из коллекции Муренина — такие сведения передаются от одного к другому. А уж к Пожидаеву съезжу потом — видеть его неприятно... Жаль, что Анохину об этом нельзя рассказать, а то и он мог бы попытаться спросить Пожидаева, не знает ли тот чего...

Нина задумалась: «Павел, Павел, несчастье ты мое...» И ей вспомнилось, как познакомились они с Анохиным.

Это было прошлой осенью.

Анохин зашел в художественный комбинат в надежде застать там председателя секции. Его кабинет был закрыт, и Павел заглянул в соседнюю комнату. Там сидела за столом только Нина Ивановна Озерцева. Анохин поздоровался с ней, а она, приветливо улыбнувшись, спросила:

— А что же вы не заходите?

— Увидел, что вы заняты.

— Ну и что же? Это вовсе не срочно. Да заходите же.

Но Павел расценил это приглашение как простую вежливость и подумал, что сидеть возле нее без дела нелепо.

— Спасибо, Нина Ивановна, я ведь жду председателя...

— Должно быть, насчет командировки?

— Какой? Я ничего не знаю.

— Так вас же временно ввели в состав комиссии, у них там не хватает людей, многие уехали. Комиссия вместе с художественным советом едет в Ригу, отобрать работы у латышских художников для нашего комплексного заказа.

— Спасибо. Приятная новость, а то я совсем засиделся, да и у художников Латвии есть чему поучиться. А когда же едут?

— В понедельник. А вы бывали в Риге?

— Нет, все только собирался.

— Значит, вам повезло.

— А вы тоже едете?

— К сожалению, нет.

— Жаль... Но не буду отвлекать вас.

Анохин попрощался и вышел.

С самого утра в день отъезда у Павла было хорошее настроение. Он любил бывать в незнакомых еще местах, новизна обостряла чувства, иногда в таких поездках рождались темы картин...

В поезде, отыскав свое купе и сняв пальто, Анохин вышел в коридор покурить. И там увидел у окна Нину Ивановну. Это было так неожиданно, что Павел вместо приветствия выпалил:

— Как, и вы здесь?!

— Да, тоже еду. Все-таки пришлось послать и меня... Но вы, кажется, не рады? — улыбнулась Нина Ивановна.

— Да нет... что вы... Напротив, я рад!.. Очень... — растерянно уверял ее Павел. В голосе Нины он уловил ласковые нотки, и это приободрило его. А она, взяв его за руку, сказала:

— Пойдемте в соседнее купе, там все наши собрались.

Нина оказалась единственной женщиной в мужской компании, и все старались оказать ей внимание, шутили и всячески развлекали: то и дело раздавались взрывы смеха.

Неожиданно их прервал сердитый пассажир из соседнего купе, напомнив, что время позднее и «надо порядок соблюдать...».

Павел вышел вслед за Ниной в коридор. По правде говоря, ему не хотелось, чтобы Нина ушла сейчас к себе, но понимал, что ей надо отдохнуть.

— Нина Ивановна, доброй ночи. Завтра вам предстоит потрудиться.

— Да, работы у меня будет много. Протоколы, оформление и все организационные дела.

— Я готов вам помогать.

— Нет, благодарю. Что же это, приехать первый раз в такой город и возиться с бумагами? Вы лучше этюды попишите.

— Я взял на всякий случай акварель. Может, наброски удастся сделать...

— Я уверена, увидите Ригу и захотите поработать.. Знаете, Павел Корнеевич, у меня почему-то такое впечатление, что вы живете чересчур замкнуто, отгораживаетесь от людей. И редко участвуете в выставках.

— Это верно. Нести свои работы на совет или выставком для меня просто мука. Пока пишу картину или эскиз, вроде и уверенность есть. А как соберусь показать — сразу сомнения, страх. А насчет замкнутости... таков уж я по натуре. Активности не хватает, это верно. Но первая задача художника — писать хорошие картины... Эх, не то я, не то говорю, но вы, Нина Ивановна, не удивляйтесь. Мне сегодня петь, смеяться хочется, даже стихи вспоминаются лирические... Такое настроение...

— Правда? Люблю, когда люди радуются. А то вы мне казались несколько суровым и угрюмым.

— Я, конечно, далеко не весельчак, не считаю себя и добряком, злости во мне хватает... А вот с вами... С вами мне как-то славно... Вы такая...

— Ну довольно, Павел Корнеевич, очень вас прошу... Ни к чему это...

— Простите. И ради бога, не считайте меня пошляком. Бывают такие минуты, когда хочется высказать сокровенное... Не сердитесь.

— Да я и не сержусь... Заговорились мы с вами, Павел Корнеевич, уже поздно. Доброй ночи. А по Риге мы с вами обязательно походим.

На следующий день на заседании совета вместе с представителем Художественного фонда отбирались работы для художественной лотереи. Было намечено просмотреть все за четыре дня: живопись, графику, произведения прикладного искусства.

После заседания художники разошлись, а Нина предложила Анохину погулять по городу.

Вечер был мягкий, приятный, несмотря на туман. Они пошли старинными кварталами. В эти часы людей на улицах было мало. Нина и Павел то останавливались у какого-нибудь дома времен средневековья и с интересом разглядывали его фасад, а то их внимание привлекал кованый фонарь, четко проступавший на фоне еще светлого неба... Обоих захватило очарование старины. И эта общность ощущений невольно сближала их.

Подошли к Домскому собору. Он был закрыт. Павел взял Нину за руку, и они не спеша пошли дальше. Было радостно и тревожно. В сквере сели на скамью. Нина чувствовала: что-то должно было вот-вот произойти. Молчание становилось тягостным, и она первая нарушила его:

— Павел Корнеевич, а ведь вы еще совсем недавно избегали меня...

— Никогда.

— Как же, вспомните. Я должна была побывать в вашей мастерской, и вас предупредили об этом, а вы ушли как раз в это время. Как это понимать? Конечно, я после этого не пыталась больше навестить вас.

— Не стану отрицать, я и в самом деле почему-то боялся этого визита. Даже не могу объяснить... Но теперь-то вы придете?.. Скажите же, Нина...

Павел взял ее за плечи, приблизил к ней лицо, и она безотчетным движением вдруг прижалась к нему.

На другой день Павел проснулся с радостным ожиданием встречи с Ниной. Его радовало и то, что не надо противиться нахлынувшему чувству.

Павел спустился в вестибюль гостиницы, где был назначен сбор, и сразу же увидел Нину. Он подошел к ней. Шепнул едва слышно:

— С добрым утром, радость моя...

Он смотрел на Нину, и так мило было ему и ее порозовевшее от его слов лицо, и доверчивое движение, каким она протянула руку, дав задержать ее дольше обычного. Ему так хотелось сказать ей что-то особенно приятное, ласковое, но он не мог найти нужные слова, а те, что приходили на ум, казались избитыми, неспособными выразить его чувства.

Наконец все собрались и направились к автобусу, и тут к ним подошла служащая гостиницы:

— Товарищи, кто из вас Анохин? Предчувствие какой-то опасности ударило Павла словно током.

— Я Анохин.

— Вам звонит жена, подойдите к телефону.

Павел поднял трубку. Голос Симы звучал так ясно, будто она была рядом:

— Павлуша, немедленно выезжай... нет, лети самолетом... Андрюша болен, ему очень плохо... зовет тебя...

— Но что с ним?

— Подозревают менингит. Вылетай быстрей.

— Конечно, конечно. Только успокойся... Сейчас же выезжаю. Не отчаивайся... Все обойдется.

Нина сразу по лицу Павла поняла — случилось что-то очень плохое. Она не успела спросить, а он сам сказал:

— Заболел сын... Кажется, менингит... Я уезжаю. Когда Павел приехал домой, нашел на столе записку: «Павлуша! Приезжай срочно в Морозовскую больницу. Жду»

В больнице Павел разыскал Симу. К Андрюше их не пустили, и они остались, чтобы дождаться профессора. Он мельком взглянул на них и поспешил успокоить:

— Не волнуйтесь... Менингита нет... У мальчика тяжелая форма гриппа. Ничего, скоро пойдет на поправку. А мальчуган у вас нервный, хотя физически довольно крепкий. Не волнуйтесь. Всего доброго.

Симу бил нервный озноб. Профессор велел сестре дать ей успокоительное. Павел поймал на улице такси, бережно усадил жену в машину и обнял за плечи. Сейчас их объединяла тревога за сына, и Павел старался приласкать и успокоить Симу. Дома он согрел чай и заставил ее выпить, разобрал постель. Уже засыпая, она привычно положила голову на его плечо, а он поцеловал ее опухшие от слез глаза.

В эти тревожные дни Павел отвлекся от впечатлений недавней поездки. А, вспомнив, старался прогнать из памяти воспоминания о том, что произошло в Риге.

После болезни сына Павел долго не появлялся в комбинате. Теперь, когда мальчик был здоров, Павел часто вспоминал о Нине. Иногда ему неудержимо хотелось прийти к ней и сказать, что он не может ее забыть, что она стала очень дорога ему. Но он никак не мог решиться.

Наконец Павел пришел в комбинат и застал Нину одну, он уловил растерянность в ее взгляде. И грусть.

— Нина, выслушайте меня: без вас мне трудно... все теряет смысл...

— Не говорите ничего, Павел Корнеевич. Я очень, очень прошу... Все так нелепо, не нужно... Наверно, это была слабость. И непростительная. Забудьте об этом...

Он видел ее волнение, замешательство, ненавидел себя за то, что был виновником этого. Но как успокоить ее? Как заставить выслушать?..

Нина подошла к окну, стараясь справиться с подступившими слезами. «Не смей плакать! Не смей!» — приказывала она себе и, не оборачиваясь, стояла спиной к Павлу, прямая, застывшая, напряженная.

Павел молча смотрел на Нину, ожидая, что она обернется, что-нибудь скажет...

И вдруг, неожиданно для самого себя, круто повернулся и вышел.

Павел сидел в своей мастерской перед мольбертом, на котором был начатый портрет Нины. Он был задуман в один из последних дней, когда воспоминание о встрече с ней в Риге было особенно ярким и острым. Еще тогда он представил, как напишет ее... Он надеялся, что сумеет передать выражение лица Нины в тот памятный вечер.

И вот неудача! Вяло получается, совсем не то...

Павел сделал перерыв, закурил. И вдруг снова увидел воображаемый портрет. Увидел точнее, чем тогда, — и лицо, и линии шеи, и плечи, и руки, лежащие на столике...

Невольно подумалось: вот если бы она попозировала! И тут же одернул себя: «Ищешь к ней пути?.. Нет уж, кончено, и все...»

Павел начал сразу несколько вариантов портрета. День ото дня он вносил что-то новое в образ Нины.

Настал день, когда он положил последний мазок... И только тогда почувствовал накопившуюся усталость. Он сел на тахту и вглядывался в портрет. Первое ощущение было такое, будто картина написана кем-то другим, что изображенная на ней женщина и не Нина вовсе... Но чем дольше смотрел на портрет, тем яснее становилось, что он все же сумел передать самое характерное, но не всегда уловимое в ней — и так, чтобы зритель почувствовал ее индивидуальность. Ему стало грустно — сейчас снова был наедине с этой женщиной, и все, что произошло тогда в Риге, вдруг вспомнилось ясно, со всеми подробностями, как вспоминается давно виденный фильм, который взволновал и остался в памяти.

Женщина на картине прямо смотрела на зрителя. Впечатление о ее характере, пожалуй, могло создаться противоречивое. В ней была независимость, но в то же время и робость — взгляд был и вопрошающим и задумчивым. И еще было в ней что-то несовременное, что-то неуловимое...

Спустя несколько месяцев Анохину сообщили, чтобы он готовил свои работы на очередную выставку, приуроченную к предстоящему празднованию дня 8 Марта. Он отобрал несколько работ и в последнюю минуту решил послать и Нинин портрет. Сначала не думал его выставлять: слишком дорог он был ему, слишком. сокровенное было с ним связано...

Придя на выставку, Анохин ревниво оглядел картину и уже жалел, что отдал ее сюда, — ведь для всех посетителей это была всего лишь «Женщина за столиком». Красивая женщина, и только. А для него... это была счастливейшая в его жизни встреча...

Как всегда, кроме обычных посетителей, выставку осматривали художники, искусствоведы, журналисты. Приехала и Нина. Когда она увидела портрет, не сразу поняла, что Анохин написал именно ее, — так непривычно было видеть собственное изображение. И ведь как написал!

Да, Павел не пошел по пути только внешнего сходства. Как ненавязчивы детали одежды и фон... А лицо... Нину поразило, как точно сумел Павел понять тогдашнее ее настроение. Казалось, что он каким-то неведомым чувством угадал даже те ее мысли, когда они молча сидели в маленьком рижском кафе и Нина размышляла, как странно свела их с Павлом жизнь... свела так неожиданно... Теперь Нина со всей ясностью поняла, что портрет не случайная удача Анохина. Он написан незаурядным художником.

Нина ждала, что Анохин объявится, скажет ей о портрете, но он не звонил и не появлялся.

Как-то в мастерскую Анохина зашел художник, сосед по мастерской.

— Очень удался тебе портрет, Паша. Пожалуй, один из лучших на выставке. Уговорил все-таки Озерцеву позировать?

— Ни разу не позировала. По памяти и по наброску делал. Вот по этому. — Павел подал листок.

— А она о тебе спрашивала. Просила поблагодарить за портрет, интересовалась, почему тебя не видно.

— А ты что ответил?

— Что много работаешь... И все...

— Ну, спасибо, дружище.

Оставшись один, Павел все не мог успокоиться. Настроение было радостным, но он самому себе не хотел признаться: оказывается, она им интересовалась!

На следующий день он пошел в комбинат. Возле комнаты Нины постоял в нерешительности, потом постучал и открыл дверь.

Нина встала и смотрела на него, словно не узнавая. Потом сказала:

— Павел Корнеевич! Какими судьбами?

— Да вот... зашел. Так хотелось увидеть вас... Нина.

Она по-прежнему смотрела на него, не говоря ни слова.

Он не выдержал — крепко обхватил ее за плечи и прижал к себе.

В мастерской Анохина было тепло и по-своему уютно. Нина устроилась в кресле, Павел — напротив на низкой скамейке. Пахло красками и лаками. Эти запахи были привычны им обоим. Павел увлеченно рассказывал:

— ...Представляете, приходим в бухту. Ощущение такое, будто попал в мир приключенческого романа. На берегу бухты выветрившийся остов кита. Берег зарос ромашками и незабудками, да такими крупными, каких я нигде не видел. В море впадает река, сильная, полноводная. Ночи в это время еще белые, но в тот день погода была пасмурная. Подхожу к воде. Вдруг у самого берега бесшумно выныривает круглая голова, глазищи огромные — нерпа. И нерпята тут же играют, на меня никакого внимания. Смотрю: на другом берегу стоит на задних лапах медведь. Головой туда-сюда вертит. Потом не торопясь потопал... Представляете — первобытный мир! А какая там весна — стремительная, щедрая. В один день поля покрываются цветущими ирисами. На лиственницах нежнейшая пушистая хвоя... Я там был вместе с одним удивительным человеком, Дмитрием Васильевичем Ясиным. Вот он, на этом портрете.

— Хорошее лицо. Видно, что славный человек.

— Да, человек он замечательный! Я, можно сказать, благодаря ему особенно остро воспринял и тамошнюю природу, и людей.

Павел расставил у стены несколько этюдов.

— Вот посмотрите, это бухта Гертнера. Застроена не так давно. Сейчас она уже в черте города. А этот, — Павел указал на маленький этюд, — писал белой ночью. Это место хорошо помню. Как-то встали на стоянку. Разожгли костер, сидим беседуем с Ясиным. Вокруг знакомые, как в Подмосковье, травы, цветы. Лошади рядом пасутся стреноженные. Такой покой во всем. Так все просто и в то же время значительно. Даже себя ощущаешь другим человеком... Вот тогда захотелось уловить на этюде состояние природы. Пишу, а не дается. Так и считал, что этюд не получится, а приехал сюда, посмотрел — что-то все же удалось передать.

— Ну а теперь собираетесь куда-нибудь?

Павел замялся:

— Сейчас нет. Много дел в Москве. — Павел вспомнил о доме и нахмурился. Нина заметила эту перемену:

— Ну, мне пора.

— Нет, только не сейчас. Прошу вас. Я не умею уговаривать, убеждать. Поверьте, ваш приход для меня как праздник.

Потом они ужинали вместе. И снова Павел увлеченно рассказывал о Колыме, радовался, видя в глазах Нины интерес и понимание.

Уже за полночь он пошел ее провожать. На стоянке долго ждали такси. Было ветрено, последние предвестники метели бросали пригоршнями снег в лица редких прохожих. Не доезжая нескольких кварталов до своей улицы, Нина остановила такси, и они пошли до ее дома пешком...

Расставшись с Ниной, Павел возвращался в мастерскую. Шел медленно, ночные улицы были непривычно тихими. Выпавший ночью снег, еще не затоптанный пешеходами, словно принарядил их. Белизна его отражалась в темных стеклах витрин и в окнах домов.

Когда Павел пришел в мастерскую, уже рассветало. В чашке остался не допитый Ниной кофе. Павел отхлебнул его и лег, не раздеваясь, на диван. Он прикрыл глаза и вспоминал их сегодняшний разговор, Нинино лицо, тихий ее голос...

Он очнулся от резкого стука в дверь. Это была Сима, встревоженная и бледная.

— Где же ты пропадал, Павел? Всю ночь тебе звонила. Почему ничего не сказал?.. Хоть бы о нас с Андрюшкой подумал...

Они поехали домой, и Павел, едва добравшись до постели, мгновенно уснул.

Весь следующий день он не мог сосредоточиться на работе. Ему казалось, нужно что-то делать немедленно, жить по-прежнему он не может... Да, да, необходимо сегодня же поговорить с Ниной, сказать ей все.

Эньшин по достоинству оценил реставратора Засекина. Работать с ним легко: Евгений был покладист, никогда не интересовался, сколько на самом деле стоит выполненная им работа. Полученные деньги небрежно засовывал в карман, ни разу не удосужился их пересчитать.

Евгения деловые отношения с Эньшиным вполне устраивали — заказы были всегда, самому по организациям и частникам бегать не надо.

Руки у Евгения были поистине золотые, и Эньшин завалил его работой: и починка ювелирных изделий, и склейка фарфора, а главное, конечно, — реставрация икон. Это было любимым делом Засекина.

Да, Засекин не то что Анохин. У того характер весьма желчный. Но и он приносит Эньшину немалые барыши. Время от времени удается «вырвать» у Анохина кое-что из его этюдов. И пейзажи его идут хорошо. Несколько штук удалось через Дутько продать «зарубежным гостям». Так что можно и стерпеть трудный характер Анохина. То ли дело Пожидаев! С этим легко, сам рвется сделать «бизнес». Что ни закажи — исполнит. Одних икон сколько «нашлепал»! Конечно, поторговаться он любит, своего не упустит, но зато прямо в рот своему благодетелю глядит. Боится потерять.

Засекин в любое время мог безотказно получить у Семена аванс, хотя иногда «шеф» слегка журил его — мол, безрассудно проматывать таким трудом заработанные деньги.

В кругу друзей Засекин старался выглядеть представителем искусства, который «умеет жить». К этому в последнее время еще больше побуждало его знакомство с Тонечкой, студенткой ВГИКа. Он познакомился с ней через Семена Михайловича — она выполняла некоторые его поручения. Для Засекина Тоня была особой «высший класс», «леди». Такую не поведешь в захудалое кафе угостить порцией сосисок или кофе с булочкой. После знакомства с ней все прежние поклонницы Засекина потеряли для него интерес. В его манере одеваться тоже стали заметны перемены. После того как он появился в ресторане одетый и постриженный по последней моде, он уверился, что неотразим. В тот вечер на нем была рубашка с пышным жабо и брюки настолько узкие в бедрах, что делать резкие движения в них было опасно.

Евгений пригласил Тоню поужинать. Увидев его, она не сдержала улыбки, но ничего не сказала. И все же он почувствовал смутное беспокойство. И не напрасно — после ужина она призналась:

— Никак не могу привыкнуть к вашей новой прическе, мне больше нравилась прежняя.

— Но я стригся у самого Гоши... Он участник конкурса...

— Это не к вашему лицу, вам эта стрижка не идет. — Тоня рассмеялась. — Ох уж этот Гоша, он, видно, с большим чувством юмора.

Иногда Эньшин доставал заказы на реставрацию или поправку настенной живописи, но к такой работе Засекин серьезно не относился — росписи обычно были неинтересные, небольшой давности.

Один из таких заказов свел Засекина с Анохиным. За несколько дней до начала работы Эньшин сказал Евгению, что в ресторане нужно освежить росписи и что вместе с ним будет работать художник, хороший живописец, но чтобы ни в какие откровенности с ним не пускаться, особенно в отношении оплаты.

В день встречи с напарником Женька пришел принаряженный, побритый, словом, «знай наших».

Ресторан был на ремонте. Высоченные потолки с лепниной побелены, люстры закрыты чехлами, с настенных росписей лишь в одном месте снята клеенка: на открытом куске гирлянды танцовщица в легкой одежде. Женьке она чем-то напомнила Тоню. Он попытался представить ее среди студентов, подумал, что вокруг нее, должно быть, крутятся многие и ей с ними интереснее, чем с ним. Видно, она терпит его только из-за дел, в которых приходится участвовать по поручению Семена.

От этих дум Евгений огорчился и помрачнел. Таким и застал его Анохин. Вместе они обсудили предстоящую работу, пригляделись друг к другу. Анохину Засекин понравился сразу. Вскоре Женька отвлекся от невеселых мыслей и, исполненный обычного доброжелательства, уже подбадривал Анохина, который без всякой охоты взялся за этот заказ.

Работа шла споро. Женька присматривался к живописным приемам Анохина, иногда и сам подправлял росписи — даже заслужил похвалу Павла. В перерыв они вместе пошли обедать в соседнее кафе.

А после работы Женька пригласил порядком уставшего Анохина к себе домой, обещал показать кое-что интересное. Жил он неподалеку, и Анохин согласился. Засекин занимал небольшую комнатенку, метров десяти, в другой комнате жили его мать и сестра-студентка.

Над тахтой, накрытой половиной старого, облезлого ковра, висела гитара. На углу стола, заваленного и заставленного, — три женские фотографии.

— Артистки театра «Ромэн», — пояснил Женька, — это мой друг оставил.

Он сгреб фотографии, бросил на полку. Пошарил за тахтой, вынул сверток, оказавшийся старинным пистолетом с украшениями чеканкой по металлу. Пистолет был без курков, но Женьку это не огорчало: он вскидывал его, прищуривал глаз, отступал назад с вытянутой рукой. Этот бесшабашный малый определенно вызвал симпатию у Анохина.

— Борька добыл наконец. Сколько времени обещал. Теперь мой! Хороша штука? Похоже, времен Пугачева. От сестры хороню. Такая проныра, всюду пролезет. Еще увидит и хай поднимет. Мать у меня мягкая, а Верка прямо черт с рогами. Только и жучит меня: недотепа, неуч, недоросль и всякие другие слова... но девка головастая, повышенную стипендию получает. Мои ребята ее уважают, даже ухаживают. Вот смех! Кому только такая праведница достанется? Уж вышколит, это точно. Я, знаешь, избегаю с ней связываться. У нее язык что жало змеиное... Ну ладно, хватит про нее. Я вот что, Паша, хотел спросить: чего ради такую чепуховину делаешь там, в ресторане? Ты же член МОСХа.

— За кооперативную квартиру никак не рассчитаюсь, вот и взялся.

— Ну и как, с Семеном ладишь?

— А никак. Вот с долгами расплачусь, и катись все это к чертовой матери.

— Не трепыхайся зря. Я с ним нормально уживаюсь, и ты привыкнешь. Он мужик деловой, мастак заказы добывать.

— Ты что же, больше частные заказы выполняешь?

— А мне без разницы, я и знать этого не хочу. Лишь бы деньги платили. Семен не говорит, кто, где... Слушай, да ну их, все эти дела! Я к тебе лучше в мастерскую приду, посмотрю, что настоящие художники делают.

— А себя ты не считаешь настоящим?

— Как тебе сказать... Образования не имею, диплома нет. Без этого в «настоящие» и лезть нечего.

— Ты сколько лет реставрацией занимаешься?

— Считай, если с самого начала, то тринадцать.

— Так ты за это время уже, можно сказать, высшее образование получил.

— Пожалуй, верно, да все равно сейчас везде диплом требуется. У меня есть один знакомый человек, художник, может, ты его знаешь, — Андрей Андреевич Кораблев.

— Знаю. Хороший художник, из старшего поколения.

— И человек отличный. Он мне велит поступать в художественное училище памяти девятьсот пятого года, что на Сретенке. А мне неловко: такой дядя будет с зелеными юнцами за партой сидеть.

— Зря так думаешь. Там не только юнцы. Программа в училище серьезная. Это одно из лучших училищ в стране. Очень советую тебе туда поступить.

— Сестра тоже с этим пристает. Может, и решусь... Но что ж это я, совсем заговорился.

Женька стал показывать Анохину работы, ради которых тот и пришел. Он расставил перед ним несколько копий с икон, написанных самим Засекиным. Копии были выполнены мастерски.

Потом Женька достал маленькую иконку.

— Это «Фрол и Лавр». Новгородская. Музей просил продать, но я никак не расстанусь. Сам ее открыл. Стал чистить — вижу: внизу другое, интереснее. Дышать над ней боялся. Неделю из дома не вылезал. Фрола и Лавра впервые в Новгороде покровителями коневодства изображать стали. Почему именно там, так и не выяснено. Я специально в Ярославль ездил, там у них новгородскую икону «Фрол и Лавр» смотрел. Моя интереснее: видно, как детали выписаны. Цвет прямо-таки поет! Смотри, как белое с красным взято!.. Потом отдам икону в музей, а пока пусть здесь будет, может, без меня так бы и пропала... Сколько коньяку перевел, чтобы кое-какие секреты у мастеров выведать. Зато узнал многое. Запросто могу определить, в каком веке икона писана и где. Вот, к примеру, в средней полосе для икон липу брали, а почему? Да потому, что обрабатывать ее легко, сучков мало и меньше, чем другое дерево, коробится. В Пскове сосну употребляли, на Севере ель и лиственницу. И еще примета — в двенадцатом веке на доску клали холст, «паволоку», а сверху грунт. А позже наклеивали только куски и полоски.

Женька говорил увлеченно, рассказывал охотно, зная, что перед ним настоящий художник.

— Да что говорить, раньше-то священнодействовали, оттого древняя живопись хорошо сохраняется. Грунт клали в несколько слоев, потом мокрой пемзой обрабатывали. А уж на сухую лоск хвощом наводили... Да я много еще чего знаю.

Например, возьмем нимб, откуда он появился? Он был еще у древних греков, а в Византии им императоров отмечали. И всех святителей знаю. Если с мечом и храмом в руке — Никола Можайский. Коробочки со снадобьями держат лекари — Козьма и Демьян. С евангелиями в руках всякие святители — епископы и митрополиты. А мученики с крестом изображались. Женька порылся на полке:

— Вот елки-палки, опять кто-то книгу уволок. Старая, про Леонардо да Винчи. Первых листов не хватает. В ней говорится, как раньше доски под живопись готовили. Возьмусь вот, приготовлю по этому способу доску и копию какую-нибудь напишу.

На боковой стене у тахты висела отличная репродукция Мадонны Рафаэля. Заметив, что Анохин не раз поглядывал на нее, Женька пояснил:

— Репродукция стоящая, такую трудно достать.

— Я бы тоже не отказался приобрести.

— Забирай, раз нравится, — Женька снял лист со стены, — а то ребята ко мне пришли, на смех подняли, обозвали богомольцем. А я иной раз посмотрю, даже грустно станет — как раньше писали! Сейчас этого нет, а душа просит...

Анохин задумался: «Все эти вещи могут заинтересовать любого серьезного коллекционера».

Женька словно угадал его мысли:

— Насчет любимых работ я кремень — в плохие руки не отдам. Сам их к жизни возвращаю, про каждую трещинку помню. Страсть у меня к этому делу, интерес, азарт. Не думай, не из-за денег.

— Тебе бы в музее работать. Таких мастеров ищут, ценят. Совершенствоваться можно.

— А-а... — поморщился Женька. — Сидеть на веревочке нужно, будут носом тыкать, дадут дрянь какую-нибудь чистить. Пробовал. Оклад восемьдесят, торчи на месте безвылазно, и еще командовать тобой будет специалист с дипломом. Это не по мне. Было, все было...

Женька оборвал разговор, достал гитару, тронул струны, затянул протяжную, цыганскую. Анохин слушал, смотрел на него, и досада брала, что такой способнейший умелец, мастер, а работает на Эньшина и никто, кроме нескольких людей, не знает, что это талант, которому не хватает специального образования. Сколько бы он сделал полезного!

Когда прощались, Анохин не выдержал:

— Слушай, Женя, ты бы подумал насчет музея. Тогда можно на вечернем факультете учиться. Хватит тебе болтаться, зависеть от «деловых» дядей. С твоими способностями можно по-другому жизнь устроить.

...Полковник Шульгин пригласил к себе Бурмина.

— Вот, Владимир Михайлович, тебе еще загадка по делу о коллекции. Познакомься. Нашли в комнате, где жил погибший турист.

Полковник подал Бурмину небольшой кусок цветной фотопленки.

— Возьми линзу, посмотри.

На фото голова мужчины — видно, что сфотографирован живописный портрет, просматриваются мазки краски. В следующих кадрах сидящий на нарах человек в тюремной камере, мужчины возле пивной палатки. Похоже на эскиз. Затем на фоне пейзажа с сопками вереница нагруженных лошадей и фигуры идущих людей.

Бурмин перевел взгляд на полковника.

— И что в этом криминального?

— Пока ничего. Но надо выяснить, где, когда и с чьих картин это сфотографировано. Странно, что эти кадры не на целой пленке, а в отдельном конверте, без какой-либо надписи. Зачем это ему? Судя по пейзажу с лошадьми, это похоже на Камчатку или Колыму.

— Вы думаете, Герман Иванович, он эти кадры здесь приобрел?

— Вероятнее всего. Они вложены в наш обычный почтовый конверт. Он найден в справочнике, принадлежавшем туристу Фогелю. Созвонись-ка с Озерцевой, может быть, ей эти картины знакомы.

Бурмин забрал пленку, прошел в свой кабинет. Набрал номер Озерцевой и договорился, что будет у нее по делу через четверть часа.

Озерцева встретила Бурмина дружески:

— Для меня знакомство с вами — событие. Первый раз в жизни с живым детективом разговариваю...

— Ну и как? Очень ли похож на героев детективного жанра, как теперь это называют?

— По-моему, не очень. И это хорошо. А вы, наверно, любите свою работу?

— Не так просто ответить на ваш вопрос. С одной стороны, интересно — столько узнаёшь нового... Но приходится иметь дело с негативными явлениями нашей жизни. Смотришь на иного субъекта и видишь, что определение «человек — это звучит гордо» к нему никак не подходит. И насчет романтики в детективах часто сильно преувеличено. Очень много будничной, довольно нудной и кропотливой работы... И все-таки не стал бы менять свою профессию ни на какую другую... Так-то!

— Но я вас отвлекла от дела...

Бурмин достал фотопленку и увеличительную линзу.

— Посмотрите-ка, Нина Ивановна, эти снимки. Знакомы ли они вам?

Нина очень уж быстро, как показалось Бурмину, просмотрела пленку. Он заметил, что она несколько смутилась и, чтобы скрыть это, низко склонилась над столом. Протягивая пленку Бурмину, как-то нерешительно сказала:

— Пока не могу определить, чьи картины... по мелким кадрам трудно судить... А что, разве они имеют какое-нибудь отношение к муренинской коллекции?

— Нет, это несколько иное дело, но, если вы узнаете, кто автор этих картин, сообщите, пожалуйста, мне.

— Хорошо.

После ухода Бурмина Нина старалась разгадать, что же произошло? Почему у Бурмина оказались фотографии с картин Анохина? В какую же историю он попал? Ей было совестно, что солгала Бурмину, но старалась оправдать себя — сначала нужно попытаться узнать у Анохина, почему пленка очутилась в милиции. «Скажу Бурмину чуть позже, ничего страшного в этом нет... Надо немедленно повидать Павла». Она несколько раз звонила Анохину, но в мастерской его не было.

Будучи однажды в Старицком, Эньшин встретился тайком с работником тамошнего музея Лисовским. Эта встреча была не первой — их связывали «дела» весьма щекотливого свойства, которые они предпочитали держать в тайне.

Усадив Эньшина к столу, Лисовский развернул сверток и положил перед ним две небольшие иконы:

— Вот предлагаю — купите... деньги очень нужны.

— Интересно, когда это они вам были не нужны? — съязвил Эньшин.

— Ну, уж это мое дело. Не хочу чужим продавать.

— Скажите лучше, что опасаетесь.

— Хотя бы и так. Я же прошу немного — за обе всего три десятки...

— Да вы что, за дурака меня считаете? Красная цена этой «доски» — пятерка.

Эньшин знал, что Лисовский хорошо разбирается в древней живописи и не отдаст задешево иконы, если они действительно ценные. Эти же иконы были изготовлены для продажи малоимущей части населения в первом десятилетии нашего века. К доске прикреплены штампованные на жести изображения: на одной богоматерь с младенцем, на другой Николай-чудотворец.

— Пятерка... — презрительно процедил Лисовский. — Да я их просто не хочу у себя оставлять... Иконки неплохие... Мне их старуха одна принесла, рассказала, что мужик ее покойный находился при Муренине до самой его смерти. А вот эта, — Лисовский ткнул пальцем в иконку с изображением богоматери, — в изголовье у Муренина висела. Муж старухи себе забрал, она у них и была до сих пор.

Эньшин уже прикинул, что хоть перепродажа этих «досок» денежного дохода и не сулит, но необязательно их продавать. Они годятся в качестве подарка. Ведь для несведущего поклонника моды не имеет значения истинная ценность иконы. Нужно лишь придумать для нее легенду, и тогда даритель будет вознагражден какой-нибудь нужной ему услугой. Можно к тому же сослаться на давний обычай, что иконы дарили в знак особого уважения и почитания.

Эньшин решил взять иконы:

— Ну вот, Лисовский, нечего мне сказки рассказывать. «У Муренина в изголовье»... ерунда, но так и быть, дам за них по шесть рублей за штуку, цена хорошая.

— Нет уж, я их лучше Засекину под доски для письма уступлю.

— Нужны они ему... Ну, черт с вами, давайте обе за пятнадцать.

Сторговались за двадцать, и Эньшин, положив покупку в багажник машины, уехал.

В залах музея Лисовский появлялся редко, большую часть времени проводил в запасниках и в бывшей часовне. К ней была сделана пристройка — там он и жил бобылем. Местные жители звали его «музейщиком» или «стариком». Последняя кличка вполне подходила ему. Все в нем было какое-то тусклое и серое: и лицо, и сивая борода, и седые космы, и неряшливая, утратившая первоначальный цвет одежда. И хотя ему не было еще шестидесяти, он выглядел глубоким стариком. Жил замкнуто, словно отшельник.

Через некоторое время после поездки в Старицкое Эньшин вспомнил про иконы, купленные у Лисовского. «Отдам доски Пожидаеву, пусть мне копии с хороших иконок сделает. Дерево сухое, выдержанное. «Железки» можно на новые доски набить, это он сумеет».

Эньшин достал иконы, смахнул пыль, раздумывая, кому выгоднее сбыть их в качестве подарка. Икона с богоматерью была обита с обратной стороны выцветшей фланелью. Эньшин сорвал ее, взял клещи, сапожный нож и принялся отделять от доски изображение на жести. Между доской и жестью оказалась прокладка из холста. А в ней кусок пергамента, сложенный вчетверо. Развернув его, Эньшин увидел какой-то план. Еще не разглядев его, не поняв толком, он был уже во власти одной мысли: клад, клад!.. Схватил очки, достал лупу, побежал к входной двери, запер ее еще на один замок и склонился над пергаментом. Как указывали надписи, на нем были изображены извилистые ходы пещер Старицкого монастыря. Сбоку на плане пометка: «Взять у Ионы».

Эньшин внимательно изучал план. «Боже мой, ясно, что это клад... «Взять у Ионы». Чего же еще? Судя по пергаменту и надписям, старинный документ. Значит, этот идиот Лисовский не врал, иконка-то в самом деле, похоже, была при самом Муренине. Хранил он ее... А может, и взял тогда клад у Ионы?.. Хотя нет, наверно, не взял. Небось все там и хранится. Как бы это поскорее узнать?»

Зазвонил телефон. Эньшин взял трубку и услышал голос жены:

— Сема, я уже иду, ты очень голодный?

— Ничего я не голоден, можешь не спешить... — раздраженно ответил Эньшин и положил трубку.

Он вложил план под жестянку, наложил на доску, но гвозди забивать не стал, завернул иконы и сунул их за шкаф.

Ах, как досадовал он, что жена должна была вот-вот прийти. Ну ничего, завтра же он снимет копию с плана. И тогда...

В волнении Эньшин не мог сосредоточиться: то он представлял возможное содержимое клада, то соображал, какое снаряжение надо подготовить, чтобы удобнее было орудовать в пещерах. И даже стал подумывать, как реализовать клад: перебрал в уме кандидатуры подходящих дельцов и остановился на одном: «Дутько! Он подойдет для этого...»

Дутько приходилось сотрудничать с Эньшиным. Он заведовал художественным магазином и, как было известно Эньшину, «подрабатывал» на спекуляции, не брезгуя ничем, — сбывал имитированные под старину картины, перепродавал ювелирные изделия, иконы, спекулировал через «подручных» и книгами. Связи у него обширные, недаром же он друг-приятель Дальнева. А уж Дальнев, заметный деятель Худфонда, просто так дружить не будет. У Эньшина с Дальневым есть общие дела, и он его достаточно-таки изучил. «Так, значит, Дутько! Ну, что ж, с его помощью распродам что подешевле, а самое лучшее оставлю. Дальнев поможет устроить нам с женой туристическую путевку в какую-нибудь из капстран. За границей я кое-кому смогу быть полезным...

Буду состоятельным человеком, ибо умом не обделен... При таких данных там можно делать деньги. Если уж я это умею даже здесь... Вот только одна закавыка — как провезти через границу то, что здесь нет смысла продавать? Это надо обдумать и посоветоваться с теми, кто собирается ехать за рубеж, есть доки в таких делах...»

Но тут Эньшин мысленно осадил себя: «Не рано ли ты, голубчик, размечтался?! Еще столько препятствий... Нужно сначала поехать в Старицкое на разведку, во что бы то ни стало пересмотреть все планы пещер в их музее... Как же, так они их и покажут! А Лисовский? О нет, он слишком хитер, будет следить, нельзя ему показываться... Надо съездить по-тихому... А что, если взять с собой Кораблева? Вот это дело! Уж он-то мне пригодится...»

После встречи на Валдае у Эньшина с Кораблевым установились приятельские отношения. Правда, они больше поддерживались Эньшиным, а Кораблев по своему мягкосердечию не отвергал их. Эньшин узнавал от Кораблева о выставках, об интересных художниках, о коллекционерах. Кораблев был активным членом Общества по охране памятников старины. От него можно было узнать многое, что интересовало Эньшина. Вот почему он часто приглашал Кораблева в поездки по заповедным местам. И теперь, когда ему не терпелось скорее попасть в старицкие пещеры, он избрал в спутники Кораблева, надеясь от него и при его посредничестве собрать сведения о старицких пещерах и монастыре.

Кораблев приглашение принял охотно. В поездку отправились на машине Эньшина. По пути Семен Михайлович расспрашивал об истории Старицкого монастыря, о создании музея. Разумеется, не был в рассказе обойден и помещик Муренин, о котором Кораблев знал. Можно было позавидовать умению Эньшина вытрясти из собеседника нужные ему сведения.

— Великолепный вы рассказчик, Андрей Андреевич, какие истории хранит ваша память! Теперь я не смогу уехать из монастыря, пока все подробно не осмотрю. Стоит представить всю эту историю: старый барин, собиратель сокровищ, трагическая смерть его преданного слуги — великолепный сюжет, материал для такого писателя, как Алексей Толстой. Так вы говорите, что история с поиском его сокровищ оборвалась в войну? И дальше не возобновлялась?

— Как же, искали и после войны. Подробнее мы можем узнать в музее.

— Ну а немцы, они ведь там были? В каком состоянии монастырь оставили?

— Они взорвали бывшие конюшни и коровник, и трапезная была сильно повреждена, остальные строения не успели уничтожить — наши наступали стремительно. Немцы перед уходом все заминировали, но взорвать не успели: партизаны помешали. В музее эта история в документах отображена. Да, чуть не забыл — недавно отыскали во Пскове портрет самого Муренина, теперь он в экспозиции музея.

— Очень любопытно, очень, — поощрял Кораблева Семен Михайлович и продолжал его расспрашивать.

При подъезде к монастырю стояли в цвету чудом уцелевшие в войну старые липы, а дальше — молодые, посаженные уже после войны. Аллея из них вела к главному въезду в монастырь. У высохшего рва, окружавшего некогда монастырь, буйно разрослось многотравье.

Кораблев с Эньшиным остановились в небольшой гостинице для туристов. Построенное с претензией на современный стиль, здание выглядело нелепо среди старых построек, напоминая духовку со стенками из прозрачного огнеупорного стекла.

Несмотря на огромные окна, в номере было душно. Бросив чемоданы, Кораблев и Эньшин поспешили выйти на улицу и направились к монастырю. У входа в музей толпились туристы. Некоторые отдыхали неподалеку, прямо на траве, разложив на газете прихваченную из дому снедь. А группа подростков устроилась под большим деревом с неизменным транзистором.

Эньшин с Кораблевым зашли в музей. Внутри было прохладно и мрачновато. Кораблев сразу же остановился возле экспоната восемнадцатого века — «Крестьянская резьба». Его внимание привлекло изображение водяного, очень нетрадиционное: вполне реальный развеселый мужик под хмельком, с большой рыбиной в руке. «Нужно набросок сделать, — решил Кораблев, — до чего хорош!»

И хотя Эньшину восемнадцатый век сейчас был ни к чему, он похвалил резьбу и потащил Андрея Андреевича к девятнадцатому веку, к коему, как он полагал, и относился найденный им план. Присоединившись к экскурсии, Кораблев и Эньшин спустились в пещеры: посетителей-одиночек без музейного работника туда не пускали.

У чугунных плит, вделанных в стены пещеры, экскурсовод заученно быстро объяснял:

— В этих захоронениях место для покойника стоило больших денег. Вначале хоронили только монахов. Но, узнав, что в сухих, с постоянной температурой, пещерах тело не истлевает, а высыхает, превращаясь в подобие мумии, духовенство стало приписывать это особой святости этого места. Монастырь богател на этом, расширялись его угодья...

Обойдя с экскурсией лишь небольшой участок пещер, Эньшин понял, как трудно туда проникнуть и как невероятно сложно отыскать там место «Иона». Без проводника это, пожалуй, невозможно. Ходов-то в этих пещерах множество, чего доброго, запутаешься там и останешься. Ясно, что нужна основательная подготовка.

Эньшин отправился в гостиницу, а Кораблев остался возле монастыря — просто хотелось побыть одному, посидеть возле башни.

Закатное солнце щедро дарило земле свои прощальные краски, стволы деревьев оранжево пламенели, по траве будто пробегали отсветы угасающего пламени. Приближались тихие, прохладные сумерки.

Кораблев оглядывал окрестности. Для него эти места были не чужие. Поблизости пришлось ему воевать в Великую Отечественную. Всеми силами старался его батальон уберечь от вражеского разбоя и эти земли, и такие исторические ценности, как этот монастырь. Вспомнилось, как между боями удавалось ему иногда рассказывать солдатам об истории псковско-новгородского края. Он видел, что рассказы находили отзвук в сердцах однополчан, напоминали каждому о его родном крае — он надеялся, что его беседы нужны и, может быть, укрепляют в бойцах веру в победу.

Кораблев оглядывал по-вечернему засиневшие дали и похожие на древние крепости холмы, поросшие вековыми деревьями. Под древними холмами немало схоронено свидетелей давних сражений — шеломов, пик да мечей... Многие иноземцы издавна зарились на эти земли, но либо полегли на ратных полях, либо погибли в болотах и глубоких речных омутах.

Кораблев посмотрел на щербатую монастырскую стену: «Все же выстояла!» — и улыбнулся каким-то своим мыслям.

Придя в гостиницу, Кораблев застал Эньшина в постели. Он тихо разделся и лег.

Эньшину было не до сна. Он лихорадочно соображал, каким образом скорее проникнуть в пещеры к пункту «Иона». Кораблев уже похрапывал, а Эньшин беспокойно ворочался в постели, продумывая, как поумнее провести эту рискованную операцию.

Утром следующего дня Кораблев отправился к башне рисовать, а Эньшин пошел в музей, решив во что бы то ни стало познакомиться с директором. По дороге Эньшин встретил Лисовского с мешком за спиной. Тот подошел к нему, но Эньшин зашипел:

— Да вы что?.. Мы с вами незнакомы... Идите, идите. Никаких свиданий, я здесь по другим делам и не один.

Лисовский пошевелил губами, но, ничего не сказав, ушел. А Эньшин направился к директорскому дому. Он поздоровался с директором, оказавшимся симпатичным молодым человеком, и отрекомендовался:

— Эньшин, художник, специально приехал к вам из Москвы.

Директор принял Эньшина за человека весьма значительного — уж очень он импозантно выглядел.

— Прошу вас, присаживайтесь.

Эньшин знал, что директор назначен сюда недавно, ему говорил об этом Лисовский в предыдущий приезд, поэтому решил действовать смело:

— Вот, привез вам одну вещицу. — Он развернул перед директором оттиск старинной гравюры с изображением Пскова конца восемнадцатого века.

Директор с большим интересом разглядывал гравюру:

— Да, такого изображения я не встречал. И в наших запасниках нет.

Эньшин заулыбался.

— Вот и чудесно! Я так и думал, что у вас нет подобного экземпляра.

— А вы не можете нам это продать?

— Нет, уважаемый, не про-да-ю... Я дарю ее вам.

— Но это довольно дорогая вещь.

— Какие пустяки, мне за нее сто рублей давали, но не в этом суть. Пусть это будет мой вклад. Я ценю ваш музей, и если еще могу чем помочь, то готов...

Завязалась дружеская беседа. Потом Эньшин в сопровождении директора обошел залы музея, побывал в запаснике. Затем завел разговор о пещерах, даже намекнул, что не прочь с ними получше ознакомиться, но директор охладил его исследовательский пыл:

— Вы же бывали в них, а больше там ничего интересного нет.

Но Эньшин не отставал:

— Невозможно представить, какую же площадь занимают пещеры. Наверно, все ходы перепутаны, как в лабиринте, вот ведь что природа устроила. Интересно, а куда все-таки выходят самые дальние пещеры? Хоть кто-нибудь обследовал их?

— Как будто такого планомерного и точного обследования пещер в последние годы не велось, но планы основных ходов у нас есть. Если интересуетесь, можно посмотреть.

— Это любопытно.

Какой же волнующей была для Эньшина минута, когда директор разворачивал перед ним планы пещер! Эньшин всматривался в них, запоминал. Дубликата того чертежа, которым владел Эньшин, в музее не было. Ни на одном плане не были нанесены и ходы от монастыря к часовне.

Эньшин ликовал. И, когда директор пригласил его к себе поужинать, охотно согласился.

Ужин был бы много скромнее, если бы не щедрость Эньшина: из багажника своей машины он извлек дорогой коньяк, баночку икры и коробку импортных шоколадных конфет для супруги директора.

Директор оказался человеком открытым, общительным, он охотно рассказывал обо всем, что интересовало его гостя. Уже за полночь Эньшин возвращался в гостиницу в сопровождении директора и его супруги. Из чего дежурные сделали вывод, что этот высокий седовласый мужчина не иначе как важная персона.

На другой день Эньшин с Кораблевым возвратились в Москву. Кораблев успел сделать нужные ему рисунки и посмотреть в музее кое-какие новинки, в том числе несколько икон, недавно вернувшихся в музей из реставрации. А Эньшин был рад, что разузнал все о пещерах, даже не прибегнув к помощи Кораблева.

Несколько дней спустя после возвращения из Старицкого Кораблев получил письмо:

Кораблев вспомнил, что при розыске вещей, пропавших из машины Эньшина в Боровском, им помогал Толя, тот чернявый мальчуган, который сторожил имущество Засекина возле церкви. Кораблев тут же позвонил Эньшину, но трубку никто не брал. Тогда Кораблев написал Толе, как нужно упаковать тетрадь, и попросил отослать в свой адрес.

Только на третий день Кораблев наконец дозвонился Эньшину и сообщил ему о письме. Узнав эту новость, Эньшин тотчас же приехал к Кораблеву и сразу же бросился к нему:

— Когда вы отправили письмо? Что же со мной не посоветовались, черт возьми? — Но тут же осекся. Постарался загладить грубость: — Вы, дорогой, не сердитесь, у меня что-то стали нервы пошаливать... Наверно, от переутомления.

Кораблева все чаще стали раздражать бесцеремонность и категоричный тон Эньшина. Но, щадя свои нервы, он не стал одергивать его и смолчал.

В тот же день Эньшин отправился на машине в Боровское, надеясь захватить тетрадь, но Толя уже отправил ее в Москву.

Эньшин опять явился к Кораблеву. Тот встретил его без обычного радушия — не мог побороть в себе возникшее чувство неприязни. Эньшин жаловался на нездоровье, на всевозможные трудности, говорил, что пора-де ему на покой, что устал от всего... О поездке в Боровское ни слова. Уходя, как бы невзначай спросил, не пришла ли посылка от Толи, и уже в дверях, прощаясь, добавил:

— Когда получите, очень прошу — не вскрывайте, пожалуйста, а то еще что-нибудь потеряется.

Кораблеву такая просьба показалась странной.

Утром следующего дня пришла бандероль. Первым движением Кораблева было позвонить Эньшину, но, уже набрав номер, он передумал и положил трубку. Затем запрятал сверток и ушел.

Вечером к Кораблеву должна была прийти Марта Григорьева, его бывшая ученица. Она тогда, не окончив институт, выскочила замуж и укатила с мужем на Север. Кораблев не мог простить себе, что не отговорил ее от этого шага, не удержал, не заставил окончить институт. Позже он познакомился с ее мужем и понял, что Марта не уживется с ним: слишком очевидно было, что он весьма высокого мнения о собственной персоне. Такой может и не заметить, что его жена одаренный человек. Как и предугадал Кораблев, Марта вскоре рассталась с мужем и вернулась в Москву. Познакомившись с ее работами, Кораблев убедился, что не ошибся в ней, — она, несомненно, талантлива...

Придя к Кораблеву, Марта попросила показать его последние этюды, а потом рассказала, что по-настоящему увлечена книжной графикой.

— Я даже не представляла, насколько трудно иллюстрировать Грина. Эскизов сделала кучу, и ни один не нравится.

— Я вам вот что советую, Марта. Поезжайте-ка в Феодосию. Побывайте в гриновских местах. Обстановка сама многое подскажет.

— Сейчас не могу, у меня заказ не закончен.

— Ну вот, закончите и поезжайте. Если денег мало, достанем. Об этом не думайте.

— Знали бы вы, как я море люблю. Часто мечтаю поехать в Крым осенью, когда курортники разъезжаются... Скажите, Андрей Андреевич, а у вас есть заветная мечта?

— А как же. Вот, например, Достоевского иллюстрировать. Хотя понимаю, как это невероятно ответственно. Все пробую, вот уже несколько лет.

— Не покажете?

— Пока не могу.

— У меня один знакомый есть, знаток литературы. Все хочу его к вам привести.

— За чем же дело стало? Приводите в любой день, когда я дома. А кто он?

— Журналист один. Интересный человек. Я знала его еще по Северу.

— Ну и отлично. Приходите с ним... Да, чуть было не забыл! Все хотел спросить вас об Эньшине. Вы ведь говорили, что он не просто любитель искусства?

— В этом меня уверяли. Говорили, что этот Эньшин достает для художников заказы, заставляет выполнять за него работу и забирает у них солидную часть заработка.

— Как же так? Эньшин не может сам распределять заказы, он подчинен организации, художественному совету.

— Да ему вроде бы в этих делах помогает кто-то из работников Художественного фонда.

— Может, это и не так, а может, и правда, надо бы выяснить.

После ухода Марты Кораблев стал собирать этюды, и, когда укладывал их на стеллажах, оттуда выпала присланная ему бандероль из Боровского. Кораблев не мог бы в этот момент объяснить свои действия. Они противоречили всем правилам, но под влиянием услышанного от Марты будто кто-то подтолкнул его под руку: он вскрыл бандероль и стал читать. Увидел знакомую фамилию — Дальнев. Ему стало ясно, что это не рукопись писателя. Хотя Кораблев мысленно ругал себя за бестактность, но уже не мог оторваться — прочитал до конца.

Весь следующий день его мучили сомнения: он, конечно, не имел права читать чужие бумаги, но в то же время их содержание было настолько тревожащим и указывало на возможные злоупотребления со стороны знакомых ему людей. Кораблев был расстроен и озадачен. «Что же делать? Сказать Эньшину, что прочитал, невозможно. Не такой он человек, чтобы ему в этом признаться. Нет сомнения, что Эньшин не станет оглашать эти «записки»... В конце концов Кораблев разозлился на себя: «Не имею я права перед художниками утаивать такие дела... Надо меры какие-то принимать...» Кончилось тем, что Кораблев поехал к старому приятелю, Михаилу Катину, чекисту-пенсионеру, посоветоваться по этому делу. Тот связался со своими коллегами и через несколько часов вернул Кораблеву бандероль.

— Ну, все в порядке, рукопись скопировали и упаковали, как и было.

Эньшин приехал к Кораблеву хмурый. Рассеянно поздоровался, пошарил глазами по столу, по стеллажу. Кораблев нагнулся к книжной полке и вытащил бандероль. Взгляд Эньшина оживился, с лица сошло выражение напряженности. Он успел заметить, что бандероль не вскрывалась, сургучные печати на месте.

— Наконец-то. Прескверно работает почта, — заметил он, пряча бандероль в портфель.

Узнав содержание тетради, Кораблев пытался разгадать, почему она оказалась у Эньшина.

«Ясно, что для чего-то нужна ему. Ведь как он тогда, в Боровском, сильно расстроился из-за ее пропажи, просто сам не свой был, однако обратиться к милиционеру не захотел. Странно... А как взъярился, когда узнал, что я Толе письмо написал! Ведь чуть не кинулся на меня... А этот Ясин, адресат Истомина?.. Он-то знает о записках? Неужели это он отдал их Эньшину?»

Вот таким образом фотокопии «записок» оказались на столе полковника Шульгина.

Земфира Прокопьевна Шуневская считала себя современной женщиной. В свои сорок четыре года она с помощью массажей и косметики выглядела «немного за тридцать». Всегда подтянутая, прекрасно одетая, она и впрямь чувствовала себя молодой. Одна беда — она любила вкусно поесть, но если видела, что теряет форму, то сразу же объявляла себе строжайшую диету.

Шуневская жила одна. Она уже давно рассталась с мужем, а новая семья не получилась. Детей у нее не было — в замужестве не хотелось обременять себя заботами о них. Так и прошли годы. И когда среди сослуживцев речь заходила о детях или внуках, ей ничего не оставалось, как высказать «свое личное мнение»: «Дети — это кабала на всю жизнь». В остальном она чувствовала себя уверенно и с удовлетворением думала о своем превосходстве над многими из коллег.

Взять хотя бы материальную сторону. Она была неплохо обеспечена. Работа в художественном комбинате давала ей возможность быть независимой: она занималась оформлением договоров с живописцами и скульпторами.

Квартира Шуневской была обставлена дорогой мебелью, хотя явно перегружена вещами: тут и старинный фарфор, и современные изделия из цветного стекла, на стенах несколько декоративных тарелок и картины хороших современных мастеров... А рядом, в застекленном шкафчике старинной работы, индийские изделия из бронзы, шкатулки, инкрустированные перламутром, и разные изящные безделушки.

Знакомым, восхищавшимся ее квартирой, она обычно говорила, что все нажито еще в замужестве, а кое-что подарено друзьями и почитателями.

Только немногим было известно, что она принимала всевозможные подношения от тех художников, которые, как она выражалась, «понимали» ее. Для них она добивалась заключения выгодных договоров на крупные суммы. Потому и благодарили ее весьма и весьма щедро.

И вот сейчас, стоя у зеркала, она примеряла аметистовое ожерелье, привезенное знакомым художником из Индии. Но Шуневская была недовольна: «Ишь, решил отделаться такой пустяковиной. Ну что ж, учту это...»

Раздался телефонный звонок. В трубке звучал вкрадчивый голос Дальнева:

— Зинуша, когда лучше приехать?

— Который час? Одиннадцать уже? Я только встала. Ну в пять. Устроит? А ты будешь с Дутько?

— Да. Срочно с ним надо увидеться. Тебе хлопот никаких. Я его предупрежу, приедет пораньше и приготовит свое «фирменное» мясо.

«Ну как не ценить Сашу? — в который уже раз восхищалась Шуневская Дальневым. — В жизни у меня еще не было такого мужчины. За его спиной я чувствую себя уверенно и спокойно. Ведь он переделал всю мою жизнь... — Земфира оглядела комнату. — Все, все благодаря ему... Ну кем я была? Никем. А теперь — персона!»

Шуневской было приятно, что художники — а это были в большинстве мужчины — расточали ей комплименты. И ручку целовали. По правде говоря, она не обманывалась, знала: много было в этом неискреннего. И все равно было приятно.

В дверь позвонили. «Это Дутько!» Земфира звала его по фамилии — считала, что так более современно. Она сразу же повела его на кухню.

— Знаешь, Дутько, я слышала, что еще ни одной знаменитой поварихи история не знает. Изобретать блюда — привилегия мужчин, и ты уже это доказал.

— Согласен с вами, Зиночка. Пардон, а где мой фартук?

Дутько принялся за дело. А Земфира, удобно устроившись у окна и болтая, занялась собой: наложила на лицо тон, ловко подвела веки, подкрасила ресницы. Потом достала сигареты. Дутько проворно поднес Земфире зажигалку.

— Вы просто прелесть, Зиночка. Какие чудеса умеют делать с собой женщины! Вас просто не узнать. Да, я слыхал, вы опять собираетесь в отъезд? Куда, позвольте узнать?

— Саша обещал помочь насчет командировки в Будапешт.

Отпуская Земфире комплимент, Дутько про себя называл ее дармоедкой, транжиркой — не мог простить ей прошлое пренебрежительное отношение к нему. Теперь, слов нет, она с ним обращается по-дружески. Ну и хитра же!

Но и он тоже не простофиля — ведет счет потраченным деньгам на подарки ей, надеясь, что когда-нибудь заставит Дальнева возместить расходы. Он видел Шуневскую насквозь, и сейчас, занятый стряпней, представлял, как бы унизил эту самоуверенную бабенку, очутись она в зависимости от него.

Вскоре приехал Дальнев, и все трое уселись за стол в комнате. Дутько поднял бокал:

— За этот райский уголок и его очаровательную хозяйку.

От обильной вкусной еды и от выпитого мужчины разомлели. Они пересели в кресла, а Земфира направилась в кухню приготовить коктейли.

— Хороша твоя Галатея, — кивнул в ее сторону Дутько.

— Да и умница.

— А у тебя не было желания жениться на ней? Здесь ведь у тебя второй дом, — осторожно поинтересовался Дутько.

— Какая чушь. Мне это совсем не нужно. Я примерный семьянин. И ей так лучше. Мы с Зинаидой по работе связаны, и нам так удобнее. Живет одна: у кого вызывает сочувствие, у кого — надежды и поклонение. Да что тебе объяснять? Сам понимаешь. Давай-ка лучше о деле.

— Эх, Саня, не было бы забот, не попадись мы Эньшину. Как, гад, подловил! И как он узнал про наши старые дела?

— Это ли важно — как?!

Их сейчас объединяло одно чувство — ненависть к Эньшину: совсем непостижимым казалось, что какой-то проходимец так ловко, помимо их воли, смог стать новым членом их делового союза.

— Ведь теперь он из нас все жилы вытянет! — И Дутько вкратце передал последний разговор с Эньшиным, не жалея для него крепких слов.

— Ничего, дружище, — Дальнев положил руку на плечо приятеля, — с ним я буду улаживать все сам.

Земфира принесла поднос с напитками и подсела к мужчинам.

— Извини, Зиночка, мы все о делах и делах. Потерпи немного. — Дальнев нежно обнял ее за талию.— В организацию, которую мы обслуживаем, прислали нового зама... Соболева. Ему уже пришлось ко мне обратиться. Я дал понять, что оказал ему услугу. Кажется, с ним не будет особых сложностей... Ну а теперь «последнее». — Дальнев давал понять Дутько, что тому пора удаляться. — Я еду в Ереван, привезу новую партию «ювелирки». Сумеешь быстро реализовать?

— Постараюсь. Присылай, конечно.

Дутько откланялся. Проводив его, Земфира подсела к Дальневу.

— Саша, ты знаешь, а я как-то иначе стала относиться к Дутько. Он теперь не кажется мне таким противным. То ли привыкла к нему...

— Ты просто стала умнее. Все правильно, дорогая... И вот еще что я хотел тебе сказать. Не оформляла ли ты договора с московскими художниками?

— Пока нет, а что?

— Потом объясню. Ты ведь знаешь Анохина?

— А как же. Сейчас крутит роман с Озерцевой из комбината.

— Это не наше дело... Мне нужно, чтобы ты подольше потянула заключение с ним договора.

— Я терпеть этого Анохина не могу...

— Одним словом, ставь меня в известность, когда дело будет его касаться.

Дальнев по-домашнему прилег на диван.

— Я останусь у тебя, Зинуша. — И он властно привлек ее к себе.

Недавно отстроенный художественный магазин на новом проспекте сиял стеклами витрин и яркими красками выставленных там изделий: цветастых шалей, подносов, керамики... В вестибюле и торговых залах — уютные кресла, вьющиеся растения в кашпо, красивая чеканка — все солидно и современно.

Помощник Бурмина Сухарев осмотрел витрины, обошел прилавки и уселся в кресло. Среди немногих посетителей была небольшая группа иностранцев. Они подошли к картинам и рассматривали их, переговариваясь между собой. Из комнаты администратора вышел крупный, элегантно одетый мужчина. «Дутько», — сразу же определил Сухарев.

Дутько подошел к иностранцам, что-то сказал им, отчего они заулыбались, а затем принес несколько этюдов, показал им и пригласил всю группу к себе в кабинет.

Сухарев посмотрел на часы, а потом в окно — будто ждал кого-то: он заметил, что симпатичная молодая продавщица посматривала на него. Умело наложенный грим подчеркивал и без того яркие глаза. Она беседовала с модно одетым мужчиной средних лет.

Проводив иностранцев, Дутько, нахмурясь, сказал что-то продавщице, ухмыльнулся прямо в лицо ее собеседнику, и тот мгновенно ретировался. А Дутько уставился на продавщицу.

— Ого, новые ценности... — донеслось до Сухарева.

Продавщица опустила глаза на цепочку с крестиком, видневшимся в смелом вырезе ее платья.

— А что? Разве плохо?.. Золото...

— Вижу... ничего себе, додумалась... Да ты где находишься? Соображаешь? Чтоб я больше не видел. И насчет декольте... Ишь размахнула...

Она сняла цепочку и протянула ему:

— Чего это вы? Многие носят... Художественная ценность. А насчет декольте — это вы зря. Вы что, не видите, как сейчас женщины одеваются?

— Как же, не слепой. Но здесь магазин, понятно? Я здесь директор и за вас отвечаю. После работы как хочешь, а здесь чтоб была в порядке. Понятно? И вообще, не выставляйся...

Подошли посетители, и лицо Дутько мгновенно преобразилось. Поручив продавщице заняться ими, Дутько степенно прошел через зал в служебное помещение. И тут же за ним проследовал человек с туго набитым портфелем.

А после того как он вернулся обратно, Сухарев прошел в коридор, окинул его внимательным взглядом, постучал в дверь с надписью «Директор» и вошел в комнату.

— Чем могу быть полезен? — вопросительно глядя на Сухарева, спросил Дутько.

— Видите, какое дело, — замялся Сухарев, — родственник письмо прислал из Хабаровска. Почитайте, пожалуйста. Он там художественным салоном заведует. Просит кое в чем помочь.

Дутько взял письмо, прочитал.

— Он бы сам лучше приехал.

— Сейчас не может. Но он знает, что я не хуже его все сделаю. Видите ли, я кое в чем разбираюсь.

— А вы сами кто будете?

— Как вам сказать. Работаю во Внешторге. Очень увлекаюсь живописью, занимаюсь в художественной студии...

— Ну что ж, это неплохо.

— Мне у вас понравилось. Посоветуйте, пожалуйста, как лучше торговлю организовать.

— Говорите, Хабаровск? Но там же можно наладить связь и с Чукоткой и с Якутией. Конечно, опыт у меня есть, могу кое-что подсказать, помочь коллеге.

— Скажите, пожалуйста, как вы закупаете товар?

— Это дело сложное. Сначала художественный совет на месте оценивает предметы и отбирает. Я сам иногда езжу, закупаю.

— И старинной живописью торгуете?

— Что вы, молодой человек. На это есть комиссионные магазины, а у нас и новой хватает.

В эту минуту в дверь постучали и вошел мужчина с большой картонной коробкой в руках.

— Пришел все-таки, — сказал Дутько. — Я же говорил, что придешь... Молодой человек, — обратился он к Сухареву, — уж извините, я сейчас занят. Милости прошу в другой раз, лучше с утра. Обязательно приходите. Впрочем, вот что. Я вас пока со старшей продавщицей познакомлю. Она вам расскажет об организации закупок. И как знать, может быть, мы возьмем шефство над вашим родственником. А сейчас — извините.

Дутько вышел вместе с Сухаревым и подвел его к молодой продавщице.

— Эмма, займитесь с этим товарищем. Он все объяснит. Помогите ему. — Дутько пожал руку Сухареву и ушел к себе.

Сухарев объяснил девушке цель своего прихода и показал ей письмо «брата».

Эмма быстро прочитала письмо, кокетливо облокотилась на прилавок:

— Я могу поделиться опытом, но здесь нас будут прерывать. Можно бы поговорить после работы...

— Но мне неудобно злоупотреблять...

— Оставьте. Лучше посмотрите, каким товаром мы торгуем, запишите, что вам понравилось.

— Уже посмотрел. Так когда вы можете уделить мне время?

— Конечно, вечером. Приезжайте к восьми.

Ясин был в Москве, когда ему переслали письмо из Киева. Судя по надписям и наклейкам, оно долго странствовало, прежде чем попало к адресату. Письмо оказалось какое-то странное:

Эту фамилию Ясин помнил, представлял и внешность этого человека. Вероятно, дело, о котором пишет Истомин, может иметь отношение лишь к событиям, связанным с его работой на Колыме, — именно там видел его Ясин и запомнил потому, что тот был застенчив и не употреблял в своей речи блатного жаргона.

Еще раз пробежав письмо, Ясин решил — надо ехать.

В Ленинграде прямо с вокзала Ясин направился по указанному в письме адресу. Отыскал старинный дом, нужную квартиру с медной дощечкой на двери: «И. С. Туровский».

На звонок дверь открыла маленькая пожилая женщина в халатике. На вопрос Ясина подтвердила: да, она Полина Акимовна Туровская. Он тоже представился и пояснил причину своего визита.

Хозяйка пригласила его в комнату, предложила кресло и села напротив него.

— Полина Акимовна, вот письмо, о котором я говорил. Возьмите, пожалуйста.

— Прошу вас, прочтите мне его.

Ясин прочитал, и она едва слышно сказала:

— Тетрадей тех у меня теперь нет. Не выполнила я его волю.

Она заплакала и, извинившись, вышла из комнаты. Ясин растерялся: «Какие еще тетради? Почему теперь их нет?»

Ясин не знал, что делать. Встать и идти за хозяйкой было неудобно, но, может быть, ей нужна помощь?

Он все же поднялся и направился к двери, но Туровская уже входила в комнату:

— Простите меня, ради бога. Вот плачу и ничего не могу с собой поделать...

— Я, пожалуй, лучше приду к вам попозже?

— Нет, нет, что вы? Не уходите.

Полина Акимовна присела на стул.

— Не подумайте, что хочу вас разжалобить. Я очень долго вас ждала. С того часа, как Витюша... Виктор Павлович... скончался. Целый месяц из дома старалась не уходить, все ждала, что вы приедете за тетрадями.

— Я только позавчера получил письмо. — Он протянул конверт. — Меня это письмо удивило. Ведь я вашего родственника почти совсем не знаю. И внешность его вспоминаю с трудом. Нет ли здесь какой-нибудь ошибки?

— Да нет. Он мне так и сказал незадолго до кончины: «Приедет человек с письмом, Дмитрий Васильевич Ясин, отдайте ему тетрадки».

Ясин вынул паспорт.

— Чтобы у вас не было сомнений.

Она надела очки, посмотрела, вернула со вздохом:

— Теперь уже это неважно.

— А что было в тетрадях?

— Разве он в письме не написал вам?

— Нет. Я подумал, что вам это известно.

— Даже понятия не имею. Я ведь только хранила их.

— Но что же случилось?

— Да украли их! Пришли от вашего имени с запиской, а я, глупая, поверила и отдала.

— Просто невероятно! Кто мог это сделать?

— В лицо я этого человека помню, но ни фамилии, ни адреса не знаю. Он назвался близким другом Вити, да я теперь уверена, что солгал. Обманщик он, проходимец. А на вид такой представительный.

— Когда это произошло?

— Прошлой осенью.

— Не запомнили вы из разговоров с Виктором Павловичем хоть какой-нибудь намек на содержание тетрадей?

— Даже не знаю, как вам ответить. О вас он мне ничего не говорил. Все больше о своей жизни. О родителях, о детстве. Иногда и о жене хоть мимоходом да упомянет. Видно, очень ее любил. Я вам сейчас фотографию покажу.

Она достала несколько снимков. На одном из них — крупным планом женское лицо.

— Да-а!.. — только и мог сказать Ясин. — Я ведь был с ней знаком.

— Неужели? Правда, хороша? Можно понять Витюшу, что не мог ее забыть.

— Она жива?

— В войну погибла. Во время бомбежки. В Киеве. А вот он молодой, посмотрите.

Ясин взял снимок: блондин, удлиненный благородный овал лица. В чертах утонченность, даже нежность. Да, очень был красив. Но ведь эта красота стерлась быстро...

— Если бы вы знали, как я его жалею... Он мне как-то сказал: «Знаете, Полина Акимовна, если бы мне дали вторую жизнь, я бы крепкие кулаки сначала отрастил, а потом в жизнь вышел». Я спросила: «Что ж в этом хорошего? Бить-то кого бы стал?» — «Не бить, а защищаться и других защищать научился бы».

Она задумалась, должно быть вспоминая те минуты, потом собрала снимки.

Ясин поднялся.

— Извините, я должен идти, у меня тут дела, — слукавил он, — я оставлю вам свой адрес, если будут новости, сообщите мне, пожалуйста.

— Как, уже уходите? А я вас даже чаем не напоила... Скажите, как мне-то быть? Может, обратиться куда?

— Не нужно. Берегите себя, это главное. Я все обдумаю, может быть, что разузнаю. Мы еще увидимся с вами. А сейчас успокойтесь, дело это давнее, и мучить себя из-за этого не стоит. Вероятно, записки о прошлом, Виктор Павлович, должно быть, знал, что я журналист, вот и решил мне их передать. Почти уверен в этом.

Полина Акимовна была симпатична Ясину, и ему хотелось как-то утешить ее.

— Спасибо вам, голубчик. Я напишу в случае чего.

Ясин попрощался с Полиной Акимовной и вышел на улицу. Его занимала только одна мысль: что же все-таки завещал ему Истомин?

Бурмин и Коля Сухарев сидели на скамейке в одном из тихих сквериков. Муренинское дело теперь представлялось Бурмину фантастически разросшимся деревом с бесчисленными ветвями, и на каждой из них — вопрос, который ждал своего разрешения.

Теперь еще добавились «записки Истомина». Впрямую они, конечно, не связаны с делом о коллекции Муренина, но пренебрегать ими не следует. И прав полковник Шульгин, считая, что отсюда тоже может «ниточка потянуться», поскольку дело касается директора магазина Дутько и ответственного работника Художественного фонда Дальнева. Да и Эньшин к делам обоих, видно, имеет какое-то отношение, судя по тому, что мы знаем от Кораблева.

— Николай, что можно, по-твоему, связать с «записками»?

— Почти ничего.

— Давай-ка порассуждаем: Дутько и Дальнев в родстве с Эньшиным не состоят. Эньшин в Киеве никогда не жил. По работе вроде бы нигде не соприкасались. Судя по заинтересованности Эньшина в «записках», можно предположить, что он теперь постарается побольше узнать о Дутько и Дальневе.

— Из простого любопытства?

— Не думаю. Скорее из деловых соображений. Дальнев и Дутько — «фигуры». Может, потому заинтересован Эньшин в этих бумагах: компрометирующий материал.

— Почему ты обращаешь внимание только на них двоих? Ведь там еще жена Истомина его родители, Ильин, Ясин. И, кроме того, мы не знаем, все ли написанное Истоминым заключено в этих тетрадях.

— Я говорю, Владимир Михайлович, исходя лишь из «записок». Следователь Ильин умер, жена Истомина погибла в Киеве в сорок третьем. Остаются Дутько, Дальнев, Ясин и заинтересованный в этих записках Эньшин.

— Надо познакомиться с этими деятелями Художественного фонда. Истомин указывал в «записках», что они занимались подделкой картин, спекуляцией. Предположим, что они сейчас этим не занимаются, но связи с дельцами у них, возможно, сохранились. Нам нужно выяснить, как попали к Эньшину тетради, был ли он знаком с Истоминым. Ведь «записки» предназначались некоему Ясину. Зачем Эньшин уверял Кораблева, что тетради никакого отношения к нему не имеют? Допустим, он хотел уничтожить какие-то сведения, содержащиеся в них. Тогда он сразу уничтожил бы их. Он же хранил их даже не в портфеле, а прятал в коробке во время перевозки. Ехал он из Ленинграда... Полковник тоже считает, что следует выяснить все связанное с этим делом. Пришел ответ на запрос о Ясине из Союза журналистов.

Значит, послезавтра ты едешь в Ленинград... Завидую. — Бурмин устало опустил плечи. — Нам бы разыскать того «продавца», что приносил Кузнецову копию с муренинской иконы, и многое бы прояснилось.

— Ничего, Владимир Михайлович, в жизни оно всегда так: не везет, не везет, а потом вдруг удача, и все закрутится. План разработан толковый, все возможное вроде предусмотрено.

— Ну, спасибо, утешил. Ты мне завтра отчет составь о реставраторах.

— Он у меня еще не начат, а завтра в трех местах по вашему заданию побывать надо.

— Ничего, ничего. В твои-то молодые годы. И вот что, раз уж едешь в Ленинград, выкрои часок, присмотри для меня репродукции, я тебе список дам. — Бурмин взглянул на часы. — Ну, пора. Зайдем, быстро перекусим и к Шульгину.

В Ленинграде Сухарев направился в больницу и узнал, кто был лечащим врачом Истомина.

Врач, суховатая и строгая женщина, явно придерживалась правила не быть многословной.

— Больного Истомина хорошо помню. С самого поступления надежды на излечение не было. Я скажу, чтобы вам перепечатали эпикриз... Что он писал? Этого я не знаю, он последнее время говорил с трудом, и я была довольна, что он хоть писать мог.

— Не знаете, кому предназначалось написанное?

— Не имею понятия. Об этом должна знать родственница Истомина, ей передали его вещи.

— Вы с ней знакомы?

— Приходилось разговаривать о больном. Она пожилая женщина, имя ее, кажется, Полина Акимовна, фамилии не знаю, но это можно выяснить. Других посетителей не было... Хотя нет, после его кончины приходил родственник, приезжий, откуда-то издалека, он не знал, что Истомин скончался.

— Не помните, как он выглядел?

— Особые приметы я, конечно, не назову, помню, что пожилой, высокий, седовласый.

Николай показал несколько фотографий мужчин.

— Нет ли этого человека среди них?

— Мы разговаривали с ним недолго. Вряд ли смогу его узнать... Впрочем, вот этот снимок... — Она взяла одну из фотографий. — Нет, вряд ли. Прошло много времени. Поговорите с нашей няней. Она Полину Акимовну хорошо знает...

Фотографию, вызвавшую сомнение у врача, Сухарев спрятал в карман отдельно от остальных. Это было фото Эньшина.

Из больницы Сухарев отправился к Туровской. Сухарев показал ей свое удостоверение и попросил рассказать, что ей известно о рукописях ее родственника Виктора Павловича Истомина.

— Господи! Дались вам эти тетрадки! Умер он, и не тревожьте больше его прах...

— Поймите, Полина Акимовна, ни вас, ни память Виктора Павловича все это не оскорбляет. Нам нужно только кое-что выяснить. Прошу вас все открыто рассказать, без утаивания каких-либо фактов. Это очень важно, поверьте.

— Что же вам нужно? Спрашивайте.

— Кто и когда передал вам тетради, кто о них знал?

— Витя... Виктор Павлович отдал их мне, чтобы я передала их одному человеку... Ах! Господи! Вы уж не спрашивайте, кому он их предназначил, хоть его не беспокойте.

— Право же, Полина Акимовна, вы напрасно волнуетесь. Этому товарищу ничего не угрожает... Николай вынул из портфеля коробку конфет:

— Если вы не против, мы чаепитие небольшое устроим. За чайком обо всем и поговорим.

— Хорошо, хорошо. Пойду чайник подогрею.

Полина Акимовна вышла и вернулась в комнату с подносом.

— Прошу. Вот только угостить вас нечем. Не предполагала, что гость будет.

— Не беспокойтесь, я хорошо позавтракал. А вот чаю с удовольствием выпью. — И Сухарев придвинулся к столу. — Вы что же, Полина Акимовна, одна живете?

— Да, с тех пор как мужа похоронила.

— Что же с ним случилось? Вы давно овдовели?

— Он скончался в тридцать восьмом году от разрыва сердца, сейчас это называют инфарктом. Так неожиданно произошло... Мы ведь раньше всю квартиру занимали...

— На соседей не обижаетесь?

— Нет, что вы. Они хорошие люди. Мы свыклись, подружились. Да, так вот... Имущество наше все в войну пропало. Да бог с ней, с обстановкой. Мне очень фотокарточки жалко.

— Скажите, Полина Акимовна, а кто вон на тех двух фотографиях?

— Мой двоюродный племянник и его жена.

— Они живы?

— Нет. Она в войну в Киеве погибла, а он тоже умер.

— Это Виктор Павлович?

Туровская удивилась такой осведомленности, но ничего не спросила.

— Да, это он.

— Красивый человек.

— Но как он потом переменился! Почти ничего от прежнего не осталось.

— Я понимаю, вам больно о нем говорить, но, может быть, лучше уж сразу?

— Ах да. Ну конечно... Витя написал что-то в этих тетрадях одному очень хорошему человеку. Сверху на тетрадях было написано: «Для Дмитрия Васильевича Ясина». Я его прежде не знала. Письмо Ясину уже давно было отправлено, но он все не ехал и ничего о себе не сообщал... И вот получилась такая беда, с этими тетрадками...

Полина Акимовна всхлипнула и приложила к глазам платок.

— Извините меня, голубчик...

— Успокойтесь, Полина Акимовна, и расскажите, что за беда-то приключилась.

— Украли у меня Витины тетрадки. Своими руками вору отдала. — Полина Акимовна вздохнула: — Это вот как было. Вскоре после смерти Витюши зашел ко мне один человек. Пожилой. Назвался Витиным другом. Сказал, что знал его еще по Киеву, хлопотал за него, когда Витя был в заключении, и после... Удивился, что я о нем не слышала, и назвал фамилию Спивак. Витя, помнится, такой не называл. Спивак спросил, не у меня ли оставил Витя свои тетрадки? Я сказала, что оставить-то он оставил, да не ему, а Дмитрию Васильевичу Ясину. Тогда он сказал, что хорошо его знает. Но только, говорит, давно не видел его. Я растерялась. Как быть? А он говорит: «Отдайте мне тетрадки на память». А про себя думаю: «Не отдавай, не отдавай...» И все-таки не отдала тетради. Спивак и ушел ни с чем...

А Ясин все не приходил. И тут месяца через полтора этот Спивак снова явился. Подарок мне привез — красивый халат. А самое главное, привез записку от Ясина и сказал, что повидался с ним. В записке Ясин писал, чтобы я отдала тетрадки Спиваку. Ну я и отдала. Только на всякий случай адрес и телефон у него спросила. Он в этот же день в Москву должен был уехать. Между прочим, он у меня зажигалку свою забыл... И сразу же позвонила ему по телефону. А мне ответили, что и знать такого не знают. Тогда я письмо на его адрес послала, а оно вернулось, и на нем надпись: такой гражданин по указанному адресу не проживает.

Я сразу поняла, что ошибку сделала. А тут недавно Ясин и сам объявился. Никакой записки он, оказывается, не писал, Спивака не знает. Выходит, украл этот жулик тетрадки. Вот такие дела. Уж и не знаю, как теперь быть?

— Ну что ж, спасибо вам, Полина Акимовна. Давайте договоримся так: никому не рассказывайте о моем посещении, это очень, очень серьезно. Я постараюсь помочь вам. Вы должны немедленно заявить в милицию о мошенничестве Спивака. Если хотите, я вас провожу. Не стоит это откладывать. Если Спивак опять придет, не смущайтесь. Делайте вид, что ничего не произошло, хотя я уверен, что он к вам не придет. Ясину тоже обо мне не говорите. Всему свое время. Ну вот, а я вам приготовил сюрприз. Взгляните-ка.

Сухарев протянул Полине Акимовне фотографию Эньшина. Она смотрела на нее растерянно:

— Господи, да это Спивак. Кто же он на самом деле?

— Самый обыкновенный авантюрист. Теперь забудьте о нем. Не тревожьтесь больше, пожалуйста.

— Спасибо вам, утешили меня.

Сухарев улыбнулся:

— Ну что, сходим в милицию?

— Раз нужно, придется сходить. Подождите минутку, я сейчас соберусь.

Теперь Павел жил в мастерской. В бывший свой дом он ездил лишь затем, чтобы навестить сына. Встречи с женой были для него мучительны.

Раньше он считал, что хорошо изучил характер Симы, и заранее мог представить ее поведение в любом случае. Но когда он рассказал ей о Нине и объяснил, что будет лучше, если они с Симой расстанутся, не последовало ни упреков, ни слез.

После этого разговора Павел несколько дней не приходил домой. Сима признавалась себе, что все-таки живет ожиданием — вдруг произойдет чудо и Павел вернется...

Сына она отвезла к матери «погостить». Та ничего не знала о случившемся и поэтому не беспокоила ее расспросами. Андрюшке же Сима сказала, что отец уехал в командировку.

Она ходила по опустевшим комнатам, все было в порядке, лишь не хватало некоторых вещей мужа да на книжной полке стало пустовато. Зашла в ванную, убрала полотенце Павла, затем сложила в одно место его оставшиеся вещи.

Моментами она пыталась вызвать в себе гнев, озлобление против Павла, но эти чувства не появлялись, была лишь непроходящая боль...

Первые годы после женитьбы они ютились в маленькой комнате. В кооперативную квартиру въехали всего год назад. Она видела счастливое лицо мужа, его радостные хлопоты по дому. Едва устроившись, стали приглашать друзей. Казалось, обрели полное счастье. Сима тогда была уверена, что их жизнь с Павлом нечто прочное и нерасторжимое.

Снова и снова задавала себе вопрос: когда же началось у него отчуждение и прошла любовь к ней?..

Может быть, в душе Павла затаилась какая-то обида и от случая к случаю все росла и росла?.. Как-то в одну из ночей Павел не пришел. И хотя случалось и раньше, что он оставался в мастерской, ее охватила тревога. Она быстро оделась и поехала в мастерскую. Павла там не оказалось...

Для Анохина разрыв с Симой был не менее тяжел и мучителен. Но он все отчетливее понимал, что так честнее, — жить в постоянной лжи было бы невыносимо. Да и Сима во время их решительного разговора сказала, что никакие компромиссы с его стороны ей не нужны. «Когда уходит чувство, приходит раздражение и даже ненависть», — сказала она тогда... Труднее всего была разлука с Андрюшкой. Но Павел условился с Симой, что будет видеться с сыном.

В это трудное время Павел находил успокоение лишь в работе. Его радовала возможность остаться наедине с этюдами, чистыми холстами, туго натянутыми на подрамники. Прикосновение кисти к холсту похоже на прикосновение к живой плоти — та же упругость, и при первом мазке словно дрожь проходит по телу будущей картины...

Из поездки на Колыму Павел привез много рисунков и этюдов, Он сделал несколько эскизов к картине о геологах. Один из них он выбрал как более удачный: на нем изображен момент, когда, устроившись в кузове грузовика, геологи готовы к переезду на новые места работы. Лица их серьезны — путь предстоит нелегкий. А здесь, на старом месте, остался сколоченный ими низкий бревенчатый дом — их временное пристанище. Ни розового восхода, ни оранжевого заката — обычный день, серый, неласковый. Среди геологов и бывалые, и впервые идущие в тайгу, она начинается прямо за домом... И дальше, среди сопок, едва различима дорога — начало их пути...

Павел сосредоточенно работал. В такие часы все, что было вне картины, переставало для него существовать.

Ясин был в недоумении, получив повестку с приглашением явиться в управление милиции — никаких причин вроде не было.

Следователь, совсем молодой человек с веселыми глазами, был похож на деревенского гармониста. «Ему лишь картуз, цветок за ухо — и в компанию «Ярославских ребят», — подумал Ясин.

В комнате за соседним столом сидел еще один сотрудник, который что-то писал и лишь иногда бросал взгляд на Ясина.

Следователь представился Ясину, хотя из повестки было понятно, что фамилия его Сухарев.

— Дмитрий Васильевич, вы не догадываетесь, зачем мы вас пригласили?

— Не имею ни малейшего представления.

— Я вызвал вас по просьбе ленинградской милиции. По делу рукописей, похищенных у гражданки Туровской. Нам известно, что вы недавно ее посетили.

— Да, я был у нее.

— И вы из-за этих рукописей специально ездили в Ленинград?

— Исключительно из-за этого. Меня очень заинтриговало письмо Истомина.

— Вы можете нам сказать, что же в письме было такого интригующего?

— Я взял его с собой... Вот... посмотрите.

Сухарев прочитал письмо.

— Что вы можете предположить насчет содержания этих записок?

— В том-то и дело, что не могу даже представить, о чем речь.

— А вы не пытались разыскать их?

— Нет. Мне, конечно, хотелось бы их найти, но ведь ни малейшей зацепки... Мне важно знать, что же хотел сообщить Истомин. А вам-то удалось что-нибудь разузнать?

— Пока обсуждаем версии. Насколько хорошо вы знали Истомина?

— Ответить на это довольно затруднительно. В те времена мне было не до того, чтобы вникать в характеры. Вообще-то, как я помню его, он производил впечатление интеллигентного человека, не пользовался блатным жаргоном, там это было редким исключением. Держался очень незаметно... На моем участке он работал учетчиком. А вообще-то я еще раньше, в Киеве, был знаком с ним. Но это было, как говорится, шапочное знакомство, а потом вот привелось увидеть его уже зэком. Знаете, я, может быть, там, на прииске, умышленно старался избегать его — он вызывал у меня какое-то особенное сочувствие... Это даже трудно объяснить.

— Ну что ж, спасибо вам за сведения. Интересно, вот вы журналист. Там, на Колыме, вам удавалось писать?

— Тогда такой возможности почти не было. Да я ведь университет позже окончил. Теперь стараюсь наверстать упущенное.

— Журналист... Профессия уж очень интересная... Можно сказать, весь мир перед вами... Вы, наверно, и искусством интересуетесь?.. И на выставках часто бываете? Не пишете о них?

— Нет. Хотя вы угадали, искусством интересуюсь, особенно изобразительным.

— И художников знаете?

— Так, немногих. Довольно узкий кружок.

— А больше кем интересуетесь — молодыми или «старичками»?

— Пожалуй, и теми и другими.

— А художник Эньшин вам не знаком?

— Эньшин?.. Нет, я только слышал о нем, да и то нелестные отзывы. А что? Вам нравятся его работы?

— Я их не видел. Мне тоже о нем рассказывали и тоже отзывались отрицательно.

Потом Сухарев поинтересовался, долго ли Ясин пробудет в Москве, и сказал, что есть надежда отыскать эти загадочные «записки».

На Сухарева и Бурмина Ясин произвел хорошее впечатление. Но... Вот ведь какие ребусы загадывает иногда жизнь: они-то разыскивали возможный автопортрет некоего художника, тот, что на фотопленке, найденной у Фогеля, а оказалось, что это портрет журналиста Ясина.

Бурмин достал из стола цветные отпечатки с этой пленки. Они увидели, что портрет выполнен превосходно — художник сумел передать не только внешнее сходство, но и обаяние личности Ясина.

— Кто же все-таки автор этого портрета, так это и не удалось выяснить. Ну, довольно любоваться. — Бурмин убрал снимки. — Что теперь скажет полковник, я заранее знаю... Съязвит, что нам просто везет. Но все же он будет доволен.

Весь этот день Кузнецов никак не мог сосредоточиться на работе — он реставрировал старинную икону. Но дело сегодня не спорилось, и Кузнецов решил пойти на выставку: нужно было увидеть работы знакомых художников.

Кузнецов прохаживался по залам, рассматривая картины, и вдруг его внимание привлекла мелькнувшая фигура человека. Профессиональный взгляд художника сразу отметил: знакомый облик! Кузнецов пригляделся внимательней — в компании мужчин стоял тот самый человек, который предлагал Кузнецову копию с муренинской иконы.

«Нужно узнать, кто он... необходимо как-то удержать его!..» Для раздумий не оставалось времени. Кузнецов решился, подошел к говорившему.

— Молодой человек, извините. Можно вас на минутку?

— К вашим услугам.

Они отошли в угол зала, и Кузнецов спросил:

— Вы меня не узнаете?

Мужчина посмотрел непонимающе:

— Простите, нет, не узнаю...

— Ну как же, постарайтесь вспомнить. Вы еще мне икону «Положение во гроб» предлагали. Так вот, мы бы могли возобновить этот разговор...

Лицо мужчины было спокойно.

— Совершенно ничего не понимаю. Какая икона? О чем вы?

— Вспомните. Вспомните. Я Кузнецов, живу на улице Усиевича. Мы с вами тогда до рынка дошли...

— Извините, но это какое-то недоразумение. Вы меня с кем-то спутали.

— Да нет же, нет. Это были вы, я хорошо помню.

— Но это просто нелепость. Иконы?.. Нет, нет, вы ошибаетесь.

И он вернулся к своим спутникам.

Кузнецов не мог сообразить, что ему предпринять. Он не знал ни имени, ни фамилии этого человека. Пока раздумывал, мужчина ушел.

«Эх, проворонил. Нужно было сразу позвонить Бурмину. Он бы прислал кого-нибудь... Неужели этот человек член МОСХа? Вряд ли. Тогда я встречал бы его на собраниях... Ведь, можно сказать, ход к муренинской коллекции был в моих руках, вот растяпа!..»

Кузнецов вышел на улицу. Не доходя до метро, позвонил по автомату Бурмину и рассказал ему о встрече.

— Да-а... — протянул Бурмин, — действительно, трудно было в такой момент что-нибудь придумать. Спасибо, что позвонили, Николай Васильевич. Вы ведь понимаете, как важно нам выяснить, кто этот человек.

Бурмин рассматривал этюды Кораблева, расставленные на полу и стульях. Слева на стене приколоты три небольших рисунка. На одном — прямо на зрителя мчится на коне по степи женщина в военной гимнастерке и буденовке. На другом — комната богато обставленного дома, у горящего камина двое — та самая женщина с кружкой в руках и чубатый военный. На третьем — она уже в шинели, среди красноармейцев.

— Это что? Ваши иллюстрации? — спросил Бурмин.

— Да. К «Гадюке» Алексея Толстого. Заготовки на будущее. — Кораблев присел на диван. Ему вся эта история с Эньшиным была неприятна. Опять вспомнил, как читал чужие записки. До сих пор не мог успокоиться. «Но, впрочем, — оправдывал он себя, — иначе не обнаружились бы злоупотребления, о которых писал Истомин». Кораблев слышал разговоры о том, что в Художественном фонде, мол, встречаются люди нечистые, но то, что он узнал из «записок», было гораздо серьезнее. Он готов был всячески помочь в разоблачении жуликов. Ведь Дутько связан по работе с представителями зарубежных стран, а Дальнев — член правления, помимо прочих своих функций.

Бурмин присел к столу, достал блокнот и спросил Кораблева:

— Скажите, пожалуйста, вы занимаетесь и живописью и графикой?

— Источник материального существования для меня в основном книжная графика, хотя по образованию я живописец. Но так сложилась жизнь, что после войны ранение надолго вывело меня из строя, я мог работать только сидя или лежа. Стоять у мольберта не мог. Пришлось переучиваться. Но живопись не бросаю, даже в выставках иногда участвую. Но у меня, видите, пейзажи небольшого размера. Впрочем, «всяк поет по-своему».

— Андрей Андреевич, а как вы относитесь к преподавательской деятельности? Она, должно быть, много времени отнимает?

— Очень много. Но в ней и моя радость, даже годы свои порой перестаешь ощущать... Но позвольте и мне задать вопрос: вы имеете какое-нибудь отношение к искусству?

— Да, конечно, и даже имею специальное образование. Так насчет Эньшина... Вы ведь не так давно с ним знакомы?

— Нас с ним случай свел. Я рассказывал об этом... Эньшин ехал в Боровское за одним моим знакомым реставратором, Евгением Засекиным, он тогда в сельской церкви работал. До этого Эньшин с Засекиным не был знаком, но ему рекомендовали его как хорошего мастера. В Боровском случилась с Эньшиным неприятность — украли из его машины коробку. Он говорил, что там хранилась рукопись одного умершего писателя. Я не сомневаюсь, что это те самые злополучные «записки». А остальное вам известно.

Бурмин спросил:

— Не знаете, где сейчас Засекин? Чем занят?

— Пока он в Москве. Работает по договорам и чаще без них. Он ведь самоучка, диплома у него нет. Но талантлив — руки золотые.

— Какого рода старую живопись ему приходится реставрировать?

— Больше всего иконы. Эту работу ему дают коллекционеры и частники.

— Известен ли Засекин в среде реставраторов?

— Его многие знают и с работами знакомы.

— А Эньшин поддерживает с ним отношения?

— Он в него прямо-таки вцепился. Завалил работой.

— Куда же идут затем иконы?

— Не знаю. И Засекин тоже не знает — я как-то его об этом спрашивал.

— Откуда же берет иконы Эньшин?

— Я тоже поинтересовался. Он сказал, что у него много знакомых коллекционеров. Они дают ему на реставрацию.

— А как Засекин относится к Эньшину?

— На это затрудняюсь ответить... Но мне кажется — нормально.

— Вы у Эньшина дома бывали?

— Приходилось.

— А из его работ какие-нибудь видели?

— Нет, ни одной, кроме оформительских. Дома у него есть хорошие этюды разных художников, видно, что подобраны с пониманием. Особенно хороши работы Анохина, их у Эньшина штук пять.

— Это что же, покупки или подарки?

— Точно не знаю, но думаю, что купил. Я ему и порекомендовал это.

— Вы знакомы лично с Анохиным?

— Да. Встречаемся, чаще всего в МОСХе. Он еще молодой, лет тридцати с небольшим. Он иногда и дома у меня бывает.

— Какие отношения у Анохина с Эньшиным?

— Понятия не имею.

— Андрей Андреевич, о нашей встрече и разговоре, пожалуйста, не проговоритесь ни Засекину, ни Эньшину. Спасибо вам за беседу. — Бурмин поднялся. — Работы ваши с удовольствием посмотрел. И надеюсь, с вашего согласия, поддерживать наше знакомство. Не возражаете?

— Напротив. Я думаю, у нас вскоре будет повод встретиться у меня.

Проводив гостя, Кораблев задумался:

«Ну вот, про Евгения пришлось рассказать. Вдруг навлек на него неприятности? И какой дьявол меня за язык дернул? Про Эньшина-то надо было сказать, тут явно нечисто. А вот Засекина зря приплел... Как бы у него неприятностей не было. Надо бы бросить ему эту халтуру. Все богему изображает, лучше бы учиться пошел...»

После совещания с полковником Шульгиным было решено рассказать Кораблеву о поисках коллекции Муренина. У Кораблева много знакомых, связанных с коллекционерами, и, возможно, он сумеет что-нибудь выяснить.

Узнав об этом, Кораблев, не раздумывая, включился в поиски.

При встрече с Кораблевым Бурмин спросил:

— Вы не пытались узнать у Засекина что-нибудь интересующее нас?

— Пытался, но мне это приходится делать с осторожностью. Я ему ничего про коллекцию не говорил, но постараюсь узнать, чем ему приходится заниматься. Он последнее время был занят на реставрации церкви. Сейчас его Эньшин отозвал для какой-то срочной работы, и Засекин мне проговорился, что едет по его поручению в Старицкое. Все-таки что-то Эньшина там интересует.

— Когда туда едет Засекин?

— Завтра. Он обещал сегодня ко мне зайти.

О разговоре с Кораблевым Бурмин тотчас же сообщил полковнику Шульгину. Тот немедленно связался с начальством, и было решено, что Бурмин с двумя сотрудниками из его группы поедет в Старицкое.

Засекин доехал до остановки Малые Камни. «Подходящее место», — подумал он, еще издалека увидев из автобуса живописный холм и речку. Особенности характера Евгения в этом случае, как и во множестве других, одержали в нем верх над серьезным внушением Эньшина, что надо ехать как можно быстрее: вещь, которую надлежало отреставрировать особенно тщательно, должна попасть на выставку. Евгению нужно поспешить, и спиртного в это время ни-ни. Наверно, это и в самом деле серьезно, потому что Эньшин не дал ему ни копейки аванса, кроме как на дорожные расходы.

Вместо того чтобы напрямик пройти к монастырю, Засекин спустился к реке, искупался и блаженно растянулся на чистом мелком песке. Легкие облака плыли по синему небу, в воздухе слышалось жужжанье насекомых, стрекот кузнечиков — музыка погожего летнего дня.

Евгений подумал, что за все это лето он впервые вот так отдыхает от города. Наверно, и в старину живописцы, прежде чем начать работу, уходили в леса, в поле, и им среди этой красоты виделись будущие фрески... А как выбирались места для монастырей! Вон, с какой стороны на него ни посмотришь — только диву даешься. Если б каждый день бывать на такой природе, так и работалось бы по-другому, и он, Засекин, сам мог бы создать что-нибудь стоящее, а не только реставрировать чьи-то чужие творения.

Он бы расписал, например, целую стену... небо с облаками вот такими же, луг цветущий, а на нем красивых людей... Женщина на переднем плане была бы похожа на Тоню...

Евгений представил, как пригласил бы потом Тоню на открытие своих росписей. Потрясенные зрители, шепот восхищения... а он, автор, в простой одежде (не стоит подражать моде, это все суета) стоит рядом с Тоней и знает, что отныне только он один существует для нее на свете...

Если бы не голод, заставивший Засекина отвлечься от своих мечтаний, он не торопился бы покидать это чудесное место. Пришлось одеваться и отправляться в путь.

Он осмотрелся и зашагал к холму, на котором виднелись строения, а дальше за ними березовая роща, пронизанная светом, и пригорки с деревнями и пашнями.

Засекин отыскал «старика», как называл он про себя Лисовского. Тот встретил посланца не особенно приветливо и был недоволен поздним появлением Засекина.

Евгений передал все, что приказывал Эньшин, и готов был сразу же приступить к делу, но Лисовский коротко буркнул:

— Утром. Как придет заведующий.

От себя Засекина не отпустил, на просьбу провести его по музею ответил: неурочное, мол, сейчас время.

Лисовский жил в небольшой пристройке, примыкавшей к часовне. Он соорудил это жилье из строительных отходов, но достаточно основательно.

Лисовский предложил Засекину поужинать вместе с ним, и после этого они легли спать. Евгений никак не мог уснуть — все ворочался на жестком топчане. Наконец задремал, но вскоре опять проснулся и увидел, что Лисовского нет, а дверь притворена неплотно. Евгений решил, что старик вышел и вот-вот явится. Но тот все не возвращался. Тогда Засекин накинул на голые плечи куртку и вышел. Поежившись от ночной свежести, он огляделся — Лисовского нигде не видно. «Куда же пропал старикан?» — подумал он и вдруг увидел блеснувший на миг свет в часовне.

Засекин осторожно подошел к узкому оконцу часовни и заглянул в него.

Старик при свете карманного фонарика нагнулся к отверстию в полу, повозился и задвинул его плитой. Засекин подумал, что старик может увидеть, как он подглядывает, тихонько отошел от окна, юркнул в хибарку и улегся на топчан. Вскоре Лисовский вернулся, но Евгений даже не пошевелился и не подал вида, что заметил его отсутствие.

Утром, когда Засекин проснулся, Лисовского уже не было, постель прибрана, на столе почти остывший чайник, хлеб, яйца и соль.

Ночное происшествие походило на сон. «Чудной какой-то этот старик, — подумал Евгений. — Шастает по ночам, все ему не спится. Меня, что ль, побоялся, чего-то надумал припрятывать... Чокнутый, что ли?»

Засекин позавтракал и прибрал на столе, когда Лисовский вернулся:

— Пойдем, пора браться за дело.

Они пошли в часовню.

Стены часовни, сложенной из белого камня, изнутри были сплошь заставлены стеллажами, на которых разложены остатки от надгробий с бывших помещичьих могил да части резного алтаря с сохранившейся кое-где позолотой. Один угол был освобожден для работы, между стеллажами положена крышка от стола.

— Ну и атмосфера здесь... закоченеешь, — заметил Засекин, поеживаясь.

— На вот, положи под ноги. — Лисовский протянул ему доски. — На замок тебя запру, чтоб никто не мешал.

Он подал Евгению три небольшие иконки:

— В случае чего, никому не объясняй. Такое поверие — до конца работы нельзя показывать.

Лисовский вышел, и в замке на двери часовни щелкнул ключ.

Разглядывая темные доски икон, Евгений загорелся азартом: сквозь черноту виделось ему, как засветится вся гамма цветов — белого с охрой и синим, — загорится позолотой, проглянут лики святых, к которым Засекин относился по-свойски.

Он не замечал уже ни сырости, ни холода — работа захватила его.

Мешал ему только Лисовский. Он заходил несколько раз, молча наблюдал за работой и, уходя, не забывал запереть на замок дверь часовни.

На четвертые сутки, когда работа подходила к концу, Лисовский долго не появлялся, и Засекина неудержимо потянуло посмотреть, что же там, под полом, где ночью возился Лисовский. Выглянул в окно — Лисовского поблизости не было видно. «А, была не была». Засекин попытался приподнять плиту, но не смог. Увидел у двери топор, поддел лезвием. Плита приподнялась, под ней отверстие. Опустил руку по самое плечо, нащупал железный сундучок, но стронуть его с места не удалось — слишком тяжелый.

Послышались осторожные шаги по деревянному настилу у двери, Засекин замер. Но шаги удалились. Засекин быстро опустил плиту и, услышав скрип ключа в замке, отскочил к своему месту.

Лисовский подошел к столу, оперся на него руками и смотрел на просветлевшие иконы. Похвалил:

— Молодец, понимаешь дело, заплатят хорошо.

Засекин старался не смотреть на Лисовского, было стыдно, что дернуло его совать нос в чужие дела. «Небось музейные находки там держит, такие работники — настоящие фанатики. Пока сами не разберутся, что удалось им найти, никому не показывают, да и от характера зависит — старик, видно, не любит зря рот открывать». Сколько уже ему Засекин всего для музея делал, а ведь первый раз похвалил.

— Жалко из рук выпускать, — уже вслух сказал он. — Вы не знаете, где будет выставка? Надо съездить, попрошу друга на цветную пленку щелкнуть.

Евгений осторожно приставил иконы к стене:

— На них, мать честная, надо при свечах смотреть. А в окладах каковы? Чудо! Откуда они? Кто их нашел?

— Пока говорить об этом не велено. Академик опишет, будешь читать про них статьи. А сейчас помалкивай.

Старик говорил отчетливо, веско. Засекин спросил:

— А что, в музей еще не поздно? Мне ведь утром рано ехать. Сколько делал для вас, а в музее так и не был.

— Не дело затеял завтра-то ехать. Иконы сейчас заберут, отправят с посыльным, а мы с тобой поужинаем, как положено, и обсудим дела.

Сходили в ларек, купили еды. Лисовский расщедрился, взял бутылку водки. «Видно, оценил работу, — подумал Засекин, — любит старик свое дело».

Лисовский достал чистое полотенце, постелил на стол.

— Ты посиди, я огурчиков малосольных попробую достать. Дверь-то запру, а то шляется народ, не надо, чтобы тебя видели.

Лисовский пришел мрачный. Разложил на столе еду, пригласил Евгения. Разлил водку в стаканы.

— Ну что ж, хорошую работу не грех и обмыть.

Когда Засекин заметно опьянел, Лисовский предложил:

— Мастер ты хороший, цены тебе нет. Я за это тебе такие штуки покажу... по большому секрету. Никто еще не видел.

«Наверно, свою захоронку покажет. Придется остаться», — подумал Евгений.

— А сейчас пойдем порыбачим. Самая пора. Костер разведем, ушицы наварим.

— А что, неплохо, — согласился Засекин.

Шли вдоль реки. Евгений поглядывал по сторонам, негромко насвистывая.

— Не свисти, — оборвал его старик.

Засекин устал и уже пожалел, что потащился в такую даль.

— Скоро, что ли? — спросил он раздраженно.

— С километр осталось. Не кисни, я для бодрости пузырек захватил.

Наконец подошли к заброшенной сторожке. Но реки поблизости не видать.

Зашли в сторожку, достали еду, Лисовский вынул металлическую фляжку.

— Спиртяга, не сравнишь с местной водкой.

Засекин отпил немного.

— Будем вести разговор, — сказал Лисовский. — Знаешь, что ты со мной сделал? Зарезал. Не думай, что на этом разживешься. Завтра же тебя сгребут: украл музейные ценности.

— Ты что, спятил? Кто у тебя спер ценности?

— Не прикидывайся. Может, скажешь, что не лазил в подполье? Все равно увезти отсюда и продать тебе не удастся. Сбежать тоже не выйдет. Лучше скажи, куда все прибрал. Вернемся, я положу на место, ты с этого будешь иметь доход. Иначе завтра же тюрьма.

— Да ты что? Ничего я не знаю. Свои темные дела сам разбирай, меня не путай. Сбыл небось казенное имущество и теперь дураков ищешь. Я думал, ты человек, а ты сволочь, спекулянт!..

Засекин рванулся было к выходу. Но старик вцепился в него крепко.

— Хватит, не расходись. Я же видел все. Давай по-хорошему. Ты мне объясни...

Засекин сел. Старик налил ему в стакан.

— Чего кричишь? Я тебя жалею. Пропадешь из-за тех железок. Это же копии.

— Чего тебе нужно от меня?! — рассвирепел Евгений. — Ничего я не брал! Сроду не крал ничего!

— Хорошо. Ладно. Утихни.

Есть Засекин не мог. Он только отхлебывал спирт. А Лисовский подливал еще. Голова начала тяжелеть. Он отодвинул стакан, но ему стало совсем худо. Лисовский потряс его за плечо, толкнул. Засекин повалился на лавку, уже ничего не чувствуя и не слыша.

Лисовский убрал свой стакан и флягу и поставил на стол наполовину налитую бутылку. Потом смахнул со стола тлевший окурок, оставленный Засекиным, развалил лежавшие у печки дрова и хворост, поднес зажженную спичку... Он подождал, пока хворост занялся пламенем. Только тогда выскочил из сторожки и оглянулся — в оконце были видны отсветы пламени, и сквозь щели пробивался дым. Лисовский быстро зашагал в сторону, к лесному озеру, где в самом деле водилось много рыбы.

В ближайшей к Старицкому монастырю деревне приезжий попросился на постой в, дом Опариной. Хозяйка, Аксинья Мироновна, одинокая старуха, овдовев еще в войну, пускала изредка постояльцев — все человек в доме, все повеселее. Приезжий объяснил, что приехал из Москвы пожить несколько дней на природе, отдохнуть от городской суеты и поработать. Молодой мужчина — на вид скромный, пострижен аккуратно (не то что многие лохматые парни-туристы, которых вдова Опарина из уважения к своему дому и фамилии на постой не пускала), и это тоже пришлось ей по душе.

Вечером они сидели в горнице, чаевничали с городскими гостинцами. На столе шумел самовар.

— Так вы, Аксинья Мироновна, одна так и живете? Не скучаете?

— Бывает, и скучаю. Дети все уже семейные, навещают редко.

Приезжий — это был Бурмин — спросил хозяйку про мужа, а потом и про старые времена, когда еще, как он слыхал, тут помещик жил, Муренин.

Аксинья Мироновна сказала, что муж ее, Антон Кириллович, уважаемый был человек. Во время Отечественной партизанил. Большие деньги немцы за его голову сулили, да никого эти посулы не толкнули на подлое дело. Не от предателей погиб ее Антон, а в бою товарищей своих прикрывал. Коли гость интересуется, в школьном музее про ее мужа все написано, и автомат его посетителям показывают.

Честен был Антон! Ведь он еще до войны клад бесценный в лесу нашел, в дупле схороненный. Говорят, еще барин Муренин спрятал. Какие в том кладе ценности были! Не позарился на них Антон, все государству отдал. Про то и в газетах прописали... Потом приезжали из столицы ученые, про клад расспрашивали.

— А про Муренина народ у нас сказывал, будто в изголовье у него иконка лежала, наказывал в гроб ее положить, когда кончится. Да только там две иконки-то было. Вторую мужик соседкин, Клавденкин, домой принес. Он уж давно помер. А к этой Клавденке весной «музейщик» зашел, все уговаривал отдать ему икону, что в переднем углу стоит. Икона-то совсем старая, ничего не разглядишь, шибко потемнела. Смущал ее «музейщик», смущал, а Клавденка свою большую не отдала, показала другие, муренинские. Ну, он эти у нее купил. А тут Клавденка хватилась, что мужнину память отдала. Пошла к «музейщику», да он те иконы уж в Ленинград отправил.

На следующий день к вечеру, когда Бурмин после посещения Старицкого музея вернулся домой, мимо окна на мопеде проехал Сухарев — это был сигнал: есть новости. Бурмин пошел в условленное место.

Сухарев доложил, что осторожно наблюдал за часовней, скрывшись в кустах. Он увидел, как к нее подошел старик, оглянулся по сторонам, отпер большой замок на дверях и вошел внутрь. Через некоторое время вышел не один, а с Засекиным. Они вернулись в каморку, и вскоре старик вышел оттуда один, дверь запер на замок. Постоял, обошел часовню и снова подкрался к своей каморке. Подслушал у двери, а затем осторожно пробрался к часовне. Он пробыл в ней довольно долго. Затем подбежал к окну и шарил в бурьяне — что-то искал. И видимо, напрасно.

Он отошел в сторону и сел на камень. Был расстроенный, мрачный. Потом вернулся к себе. Перед тем, как отпереть дверь, осмотрелся.

— Наблюдение не прекращать, — приказал Сухареву Бурмин.

Еще вчера с утра постоялец предупредил Аксинью Мироновну, что поедет с товарищем на рыбалку. Оба вернулись на мотоцикле лишь в середине следующего дня. Лоб у постояльца был забинтован, рука перевязана. Его товарищ сердито бурчал:

— С чего ты вздумал садиться за руль? Подождал бы, пока я в лодке вверх пройду. Просил покараулить машину, а ты за руль. Теперь вот по твоей милости прав лишился, канители не оберешься. Называется порыбачили.

Они прошли в избу, собрали вещи постояльца и, распрощавшись с хозяйкой, поехали в сторону большого шоссе.

А вечером к Опариной заглянула соседка и сообщила новость: Егорьева сторожка сгорела, говорят, какой-то приезжий мужик в ней сгорел.

Лисовский рассчитал все точно. Он знал, что в это время на озере рыбачили знакомые ему отец с сыном — они приезжали сюда каждое лето. Лисовский пристроился с удочкой неподалеку.

Когда оба рыбака стали собираться домой, увидели, что старик привалился к стволу дерева, держась за грудь.

— С ним неладно что-то, — заметил отец.

— Сейчас узнаю. — Сын подошел к Лисовскому.

— Вам плохо?

— Немного сердце прихватило. Старые военные болячки.

— Может, вам помочь?..

— Спасибо, не нужно, — пробормотал Лисовский.

Приезжие посовещались, сын завел мотоцикл и подъехал к Лисовскому.

— Садитесь в коляску, подвезу вас. Куда ехать?

Лисовский объяснил парню, где он живет, а дорогу указал с таким расчетом, чтоб проехать мимо сторожки, где оставил Засекина.

Когда подъезжали туда, увидели лишь обгоревшие головешки. От сторожки уцелел только остов кирпичной печурки. У развалин стояли люди. Парень, который вез Лисовского, приостановил мотоцикл и спросил у собравшихся:

— Что случилось?

— Да тут сторожка сгорела, а в ней человек. Сейчас милиция должна приехать. Туда никого не пускают, заслон поставили.

— Вот беда так уж беда, — покачал головой Лисовский. Он вздохнул и сказал парню: — Ну ладно, поехали.

Когда-то в Больше-Каменском районе Лисовского знали вовсе не «музейным чудаком», который немного «не в себе». До войны приехал сюда Лисовский на должность преподавателя истории в школе. Слыл строгим, хорошо знающим свой предмет. Среди преподавателей держался несколько обособленно. Но это можно было отнести за счет характера.

Он никогда и никому не проговорился, что работа в сельской школе была ему не по душе, и лишь необходимость заставила смириться с таким положением.

Лисовский родился и жил до поступления в институт в районном городке в Белоруссии — там отец его работал фармацевтом. После окончания института он мечтал остаться в столице. Но в этом ему не повезло. Хотел жениться (это входило в его планы) для устройства с квартирой и пропиской, хотя бы на первое время. Но перед самым распределением предполагаемый брак расстроился — невеста раздумала. Никакие попытки остаться в Москве успеха не имели, и пришлось Лисовскому отправиться в Большие Камни. Но и здесь мысли о переезде в столицу его не оставляли.

Постепенно он становился в районе заметной фигурой на виду у районного и даже областного начальства. Заслужил признание и как лектор. По его расчетам, это было лишь начало. Как хотел он стать «властью» и пробиться в столицу!

Лисовский был не чужд мечтательности — мечтал порой с яростью, с нетерпением и в исполнение задуманного мог вложить всю свою энергию.

Особенно выдающимся человеком он себя не считал. Многим самооценка придает уверенность, повышает чувство ответственности не только за свои поступки, но и за поступки окружающих, помогает в достижении цели. Одним из качеств, присущих Лисовскому, была зависть. Это мучительное чувство порой доводило его до исступления. Он завидовал даже тем людям, которых никогда не видел, но которых прославляли в печати. Завидовал чужой славе, богатству. Ему хотелось во что бы то ни стало добиться того же. Но как же он рассчитывал распорядиться известностью, богатством? Да только так, чтобы достичь еще большей власти. Границу этого желаемого он и сам не мог определить.

Его озлобили препятствия в самом начале самостоятельной жизни, жалкие родители, неудавшаяся женитьба, работа в глуши — злоба, как опухоль, все больше и больше разрасталась в нем. Желания служить людям, получать их признание, благодарность, что для многих является самой высокой целью, у Лисовского никогда не возникало. Да и само понятие Родины у него было весьма своеобразным. Он считал, что это место, где живешь, где должны быть хорошие условия: подходящий климат, красивая природа и материальная обеспеченность. Такой родиной может стать любой приятный уголок мира.

В 1941 году, когда началась Великая Отечественная война, Лисовскому исполнилось двадцать шесть лет. В армию его призвали в первый же месяц войны. Видя, с каким мужеством и стойкостью защищали родную землю его товарищи по оружию, как самоотверженно работали люди в тылу, Лисовский в глубине души презирал их. Он рассуждал: почему он, как и все эти фанатики, должен отдавать свою жизнь, рисковать ею? Она у него одна. И ничего не следует в ней усложнять. Все просто и ясно — надо остаться живым. Пусть другие поддаются воздействию всяких высоких слов, призывов о верности Родине, о патриотизме. Нет, он-то в эту ловушку не попадет! Он твердо знает — ни за кого, ни ради кого он свою жизнь отдавать не будет. Он должен направить свои способности на одно — выжить! Пусть вокруг гибнут, но он найдет выход, чтобы остаться живым. Главнее этого нет ничего. Такие качества, как честность, прямота, самоотверженность, он считал признаками ограниченности. По его понятиям, в настоящее время обладателя таких качеств можно назвать человеком недалеким.

Чувство симпатии порой возникало у него к некоторым людям, но он не стремился сблизиться с ними. На войне ему это было ни к чему.

Сведения о знании Лисовским немецкого языка стали известны командованию части. Жалел Лисовский, очень жалел, что не скрыл в свое время знание языка и в военкомате в анкетах написал об этом.

Внешне Лисовский мог сойти за немца: белесый, прямой, чуть надменный. Его назначили в особую группу разведки. Он произвел хорошее впечатление на командование — выдержанный, образованный, трезвый, умеющий внушить уважение к себе.

Дважды Лисовский в составе группы побывал в тылу у немцев. Оба раза возвратились с потерями. После этого во время одной из передышек Лисовский отчетливо понял — надо срочно принять решение, ведь он в любой день может погибнуть. А во имя чего? Ведь и при немцах останутся эти же самые леса, небо, солнце, та же природа. Да, фашисты многих, очень многих уничтожат, но у него-то хватит ума, чтобы жить и при них. Пойдет на задание в третий раз — могут убить. Немцы — огромная сила. Теперь немедля пора осуществить свой план.

И Лисовский отправился в разведку в третий раз...

После того как сгорела Егорьева сторожка, Лисовский окончательно успокоился, прочитав в областной газете небольшую заметку «Осторожнее с огнем». Значит, расследование по этому делу окончилось. В заметке говорилось:

«Где покойный спрятал украденное? — непрестанно думал Лисовский. — Он никуда не уходил, значит, спрятал где-то близко, надо искать, искать...»

Теперь, когда дело с Засекиным закрыто, можно действовать. Сложнее с шефом, с «хозяином», ведь сокровища принадлежат ему. Он вряд ли поверит, что его собственность, находящаяся под присмотром Лисовского, могла неизвестно куда исчезнуть. Тем более что в последнее время Лисовскому стали известны планы «хозяина» вывезти из России все оставшиеся предметы коллекции.

Лисовскому во что бы то ни стало необходимо было разыскать сокровища. Это вопрос его безопасности, вопрос жизни. К помощи Эньшина он не может прибегнуть, Не может рассказать ему, как все в самом деле обстояло с кражей и убийством Засекина. И хоть Лисовский ненавидит Эньшина, но ему приходится терпеть сообщника.

Эньшин не мог допустить передачи ценных вещей в другие руки. Если бы эти предметы не уходили за пределы страны, кажется, было бы легче. Вот в других условиях... можно придумать новый ход, перепродать, сделать красивую коммерческую комбинацию. Но это исключено. У нас ценные вещи попадают в музейные фонды, в собственность государства, а это конец всем сделкам.

Эньшин не знал, какие доходы имеет «хозяин» от торговли «русскими сувенирами», как он их называл. Но, очевидно, немалые, даже со всей оплатой расходов. Эньшин понятия не имел, что Лисовский не просто человек, которому поручено беречь собственность «хозяина», а резервный агент, все материалы на которого были в свое время сохранены и находятся у «истинных» немцев, «продолжающих великое дело нации»; и что Лисовский, которого Эньшин презирал, — фигура куда более значительная, чем он, Эньшин, человек с сомнительной репутацией. Правда, неизвестно, как обошелся бы «хозяин» с Лисовским, знай он, что их резервный, живущий в России под собственной фамилией, с чистой биографией, без их указания пошел на убийство какого-то реставратора.

«Надо иметь ум, — сказал бы «хозяин», — нужно сделать так, чтобы обойтись без убийства, чтобы похищенное вернулось на место и реставратор молчал, считая, что был в пьяном бреду».

Эньшин был убежден — все задуманное ему удастся. Удалось ему дело с записями Истомина, и теперь Дальнев и Дутько действуют по его указаниям. И Дутько приходится платить ему, Эньшину, дань в валюте.

Да, ему везет. Впрочем, здесь не только везение — это результат умения все обдумать, составить точный план действий, использовать благоприятные обстоятельства.

Что касается Дальнева и Дутько, то они зажаты им в кулак.

Эньшин знает, как мучительно отдавать деньги. Дутько, должно быть, днями и ночами обдумывает, как бы избавиться от уплаты «дани». Поэтому не исключено, что могут быть попытки отправить его, Эньшина, за решетку. Но он это предусмотрел. Предупредил, что у него в надежном месте хранится касающийся их материал, весьма интересный для органов, который сразу же их выдаст, и они окажутся в нежелательном для них месте. Он может тогда чистосердечно рассказать, как Дутько проводит свои «операции» по вверенному магазину, кто ему помогает. Он не был бы Эньшиным, если бы своевременно не запасся всевозможными компрометирующими сведениями о своих «близких друзьях».

Что касается второй возможной попытки отделаться от него путем примитивным и пошлым, замыслив отправить его на тот свет, так это еще хуже для них — мера наказания к ним будет применена более суровая, о них станет известно все, как и в первом варианте. Дутько перестанет платить ему дань, но зато лишится всех доходов, всего имущества, и в лучшем случае они с Дальневым поедут на долгие годы осваивать специальность лесорубов в весьма отдаленные районы.

Посему Дутько и Дальневу куда выгоднее помогать Эньшину во всем, не перечить, а считать за честь оказывать ему любые услуги.

Эньшин знал о валютных делах Дутько во многих подробностях, Дальнев тоже знал, но делал вид, что даже не догадывается об этом. С Дальневым у Эньшина был другой расчет — ему выгоднее через него оформлять дела с художниками. Теперь «бригаду» Эньшина Дальнев снабжал заказами, и Эньшину не нужно было тратить на это время, деньги и силы.

Анохин задолжал и Эньшину и Пожидаеву. На два дома жить нелегко. Нина сердится, что он тратится еще и на нее. Если бы они жили вместе, все было бы проще. Анохин надеялся на договор, но он не состоялся: видно, ему не повезло — с другими заключили. Значит, опять нужна халтура.

Пожидаев встретил Анохина сердечно:

— Вот получил тут немного. Надоело вкалывать, целый день у мольберта. Пошли-ка в «Баку». Пити, шашлычок съедим, а то отощаешь совсем от холостяцкой жизни... Ты когда думаешь с Ниной съезжаться?

— Да ведь развод еще нужен. Не знаю, сколько времени пройдет. И жить нам негде... Снимать комнату придется, тоже деньги нужны.

— Уже все истратил? Да. Ниночки, видно, дорого обходятся...

— Хватит, — резко оборвал Павел, — Нина ни при чем. Не такой она человек, свое все отдаст...

— Ну, это редкость, что и говорить.

Анохин от ресторана отказался, тогда Пожидаев пообещал поговорить о нем с Эньшиным.

На другой день Пожидаев позвонил Анохину и сказал, что Эньшин назначил Павлу встречу у себя дома.

Эньшин принял Анохина приветливо: поставил на стол коньяк, фрукты. Налил Павлу полный бокал, свой лишь пригубил.

— Хоть коньяк полагается пить из маленьких рюмок, но это больше принято на Западе, а в России надо пить по-русски... Так что там у вас с выставочными делами?

Павел рассказал о том, что сняли с экспозиции выставки его картину, что с заключением договора тоже постигла неудача. В раздражении ругал работников Художественного фонда: мол, дают процветать всяким приспособленцам. Творчество при таком положении дел — сущая мука. Порой хочется к черту уничтожить все созданное, забыть о живописи, работать хоть каменщиком — зарплатой обеспечен, слава и почет. И главное, нужен. А он, художник Анохин, начинает думать, что никому ни до него нет дела, ни до его живописи...

— Ну, это вы уж слишком, — возразил Эньшин. — Временные трудности у всех бывают, что поделать...

— Но ведь так можно исхалтуриться, о настоящем искусстве забыть, — перебил его Анохин.

Много горького, а порой преувеличенного в разгоряченном и раздраженном состоянии наговорил Павел. Эньшин терпеливо слушал, всем видом выражая понимание и участие. Он лишь изредка вставлял замечания, возражая Анохину.

— А вы не преувеличиваете, Паша, все это?

Для Анохина такие вопросы подобны зажженной спичке, брошенной в горючее. И, выговорившись, он еще долго не мог успокоиться, пока не спохватился, что время позднее, и стал прощаться.

Провожая гостя, Эньшин похлопал его по плечу:

— Не унывайте, Паша, помните: у вас есть друзья. Вот увидите, все устроится.

Анохин вышел от Эньшина в сквернейшем настроении. Ведь поехал к нему в надежде получить работу, а это не вышло. Павел позвонил Нине, но телефон молчал. В эти минуты ему так хотелось, чтобы возле него очутился Андрюшка, — наверное, стало бы легче. Но раз он выпил, к сыну ехать нельзя...

Насчет обещанной «работенки» Пожидаев и Эньшин так ничего и не говорили. Павел нервничал, но Нине о своих затруднениях не рассказывал: у нее и без того много неприятностей: пересуды, косые взгляды.

После посещения Эньшина Павел целую неделю не мог его застать. Наконец дозвонился.

— Ах это вы, Паша? Говорите, все плохо у вас? Придется подумать. Подождите меня в мастерской, я за вами заеду.

Ждать пришлось недолго. Павел сел в машину, и они поехали на дачу к Эньшину.

— Вот какое дело, Паша, — доверительно заговорил Эньшин. — Впрочем, что это я все на «вы»? Может, перейдем на «ты»? Согласен?

— Что ж, как хотите...

— Так вот, я насчет положения работников искусств все думал после твоих невеселых рассказов. Неладно у нас с этим обстоит. Да что тебе объяснять, если ты на своей шкуре все испытал. Вообще с интеллигенцией...

— Семен Михайлович, поговорили бы вы лучше на эту тему с министром культуры. А мне не до рассуждений сейчас. Я думаю, где бы подзаработать поскорей. С этим вас и ждал.

— Это не разговор. Заработок заработком, но ты не должен уходить в сторону от серьезных вопросов. Выслушай меня. Настоящие люди не только у нас, но и во всем мире переживают за наше искусство, за таланты, которые в России всегда подвергались гонениям...

Эньшин убеждал, приводил примеры, призывал не сидеть в бездействии. Павел не мог сообразить, к чему бы эти разговоры.

— Ты можешь сказать свое слово. Напиши о твоих злоключениях с выставками, с договором, о том, как трудно тебе приходится — не можешь обеспечить семью. Пиши сейчас же, я тебе помогу, это верное дело.

— Мне непонятно, кому писать и зачем? В общем, если посчитать, я не так уж мало зарабатываю. Квартиру вот построил кооперативную, обставил... Все это сложности, так сказать, личного порядка... Вроде особых оснований для жалоб нет. Вот выставки, договора, этим можно возмущаться... Но я ведь еще официально в секцию не обращался...

— Знаешь, как ты мог бы жить? С твоим талантом. Тебе кажется «ничего», потому что ты настоящей жизни не видел. Привыкли нищенствовать. Тебе помочь хочешь...

— По правде говоря, не вижу в этом смысла.

— В конце концов, почему только ты? Ты не один. В трудную минуту я и Юрий всегда помогаем. Как же иначе? Товарищеское участие многие таланты спасало. Но ты обязан подумать и о других. Я тебе говорю — а зря я никогда ничего не предлагаю, — пиши, это поможет не только тебе лично, но и другим художникам.

— На чье же имя писать?

— Об этом я подумаю... пока напиши суть, как тебя ущемляют, как бедствует семья — словом, все. И поострей, резче — на такое письмо и реакция будет быстрой. Не забудь отметить, что и в отношении творчества есть притеснения.

— Как писать-то? В форме заявления с просьбой или просто о своем житье-бытье?

— Не просьбу, а требование. Чтобы тебе и другим работникам искусства создали нормальные условия для жизни и творчества.

— Но это же необоснованно. Нет, никуда я писать не буду. Вы мне заказ поскорее устройте. Это будет лучше.

— Ну вот, скажи мне, Рудиков — художник? Знаю, скажешь «нет», и большинство художников так считает. Но он пробивной. Знает уязвимые места тех, кто заказами ведает. Ох как он хорошо знает их слабости и на этом играет! А что художники его презирают, ему наплевать. Таким, как Рудиков, незаслуженно обеспеченная жизнь, кругленькая сумма на сберкнижке. Думаешь, у нас таких мало? Денежки, что тебе бы шли, в свой карман эти типы загребают. А ты прозябаешь, с хлеба на квас перебиваешься, голытьба. Боишься слово правды сказать.

— Какой правды? Я еще ничего такого не создал, чтобы претендовать...

— Глупый! Да одна твоя «Женщина за столиком» не уступит Ренуару, если хочешь знать... Одна эта вещь стоит персональной выставки Вадима Шевелева, который гору денег за нее огреб. Ты квартиру его не видел? Музей! А какой он художник? Сопли в рамках, а не живопись. Зато руководит закупкой. Даже статьи о нем печатают.

— Да мне-то что?.. Не тот мы разговор затеяли.

— Э, трудно говорить с тобой, правду не хочешь видеть.

— Да этими разговорами не решишь каких-либо проблем. Все это болтовня.

— Хорошо. Познакомься вот с этим.

Эньшин развернул перед Павлом лист с отпечатанным на машинке текстом с несколькими неразборчивыми подписями. В письме высказывались жалобы на положение работников искусства. Но им недоставало конкретности, фразы были обтекаемы и двусмысленны. Павел прочитал письмо дважды. С частью перечисленных недостатков можно было согласиться, но о большинстве говорилось в самой общей форме, и вся эта петиция вызвала у Анохина совсем не ту реакцию, на какую рассчитывал Эньшин. Он предложил Анохину подписать письмо.

— Да что вы? При чем здесь я? Такие послания я не признаю, и нечего воду мутить. И при чем вы, вот вы, Семен Михайлович? Вам-то на что жаловаться? На бедность? Зажимают ваши творческие способности?.. Странно очень...

— Довольно, — оборвал его Эньшин. — Я тебе сейчас убедительно докажу, кто из нас ведет себя странно.

Эньшин пошел на кухню, и вдруг Павел услышал свой голос. Услышал четко весь разговор, что происходил прошлый раз у Эньшина, все свои возмущенные высказывания.

Это было настолько неожиданно, что он, не проронив ни слова, дослушал запись до конца. И только тогда ему стал ясен смысл провокационных вопросов и реплик, подброшенных ему Эньшиным во время того разговора.

— Ах, сволочь... — рванулся было к нему Павел.

— Не кричи, — прошипел Эньшин, — я хочу для потомства и больше для заинтересованных органов оставить твои исторические высказывания, а все предыдущее — шутка, проверка, так сказать...

Павел почти не помнил, как ударил Эньшина, как тот, покачнувшись, плюхнулся на диван.

— Ответишь за все это! — пригрозил Эньшин.

Павел ехал в электричке словно во сне — таким нереальным казалось все происшедшее у Эньшина. «Нина, хорошая, любимая моя, тебе бы все сказать... но это невозможно. И так у тебя хватает переживаний...»

В городе Анохин долго стоял на перроне — мысли словно застыли, двигаться не хотелось. Потом он позвонил Ясину и поехал к нему.

Ясин выслушал Павла и сказал:

— Мерзкая история, так можно подловить не одного тебя. Подло и гадко все задумано, но рассчитано почти наверняка, со страховкой. Нельзя только в панику впадать. Ты у меня побудь, а я постараюсь придумать, что можно сделать.

Присутствие Ясина, его голос, выдержка подействовали на Павла сильнее слов утешения и сочувствия.

Ясин оставил Павла у себя переночевать. А утром взял у него телефоны и адреса Эньшина и Пожидаева, велел никуда не уходить, на телефонные звонки не отвечать и ждать его возвращения.

Оставшись один, Павел то успокаивался немного, то опять впадал в тревожное состояние, ему казалось, что нужно немедленно куда-то идти, действовать самому. Может быть, стоит пойти к председателю Союза художников или в милицию... Но в Союзе всем известна его история о Ниной...

Наконец вернулся Ясин. Он неторопливо разделся, пригладил волосы.

— Не унывай, Паша, вот твои долговые расписки...

— Как это?

— Я вернул им твои долги. Все. До копейки. Постепенно расплатишься, не волнуйся. Мне не к спеху.

Женька очнулся в незнакомом месте. Высокое окно задернуто шторой. Воздух в комнате легкий, не городской. Пахнет цветами, словно на даче, хотя в комнате цветов не видно. Женька попытался подняться, но голова закружилась, и глаза сами собой закрылись. Потом он снова очнулся и с трудом пытался понять, что с ним и где он находится.

В комнату вошла полная пожилая женщина в белом халате.

— Где я? — спросил слабым голосом Засекин.

— В загородной больнице. Вы были больны. Теперь все в порядке. Сейчас я вас подбодрю.

Женщина улыбнулась и сделала Засекину укол в руку.

— Ночью славный дождь прошел, — сказала она, — люблю ночной дождь. После него остаются теплые лужи и сильно пахнут цветы. Чувствуете?

— Да. Хорошо пахнет, — согласился Засекин. — Сейчас что? Утро или вечер?

— Утро. Спали вы хорошо. Ну-ка посмотрим.

Она отогнула одеяло, прослушала Засекину грудь, смерила давление.

— Все очень недурно.

— Чем же я болел?

— Сейчас я тороплюсь, попозже приду и расскажу. Договорились?

Женьке стало хорошо, спокойно от светлой комнаты, от этой приятной женщины, от жизни, которая возвращалась в него. Он смотрел, как от графина с водой на светлой стене играли блики, и старался вспомнить, что было с ним. Сначала пришла мысль о Тоне и вызвала беспокойство. Потом стало вспоминаться все разом: старик, часовня, поход на рыбалку...

Но какое отношение имеет это к его болезни? И когда все это было? Ему нужно знать немедленно. Что с ним случилось? Почему он в больнице? Но спросить некого. Завтрак ему принес молодой мужчина — халат ему маловат, явно чужой.

— Я не заразный? — спросил Засекин.

— Нисколько. — Мужчина улыбнулся, словно был рад, что Засекин поправляется.

— Вы не скажете, что за хвороба на меня напала, я даже вспомнить не могу, когда заболел.

Мужчина поставил еду, подал Женьке ложку.

— Сами справитесь?

— А как же.

— Тогда ешьте. Поговорим после завтрака, а то мне доктор нагоняй устроит.

Мужчина ушел. Женька старался есть побыстрей, но это не очень получалось. Руки дрожали, голова временами, словно с похмелья, делалась дурная. Но он все съел и выпил кофе.

Снова вошла симпатичная женщина.

— Скажите, как вас зовут? — спросил Засекин.

— Мария Федоровна, ваш лечащий врач, но только сразу же предупреждаю, много разговаривать с вами не могу.

— Вы мне только скажите сейчас, что со мной приключилось?

— Так вот сейчас и немедленно? — Мария Федоровна потрогала спину Засекина, попросила открыть рот, простукала грудь. Присела на край кровати. — Потолкуем. Как ваша фамилия? Имя? Возраст? Адрес? Профессия? Где родились? Кто из родных есть? Где живут? Любите ли вы свою работу? Как у вас со здоровьем?

Она засыпала Женьку вопросами, так что ему самому задавать вопросы не было возможности. Наконец он все же вставил:

— Скажите, мои родные знают, что я болен?

— На все эти вопросы вам ответит другой доктор. Он сейчас к вам зайдет.

Тотчас же после ухода Марии Федоровны вошел мужчина, который приносил Засекину завтрак.

— Ну как? Отдышались?

— От чего я отдышался? — спросил Засекин.

— Выходит, что вы ничего не помните?

— Почему не помню? Помню. Поехал в музей, там пошли со знакомым на рыбалку. Больше ничего не соображу, забыл... Что за болезнь? Это ваше дело, медицинское, определить, что со мной приключилось. И зачем меня остригли, как тифозного? Заклеили всего заплатками?

— Без медицины дело не обошлось, но доктор говорит: теперь за вашу жизнь можно не опасаться. Организм у вас оказался крепкий. А сейчас нам придется перейти к деловой части разговора. Только сразу договоримся: не волноваться, поскольку все скверное позади. Ко всему, о чем я буду спрашивать, относитесь со всей серьезностью, и никакой фантазии. Только факты.

Сердце у Женьки застучало часто, и лоб покрылся испариной. Слова мужчины его встревожили.

— Может, я попал в бомбежку и потерял память? Может быть, война, а я не знаю?.. А Тоня? Мать, сестра, что с ними?

— Перестаньте трусить. Нечего трястись, словно заяц. Я же сказал — страшное позади. Зовут меня Владимиром Михайловичем, фамилия — Бурмин. Я следователь.

Страха у Женьки больше не было: ничего преступного он не делал. Мало ли для чего он понадобился органам? Теперь пришло ожидание чего-то необычайного.

— Я буду задавать вам вопросы. А вы припоминайте все как можно точнее, отвечать не торопитесь. Итак, зачем вы поехали в Большие Камни?

— Коротко вам отвечать или подробно? Вы знаете, кто такой Эньшин?

— Нет. Вот и расскажите о некоем Эньшине все подробно.

Засекин рассказывал о своей работе с Эньшиным. Он свободно говорил до тех пор, пока не понял: придется рассказать и о Тоне. Тут он запнулся, вспотел, противная слабость с тошнотой подкатила к горлу. Он замолчал, рукавом рубашки пытался отереть пот с лица.

— Возьмите, — подал ему полотенце Бурмин. — Может быть, сделаем передышку?

— Ничего. Я сейчас...

Бурмин велел Женьке выпить капли и протянул ему стакан с водой.

Чтобы дать Засекину успокоиться, Бурмин отошел к окну и облокотился на подоконник, словно забыв о Засекине.

«Тоня, Тоня, — лихорадочно думал Женька, — сестренка говорит, что она хорошая, почему-то паясничает немного, но хорошая. У сестры интуиция, она разбирается в людях, не то что я...» Женька на мгновение забыл обо всем. Он думал об опасности, которой может подвергнуться Тоня. И любовь, и стремление верить, что она не может быть замешана в чем-нибудь скверном... Но пока разберутся...

— Ну, как вы? — Бурмин повернулся к Засекину. — Продолжать не трудно?

— Ничего. Что дальше рассказывать?

— С кем Эньшин вас знакомил. Для кого и что приходилось реставрировать и снимать копии. Сколько платили. Словом, все.

Засекин рассказал и о Кораблеве.

Потом принесли обед, и следователь ушел. Женька, видно, от волнения, к вечеру почувствовал себя бодрее. Мысли стали отчетливей. О Тоне он так ничего и не сказал. И теперь соображал, как бы и дальше умолчать о ней.

Когда Бурмин пришел снова, он заметил, что Засекин чем-то смущен.

Бурмин, как и днем, подошел к окну, заглянул в него и, не оборачиваясь, сказал:

— Хочется во всем верить вам, Засекин. У меня вначале сложилось представление о вас как о человеке правдивом и открытом, которому незачем увиливать...

— А что я?.. — задыхаясь, пролепетал Засекин.

— Скрываете вы что-то. Не о всех знакомых рассказываете.

— Может быть, забыл кого?

— Об Антонине Юрьевне Чернышевой...

Засекин словно приготовился к прыжку.

— Она здесь ни при чем, — твердо отчеканил он. — Она студентка. Очень порядочный человек. Стипендия небольшая, вот и подрабатывает у Эньшина на рекламе. Способная. Хорошо работает. Если вы насчет поведения думаете, то зря. Не из таких. А знания по искусству у нее какие!.. И вообще... Я всю правду вам про нее говорю. Сами убедитесь. О Тоне... Антонине Юрьевне, кроме хорошего, рассказать нечего. Познакомитесь с ней и тогда меня поймете.

— Как она к вам относится?

— Да я ей, наверно, ни к чему... Не подхожу. Такая девушка...

Засекин замолчал и помрачнел. Высказал самое сокровенное и теперь в душе ругал себя. Ему вдруг сделалось все безразличным. Он подумал: хорошо бы больше ни о чем сегодня не говорить.

Уже при свете лампы, после ужина, рассказ Засекина подходил к концу. Смутно вспоминалась избушка в лесу.

— Больше ничего не помню. С памятью что-то...

— О дальнейшем я вам расскажу. Было так: Лисовский хотел вас на тот свет отправить, и поскорее. Для этого поил водкой и еще сильным снотворным, а уж после этого, когда вы потеряли сознание, сторожку поджег и отправился в самом деле удить рыбу, уверившись, что вы сгорите. Наверно, вы в чем-то ему помешали до этого.

— И что же? — рванулся с постели Засекин.

— Лежите спокойно. Вы же, как говорится, снова на свет родились.

— Кто же увидел, что меня жгут? — выпалил ошеломленный Засекин.

— Мне довелось неподалеку на охоте быть, вдруг почувствовал: жареным пахнет... А вы тяжелый, и не подумаешь — с виду-то сухощавый...

— Как? Значит, вы меня спасли? Я теперь вам всю жизнь...

— Вот уж это лишнее... Как видите, все обошлось без последствий. Разве вот брови...

Засекин еще раньше заметил, что брови у Бурмина какие-то странные — то ли подпаленные, то ли сбритые.

— Лисовский составил объяснение, если спросят: пошли, мол, вместе на рыбалку, Засекин основательно напился. Лисовский сам не пьет, за редким исключением. Пьяниц терпеть не может. Он оставил вас проспаться в сторожке, а вы закурили. Должно быть, папироса упала... и... пожар. Вы на небеса отправились. Он же в это время был на рыбалке, на озере. Рыбу ловил. Оттуда пожар не виден.

— Ну и дела! За что же он меня?

— Об этом я надеюсь услышать от вас.

— Может, правда, у него какие-то вещи украли? Я помню, но смутно, с какими-то украденными вещами он ко мне приставал, делить доходы обещал. А дальше ничего не помню. Я, правда, любопытство проявил, но я же не узнал, что он прятал. Думал, чудачества стариковские. Он-то сам что говорит? Не сознался?

— Об этом потом. На сегодня достаточно.

Для Женьки многие вопросы остались невыясненными. Знает ли Лисовский, что он остался жив? Им ведь, наверное, устроят встречу. И кто он, этот Лисовский? «Как он узнал, что я в его тайник пробовал заглянуть? А-а... тогда шаги были, — вспомнил Женька, — кто-то подходил».

Потом Женька вспомнил о Тоне, пытался представить встречу с ней, прикидывал, какими доводами можно убедить Бурмина, чтобы встречу разрешили... В крупное, видно, он попал дело, если за Лисовским следили. Должно быть, они знают, что было в железном сундуке под часовней. Скорее всего документы какие-нибудь от немцев остались, может, списки шпионские? Да, вот чем его стремление к «свободе» обернулось! Может быть, он, «свободная личность», не зная того, служил тем, кого сейчас ищут? Ворюгам, проходимцам, врагам?

Засекин понял: врачи и Бурмин добры к нему потому, что он им нужен сейчас для дела, а потом?.. Ведь взятки были, часть своего заработка он отдавал Эньшину, этим он, может быть, поддерживал антигосударственную деятельность врага. Взятка карается законом... Карается! Значит, кончится все: работа, которую он всегда по-настоящему любил, Тоня, надежды на настоящую жизнь — вся предыдущая была лишь преддверием к ней, приходится теперь признаться. Мечтал он о другом — о значительности каждого прожитого дня, о большой любви, о дальних поездках. Собирался начать подбор книг по искусству. Мечтал даже о детях... да, да, о сыне и дочери. А вышло — ничего в жизни путного не было, сплошная пустота и бездумье.

Хуже всего, что и Тоня считала его, должно быть, обыкновенным шалопаем, дураком, когда он откровенничал с ней, «раскрывал душу». Она как будто внимательно слушала, во многом была согласна с ним. Наверное, после потешалась над ним, над его дуростью, подарками, охапками цветов...

— Вот паразит! — простонал Засекин. И разом отяжелела голова, и сердце забилось часто.

— Кого это вы так клянете? — В комнату вошел Бурмин.

Женька кинул на него тоскливый взгляд.

— Кого же, кроме себя? Больше некого.

— Спать нужно. Что вас мучает?.. Выпейте-ка снотворное.

Засекин сел на кровати.

— Ничего хорошего не жду. Может, зря вы меня спасли. Вы бы могли заснуть в моем положении?

— Не ручаюсь, но все же старался бы. Завтра нам предстоит с вами во многом разобраться.

— Настроение у меня жуткое... Знаете, я вот думал тут... Я только в одном виноват — деньгами своими заработанными с Эньшиным делился. Самому лень было искать работу.

— Что ж, если другой вины нет, если ничего скрывать не будете, а поможете, ничего плохого для вас не будет. Хотя хвалить вас, по правде говоря, не за что. Скажите, насчет железного ящика под полом часовни вам не приснилось?

— Я не был тогда пьян. Небольшой ящик, вернее, сундучок, примерно полметра длиной. Поверху две полосы кованые. Неровный такой, ржавый. У меня руки в ржавчине были. Стоял слева, у края углубления.

Владимир Михайлович больше ни о чем в этот день Женьку не спрашивал.

После совещания с полковником Шульгиным и Бурминым Сухарев повторил визиты в художественный магазин. Эмма видела, что у него оказались знакомства с коллекционерами, он знал истинную стоимость некоторых вещей антиквариата, словом, оказался «просвещенным». Однажды Коля пригласил Эмму в Сокольники в ресторан и, «подвыпив», признался ей, что хотел бы заняться выгодным делом — коллекционированием, но затрудняется, с чего начать, и поэтому нуждается в совете.

Эмма прямо ничего не обещала, но дала понять, что, возможно, сумеет оказать ему помощь.

— Думаю, вам не стоит начинать с современной живописи, прибыль от нее будет через несколько лет. Бывает, конечно, кое-кто и современной живописью интересуется, но это не оптовые покупатели. Вот антиквариат и «доски» — товар ходовой.

— Я бы мог кое-что делать, у меня есть знакомые, которые мне помогут.

— Что знакомые, — возразила Эмма, — когда я вам говорю, а ко мне и поопытнее вас люди прислушиваются. С антиквариата и «досок» начинайте.

— Я готов, но боюсь попасть впросак, да и дело с займа придется начинать.

— Ну ладно, так и быть, возьму над вами шефство.

— А не надоем? Ведь женщины такой народ — сегодня ты им хорош, а завтра настроение испортилось.

— Я же не в любовники вас беру, а в подопечные. Почему человеку не помочь?

— Да-а, это, конечно, не комплимент.

— Что мне вам говорить? Хотя я и не замужем, а постоянный друг есть. Зачем одной жить? Мужчина должен быть опорой во всех отношениях...

Сухарев взглянул на Эмму: да, одеваться, как она,— дело разорительное, на зарплату продавщицы так не оденешься, это ясно.

— Ну что ж, как говорится, дорогому камню дорогая оправа...

— Все вы так. Когда мы вам нужны, знаете, что поприятнее сказать. Конечно, когда в таком месте работаешь, и одеваться нужно стильно. Наш директор требует, чтобы мы производили впечатление.

— Ваш директор, видно, солидный человек. Выглядит внушительно.

— Работать с ним можно... Чувствуешь себя при деле, если не дура. А то были продавщицы, строили из себя черт знает кого... дурехи...

— К начальству подход надо иметь, самое главное. Вы с ним ладите? — спросил Сухарев.

Эмма отпила вино из бокала, отщипнула виноградину.

— Что ж не ладить? Я ему никогда не возражаю. Я его раскусила, вот он ко мне и со всем расположением. Даже дома у него бывала. Этот понимает, как надо жить... — Эмма осеклась и замолчала, поняв, что не следует говорить лишнее. Но ей хотелось придать себе вес в глазах симпатичного молодого мужчины.

— Я раньше в антикварном работала, но там у нас директорша была такой дракон, кошмар. Я от нее прямо с радостью сбежала. Это меня наш теперешний директор уговорил, знает, что разбираюсь в ценных вещах. У нас ведь надо знать всякий товар. Уметь с покупателем обходиться. Мне всегда серьезных клиентов поручают.

— Я сразу внимание на вас обратил, у вас и вид, и все такое...

— Если мы подружимся, вы меня еще не так оцените. Сама не пойму, чем вы мне понравились. Видно, вы хитрый, подход имеете. У меня ведь знакомых пропасть, и все люди непростые, солидные. Постоянная клиентура. И с иностранцами приходится общаться.

— Удивительно, как это вы меня заметили.

— Вы веселый и серьезный в то же время. Доверие вызываете.

— Очень приятно от такой женщины слышать слова одобрения. Прямо расту. Ах, Эммочка, обещаю вам быть хорошим и послушным.

После ресторана они гуляли в парке. Говорила больше Эмма, Сухарев предпочитал слушать. Он понял, что Эмма любит прихвастнуть, «набить себе цену», и не препятствовал ей в этом.

При дальнейших встречах Сухарев выяснил, что Эмма — любительница выпивок. Вначале она еще удерживалась при Сухареве — Дутько ее предупредил, чтобы с ним была «на уровне». Но однажды сорвалась, дала себе волю и напилась. Это было все в том же ресторане, в Сокольниках, — Сухарев считал, что в центральных ресторанах им не стоит бывать вместе.

Эмма на этот раз попросила водки.

— Не смотрите на меня, настроение сегодня такое. Устаешь по одной доске ходить, угождать всем. «Ах, будь подтянутой, не забывайся». А что мне держать себя в кулаке?.. — Эмма сжала пальцы с дорогими кольцами. — Я одна, у меня «семеро по лавкам» не бегают, как моя бабка говорила.

— Так ведь шеф к вам хорошо относится.

— Э! Вы меня о шефе не пытайте. Что знаю, то знаю. С ним можно работать... Люблю мужиков с хваткой... Старый черт все наставляет: «Умей вести», а я сама все знаю. Нечего меня учить.

Она наклонилась к Сухареву:

— Парень порядочный нужен. Позарез. А где его найдешь? Одного дурака посылала — «не пойду». Будто расчета нет.

— Может, я помогу?

— Вы?.. Насчет вас табу. Вы мне для другого нужны. А пока молчок... Давайте про кино говорить. А лучше выпьем на брудершафт. А то все «вы» да «вы». Чего церемонии разводить?

— Мне трудно вас на «ты» называть. Не привык.

— Брось. Ты же свой и нужный нам... — Она схватила графин, расплескав, налила водки. После выпитого ее еще больше развезло. Сухареву было неприятно: Эмма привлекала к себе внимание.

— Эмма, нам пора идти... Вам, наверное, нехорошо?

— Кто сказал? Я всегда на высоте... Давай сюда иностранцев. Я из них сок выжму. Сама делом займусь. А то все шеф... шеф... Эх, как мне мальчик хороший нужен, порядочный.

Сухарев с трудом вывел ее из ресторана.

После этой встречи Сухарев несколько дней не показывался Эмме. Когда он пришел в магазин, она явно обрадовалась ему:

— Совсем запропастился. Друзей бросаешь.

— В бегах был. Пришлось выезжать кое-куда. Вот отпуск наконец получил. То все не пускали, обещали только зимой, а тут сотрудник перенес свой отпуск, и мне разрешили. Но теперь вопрос с путевкой. Уже их нет. Куда поехать? Хотелось бы в разных местах побывать. Пожалуй, свяжусь с туристическим бюро, погуляю по стране.

Эмма перегнулась через прилавок:

— Можешь меня после работы подождать? Есть предложение...

Сухарев ждал ее в сквере. Она пришла в новом красивом пальто. И сразу спросила:

— Ужинать будем?

— Извини, но я не подготовился. Денег с собой нет.

— Подумаешь, беда. Ладно уж, дам взаймы.

— Э-э, нет. Это не в моих правилах.

— Ишь какой принципиальный! Ну ладно, обойдемся. Погода хорошая. Так у меня предложение...

— Насчет чего?

— Насчет того, что деньги у тебя будут. Что это за мужчина без денег? Надо же тебе помочь.

— Но ты ведь мое служебное положение знаешь...

— Ну и что? Одно другому не мешает. Ты в Вологде был?

— Не приходилось.

— Вот хорошо. Город посмотришь, проветришься. Еще и подзаработаешь.

— Каким образом?

— Привезешь мои вещички. Зайдешь к одному человеку, он чемодан тебе даст. И все дело. Привезешь его в Москву. Просто, легко и за хорошую плату. Ну и везет тебе — с моей, правда, помощью.

— А что за чемодан?

— Трусишь, что ли? Вроде на тебя непохоже. Да ты не волнуйся, я встречу... А в чемодане кое-что из старенького: иконки, холсты... Ну и как?

— Даже не знаю...

— Чего не знаешь? Сто пятьдесят, а может, даже двести получишь, не считая дорожных расходов. Мелочиться не буду.

— Соблазнительно, конечно.

— Ну и все. Нечего раздумывать. Ведь хочется небось поехать, а?.. Я же вижу. И не ломай голову. Так и скажу шефу... Не сомневайся. Деньги за товар заплачены.

Сухарев доложил Бурмину о предложении Эммы. Тот сказал, что придется ехать. Позвонил полковнику. Собрали совещание.

Полковник Шульгин шутил:

— Гляди, Сухарев, в сердцееды выходишь. У дам полусвета успех имеешь. Смотри и вправду на крючок не попадись.

— Что вы, товарищ полковник. Она, видно, сильно пьет. Больше коньяк или водку. Как напьется — смотреть противно. Годы скрывает. Говорит, что двадцать шесть, а ведь ей за тридцать.

— Но она довольно смазливая.

— Вы ее видели?

— Полюбопытствовал. Проверил твою характеристику.

— Ну и как?

— Совпадает с моей. И когда же тебе ехать?

— Она позвонит и билеты даст.

— Вот это забота! Ты сам чемодан не вскрывай. Посмотрите содержимое с Елкиным. Он с тобой поедет. Нужно узнать, что за артель орудует. Елкин там на несколько дней останется. Чемодан вскрывайте со всеми предосторожностями. Они его небось с «заметками» закроют. Учтите... Тебе впервые с дамами дело иметь приходится?

— Так точно, впервые. И хорошо бы в последний раз.

— За это не ручаюсь. У французов есть такое мнение, что за всяким преступлением нужно искать женщину. И сейчас это нередко так и бывает.

— Эмма теперь будет гонять меня с поручениями. В доверие вошел...

— Вот это и хорошо и плохо, — прервал Сухарева Бурмин. — Работы уйма, а что я один... — при этом Бурмин вопросительно посмотрел на Шульгина.

— Не прибедняйся, Володя. Я тебе в людях не отказываю. Но у тебя размах больно широкий.

— Так ведь дело такое. Когда остаюсь один, получается как в той пословице: «Хвост вытащишь, нос увязнет».

Эмма наказала Сухареву обратно из Вологды ехать поездом:

— Вдруг багаж в аэропорту станут проверять? Сейчас это бывает. А в поезде спокойненько доедешь. Я встречу тебя на вокзале. Телеграмму дашь на адрес моей подруги.

— А я в историю какую-нибудь не попаду?

— Если будешь все делать с умом и слушаться, никогда ничего плохого не случится. Неужели трусишь?

— Это же, можно сказать, контрабанда. Неприятно все-таки...

— Да брось ты. Человек волен свои вещи продавать повыгодней. Верно? Что здесь плохого? Это вещи частного лица, он их дарит. Я тебе точно говорю. Так что нечего бояться.

— Я не боюсь, просто непривычно...

— А без денег сидеть привычно? Я ж тебе не наркотики привезти поручаю.

— Ну ладно, да это я так...

В Вологде вторые сутки лил дождь. От аэродрома ехали автобусом мимо Спасо-Прилуцкого монастыря, потом по улице с рублеными, украшенными резьбой домами. Город показался Сухареву уютным, и, несмотря на непогоду, было такое ощущение, будто побывал уже здесь когда-то.

После обеда Сухарев отправился по указанному адресу. Связной оказался молодым мужчиной лет двадцати пяти, с невыразительным и каким-то странным лицом: нос перекошен, одна бровь выше другой. Он не пригласил Сухарева в квартиру, а остановился с ним в подъезде и, выслушав, сказал:

— Понятно. Эмма барахлишка не прислала?

— Нет.

— Чего ж? Ведь я ее просил кое-что из женского. Если поедешь в другой раз, напомни. Насчет посылки завтра приходи на автобусную станцию, жди слева у кассы, подойдет человек с чемоданом. На чемодане вверху красная наклейка с оленем. Он у тебя время спросит, а ты скажи, что часы остановились. И все.

С Елкиным Николай встретился у магазина «Сувениры», Коротко сообщил новости. Договорились, что Елкин завтра зайдет в гостиницу после того, как Сухарев возьмет «посылку».

Николай бродил по городу и чувствовал себя непривычно праздным. Он шел вдоль реки, смотрел на мальчишек, которые удили рыбу, купались, несмотря на прохладную погоду, и думал, что вроде совсем еще недавно, как и они, ездил на рыбалку, купался до посинения и мечтал о героических подвигах, о борьбе со шпионами. И вот он борется со злом, но в этой борьбе приходится каждодневно трудиться, порой быть «на побегушках» и выполнять много неприятной работы...

Незаметно ушли тучи, проглянуло солнце, и город повеселел. Сухарев почувствовал, что голоден: днем только выпил кофе с ватрушкой. Но в столовую идти не хотелось. Он зашел в магазин, купил еды, ушел на берег реки и там удобно устроился и перекусил. На той стороне ослепительно горели в окнах домов отсветы оранжевого солнца, сверкали маковки церквей, гомонили грачи на старых березах.

На другой день после встречи на автобусной станции Сухарев поехал прямо в гостиницу. Чемодан был большой и тяжелый. Когда пришел Елкин, они с помощью линзы тщательно осмотрели его. Сбоку, на крышке, был наклеен едва заметный кусочек прозрачной пленки. Они осторожно сняли ее, открыли чемодан.

На свернутом в трубку холсте изображены молоденькие девушки в светлых атласных платьях. Живопись старинная, холст в мелких трещинках. Подпись художника разобрать было невозможно. На втором небольшом холсте — сцена венчания в церкви. На следующем — голова пожилой крестьянки. На последнем — сбор винограда на фоне залитого солнцем южного пейзажа. Кроме холстов, в чемодане было восемь икон. Елкин все сфотографировал, записал размеры и материал.

Сухареву больше всего понравилась иконка, изображавшая рождение Христа. Каждая, даже самая маленькая, фигурка была тщательно выписана. Рядом с новорожденным — корова, мирно жующая сено. Богоматерь держит руку на голове младенца. Улыбка освещает ее юное лицо. Вокруг яслей стоят длиннобородые старцы.

— Здорово сделано, ничего не скажешь. — Сухарев осторожно положил икону на место.

Елкин закрыл чемодан.

— Коль, как ты думаешь, на какую сумму здесь ценности?

— Картины самое малое по шестьсот-восемьсот, значит, тысячи две. Насчет икон не скажу.

— Ну все-таки хотя бы приблизительно...

— К чему гадать? Ясно, что ценность немалая. Иначе меня не стали бы посылать со всем этим возиться. Значит, расчет есть. Мне вот только непонятно, почему Эмма не вызвала кривоносого или кого другого. Зачем ей меня вмешивать понадобилось.

— А ты не раздумывай. У них, видно, свои соображения. Зря бы не послали. Может, испытывают. Видят, парень ты симпатичный, расторопный.

В Москве на вокзале Эмма встретила Сухарева. Взяв его за лацкан пиджака, ловко вложила в карман конверт с деньгами, потом расспросила о поездке, а когда Сухарев передал ей просьбу кривоносого, пренебрежительно хмыкнула:

— Жадный он очень. Ведь много зарабатывает, но все ему мало. Женскими импортными тряпками приторговывает, Я ему говорила, чтобы не возился с барахлом, а он от жадности ничего не видит. Я на тебя почему полагаюсь? Пьешь ты мало, с осторожностью. А ведь многие мать родную пропить готовы, если им в руки деньги начнут идти. А ты о чем мечтаешь?

— Мне машина нужна...

— Ишь какой прыткий. Мечту имей, надейся, глядишь, и получится. Ты в загранках бываешь?

— Только в Болгарии был две недели по туристической.

— А тебя в командировки не пускают, что ли?

— Не все сразу... Обещают...

— А биография у тебя чистенькая?

— Само собой... Иначе я бы здесь не работал...

— Отлично. Ну ты иди, я немного задержусь...

— Как же с чемоданом? Тяжелый. Давай помогу довезти.

— Это не твоя забота. Завтра позвони мне, ладно? — Она улыбнулась. — Отдыхай, Николя́. Между прочим, ты «Анжелику и короля» смотрел? Ты на того артиста, который Николя́ играл, похож чем-то. Ну всего, до встречи!

Работники группы Бурмина решили проникнуть в подполье часовни, где Засекин в последний раз реставрировал иконы. Необходимо было на это время как-то удалить Лисовского. Связались со Псковом, с нужными людьми. После этого Управление культуры Пскова обратилось к директору Старицкого музея с просьбой направить специалиста по кладбищенской скульптуре. Директор был согласен отпустить Лисовского, но тот воспротивился:

— Не могу поехать. Болен.

— Но ведь всего на несколько дней. Мы вас туда и обратно на машине доставим.

— Что я, от вашей машины поправлюсь, что ли?

Директору все же удалось уговорить Лисовского поехать, хотя он действительно выглядел нездоровым. За последние дни вроде даже постарел. Морщины на лице обозначились еще резче, веки воспалились.

Лисовский ехал в командировку с отчаянием в душе — ведь все его попытки найти украденные сокровища ничего не дали.

С одной стороны, он понимал, что это мог сделать только Засекин — ведь в часовню, где он тогда находился, кроме самого Лисовского, никто не заходил. В подполье пробраться можно лишь через отверстие в полу. Но тогда куда Засекин мог запрятать украденное? «Да, только Засекин мог выкрасть... только он... Я же своими глазами видел, как он задвинул плиту... Но потом-то он ни шагу без меня не делал. Неразрешимая загадка... Видно, зря я поспешил с ним расправиться. Ведь можно было в конце концов заставить его признаться... А что теперь?» Оставалось предположить: Засекин передал в окно предметы своим сообщникам.

Лисовский тщательно исследовал раму, но видно, что она не вынималась — ржавые гвозди не тронуты, стекла целы.

Лисовский с ужасом думал о том, что «хозяин», узнав о пропаже, не поверит ему и после этого может переслать куда следует те военные материалы, и тогда его, Лисовского, ждет смерть.

Перед отъездом в Псков Лисовскому пришла мысль о том, что у Засекина был помощник и что это не кто иной, как Эньшин. Видимо, они изготовили ключ к замку и, пока он отлучался, все и проделали. Нужно было узнать, выезжал ли в те дни Эньшин из Москвы.

В подполье Бурмин спустился вместе с помощником. Железный ящик, о котором рассказывал Засекин, находился в указанном им месте. Он был пуст. В углу обнаружили тайник, но в нем ничего не было, хотя удалось установить, что раньше железный ящик стоял именно там. По предположению Бурмина Засекин не был причастен к краже.

Может быть, у Лисовского и были спрятаны предметы коллекции, и они-то пропали? И еще досадовал Бурмин — не уследил, куда девал Лисовский отреставрированные Засекиным иконы.

Караулить надо было не только Засекина, а проследить, куда ходил Лисовский. Пока Бурмин с Сухаревым спасали Засекина, пока вызывали наблюдателей, прошло время, и именно тогда Лисовский спрятал иконы.

Чтобы обследовать пещеры под монастырем, нужны были инструменты и, главное, планы расположения пещер, а также время. Но в последние дни, как показало наблюдение, Лисовский в пещерах не был.

В комбинате, где работала Нина Озерцева, организовали концерт известной певицы — жены одного из художников. По приглашению приятельницы сюда пришла и Марта Григорьева. В перерыве к ней подошла Озерцева:

— Марта Сергеевна, я так давно вас не видела! Вы там в своей графической секции совсем обособились, у нас не показываетесь.

— Да все времени не хватает. Сколько раз собиралась специально зайти — вас повидать...

— А вы чудесно выглядите. Как всегда, элегантны.

Оглядев Марту, Нина обратила внимание на ее медальон.

— Какая прелестная вещь, видно, что старинная, не иначе как от бабушки или прабабушки...

— Вы угадали, от бабушки.

— Наверное, и портрет внутри?

— Конечно. Моего любимого...

Марта раскрыла медальон, и Нина увидела миниатюрный портрет Пушкина, выполненный, как видно, большим мастером: каждый локон, каждая деталь одежды были тщательно прописаны. Нина попросила Марту снять медальон, чтобы повнимательнее его рассмотреть. Портрет был обрамлен тончайшей ажурной вязью, а с наружной стороны крышки мерцал зеленоватым светом хризолит.

— Скажите, Марта Сергеевна, а вы знаете, когда и кем был написан портрет и сделан медальон?

— Бабушка говорила маме, что портрет написан крепостным художником графа Дубова и сделан медальон в год смерти Пушкина для дочери графа, большой поклонницы поэта.

Возвращая медальон, Нина увидела на нижней крышке выгравированный трилистник...

Перерыв кончился, и все прошли в зал. Началось второе отделение — исполнялись романсы Рахманинова. Но Нина почти не слушала певицу, она была ошеломлена увиденным. Трилистник... Так это же личный знак Муренина! В продолжение концерта Нина думала лишь об одном: «Неужели я напала на след?»

Как только концерт закончился, Нина предложила Марте Сергеевне зайти в свою рабочую комнату, посмотреть картину, недавно принятую Советом.

Потом Нина усадила Марту в кресло и снова заговорила о медальоне:

— Вы уж извините меня, Марта Сергеевна, что я опять надоедаю вам с медальоном, но это такая редкая вещица... Интересно, как он попал к вашей бабушке — куплен или подарен?

— Вот этого я не знаю. А вообще я представляю себе бабушку романтичной и загадочной.... хотя она, по рассказам мамы, была тихая милая женщина. Я, к сожалению, не успела ее узнать, она умерла в 1918 году. У меня от нее остался еще образок — нагрудная иконка, владимирская богоматерь. Тоже прекрасная вещь...

— И с таким же трилистником на обороте?

— Да, представьте себе. Наверно, это знак мастера-ювелира. Я как-то побывала в ювелирной мастерской, поинтересовалась, насколько ценны эти вещи, но они насчет трилистника ничего не знают. Правда, оценили хорошо, один пожилой мастер очень уговаривал меня продать хотя бы одну из вещей. Но я не хочу расставаться с ними. Это ведь память бабушки и мамы и мои единственные драгоценности.

— А кто была ваша бабушка?

— Она из семьи петербургского чиновника, окончила гимназию, вышла замуж за служащего, то есть за моего дедушку, но я его тоже не застала. А бабушка?.. Она была, как теперь называют, домашней хозяйкой. Умела печатать на машинке, этим и подрабатывала. По фотографиям помню ее миниатюрной, с обаятельной улыбкой...

На следующее утро Нина позвонила Бурмину.

— Здравствуйте, Владимир Михайлович! Если бы вы знали, что произошло, то, несмотря на всю вашу выдержку, вряд ли уснули бы. У меня для вас такие новости... Нужно срочно увидеться...

— Я сейчас же еду к вам.

Когда Нина рассказала Бурмину историю с медальоном, он отнесся к этому с нескрываемым интересом.

— Вы говорите, медальон с портретом Пушкина и иконка? Так это же те самые вещи, против которых в описи стоит пометка самого Муренина, что они подарены Е. Т. А вот «он» это или «она», никому узнать не удалось. Может быть, вы в самом деле напали на след? Ну, Нина Ивановна, вы молодец! Скажите, а как звали бабушку Марты Сергеевны?

— Забыла у нее спросить. Так разволновалась...

— Ну, ничего. Но мне придется просить вас еще об одной услуге. Должно быть, не очень тактично нам сразу вызывать Марту Сергеевну в управление или заявиться к ней. Она ведь поймет, что информация исходила от вас. Получится неловко.

— Вы правы. Конечно, ей это может не понравиться. Но как же быть?

— По-вашему, Марта Сергеевна человек положительный?

— Да, очень даже.

— Тогда я предлагаю поступить так: договоритесь с ней о встрече, расскажите о коллекции Муренина, о ее поисках, словом, все, что знаете, и попросите у нее согласие на встречу со мной.

— Я сейчас же при вас ей и позвоню.

Получив разрешение от Марты Сергеевны, Бурмин в тот же день приехал к ней. Она жила неподалеку от метро «Сокол» в однокомнатной квартире. В ней многое говорило о профессии хозяйки: портрет Левитана, этюды в старинных рамах, мольберт и рабочий стол, заставленный множеством банок с красками, кисти, книги — все это каким-то чудом было втиснуто в маленькое пространство, свободное от мебели.

Марта Сергеевна оказалась приветливой женщиной лет сорока пяти. Держалась она просто, естественно, и разговаривать с ней было легко.

Бурмин сразу же приступил к делу:

— Вы уже знаете от Нины Ивановны причину моего прихода. Поэтому я не буду повторяться и обойдусь без предисловий. Позвольте сначала посмотреть медальон и иконку.

— Да, конечно. Пожалуйста. Вот они.

Рассмотрев внимательно обе вещи, Бурмин понял, что они подлинные, те самые, из коллекции. Вот и хризолит на крышке медальона. И на иконке рельефные изображения Анны и Марии, и на другой стороне — богоматерь с младенцем, выполненная в технике эмали. Оба предмета имеют ту завершенность, которая говорит об истинно высоком мастерстве.

— Так вы, Марта Сергеевна, не знаете, как попали к вашей бабушке эти вещи?

— Не знаю, но, может быть, определить это помогут письма к моей бабушке от неизвестного лица. Этот человек ставил лишь свои инициалы. Вот видите, на пачке писем написано: «Елизавете Марковне Карелиной от И. М.». Я не думаю, что все письма представляют для вас интерес, но вот одно, наверно, будет для вас интересно...

Марта принесла то письмо, где упоминалось о ларце, находящемся у отца Алексия. Прочитав его, Бурмин достал из портфеля листки и сравнил их с письмом. Сомнений быть не могло — письма к Елизавете Марковне Карелиной были написаны Исидором Мурениным.

— Вот, Марта Сергеевна, вашей бабушке писал сам Исидор Львович Муренин. Теперь нам надо убедиться, что и медальон с иконкой подарены ей.

— Но... ведь Нина говорила, что в описи обозначено: Е. Т., а бабушка была Карелина.

— А девичью ее фамилию вы знаете?

— К стыду своему, нет. Да ведь если Муренин подарил ей эти вещи в 1912 году, то тогда бабушке было уже 56 лет и она носила фамилию мужа.

— Так-то оно так... Но все же надо узнать ее девичью фамилию. Поищите, пожалуйста, может быть, сохранились какие-нибудь документы...

— Да уж все пересмотрела. Ведь многое у нас в войну пропало. Вот собираюсь поехать в Псков, узнать, нет ли там в архивах каких следов о дедушке и не сдавала ли бабушка что-нибудь в музей из тех вещей, что были в ларце. Ведь если Муренин писал, что содержимое ларца могут сжечь, значит, это были либо бумаги, либо картины или книги.

— Вы правильно рассуждаете. И я склонен думать, что ларец хранился у отца Алексия либо в Старицком, либо где-то поблизости, может быть и в Пскове. Наверно, вам действительно стоит съездить в Псков, а чтобы вы имели доступ к архивам, мы вас письмом снабдим. Вы нам можете помочь. Но только, Марта Сергеевна, придется вас беспокоить. Вы согласитесь доверить нам на, время медальон и иконку для экспертизы?

— Конечно. Можете сейчас взять.

— Спасибо, но надо это сделать официально, как положено. Вы приедете к нам, оформим соответствующий документ.

— Хорошо. Я готова ехать к вам хоть сейчас, раз такое важное дело. Надо, наверно, и письма взять?

— Да, конечно, с вашего согласия мы их сфотографируем.

По пути в управление Нина договорилась встретиться с Бурминым, она обдумывала, как ему объяснить свой возможный отъезд. Ей предложили зарубежную командировку на два года. И она считала, что нужно согласиться.

Нина впервые была в управлении. И пока она шла широким коридором, отыскивая нужную дверь, в ней нарастали робость и неуверенность: как-то она объяснит все Бурмину?..

В кабинете Бурмин был один. Нина сказала, что пришла посоветоваться с ним по личному делу.

— Мне предлагают поехать в одну из африканских республик. И это может произойти скоро.

— Что ж, это, наверно, неплохо...

— Да, конечно, если бы не одно обстоятельство...

Я решила все вам рассказать. Есть такой художник — Павел Корнеевич Анохин. Он самый близкий мне человек. Это очень серьезно. И мое чувство к нему... У него была семья до встречи со мной. Есть сын. В общем, Павлу Корнеевичу нелегко. А я не раз слышала намеки, да и в лицо мне говорили, что, мол, семью разбиваю. Это отравляет жизнь. Боюсь, что в дальнейшем, если я останусь с ним, нам не станет легче. Я решила, что нужно расстаться пока, хотя бы на время. Здесь я не могу от него отказаться. Нет сил. Так что единственное разумное решение — уехать.

Нина замолчала, разговор сильно взволновал ее, в глазах были растерянность и смущение.

До этого Бурмин не мог даже представить ее такой беспомощной. Он смотрел на нее и едва заметно улыбался, словно призывая ее успокоиться.

— Нина Ивановна, могу я вам чем-нибудь помочь?

— Скажите, вы одобряете мое решение уехать?

— Такой совет я не могу дать. Не имею права. А как же Анохин? Вы ему сказали об этом?

— В том-то и дело, что он не должен ничего знать до определенного времени, иначе я не в силах буду уехать, а это и на его творчестве отразится. А ему сейчас нужно много работать.

— Как вы считаете, Анохин — интересный художник?

— По-моему, он талантливый. Но невезучий. Не умеет устраиваться в жизни. Он искренний, но резкий, и это часто ему вредит. Помните, вы спрашивали меня о картинах, снятых на цветную пленку? Вас интересовало, чьи они. Так вот, я признаюсь. Это фотографии с картин Анохина. Но я не сказала вам сразу, хотела узнать у него, как эта пленка попала к вам.

— Ну и что, выяснили?

— Я узнала, что Анохин не фотографировал свои картины, у него и фотоаппарата нет. Фотографировал его знакомый художник Пожидаев. Вы помните эти снимки?

— Припоминаю. Но по снимкам все же довольно трудно судить о картинах. Вот бы посмотреть их... А вам-то они нравятся?

— Неплохие работы.

— Сейчас Анохин в Москве?

— Да. Хотите побывать у него в мастерской?

— Охотно. А удобно это будет?

— Мы не скажем, кто вы. Просто искусствовед, который заинтересовался его работами. Ему это будет приятно.

— Ну, допустим, искусствовед Тихонов... конспирация, значит, мы с вами заговорщики... Только вы случайно не проговоритесь?

— Нет. Это не в моих интересах. И потом слово даю...

В назначенный день Нина и Бурмин пришли в мастерскую к Анохину.

Мастерская, расположенная под самой крышей дома, была небольшая, окно обращено на север. Посреди комнаты громоздкий мольберт, на нем холст, завешенный куском ткани. Напротив, на видном месте, уже знакомый Бурмину портрет Ясина. Теперь он видел оригинал и понял — это явная удача художника. Обстановка мастерской скромна, даже несколько убога. Кресло обтрепанное, старая неудобная тахта, грубо сработанный стол, несколько табуреток, занятых палитрами и книгами, — что и говорить, это не салон-мастерская, рассчитанная на то, чтобы производить впечатление, а настоящее рабочее помещение.

Знакомясь с Анохиным, Бурмин подумал: вот с кого портрет интересно писать. Умное нервное лицо, очень темные, с горячим блеском глаза, иссиня-черные волосы.

Держался Анохин спокойно, без суетливости. Он подошел к Бурмину.

— Вы, должно быть, редко бываете в МОСХе, я вас там не встречал.

— С МОСХом почти не связан. Я работаю в издательстве.

— Понятно. Нина! Как вы с Владимиром Михайловичем считаете, может быть, сначала для знакомства небольшое застолье устроим? Я все быстро соберу.

— Подожди, Павел. Пока не стоит. Сначала посмотрим твои работы.

— Ну, вам виднее.

Анохин снял со стеллажа несколько этюдов, расставил их:

— Это подмосковные.

Бурмин подумал, что с удовольствием приобрел бы некоторые пейзажи.

— Скажите, Павел Корнеевич, вам приходится продавать свои любимые этюды?

— А как же. Жить на что-то надо. На художественную лотерею отдал немало работ.

— Жаль, наверное, расставаться?

— Бывает и жаль, но что же, разве для себя пишешь? Хочется, чтобы люди видели. Ведь на выставки редко берут. Вот эти два этюда были на весенней выставке. А вот эту, «Пьют пиво», не взяли. Вроде бы и понравилось, но сказали, что тема не та. Иногда трудно объяснить, почему хочется какую-то сценку написать. Тут и цветовые моменты могут привлечь, и психологические тоже.

— Мне кажется, вам эта вещь удалась.

— Видимо, потому, что надуманности, искусственности в ней нет. Я понимаю, писать подобные темы с точки зрения морали, может быть, и не следует. Я это для себя написал и показывать на Совет не хотел. Нина одобрила, я и послушался...

Анохин показывал Бурмину свои работы, поясняя, где и по какому поводу они написаны.

После просмотра этюдов и рисунков Нина и Павел накрыли на стол, освободив его от красок и книг. Бурмин время от времени поглядывал на них. «Приятная пара. Он-то, видно, характер цельный. Гордый человек. Но жить таким, как он, нелегко. Особенно художнику... Озерцева тоже с характером. При первом взгляде вроде бы она сама мягкость, женственность, но при определенных обстоятельствах такие люди могут поступать очень даже круто».

После ужина завязалась беседа.

— Скажите, Павел Корнеевич, вы в работе пользуетесь фотографиями?

— Вот уж никогда. Принципиально. Зато у меня один знакомый этим увлекается. Сфотографирует пейзаж на цветную пленку, потом пишет по снимку. Наловчился.

— Пожидаев, что ли? — спросила Нина.

— Ну да.

— Нина Ивановна говорила, что вы в реставрации человек понимающий, — сказал Бурмин.

— По правде говоря, никогда серьезно к этому не относился. Хотя тоже увлекательное дело. Так, подхалтуриваю изредка. Я познакомился с одним парнем, вот это мастер! Все умеет. А иконы реставрирует —заглядишься.

— Может быть, и я его знаю?

— Евгений Засекин, не слыхали?

— Вроде фамилия знакомая...

— Он по договорам работает. Сейчас куда-то уехал.

— Интересно бы с ним познакомиться. Значит, он заслуживает внимания, если так вам понравился. — В глазах Бурмина при этом появилась лукавинка.

Анохин как-то особенно тепло отозвался:

— Понимаете, Засекин сразу располагает к себе. Удивительно открытый и душевный парень...

С того дня, когда в выставочном зале Николай Васильевич Кузнецов увидел «продавца», он потерял покой. Жена только диву давалась — он ходил на все выставки по нескольку раз, ездил к разным коллекционерам и вообще часто и подолгу где-то пропадал. И уж совсем удивил ее, сообщив, что был в кафе возле художественного комбината и в ресторане «Якорь» — излюбленных местах встреч художников.

Кузнецов решил во что бы то ни стало разыскать «продавца». Дни шли, но все походы Кузнецова были напрасны.

Однажды он собрался навестить приятеля, жившего на Масловке, в Доме художников, и заодно решил приобрести в тамошнем ларьке кое-какие художественные материалы. Ларек помещался в подвале. Кузнецов зашел в подъезд и там увидел человека, которого так долго и безуспешно искал. «Продавец» направился к ларьку, а Кузнецов со всей скоростью, на какую был способен, подбежал к будке телефона-автомата. Набрал номер Бурмина, и ему показалось, что прошла целая вечность, пока ответили.

— Это говорит Кузнецов, художник. Передайте срочно Бурмину, что «продавец» здесь, на Масловке, но он может скоро уйти.

— Задержите его как-нибудь, мы сейчас приедем.

Кузнецов выскочил из автомата и спустился в подвал. Он зашел в ларек со служебного хода и, приоткрыв дверь, чтобы покупатели не видели, жестом поманил знакомую продавщицу. Она подошла, и он зашептал:

— Александра Георгиевна, голубушка, тут одно очень важное дело... Поверьте, очень важное... Тут один человек у вашего киоска, нельзя, чтобы он ушел. Постарайтесь как-нибудь задержать покупателей, придумайте что-нибудь. Я потом вам все объясню...

Продавщица кивнула и, вернувшись к прилавку, сказала ожидающим ее:

— Товарищи, подождите минутку, товар новый поступил: кисти импортные и бумага. Сейчас только приму и буду отпускать.

Она зашла в свою конторку, где ждал ее взволнованный Кузнецов, и подумала: «И что же это у него, дело какое-то секретное?.. Такой уважаемый, солидный человек, и тайны вдруг какие-то... Небось без женщины не обошлось... Ну до чего же странный народ, эти художники...»

Кузнецов выбежал на улицу и остановился за углом дома, озираясь по сторонам. Потом увидел, как «продавец» со спутником вышли из ларька и стали укладывать покупки в голубую «Волгу». Сейчас они уедут. Кузнецов пришел в отчаяние. «Эх! Не успели приехать. Прозевали». Вот высокий сел за руль, «продавец» устроился сзади. Машина тронулась. И тотчас же возле Кузнецова остановилась другая машина, и его знаком пригласили в нее.

Следом за голубой «Волгой» доехали до дома Эньшина — там она остановилась. Сухарев с Кузнецовым вышли, взяли такси и поехали в управление. Оперативная машина с двумя сотрудниками осталась.

В комнату, куда Сухарев привел Кузнецова, вошел средних лет мужчина. Николай почтительно встал, а мужчина протянул Кузнецову руку:

— Рад с вами познакомиться, Николай Васильевич. Полковник Шульгин, Герман Иванович. Ну что ж, сейчас проявят пленку, и мы посмотрим на вашего знакомого. Давненько мы его разыскиваем...

В ожидании отпечатков Кузнецов и Шульгин беседовали о муренинской коллекции и коллекционерах.

— Я согласен с вами, — говорил Кузнецов, — в этом деле есть и положительные и отрицательные стороны. Положительное, что частные коллекционеры находят такие места, куда не добираются сотрудники музеев. И таким образом некоторые коллекционеры спасают от гибели ценные вещи. Но есть, конечно, и другая сторона, когда дельцы под видом коллекционеров выискивают ценности и тайком перепродают их таким же дельцам либо — еще хуже — за рубеж.

— Вот, вот. С этим и нужно активно бороться. Дельцы эти народу и государству большой ущерб наносят.

— Беда еще в том, что денег у музеев маловато, платят скупо, а спекулянты дают много больше. Некоторые владельцы не знают истинной стоимости вещей и зачастую продают их дешевле. За этим нужен строгий контроль. А то ведь что иногда получается? Бывает, в комиссионных магазинах работают люди, на руку нечистые, они по дешевке приобретают ценные вещи, а затем из-под полы продают их втридорога. Да вот вам пример: недавно наша знакомая, пожилая женщина, отнесла в комиссионный небольшую шкатулочку с эмалями. Мне показать не догадалась, а приемщица в магазине оценила в двадцать рублей. Та не согласилась, а приемщица и говорит: «Мы ее дороже оценить не можем, если хотите, я вам настоящего покупателя домой пришлю». Пришел «покупатель», заплатил восемьдесят рублей — старушка счастлива. А на самом деле шкатулка стоит не меньше шестисот рублей: на ней русские эмали семнадцатого века.

— В милицию заявили?

— Какой прок? Ведь она шкатулку сама отдала, кого винить? Даже в голову не пришло в милицию идти.

— Ну и напрасно. В каком магазине это было?

— На Кленовой улице.

— Возьмем на заметку. Спасибо, что сообщили.

— Да разве мало подобных случаев? Коллекционер коллекционеру рознь. Есть честные, но немало и таких, которые возле этого благородного дела карманы набивают, нездоровый ажиотаж создают. И мы, настоящие собиратели ценностей, от этого страдаем. Вернее, не мы, а государство.

Сухарев принес фотографии.

Вот он, «продавец». Широкое лицо, нагловатые, чуть навыкате глаза, одет щеголевато, на вид лет тридцати семи.

Шульгин подал еще одну фотографию.

— А этот человек вам знаком?

— Уверен, что встречал, но кто это, не знаю. Зато второй был хорошо знаком и полковнику и Сухареву. Это был Эньшин.

Сухарев проводил Кузнецова и сел напротив полковника.

— Вот так-то, Сухарев, видишь — имеет отношение к коллекции Муренина этот Эньшин. Вот как все связано. Боюсь, что коллекцию или по крайней мере большую ее часть они уже переправили за рубеж.

Утро выдалось туманным, но солнце просвечивало сквозь дымку, поблескивая, пока еще слабо, на крестах небольшой церквушки. Из окна гостиницы открывался вид на кремль, и Марта не уставала любоваться панорамой города.

Сейчас она ожидала Ясина, который приехал сюда вместе с ней, чтобы помочь в поисках каких-либо свидетельств существования муренинского ларца. Бурмин, как и обещал, снабдил их письмом, открывавшим доступ к архивным материалам.

Когда Ясин пришел, Марта спросила:

— Так вы не ругаете меня, что я вовлекла вас в эту розыскную авантюру?

— Что вы! Великое вам спасибо за это. Да я без вас, может, так и просуществовал бы, не повидав Пскова.

Все сотрудники музеев и архивов, к которым пришлось обращаться Марте и Ясину, знали о коллекции Муренина. Знали и о том, что перед войной ее искали, но теперь никаких документов, имеющих хоть какое-то отношение к этим делам, обнаружить нигде не удалось. И никто ничего не слышал о муренинском ларце с документами или книгами.

Решив, что продолжать поиск бессмысленно, Марта и Ясин собирались уже вернуться в Москву, но перед отъездом надумали съездить в Изборск и Печоры. И вот сейчас они ждали у гостиницы экскурсовода Ирину Николаевну, которая обещала захватить их туда со своей группой.

День выдался ясный, погожий, с той особой прозрачностью воздуха, безветрием и тишиной, которые бывают перед наступлением осени.

Когда в Изборске экскурсанты отправились побродить вокруг крепости, Марта разговорилась с Ириной Николаевной, и во время поездки они обменивались впечатлениями как добрые старые знакомые. Марта поделилась с Ириной Николаевной своими огорчениями из-за неудачных поисков, рассказав о переписке своей бабушки с Мурениным и о ларце. Ирина Николаевна заинтересовалась этой историей и предложила:

— А знаете что? Ваши поиски надо продолжить. Как же это вам никто не подсказал, что часть случайно уцелевших после войны архивных материалов до сих пор полностью не разобрана и сложена в маленькой Никольской церквушке. Я давно собираюсь пойти туда, посмотреть, что там есть. Вы можете на несколько дней задержаться? Если с гостиницей сложно, то поживите у меня. Я постараюсь вам помочь. Поговорим кое с кем. Вы услышите такие истории... Есть у меня один знакомый. Когда фашисты в сорок первом начали бомбить наш город... — это было 29 июня, — музею на вывоз самых уникальных экспонатов было дано всего шесть часов и один вагон... Представляете? И вот этот человек сам отбирал и упаковывал все. Вывезли сто семьдесят картин, а всего их было три с половиной тысячи. Вывезли также и старинные ювелирные изделия, рукописные книги, часть икон... Некоторые экспонаты закопали во дворе Поганкиных палат, так они там всю войну и пролежали.

Марта и Ясин внимательно слушали. А Ирина Николаевна рассказывала и словно сочиняла детективную историю:

— А что в нашем краю происходило в двадцатые-тридцатые годы! Пограничники вели борьбу с контрабандистами, которые пытались переправлять за рубеж бесценные сокровища из коллекций псковских помещиков. Ведь тогда граница проходила рядом. В тридцать втором пограничники нашли бесценный мраморный горельеф XV века «Мадонна с младенцем и ангелом» знаменитого итальянского скульптора Верроккьо...

Уже несколько дней в Никольской церкви Марта и Ясин с раннего утра допоздна разбирали пожелтевшие, выцветшие листки.

Чего только не встречалось в архивных бумагах! Налоговые списки, документы на передачу земель и прочего имущества монастырям, письма, счета, старинные газеты и журналы, неизвестно почему находящиеся здесь...

Ясину попалась пачка тронутых плесенью старых бумаг. Он осторожно разобрал их и вдруг на одной из них увидел едва различимые слова: «...я, Исидор Львович Муренин...» Ясин поднес листы ближе к настольной лампе, вооружился лупой. Сомнений не было — он нашел завещание Муренина. В нем говорилось, что всю свою коллекцию он желает передать на хранение в Мирожский монастырь, чтобы затем допустить к ним

В той же пачке оказалось письмо Елизаветы Марковны Карелиной, «в девичестве Тереховой», в котором говорилось:

Ясин подозвал Марту:

— Посмотрите-ка, что я нашел! — И протянул ей письмо.

Вечером в гостиничном номере все трое вместе с Ириной Николаевной пытались определить, какое же место должна была помнить Елизавета Марковна. Они, словно на военном совете, склонились над планом усадьбы Муренина.

Ясин спросил Марту:

— Не упоминается ли в письмах Муренина к Елизавете Марковне о памятном для них дне?

— Есть! Конечно, есть! Он что-то такое писал бабушке... Сейчас посмотрим, письма у меня с собой.

Ирина Николаевна отыскала нужное письмо. Она без особого труда разбирала почерк Муренина:

К дому Опариных подошел мужчина. Аксинья Мироновна глянула и ахнула: это был ее бывший постоялец, который тогда уехал с мотоциклистом.

— Здравствуйте, Аксинья Мироновна! Я опять к вам. Если не прогоните.

— Вроде человек уже знакомый, как не пустить, заходи, ставь вещички-то. Опять, что ль, на отдых? Бурмин зашел в сени.

— У меня работа есть, так что делом буду занят. Недельку поживу у вас, а может быть, и побольше.

— Ну, работу на завтра отложи, а сейчас откушаем.

Хозяйка пригласила Бурмина к столу, на котором стоял кипящий самовар, домашний творог и сметана в глиняном горшочке.

Как водится, повели неторопливую беседу.

— Чего жену с собой не берешь? Небось она здесь хорошо отдохнула бы.

— Так я же не в отпуске сейчас, а по делу. Мне, Аксинья Мироновна, нужно всю историю про помещика Муренина установить. Хотим в журнале о нем напечатать да для музея материал собрать... И про вашего мужа тоже.

— Да ведь, милый, уж описывали ученые и про Муренина, и про моего хозяина.

— Что ж, а теперь начнем все сначала. Аксинья Мироновна, скажите, кто из жителей вашей деревни помнит помещика?

— Почитай, одна тетка Нюра Лукина осталась. Она знает.

Еще дед Федор Зубов помнит, да он в селе Татаринцеве теперь живет, у дочерей.

— Так, должно быть, дети помнят, что им родители рассказывали. С кем бы можно поговорить?

— Детей найдем. Можем хоть сегодня к Нюре зайти.

— Хорошо. Скажите, Аксинья Мироновна, церковь у вас до какого года действовала? Кто в ней служил?

— Так она у нас и сейчас действует. Теперь в ней нарядно... И иконы у нас хорошие. Тихвинская божья матерь — чудотворная. Да ты сходи погляди — иль тебе запрещается? Да ведь нынче всем, кажись, можно церкви-то смотреть. Мои ребята ходят. Придут оттуда и все про иконы рассуждают. Гости приезжие все в нашей церкви бывают. Ничего, с уважением относятся... Только батюшка наш очень не любит, когда женщины в штанах приходят, ну ни стыда, ни совести... В былые-то годы церковь не действовала, там раньше склад был.

— А не знаете, кто из священников был еще при жизни Муренина?

— Как же не знать? Отец Алексий при помещике служил... Мать мне об нем рассказывала. Да и многие его помнили. Люди говорили — был шибко образованный. Прежде-то в Петербурге в самом служил, но чтой-то он там не угодил, вот его к нам и прислали. Память он об себе хорошую оставил, царствие ему небесное...

— Он с Мурениным, наверно, дружбу поддерживал?

— А то как же! Завсегда к нему домой ходил. Иной раз гуляли втроем по аллейке — отец Алексий, барин и дядя Кузя.

— Ну а потом что с отцом Алексием было?

— Эх, что с им стряслось-то... Церковь закрыли, в каком году, я уж забыла, когда колхозы стали образовывать... Отца Алексия, правда, не тронули, ну в дому потеснили: семью погорельцев к нему поселили. А батюшка стал по пчелам работать, учить, как пасеку вести. Он ето дело для колхозов развивал... Любил ето занятие. Помер он еще до войны, болел шибко да и состарился...

— Семья у него была?

— А то как же? Жена была и две девки: старшая, Надя, и меньшая, Маруся. Они уехали, и даже не знаю куда. Еще Маруся перед самой войной приезжала на могилку к отцу. Ко мне заходила. Вспомнила отца, поплакала. Она в Пскове жила с мужем и детишками. А уж теперь и не знаю, жива ли.

После чая Бурмин решил пройтись по селу. На улице, кроме ребятишек и старух, никого не было. Бурмин шел не торопясь, разглядывал узорные наличники окон, резные балясины крылец. В конце улицы аккуратно побеленное здание школы. На просторном крыльце женщина вытирала тряпкой пол и ступеньки. Бурмин подошел к ней.

— Скажите, пожалуйста, как пройти в школьный музей?

— Да он здесь, в этом же помещении, я вам сейчас отопру.

Среди музейных экспонатов были фотографии Опарина и Лисовского. На стенде большая карта района, на которой отмечены места партизанских стоянок, а также штаб фашистов, перечислены диверсии во вражеских тылах, совершенные партизанами — жителями Больших Камней. А вот и старинная фотография муренинского дома. Бурмин переписал фамилии партизан, оставшихся в живых, намереваясь побеседовать с ними.

Вечером Бурмин с Аксиньей Мироновной отправились к Лукиной. Старушка сидела на скамейке возле дома.

— Тетя Нюра, а я к тебе вот с гостем. Потолковать ему с тобой надобно. Про старину. Про сокровища муренинские.

— Годов-то сколько протекло, какие теперь сокровища? Небось кто знал, давно откопал да и был таков. Ну что ж, пойдемте в дом.

Зашли в просторную и чистую горницу.

Старушка, польщенная вниманием гостя, рассказывала с явной охотой, благо тот слушал с интересом и не перебивал.

— Барина-то хорошо помню. Уж такой крепкий, такой видный из себя, думалось, сносу ему не будет. А смертушка припожаловала и в сторожке лесной его настигла, так он там, бедный, без Кузьмы и скончался.

— А кто этот Кузьма?

— Известный человек. Уж какой задушевный был старик, мухи не обидит, а и того злодеи какие-то убили. Кузьма был из духовного звания. Неотлучно при барине находился... Я тогда молодая была. Как за чем в усадьбу ни зайдешь, если увидит дядя Кузьма, без гостинца не отпустит. Я и в барском доме бывала. Убирала у них. Прислуга их в войну-то вся разбежалась. Одна стряпуха осталась, все им помогала... Последние годы барин плохо жил. А прежде в доме богато да красиво было. Сам-то барин жил один. Детей после себя не оставил. Помню, я еще девочкой была, в усадьбе гулянья устраивались. Хороводы водили, песни пели. Барин сам девушек одаривал, которые пели хорошо. Меня барин тоже отмечал, я певунья была...

— А про управляющего Муренина что помните?

— Да он только до первой войны в найме у барина был. После, видать, барин его отослал. Может, не угодил чем барину-то... А кто говорил, что войны испугался и сбежал. Ведь он немец. И имя у него чудное, его... Уставом звали, а как по батюшке, и не выговорю... Зимой дело было, приезжал управляющий к барину, да не застал его. И опять скрылся. А ведь поди ж ты, когда объявился — в эту войну. Мне сын говорил, еще когда в школе учился, их учитель рассказывал, как они с товарищами немца в плен взяли. Учитель-то сам у него ружье отымал. Они его в лес повели, в штаб, а тут немцы на них напали и отбили своего. Учитель тогда сразу управителя муренинского узнал и говорит: «В знакомые места решил наведаться?» А немец испугался и головой замотал: по русскому, мол, не понимаю.

— Где же теперь этот учитель?

— Помер давно, после войны лет пять всего прожил. Он уже старый был...

— Спасибо, Анна Ивановна.

Придя домой, Бурмин долго еще сидел под большим абажуром за столом, что-то писал.

Уже на другой день в селе знали, что у Опариной на постое «корреспондент», который собирает всякие сведения об истории местных сел и деревень, расспрашивает про местных партизан и про все другое.

Бурмин заглянул в сельскую церковь. Ее скромное здание было ничем не примечательно, но внутри было нарядно.

Едва Бурмин отошел от церкви, как его догнал незнакомый пожилой мужчина. Пустой рукав пиджака у мужчины был засунут за пояс. Он поздоровался и, назвавшись Иваном Ивановичем Хохловым, объяснил свою назойливость:

— Простите, уважаемый, вы, кажется, из газеты, я вот узнал, что вы всякие сведения собираете, исторические, так сказать. Решил вам кое о чем поведать. Я, правда, не здесь живу, а в Бродине, заведую колхозным складом, поскольку к другим делам малопригоден... — Он кивнул на пустой рукав. Бурмин предложил:

— Пойдемте ко мне. Там и поговорим.

— Вот что получилось-то, Владимир Михайлович. Отец мой был в местной церкви церковным старостой. Он эту должность справлял с самого открытия церкви. Шибко набожный был. Ну, это не в укор ему, ведь каждому свое... И так до самой войны. Были такие, что и косо на него поглядывали, да человек он был хороший и в колхозе трудился не хуже других. Как война началась, в армию его по возрасту не взяли. Когда немцы близко подошли, батя припрятал все церковные книги, и бумаги, и иконы, какие получше. Где уж он это все держал, не знаю, только сберег и после войны в церковь возвернул. За это ему благодарность была и от сельчан и от сельсовета, потому как, сами понимаете, в книгах записи всякие, кто когда родился или умер, и другие документы. Они потом очень даже пригодились. Батя и партизанам помогал. Ну я вам так скажу, остались у нас всякие бумаги, которые батя дома держал. Он мне их показал, но только мы бумаги эти не решались раньше кому-нибудь отдать, потому как в них одна закавыка...

— Что же это такое?

— Да если взглянуть, вроде ничего такого и нет, только, мы с батей опасались их куда-нибудь сдать... Боялись, затаскают, неприятности одни... Ну вот... Теперь бати уж нет. А время нынче изменилось, иная бумага такое в себе таит — и не удумать. К примеру взять, по телевизору много про всякие открытия передают. Я вот и решился вам открыться. Бумаги-то при мне.

Хохлов расстегнул пиджак и вынул сверток, завернутый в газету и вложенный в целлофановый пакет.

— Вот, поглядите. Я-то их изучил.

Бурмин осторожно развернул газету: в тонкую картонную обложку были вложены пожелтевшие от времени бумаги. Похоже, что письма. Но ведь это же почерк Муренина! Конечно! На первом же листке было написано:

Бурмин взглянул на Хохлова, который с нетерпением ждал его заключения.

— Спасибо вам, Иван Иванович, я это все разберу, и думаю, что бумаги эти представляют интерес... Вы знаете, кто писал?

— Знаю. Писал — помещик местный, Исидор Львович Муренин. Да вы еще почитайте...

Дальше шли свидетельства о рождении и смерти лиц, незнакомых Бурмину, и Хохлов пояснял, о ком шла речь. Но вот листок выцветшей голубоватой плотной бумаги, исписанный мелким округлым почерком и подписанный «Ваша Е. Т.». Бурмин с трудом разбирал слова:

Дальше шло описание жизни дочери, а затем послесловие:

Бурмин оторвался от бумаг.

— Так что же вы, Иван Иванович, нашли здесь такого, что мешало вам отдать эти материалы ну хотя бы в архив?

— Да вот про этот самый ларец. Ведь когда тут клад-то муренинский искали, я побоялся их отдать: известно было, что отец Алексий у папаши на руках скончался в церкви. Они там в это время вдвоем были. Только мой батя клялся, что никакого сундука, ни ларца с драгоценностями в глаза не видел. Я ведь, если бы что такое было, не понес вам эти бумажки. Ведь верно? Вы-то хоть мне верите?

— Верю вполне, Иван Иванович, и даже знаю, что в ларце том ни золота, ни серебра не было.

— Неужто его нашли? — обрадовался Иван Иванович. — А что же там было?

— Насколько я знаю, пока ларец не найден. Но что в нем были книги и бумага, этому есть доказательства. А вам спасибо за письма. Вы можете мне их доверить?

— Забирайте, на что они мне? Раз вам нужны, то и хорошо.

Бурмин сложил бумаги.

— Иван Иванович, а когда отец Алексий скончался, где были его жена и дочери?

— Жена вскоре после него померла. А дочери замуж повыходили и уехали. Одна-то в Новгороде живет, а вторая, кажется, в Пскове.

— Вы говорите, отец Алексий в церкви скончался, а мне рассказывали, что он пчеловодом был.

— А как же? Был. Потом его упросили в церкви послужить, когда ее открыли. Так он и служил помаленьку.

— А что потом с дочерьми его стало, вы знаете?

— Откуда мне знать?.. Не слыхивал ничего больше. Я вам вот что скажу: тут у нас в музее работает один чудак, мы его так и зовем музейщиком. Он до войны в школе у нас работал. Тогда еще был человек как человек. Так вы с ним поговорите, он ведь с сестрами-то с обеими знакомый. Он меня еще до войны все об них выспрашивал, интересовался, познакомиться хотел. А когда они сюда приехали на отцову могилку, он тут как тут. С Манькой-то у него вроде чего и было... она тут погостила... Он, может, вам об них чего и скажет.

В материалах опроса жителей и в документах о действиях партизан Бурмин обратил внимание на фамилию Грюбель.

Оказалось, что «консультант по русским», как его назвал пленный немец, прекрасно знал район Больших Камней и Старицкое. В то время как этот район был в руках партизан, Грюбель с группой войск пытался прорваться к Старицкому монастырю. В рассказах жителей, помнивших старые времена, тоже встречалось имя Грюбеля — управляющего имением Муренина.

Бурмин решил сходить в село Татаринцево, повидаться с Федором Сидоровичем Зубовым, старожилом Больше-Каменского района. Бурмин застал его в саду — он хлопотал возле ульев, одетый в светлую куртку и белый картуз.

— Подожди, добрый человек, во дворе, боюсь, как бы тебя пчелы не обидели.

— Федор Сидорович, мне посоветовали обратиться к вам. Я интересуюсь историей жизни помещика Муренина. Вы его, наверно, помните?

— Как же. Очень даже хорошо помню. А вы кто будете?

— Я работник музейного фонда, собираю исторический материал о вашем районе.

Бурмин достал удостоверение, Зубов рассмотрел его внимательно.

— Стало быть, о Муренине будет разговор?

— Не только. И о партизанах. Вы ведь тоже бывший партизан?

— Было такое... Ну что ж, пойдемте в избу. И фотокарточки посмотрите.

Зубов уселся напротив Бурмина:

— Вы что же, на пленку записывать будете?

— Нет. Просто побеседуем.

— Меня давешним летом на пленку комсомольцы записывали. В музей ее отдали при районном центре... Так с чего начинать-то?

— Лучше с того времени, когда вы Муренина знали. А может, вы и управляющего помните?

— Как же, помню, хотя я тогда еще мальчишкой был. Он все больше верхом разъезжал. Строгий такой мужчина, совсем молодой. Всегда в шляпе и в перчатках. А в руке хлыст. Усы носил, но без бороды. По-нашему чисто говорил... Он, похоже, в свою Германию сбежал, как война началась, пропал сразу из усадьбы.

— Он был женат?

— Нет. Какое там! Соседского бедного помещика дочка ему, видно, приглянулась, он все туда ездил. Пожениться не успели, война их разлучила.

— А Кузьму Бородулина вы помните?

— Помню и дядю Кузьму. Он, бывало, нас, ребятишек, увидит, яблоками угощает — полные пазухи насыплем...

— Может, помните или слышали от других про последние дни жизни Муренина и Бородулина?

— Когда тут банда Полищука орудовала, батя мой запряг лошадь и велел брательнику ехать за барином и Кузьмой, спасать их. Брат и привез обоих в лесную сторожку. Я-то в ту пору увечный был, ногу сломал, от военной службы меня отстранили — в сторожке этой жил. Там всем места хватило — в одной половине барин с Кузьмой, в другой — мы.

Барин из избушки редко выходил, и с нами почти не разговаривал. А как-то раз сказал Кузьме, что, мол, умрет скоро — сон ему, вишь, привиделся, будто матушка за ним приходила. И отослал Кузьму в имение. А потом мы услыхали: Кузьму убил кто-то прямо на крыльце. И еще слушок прошел, что в то утро к имению на лошади приезжал управляющий муренинский. И вот в чем загвоздка — сразу как сквозь землю провалился, а лошадь возле усадьбы осталась. Куда управитель делся, неведомо.

Как узнал про Кузьму барин, язык отнялся, уставился в потолок, один глаз ворочается, а другой как у мертвяка. Мы хотели его на деревню отвезти, да трогать побоялись. А ночью он и преставился.

— Не знаете, какие вещи после него остались?

— Какие там вещи! Одежа старая да еще иконки. Вот и все имущество... Ай нет, забыл! Еще списки какие-то мы нашли. А усадьбу его всю порушили, там, видать, Полищук погостил. Ничего целого не осталось, все побито. Потом бабы этого дому барского боялись, поговаривали, будто вечером видели там барина всего в белом и Кузьму. Привидения, стало быть... Дом года полтора стоял. Видать, там клад какой искали: все полы разворотили, стены исковыряли. Да одной темной ночью пожар случился. Шибко горело! Камень потом растащили, головешки на дрова перевели.

— Кто-нибудь из муренинской родни приезжал после смерти барина?

— Вот этого не знаю. Пожалуй, никто не был, а то бы слух прошел. Поди, наладились все в заграницу вместе с богатством.

— А в наше время, теперь, никто не объявлялся?

— Пока в Камнях жил, никого не было, а теперь не слыхивал про такое.

— Федор Сидорович, во время Отечественной войны не приходилось вам слышать фамилию Грюбель?

— Так это управляющего Мурениных фамилия.

— Есть сведения, что какой-то Грюбель пытался прорваться в Старицкое с группой фашистов, но их захватили партизаны, а фашисты потом их все же отбили.

— Да. Захватить захватили, но не удержали. Я тогда в другом месте с заданием был. А вот тот ли Грюбель, что у Мурениных служил, не скажу, не видал. Хоть и говорили, что шибко этот немец на управляющего смахивал. Да разве его узнаешь, столько лет прошло. Я думаю, обманулись. Зачем управляющий сюда полезет? Да и стар он был, чтобы воевать, ему тогда было, должно быть, за пятьдесят.

— Тут у вас еще бывший учитель-герой был?

— Это какой такой учитель?

— Он теперь в музее работает. Лисовский.

— Этот контуженый? Я об нем ничего не знаю. Из него слова не вытянешь. Ни с кем по душам не поговорит. Мы уже и так к нему и этак, а он все молчит. Может, война так человека пришибла.

Приехав в Москву, Ясин с согласия Марты позвонил Бурмину, чтобы сообщить о находке документов в Пскове. Но ни Бурмина, ни Сухарева на месте не оказалось. Тогда Ясин попросил связать его с Шульгиным и все объяснил ему. Полковник предложил Ясину приехать к нему и заказал пропуск.

Шульгин встретил Ясина приветливо:

— Располагайтесь. — Он указал на стул. — Интересно, что же вам удалось отыскать.

— Оригиналы нам не дали, мы привезли только копии, но они надлежащим образом заверены. — Ясин подал Шульгину папку с документами.

Шульгин их внимательно просмотрел.

— Да... Завещание имеем, а самой коллекции пока нет. Но все равно это интересно. А письмо тоже нашли?

— Оно лежало вместе с завещанием. Это письмо Елизаветы Марковны Карелиной, в девичестве Тереховой, к Муренину. Мы предполагаем, что нам удалось определить место, о котором Муренин наказывал ей помнить. Вероятно, это место как-то связано с самой коллекцией.

— Любопытно, чем вы это обосновываете. Ясин вынул из плотного конверта пожелтевший листок.

— Вот здесь говорится о беседке-ротонде в парке имения. Не там ли спрятал Муренин часть своей коллекции? Ведь в обоих письмах упоминается об этом памятном месте. Хотя беседки этой на плане имения нет.

— Это еще ни о чем не говорит. Ко времени составления плана ее уже могло не быть. Следует подумать, что к чему. Я думаю, что в этих письмах упоминание о ротонде — это не просто лирические воспоминания... Тут, пожалуй, обоими подразумевалось дело весьма серьезное... Попрошу вас документы оставить, а завтра позвоните мне, пожалуйста, часов в одиннадцать. Возможно, ваше предположение нас заинтересует.

Попрощавшись с Ясиным, Шульгин немедленно доложил о полученном сообщении своему начальству. Было созвано срочное совещание, на котором вынесли решение: продумать операцию с учетом того, что группа Бурмина находится в Старицком.

Генерал тут же связался с командованием воинской части я договорился, что в операции, названной «Трилистник», проведение которой намечено на послезавтра, примут участие армейские саперы.

В назначенное время Ясин позвонил Шульгину. Тот спросил:

— Ну как, Дмитрий Васильевич, понравились вам псковские края?

— Очень. Думаю, что еще побываю там.

— Так, так... Я еще не успел задать вопрос, как вы мне ответили. Предлагаю вам поехать со мной в район бывшего поместья Муренина. Согласны?

— Не откажусь. А когда надо ехать и что от меня требуется?

— Выезжаем завтра в шесть ноль-ноль, оставьте свой адрес, я за вами заеду.

— Спасибо. Тогда до завтра.

По дороге в Старицкое Шульгин с Ясиным завернули в соседнее село. Там вся группа Бурмина обосновалась под видом геодезистов. В тех местах как раз прокладывали шоссе. Шульгин еще в пути объяснил, что, возможно, Ясина кое-что и кое-кто удивит, но он должен отнестись к этому как к вынужденной маскировке. И все-таки, несмотря на предупреждение, Ясин удивился, увидев здесь Бурмина и Сухарева.

Немного передохнув, Ясин отправился в Старицкое знакомиться с музеем и прилегающими к нему местами, а Шульгин тем временем обменялся с «геодезистами» информацией и объяснил их задачу в операции под названием «Трилистник».

А спустя несколько часов к бывшей усадьбе подъехала военная машина с саперами. Вокруг были выставлены посты, установлены доски с надписью: «Осторожно! Здесь могут быть снаряды». И проход на эту территорию был закрыт. Понадобилось немного времени для того, чтобы на склоне оврага на месте бывшего парка обнаружить каменный фундамент от круглой беседки. Заросли расчистили и приступили к обследованию.

Рядом с фундаментом ротонды была огромная воронка от бомбы. Саперы прослушали приборами прилегающие к фундаменту места. Явных пустот не прослушивалось, но в двух сомнительных местах сняли верхний слой грунта, В конце концов открылся глубокий колодец, совершенно сухой, наполовину обвалившийся, по-видимому, от взрыва. Подошедшая землеройная машина осторожно выбрала грунт.

Ясин завороженно наблюдал за раскопками.

Шульгин вместе с командиром саперов подавал знак, и фотограф щелкал затвором фотоаппарата, стрекотала кинокамера. Но вот командир подал другой знак, и машина прекратила работу. Трое саперов быстро и ловко стали расчищать боковой ход в колодец. Один из саперов скрылся в нем и долго не появлялся. Наконец из ямы показалось его смеющееся лицо, он что-то объяснял жестами. Саперы, стоящие наверху, поняли и бросили моток стального троса. Потом один из саперов поднялся наверх, махнул бульдозеристу, тот подъехал поближе к яме, к машине прикрепили трос, и она стала медленно отъезжать. Трос натянулся, и из бокового хода колодца стал медленно выдвигаться большой металлический ящик. Потом его осторожно подняли наверх. По знаку командира удалились все лишние люди, место, где был поставлен поднятый ящик, огородили щитами, и один из саперов вскрыл замок...

Ящик был полон. Сверху под толстым кожаным покрывалом лежало шитое жемчугом и драгоценными камнями изображение какой-то святой. Шульгин запретил трогать что-либо в ящике. Его опечатали и приготовили к погрузке.

Ясин оглянулся: возле него стояли Бурмин и Сухарев, оба улыбались, и Ясин подумал: как в улыбке раскрывается сущность человека!

Шульгин заговорщически подмигнул Ясину:

— Ваших рук дело, а? Всё, всё увидите в Москве, обещаю... Надо распорядиться, чтобы здесь после тщательного обследования разровняли землю, а ты, Бурмин, как журналист, потом подскажи местному начальству: пусть на этом месте посадят сирень и сделают скамью, чтобы влюбленные могли здесь искать цветы на счастье...

Наводя справки в военных архивах, Бурмин обратил внимание на рапорт медсестры Вешняковой:

Под этим текстом подпись медсестры и приписка Попкова:

В тех же материалах нашли второй рапорт с едва различимыми буквами. С трудом удалось его разобрать:

А дальше приписка:

Бурмин задумался. А что, если попробовать разыскать Попкова? Ведь события происходили как раз в тех местах, где были расположены немецкие части, при которых в то время был Грюбель. Но что это может дать? Хорошо, если бы Попков оказался жив, это многое бы прояснило. Сомнения, высказанные во втором документе, показались Бурмину неубедительными, ему верилось, что сообщение Попкова соответствует действительным событиям. Ведь Бурмин уже знал, что Лисовский был подобран нашими санитарами именно в том месте, о котором сказано в показаниях Попкова...

Пока еще смутно, у Бурмина складывалась версия о причастности Лисовского к этим событиям. А не был ли Лисовский тем самым предателем?.. Но каким же образом можно подтвердить это предположение?.. Прежде всего нужно попытаться проверить, не остался ли жив Захар Зайцев? Ведь во время войны всякое могло случиться. Тогда он смог бы опознать человека, стрелявшего в него.

Бурмин послал розыск на Захара Зайцева, бывшего разведчика части полковника Сидорова. В том же архиве Бурмину удалось найти донесение командира партизанского отряда — в этом документе приводились результаты допроса пленного немца. Пленный показал, что во время «рейда» к русским перед ними была поставлена задача овладеть Старицким монастырем. Проводил эту операцию служивший при штабе в чине майора «консультант» Грюбель.

Полковник Шульгин вызвал Бурмина к себе.

— Ты понимаешь, какую ответственность взвалил на нас обоих, оставляя на свободе Лисовского?

— Понимаю. Но сейчас его брать нельзя. Необходимо проследить его связи. Все нити тянутся в ФРГ и в Англию. В его руках предметы муренинской коллекции. Мы не знаем, где они находятся. Можем спугнуть его, и тогда останется он один.

— Это так. Но где гарантии, что преступник не скроется?

— Я надеюсь, товарищ полковник, что сейчас Лисовский никуда не исчезнет. Ведь он уверен, что Засекин сгорел, что все обошлось. В настоящее время он обеспокоен пропажей каких-то вещей, возможно, из коллекции. Прошу Лисовского пока оставить на свободе. Я сейчас занимаюсь выяснением фактов его биографии.

Бурмин ждал этого разговора и понимал, что может навлечь на себя большие неприятности. Но у него не было сомнений в своей правоте, поэтому он собрался доказывать все Шульгину обстоятельно, ибо знал, что полковник не согласится, пока ему не выложишь подробно все аргументы «за».

— Мне удалось установить, что из разведгруппы, где был Лисовский, никого, кроме него, в живых не осталось. Ничего примечательного пока не обнаружил. Лисовского нашли санитары между расположениями наших и немецких частей. Он полз к нашим. Был контужен без серьезных ранений. Между выходом с разведгруппой и нахождением его санитарами прошло двое суток.

— Ну и что тогда разыскивать в этом направлении? Зацепиться не за что.

— Вроде бы так. Но есть факты, которые заставляют провести расследование до конца по следующим соображениям. Из материалов, которыми располагаем, напрашивается вопрос: не одно и то же лицо управляющий Муренина Грюбель и «консультант по русским» Грюбель, который некоторое время находился вблизи Старицкого в годы войны? Как показал пленный и по рассказам партизан выяснилось, что «консультант» Грюбель хорошо знал местность в районе Больших Камней и Старицкого монастыря.

— Какое значение имеет это обстоятельство для нашего дела, даже если предположить, что идентичность обоих Грюбелей подтвердится?

— Я пока не решаюсь идти далеко в своих предположениях, но у меня возникает одна версия: не является ли управляющий Грюбель убийцей Кузьмы Бородулина в муренинской усадьбе? Примечательно, что Грюбель исчез из имения в начале первой мировой войны. Вдруг неожиданно явился, причем ни к кому из жителей округи не заезжал. Добытую где-то лошадь, на которой прибыл, оставил возле усадьбы. Сам скрылся. По рассказам очевидцев ясно, что Кузьма Бородулин с кем-то боролся — шуба на нем была разорвана, в комнате, где он ночевал, все разбросано. Бородулин приезжал в имение и должен был уехать обратно в лесную сторожку, где остался Муренин.

Вывод так и напрашивается: приехал Грюбель, убил Кузьму Бородулина, поэтому неожиданно скрылся. Была борьба. Почему? Возможно, Грюбель чем-то пытался овладеть, что-то отнять у Бородулина. Видимо, Грюбель знал о муренинской коллекции. Кто же еще мог о ней знать? Конечно, не мужики. Не жители села. А только управляющий. Часть коллекции — в основном мелкие ювелирные изделия — была найдена егерем Опариным в дупле старого дерева. Ее, всего вероятнее, спрятал Бородулин. А где в то время находилась остальная часть коллекции?

В описи, оставшейся после смерти Муренина, числится вся коллекция. Это дает основание предположить, что она не разделялась. Но всю ее Муренин в сторожку взять не мог, особенно если учесть, что они собирались поспешно. Значит, большая часть предметов оставалась в усадьбе. Когда Бородулин приезжал из сторожки в усадьбу, в селе было спокойно, банда ушла...

Слушая Бурмина, Шульгин хитровато сощурил глаза. Он вспомнил, как пришел к нему впервые этот еще совсем молодой человек и как он, Шульгин, про себя назвал новичка «тишайшим». Да и вправду Бурмин был очень застенчив, но и тогда во всем проявлялись его обстоятельность, продуманность. И вот сейчас ишь как «подковался» Бурмин перед разговором с ним, чувствуется подготовка. Выстроено все крепко — никаких «пустот». А что, моя школа, совсем неплохо... Крепко на ногах стоит Бурмин — к советам прислушивается, отбирает из опыта других, соображает... умеет к любому человеку подход найти... За него можно не беспокоиться, дело пойдет хорошо... Вот и учениками обзавелся...

— Ох, как ты складно да ладно выступаешь... Почему в таком случае Муренин не вернулся из сторожки домой?

— Это для меня неясно. Вряд ли больному Муренину доставляло удовольствие находиться там с мужиками.

— Кроме того, оставшуюся часть коллекции могли похитить бандиты.

— Пожалуй, это исключается. И вот почему. Засекин реставрировал иконы из коллекции. Значит, эта часть коллекции находится у Лисовского. Но пока делать обыск нельзя. Есть основания предполагать, что икона и крест, найденные у погибшего туриста, были получены от Лисовского, потому что икону «Положение во гроб» реставрировал Засекин. Но как попала коллекция к Лисовскому? Ведь он приехал в Большие Камни за три года до Отечественной войны. Я пока не нахожу объяснения. Меня интересует, почему Грюбель так стремился прорваться в Старицкое, хотя он не руководил военными действиями, а был лишь «консультантом». Что его здесь привлекало? И еще такое обстоятельство — Фогель был из ФРГ. Обратите внимание. Это тоже, кажется, имеет связь с Грюбелем. Фогель в Старицком не был. Лисовский в дни, предшествующие гибели Фогеля, из Больших Камней как будто не отлучался.

— Ну, Володя, «как будто» — это не довод. Ведь он живет один и мог незаметно куда-то улизнуть, табель ни о чем не говорит. Теперь надо ждать, когда Лисовский выедет из Старицкого. И с чем? В отношении Лисовского ты меня убедил. Буду ходатайствовать перед генералом, чтобы разрешили его пока не трогать.

Бурмину удалось установить идентичность Грюбеля-управляющего и Грюбеля-«консультанта», хотя это практически пока ничего не давало.

Но вот вопрос: почему Лисовский спустя девять лет после окончания войны приехал из Москвы в Большие Камни? В столице он был неплохо устроен, имел комнату. Ехать ему в Большие Камни по здравому суждению вроде бы смысла не было, ведь там он сильно «подмочил» свою репутацию перед самой войной, написав в областную газету статью с критикой в адрес районного руководства. Не проверив должным образом факты, статью поместили в газете. Лисовский рассчитывал этим спихнуть кое-кого с «руководящего» места и занять его самому. Это вызвало неприязнь к нему со стороны многих людей. Замысел его был разгадан. В Камнях он жил одиноко, у него не было ни друзей, ни хороших знакомых, с кем бы он поддерживал связь.

Бурмин собрал сведения о Лисовском в Москве, где тот работал после войны в небольшом музее, и выяснил одну особенность его поведения. Сотрудники сообщили, что он не был ни мрачным, ни странным, хотя особо общительным его тоже не назовешь. О своей фронтовой жизни он никому не рассказывал, хотя многие знали, что он был разведчиком.

Эти факты занимали Бурмина, но доказательств его предположения, что Лисовский как-то связан с Грюбелем, не находилось. Бурмин вновь вернулся к изучению биографии Лисовского. Бурмин дошел до того момента, когда Лисовского подобрали санитары. В материалах опроса, которые удалось отыскать в военных архивах, Бурмин обнаружил объяснение Лисовского, что его напарника из разведгруппы убили на территории немцев. Потом Лисовского контузило. Он сказал, что не помнит, как и куда шел, и что очнулся уже в расположении наших частей.

Бурмин отметил, что пробыть двое суток в зимнее время без крыши над головой, да еще контуженому человеку, непросто: в объяснении Лисовского написано, что он находился в лесу. Тогда немецкие части стояли в сорока километрах от Старицкого. Там и был Грюбель! Ведь он, как было известно из показаний пленных, присутствовал при допросах или проводил их сам — он свободно владел русским языком.

У Бурмина появилась уверенность, что Лисовский должен знать, что же произошло с Зайцевым. И хотя Попков показал, что Зайцев был убит, все же проверить надо — бывают самые невероятные случаи.

Бурмину нужно было кое-что выяснить у Озерцевой. Он договорился с ней о встрече с таким расчетом, чтобы успеть заехать в выставочный зал, посмотреть работы молодых художников. Выставка занимала три небольших зала, и Бурмин решил, что осмотр не займет много времени. Но вышло иначе — картины заинтересовали Бурмина. Все художники были очень разные, и по их работам было видно, что каждый стремился найти собственную манеру. Бурмин отметил, что иных эти попытки приводят к использованию уже бытовавших ранее в живописи приемов того же нарочитого примитивизма... Вспомнилась поговорка, что новое — это хорошо забытое старое... Но было и в этих работах что-то задорное, что-то говорившее о нежелании слепо подражать открытому другими. Было видно стремление оживить, осовременить эти приемы.

Особенно понравились Бурмину три портрета: юноши и женщин — молодой и пожилой. Художникам удалось передать разные человеческие характеры, и можно было даже угадать, в какие моменты их жизни изображены эти люди.

Отметил Бурмин и несколько пейзажей, явно удавшихся, как он считал, их авторам, так небанально были увидены художниками хорошо знакомые Бурмину места и в Подмосковье, и на Валдае, и в Крыму...

Бурмина радовало, что молодые художники — одни яростно, резко, а другие вдумчиво — с какой-то неожиданной стороны передают увиденное и пережитое в своих, пусть еще далеких от совершенства, полотнах. Но это ведь им предстоит продолжать и развивать то, что сделано их учителями, мастерами советской живописи.

И Бурмин опять со всей ясностью ощутил свою ответственность и перед этими молодыми художниками. Им не должны мешать дельцы, подобные Эньшину и Дальневу, искусственно создающие трудности на пути честных художников, которые отдают творчеству все свои способности, свое душевное богатство... И в том, что лишь немногим махинаторам удается погреть руки, используя материальные затруднения или какие-то другие сложные моменты в жизни художников, была доля и его, Бурмина, усилий...

Когда Бурмин пришел к Озерцевой, он рассказал ей о выставке. Оказывается, Озерцева успела побывать на ее открытии.

— Выставка интересная, — сказала Нина Ивановна. — Молодежь пробует, экспериментирует. Не все, конечно, удачно, но есть работы талантливые, самобытные... Мне понравилась «Юность». Может, вы обратили на нее внимание? Помните, парящие над городом фигуры девушки и юноши...

— Да, да, решена необычно. Я не берусь судить...

— Вам, наверно, приходилось слышать, как некоторые люди, и даже художники и искусствоведы, с пеной у рта критикуют молодежь. Но не все же молодые заслуживают такой критики. Вот вы же видели сегодня — многие серьезно работают. И человеческая личность их привлекает, и то, что происходит в мире... Помните, на выставке есть такая картина: старая седая женщина смотрит прямо на гитлеровского солдата, стоящего спиной к зрителю. Он навел на нее автомат, а она смотрит ему в лицо спокойно и укоряюще. Называется картина: «И у тебя есть мать, солдат...» Да и другие есть сюжеты, значительные, злободневные. Видите, думающая у нас молодежь, увлеченная. Не все, конечно, дается гладко, и пробы и срывы неизбежны. И хорошо, что пробуют, — без этого не бывает удач... Но давайте-ка ближе к делу, а то я вас заговорила.

— Нина Ивановна, как там дела у Павла Корнеевича? Как у него настроение?

— Вроде немного успокоился. А до этого нервничал, прямо мрачный был. Но причины я так и не знаю... А тут еще крупно поссорился с Пожидаевым.

— Что вы можете сказать о Пожидаеве?

— Мне трудно быть объективной. Настолько плохо к нему отношусь, что не могу давать ему оценку.

— За что же так?

— Как бы короче объяснить... Он, по-моему, не столько художник, сколько делец. Относится к породе ловкачей. А мне эта порода ненавистна.

— А как живописец? Он ведь вроде преуспевающий?

— В материальном отношении даже очень.

— Анохин разделяет ваше к нему отношение?

— Не понимаю вообще, что могло их объединить. Но знаю, что Павел его не любит. А сейчас страшно зол на него.

— Кажется, Пожидаев увлекается старой живописью и хорошо знает иконы?

— Да. Иногда он пишет под старину. Говорит, что только для подарков. Иногда копирует иконы, и это ему довольно хорошо удается.

— Вы видели его работы?

— Приходилось. Я надеюсь, у вас не возникло желания с ним познакомиться?

— Как знать? Иногда судьба неожиданным образом сведет. Я слышал, его хвалили некоторые художники. Говорят, он действительно хорошо копирует иконы. Разумеется, ему этого не передавайте. И вообще о нашем разговоре.

— Ну вот, вы теперь многих московских художников знаете.

— С вашим участием... Жаль будет расстаться с таким помощником...

Помня свое обещание пригласить Бурмина, Кораблев сообщил ему, что ждет его в ближайшую субботу. На вопрос Бурмина, будут ли у Кораблева интересующие его люди, тот назвал Анохина и Григорьеву.

— А что же, Эньшина вы не хотите пригласить? Или это неудобно?

— Ну раз надо, то ради вашей просьбы приглашу и его, так и быть...

— Но только не забудьте, Андрей Андреевич, что я искусствовед Тихонов.

— Как же можно забыть, раз конспирация, то уж не подведу.

— Учтите, что под этой фамилией меня и Анохин знает. Вот только один момент, пожалуй, неприемлем: Григорьева-то знает, кто я на самом деле. Ее в эту историю не стоит вмешивать. Как вы считаете? Или уже нельзя ничего изменить?

— Нет, почему же? Это я с ней улажу — договорюсь, чтобы не приходила, так что не беспокойтесь.

— Вот и хорошо.

В подготовке к приему гостей Кораблеву много хлопотать не пришлось. Все приготовить ему помогла соседка, женщина хозяйственная и энергичная. Кораблев навел порядок в своем жилище, потом приоделся — облачился в белую сорочку, повязал галстук.

Начали собираться гости, слышался оживленный говор, шутки, смех. Все стали рассаживаться за накрытый стол, уставленный закусками. Пришел и запоздавший Эньшин. Увидев среди гостей Анохина, он был неприятно поражен: «Надо же, и этот тип здесь...»

К Эньшину подошел Кораблев и усадил его на свободное место за столом, предусмотрительно оставленное рядом с Бурминым. Видя, что Анохин не обращает на него никакого внимания, Эньшин успокоился и развеселился. Он сыпал шутками и анекдотами. Бурмин смеялся. Его забавляли не столько остроты Эньшина, сколько необычность ситуации: «Такого не придумал бы и Сименон. Если бы знал мой соседушка, кто сидит рядом с ним...»

Эньшин обратился к Бурмину:

— Простите, вы, наверное, художник?

— Не угадали.

— Но имеете отношение к искусству?

— Как это вы определили?

— О, природная наблюдательность, знание психологии и большой жизненный опыт.

— Интересно, что вы еще во мне угадали?

— Так, стало быть, я не ошибся? Вы ведь причастны к искусству?

— Искусствовед.

— Ну вот, видите, мне повезло. У меня особая симпатия к художникам, искусствоведам и врачам.

— Позвольте узнать о вашей профессии. Я, к сожалению, не обладаю вашим даром проницательности.

— Художник. Но скромный, средненький, старомодный. А о вас могу сказать, судя по тому, как вы смеетесь открыто, что вы человек положительный, добродушный, увлекающийся, интеллигентный — вас любят друзья и женщины.

Эньшин доверительно наклонился к уху Бурмина:

— Вы их тоже. Но позвольте узнать, где проходит ваша искусствоведческая деятельность, в каких кругах и сферах?

— Могу ответить вашими же словами: я средненький, скромный. Тружусь при политехническом институте в качестве консультанта.

— Разъезжаете по стране?

— Нечасто, к сожалению.

— Зря, зря. Кому же, как не вам, путешествовать

Во время разговора с Бурминым Эньшин взглянул на Анохина и заметил, что тот как-то сразу помрачнел. Это встревожило Эньшина — он побаивался, как бы этот «бешеный» не вздумал чего-нибудь выкинуть.

Поэтому Эньшин вызвал Кораблева в прихожую и зашептал:

— Как же вы, Андрей Андреевич, этого проходимца Анохина в дом пускаете? Скверный он человек. Авантюрист, склочник, стяжатель. Я вам подробнее потом такое о нем расскажу... Он ведь доносчик, отца родного не пощадит. Плохо вы его знаете.

Эньшин вернулся к столу и снова заговорил с Бурминым. К ним подошел Кораблев.

— Так вы, я вижу, познакомились! — И, кивнув в сторону Эньшина, Кораблев пояснил Бурмину: — А это тот самый Семен Михайлович, с которым мы в Старицкое ездили. Славная была поездка. Ехали со всеми удобствами — на машине Семена Михайловича...

— В Старицкое? — переспросил Бурмин. — Туда, кажется, должны приехать археологи? Обследовать пещеры, Старицкий монастырь. В МОСХе что-то об этом говорили, рассказывали историю этого монастыря. Я был там однажды. Музей у них довольно интересный.

Эньшин не подал вида, что поражен этим известием.

— Когда же намечаются раскопки?

Бурмин как можно равнодушнее ответил:

— Вот этого не знаю, не слыхал.

Эньшин наполнил бокалы и предложил тост:

— За процветание искусства и его служителей!

В несколько театральной интонации, с которой он произнес свой тост, Бурмин уловил напряженность. А когда тот вскоре взглянул на часы и стал прощаться, Бурмин понял — Эньшин не на шутку встревожен. Ну что ж, значит, стрела попала в цель.

Кораблев вышел проводить Эньшина, и тот, понизив голос, спросил:

— Кто это был рядом со мной? Как его фамилия?

— Тихонов. Да его никто не знает, он здесь недавно — приехал с периферии.

— А вы-то его откуда знаете?

— Дама одна, художница, меня с ним познакомила.

— Вы утром будете дома? Я позвоню вам, надо поговорить.

В свой первый приезд в Советский Союз несколько лет тому назад иностранный турист Иоганн Райнер остановился в гостинице «Украина». Однажды его внимание привлекла висевшая в холле картина «Осень в сибирской тайге». В отличие от остальных работ, сходных по технике живописи, эта выделялась большим мастерством. В ней почти физически ощутим был холод осени. Одинокая маленькая фигура сидящего на поваленном дереве человека подчеркивала огромность тайги. Лиственница на переднем плане светилась золотом на солнце, а вдали на вершины сопок нависали тяжелые темные тучи...

У окна холла остановилась дежурная по этажу Вера Кондратьевна Эньшина.

— Не знаете, кто автор этой картины? — обратился к ней Райнер.

— Это Смирнов. Между прочим, я с ним знакома и вот попросила, чтобы его картину поместили здесь, на нашем этаже... Это очень хороший пейзажист. Он уже немолод, ему лет шестьдесят. Член Союза художников, участник многих выставок. Мне рассказывали, он рисует какими-то новыми красками, вроде бы на смолах приготовлены...

— По-видимому, энкаустика.

— Вот, вот. Так и называли. А вы-то сами не художник?

— Нет. Но я большой поклонник искусства. Коллекционирую картины.

— А русские художники есть в вашей коллекции?

— Есть и русские.

— Я тоже люблю картины. У нас дома есть очень хорошие.

— Современные или старинные?

— Да нет, не старинные, но ценные. Муж в этом понимает. Он художник, но только не по картинам. Рекламой занимается.

— Очень приятно. Он, наверное, связан с живописцами?

— Конечно, он знает многих художников. Некоторые и дома у нас бывают.

— Мне бы хотелось познакомиться с вашим мужем. Если это возможно.

— Я узнаю у него и скажу вам.

В следующее свое дежурство Вера Кондратьевна сказала Райнеру, что муж согласен повидаться с ним. Договорились, что Эньшин приедет в гостиницу. Он явился в тот же день и намеревался побеседовать с иностранцем здесь же, но Райнер предложил прогуляться по улице. Они вышли на Кутузовский проспект.

— Семен Михайлович, я человек дела и вокруг да около ходить не имею времени. Я хочу посмотреть ваши картины и тогда кое-что, возможно, предложу вам.

— Как вы хорошо говорите по-русски. Вы что же, в России жили?

— Приходилось бывать, но очень давно. Имею особые способности к языкам. Стараюсь тренироваться в разговоре, чтобы не забыть. Когда бываю здесь, встречаюсь с русскими. Вроде язык помню хорошо.

— А я знаю немецкий...

— Вот как? Я вижу, вы человек образованный. А почему ваша жена работает? У вас что, маленькая зарплата?

— Не в этом дело. Я зарабатываю прилично. Она работает для пенсии.

— И прислуга у вас есть?

— Что вы! С этим у нас очень сложно. Даже за хорошую плату трудно найти домработницу. Никто не идет на эту работу. Правда, одна женщина согласилась помогать, бывает у нас раз в неделю.

— Это плохо. Значит, Вере Кондратьевне приходится и самой работать по дому. А у нас всю домашнюю работу делает прислуга.

— У вас условия жизни другие...

— Это верно... Я имею такие сведения, что у вас трудно живется художникам. Вы согласны с этим?

— Вынужден с вами согласиться.

— Скажите, если не секрет, вы имеете какой-нибудь капитал?

— Что вы? Какие капиталы? Хотя по сравнению с другими я более обеспечен.

— Что же вы имеете, простите за любопытство?

— Квартира, дача, машина и та довольно старая — вот и все.

— Ну-у, это немного...

— А что сделаешь? Приходится себя ограничивать... Это у вас деловой образованный человек имеет широкие возможности...

— Вы бывали в нашей стране?

— Не бывал, но знаю по рассказам...

— Не хотите приехать к нам, ну, предположим, в гости?

— Это очень заманчиво...

— Если у нас продолжатся дружеские отношения, я могу послать вам вызов.

— Благодарю. Но мы так мало знакомы... Какие же дела у вас здесь, в Москве?

— Поездить, посмотреть... Я скажу вам больше, если вы пригласите меня к себе.

— Когда угодно. Буду очень рад.

Через несколько дней Райнер приехал к Эньшиным. После обеда Вера Кондратьевна оставила мужчин одних. Гость рассматривал картины.

— Сколько вы заплатили этому художнику? — Он указал на пейзаж.

— Я много делал доброго для этого художника, поэтому он продал мне их дешевле настоящей цены, за шестьсот рублей.

Эньшин лгал — он получил этюды Анохина, не заплатив ни копейки.

Райнер в раздумье рассматривал другие картины Анохина.

— Он человек состоятельный, этот художник?

— В деньгах нуждается. Если бы не моя помощь, ему бы плохо пришлось.

— Вы что же, значит, руководитель?

— В некотором роде — да. Со мной считается начальство, признают мой опыт, знания. У нас так же, как и везде, уважают сильных людей.

— Но материально держат в рамках...

— Да. Это неудобная сторона нашей жизни. Сводит значение личности на нет.

— Я хотел бы познакомиться с этим художником. Как его, Анохин?

— Он сейчас в отъезде, вернется не скоро.

Анохин находился в Москве, но Эньшин ни в коем случае не мог знакомить Райнера с ним, даже если бы Райнер и решил купить у него анохинские картины, — это не в его, Эньшина, интересах.

— Сожалею. Но надеюсь, что вы нас познакомите в следующий мой приезд.

— А вы еще собираетесь в Москву?

— Надеюсь, что придется иногда бывать...

Посещение Райнером четы Эньшиных завершилось сделкой: один из пейзажей Анохина Райнер купил, и Эньшин неплохо на этом заработал. Он с большим удовольствием взял в качестве платы валюту, Это было «дружеское начало», как сказал Райнер.

Теперь для Эньшина наступил новый этап в его жизни. Получив валюту, он утратил покой. Мечта накопить капитал и уехать на Запад овладела всеми его помыслами.

И когда через год Райнер снова приехал в Москву, он предложил Эньшину стать посредником в передаче некоторых вещиц от «верного человека», а также оказывать другие услуги, о которых он попросит через «своих людей». «Верным человеком» Райнера был Лисовский.

Райнер был неплохим психологом. Он сразу понял, что ради наживы Эньшин готов на все и потому, бесспорно, примет его предложение и будет служить ему.

Эньшин понимал, что это более рискованно, чем шантажировать Дутько и Дальнева, но вложенные в его руки иностранные купюры обладали такой магической властью и были так притягательны, что он и не думал сопротивляться.

В дальнейшем Райнер иногда присылал для Эньшина письма, в которых сообщал о разных забавных событиях из жизни своей семьи и прочий подобный вздор. Все деловые сообщения Эньшину передавали на словах. Правда, в письмах было и приятное — Райнер обещал устроить чете Эньшиных вызов.

Теперь Эньшин окончательно обрел желанную цель, и все его действия были направлены на ее осуществление.

После сообщения, услышанного от Тихонова — о предполагаемых раскопках в Старицком, — Эньшин решил, что надо действовать. Он готов был немедленно ехать в Старицкое: он больше всего боялся утратить сокровища, которые так неожиданно сами дались ему в руки, те самые, что прятал Лисовский под полом часовни, и теперь, естественно, он считал их своими, хотя и знал, что настоящим хозяином этих вещей был Райнер. Был... до тех тор, пока ими не завладел он, счастливчик Эньшин. В этом деле его тревожило то, что он вынужден был все найденное, а точнее, украденное, спрятать там же, в Старицком, — везти ценности в Москву, а тем более к себе домой, он не решался. И все тянул с поездкой. А вот теперь ехать необходимо... могут нагрянуть археологи... Нельзя больше ждать...

Райнер не давал никаких указаний о пересылке ему вещей от Лисовского. Все это Эньшин обмозговал сам, рассудив так: «Нужно выведать, где эта сивая борода прячет сокровища Райнера. И мне не быть дураком — ухватить их. Такая редчайшая возможность!.. Бояться Райнера мне нечего, ведь хранитель-то Лисовский... Пусть они и считаются... А к месту «Иона» я все равно проберусь. Трудно, но я там буду, буду непременно...»

Вот и послал тогда Эньшин Засекина к Лисовскому для реставрации икон, а сам, опередив посланца, приехал в Старицкое.

В узком глубоком овраге, выходившем к реке, три дня подряд Эньшин искал вход в подземелье, ведущее к часовне.

После нескольких попыток он готов был отказаться от поиска, но на другой день, как только начало светать, он прихватил фонарь и опять пошел к оврагу. Неожиданно мимо него, словно тень, прошмыгнула тощая собака. Она подбежала к груде камней в густых зарослях бурьяна и... словно провалилась сквозь землю. Эньшин пошел следом. Он тщательно осмотрел камни и наконец за одним из них увидел между переплетенных корней деревьев небольшое, едва различимое отверстие. Он посветил в узкую щель фонарем — там торчал край деревянного бруса. Эньшина прошиб пот: «Неужели нашел?!»

Он достал заранее спрятанную им в кустах саперную лопату, разгреб землю и нащупал конец второго деревянного бруса. Потянул за него, нажал снизу, сверху, пытаясь вытянуть наружу. Брус зацепился за что-то, подался, и вдруг большой камень сдвинулся в сторону, открыв вход в темную яму. Эньшин задохнулся, его охватил страх, он готов был закричать и броситься бежать. Все это было так неправдоподобно и неожиданно: открывшаяся черная дыра и белый туман в овраге, превращавший все предметы в нечто нереальное...

Эньшин сидел у темной дыры, его бил озноб. Он очнулся от негромкого и трусливого рычания собаки. Он пошарил в кармане, нащупал недоеденный бутерброд, отдал ей. Собака схватила его и полезла в щель — по-видимому, у нее там были щенята.

Из-за деревьев показалось солнце.

При помощи того же дубового бруса Эньшин водворил на место камень, припрятал инструмент и отправился в свое дневное укрытие. А ночью вновь пробрался к отверстию и полез в пещеру, задвинув за собой камень.

Проход местами был засыпан, но кое-где стояли дубовые подпоры и видна каменная кладка. Ход от склона оврага шел вверх. Было сухо, дышалось легко. Эньшин подошел к фундаменту часовни. Он был сложен из крупных нетесаных кусков песчаника и составлял замкнутое пространство — никаких следов, похожих на выход из него, не было видно.

Эньшин тщательно обшарил стены, надеясь найти тайник, но не обнаружил и двинулся обратно. Перед выходом из подземелья ему стало не по себе. Было такое ощущение, будто что-то страшное поджидает его за камнями, притаилось в сплетенье высоченных болотных трав и кустарника. Но он тут же пристыдил себя за малодушие. Успокоившись, погасил фонарик, нащупал брус и отодвинул камень.

В овраге, несмотря на еще довольно светлые ночи, было темно, как в глубоком колодце. Пригнувшись, Эньшин осторожно вышел из оврага.

Рано утром перед тем, как расстаться со Старицким, он заглянул в овраг проверить, не оставил ли заметного следа на подходах к подземелью.

Тяжко пахнущие заросли болотных трав, колдобины со ржавой водой и зыбкая трясина надежно скрывали следы.

Эньшин стоял в овраге и понимал, что не может еще уехать. Ведь в плане указано, что подполье часовни сообщается с проходом, ведущим в овраг. Он решил все же отыскать доступ в подполье.

Вытащив спрятанный в кустах короткий ломик и небольшую лопату, он вновь пробрался в проход и двинулся вглубь, светя фонариком.

В этот раз ему повезло. Он нашел секрет прохода в подполье. Войдя туда, постоял, послушал... Тихо... и только сделал несколько шагов, как услышал, что в часовне кто-то есть. Эньшин присел в испуге на корточки за аркой свода, боясь дышать. В полосе упавшего света из-под поднятой плиты Эньшин увидел стоящий под полом ящик. Увидел протянутую руку, она ощупала ящик и затем поспешно убралась обратно. Плита опустилась, в подполье сделалось темно. Эньшин соображал, как быть. И ждать и действовать было одинаково рискованно. Наконец он решился. Когда из часовни не стало доноситься ни единого звука, он пробрался к возвышению, встал на лежащий возле камень, ощупал ящик. Замок на нем не защелкнут — лишь дужка всунута в петлю. Эньшин поднял крышку. Внутри ящика лежали завернутые каждый отдельно в мягкую ткань небольшие предметы. «Похоже, что я нашел...» Эньшин, не разворачивая, быстро вынул их, переложил в брезентовый мешочек, закрыл крышку, сунул замок на место и слез с камня. Затем, посветив фонариком, осмотрел землю, затер следы и вышел из подземелья в пещеры. После того как стена затворилась за ним, фундамент часовни выглядел таким же прочным, как и прежде, — ничто не выдавало ее тайны.

Теперь, когда предметы находки были в его руках, Эньшин не на шутку струсил. Нужно бежать, и немедленно! Если Лисовскому известна тайна хода, он может броситься в погоню. Эньшин тревожно соображал, куда их спрятать. И наконец придумал: мешочек непроницаем для воды, да еще он вложит его в другой, из прочной пленки.

Согнувшись, стукаясь головой о стены и перекрытия, Эньшин торопился к выходу. Его гнал страх. Ему казалось, что его могут подкараулить, что кража обнаружена.

И вот он у выхода. Нет, все спокойно. Недвижны болотные травы, темнеет в колдобинах вода.

Эньшин со всеми предосторожностями отошел от входа и стал подниматься вверх по оврагу. В самом глухом месте, даже не отдышавшись, он торопливо развернул несколько вещей и, не в состоянии рассмотреть их, тут же запихнул обратно. «Теперь я богат... сказочно богат...»

Эньшин схоронил мешочек с украденным и, выбравшись повыше, присел в зарослях, обессиленный. Передохнув, Эньшин пошел вдоль оврага в тот конец, который выводил в дальние старицкие рощи.

Ясин договорился с Шульгиным о встрече — он нуждался в совете полковника по одному очень непростому делу.

В назначенное время Шульгин принял Ясина.

— В чем же дело, Дмитрий Васильевич? — спросил полковник.

— Сейчас объясню. Только это разговор не вполне, что ли, официальный.

— Хорошо. Так и будем считать, что наш разговор — дружеская беседа.

— Речь идет об одном художнике, моем друге. Фамилию пока не буду называть. Художник талантливый. Попал в трудное положение. Видите ли, это люди несколько особого склада — тут и повышенная эмоциональность, и обостренное восприятие жизненных явлений. Может быть, еще и поэтому жизнь у них складывается непросто.

Этому человеку, в силу обстоятельств пришлось принимать участие в работах по живописи и реставрации в пестрой по составу группе. Там есть и дельцы, которые где-то, на стороне от Союза художников, добывают заказы. За работу моему другу деньги вряд ли платили полностью — таковы там порядки. Но ему пришлось идти на это — он нуждался. И вот месяца полтора назад бригадир пригласил его к себе домой. У моего подопечного настроение в это время было скверное — был без денег и без заказа. Бригадир завел разговор о жизни художников и во время беседы подбрасывал ему провокационные реплики: вот, мол, как тебя плохо обеспечивают, если ты вынужден за помощью обращаться к нам, и если бы не мы, то и квартиры тебе не видать, и жена не сидела бы дома с ребенком, а пошла бы работать... У моего художника и невезенья, и в личных делах неувязки. Вот он и «подосадовал» на беспорядки в обеспечении художников. А в этих делах у них, что скрывать, неурядиц еще немало.

Так вот, бригадир тайно записал их беседу на магнитофонную пленку. А потом стал шантажировать художника, вынуждал его подписаться под письмом, в котором он якобы жалуется на несправедливость и просит защиты. Кому адресовано письмо, неизвестно, но можно предположить, что зарубежным «доброжелателям».

Художник понял это и возмутился. Пытался физиономию шантажисту набить...

— Представьте себе, Дмитрий Васильевич, я могу назвать вам бригадира — это Эньшин.

— Так вам эта история уже известна? — удивился Ясин. — Что, все-таки этот мерзавец передал кому-то запись?

— Нет, этого не было. Да и вряд ли будет... Но продолжайте, пожалуйста.

— Я вмешался в этот конфликт — ведь художник Эньшину деньги был должен. Я съездил к Эньшину и вернул ему деньги. Да еще и припугнул его. Это на некоторое время заставило шантажиста примолкнуть. Но на днях он вновь взялся за художника. Предупредил его, что если хоть еще одна живая душа узнает о деле с письмом и сбором подписей, то за это художник «получит сполна», у него будут крупные неприятности, о его антисоветизме «обмолвятся» в прессе... Основание — запись его высказываний. А за этим может последовать и исключение из Союза художников, и многое другое. На этот раз дело обошлось разговором, но ведь трудно предугадать, что еще может придумать Эньшин. Эта злосчастная запись висит дамокловым мечом над художником. Да к тому же Эньшин пригрозил, что в нужный момент может передать ее в соответствующие органы. Мы с другом подумали: не может ли Эньшин эту запись передать туда же, куда и письмо готовилось? А ведь доказать, что Эньшин к этому причастен, не так просто, мы уже прикидывали. Мы-то знаем, а чем доказать? Где свидетели? Вот я и решил посоветоваться с вами. Друг мой в отчаянии, что попал в такую скверную историю.

— Дмитрий Васильевич, на какую же помощь с моей стороны вы рассчитывали?

— Я не представляю этого точно. Скорее всего я надеялся, что вы меня успокоите и убедите, что все это не настолько серьезно. Я сознаю сейчас, что не все было мною продумано...

— Вы должны понять, что есть только один путь помочь вашему знакомому. И вы, наверное, догадываетесь какой.

— Вы имеете в виду помощь соответствующих органов?

— Да. Но чтобы дать делу законный ход и привлечь шантажистов к ответственности, нужно иметь заявление от пострадавшего.

— Этого мы смутно опасались. Писать объяснение... Но вижу, что другого пути нет. Вот что удивительно: люди эти, несомненно, дельцы. Обычно такие в политику не лезут, но эти как раз исключение...

— Ошибаетесь, Дмитрий Васильевич. Сейчас появился и некий гибрид — помесь дельца с грязным политиканом. И бизнес, и подобные дела с политической подоплекой приносят деньги. Так что удивляться не приходится. Как раз сейчас чаще всего гнилой товар для зарубежных недругов поставляют такие вот подонки, торгаши.

— Ну, вам виднее. Как говорится, все течет, все меняется.

— Но почему же? Продажность всегда существовала, во все времена. Вот что я вам, Дмитрий Васильевич, скажу. Пришлите вашего художника ко мне. Событие достаточно серьезное, и оставлять его без принятия соответствующих мер нельзя. Сегодня это случилось с одним, завтра Эньшин выберет себе еще жертвы... Вы понимаете... Не бойтесь за вашего художника, я вижу, как вы за него переживаете.

— Еще как беспокоюсь... Человек он порядочный, но видите, как запутался.

— Вот и нужно это распутать, и чем раньше, тем лучше.

— Хорошо, пойду его уговорю, а вернее, заставлю.

— Добро. Вы мне потом позвоните.

После ухода Ясина Шульгин прошелся по кабинету. «Да, ясно: художник — это Анохин, бригадир — Эньшин. «Универсал», так сказать. Вор, продажный субъект, подонок. Но ему и этого мало, решил политикой заняться, видно, пример зарубежных «братьев по разуму» оказался заразительным. Для таких политика — золотое дно. И этот тип решил нажиться... Приходится этих микробов чуть ли не в микроскоп рассматривать, изучать их повадки. Только вот среда наша для них неподходящая...»

Павел никак не мог закончить картину. Ему вдруг начинало казаться, что лицо геолога маловыразительно, хотя еще вчера он был почти удовлетворен им. Он снова расставлял этюды, написанные с натуры, и пересматривал их, затем делал рисунки по памяти. Вновь и вновь он убирал в картине лишние, как ему казалось, детали, которые еще недавно считал просто необходимыми...

Картина живо напомнила ему людей, которых он сделал героями ее сюжета. Вспоминались рассказы Ясина:

«...Вот, Паша, приезжаешь на место зимнего жительства — отдышишься, отпаришься, отдохнешь, и начинает чего-то не хватать, и не хватает все ощутимее. Чего бы, вы думали? Всего того, что проклинал там, в поле, что заставляло тосковать по теплу, по нормальной человеческой жизни — электрическому свету, бане, хотя бы столовской еде и постели — хотя бы на самой узкой, неудобной койке. Там ведь, если погода стоит хорошая, и работа идет нормально, и ты здоров, и не тоскуешь до отчаяния о ком-нибудь, — тогда хорошо, тогда славно в тайге. Да и тундра имеет свою прелесть — она похожа на протяжную задумчивую песню — идешь, думаешь, смотришь, и на белый туман по утрам, и на небольшие болотца... Поднимутся утки с болота, прервется песня, потом снова «зазвучит», и ты снова идешь... Но испортилась погода, не ладится что-нибудь с работой, и начинаешь томиться, и подбирается тоска, думаешь: за какие грехи должен ты мокнуть под бесконечным дождем?.. Знаете, как это тягостно, когда неделями льет холодный дождь? Или когда мерзнешь под мокрым снегом... словом, хочется взвыть от тоски по сухому жилью, по городу, по самым немудреным удовольствиям, мечтаешь об этом как о чуде. И клянешь, клянешь и себя, и небо, которому до тебя нет дела, и отсыревшее курево, и неудачу в охоте...

Там думаешь: вот приеду и уж никуда, пожалуй, больше не двинусь, к чертям эти мучения... А приедешь в город, проходит немного времени, и пожалуйста, лежишь вечером, читаешь что-нибудь, не относящееся к твоему делу, и вдруг всплывает:

И будто дымом от костра потянет, будто деревья зашумят, будто таежный дух в тебя вольется — вдруг запахнет смолой, багульником и хвоей — одним словом, в пору бросить все и бежать. Встанешь, переберешь снаряжение, еще снег за окном, а для тебя вроде уже весной пахнет.

Такова, Паша, бродяжья, нелегкая, но прекрасная жизнь геолога. Хватает в ней всего — неприятностей по службе, разочарований в людях. Даже интриги существуют, много реже, чем в управленческой или министерской среде, но существуют. Но лучше жизни геолога все равно трудно что-нибудь придумать...»

Павел вспоминал не только слова Ясина, но интонации его голоса, выражение лица, позу.

Однажды Нина сказала Павлу:

— Удивительно, но ты с каждым днем становишься все больше похожим на Ясина.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что каждого из нас создают многие люди. Не только в детстве, а всю жизнь. Вот ты, например, участвуешь в создании меня, какой я становлюсь сейчас и какой стану потом. Многие, должно быть, неосознанно стремятся вложить в близкого или любимого человека как можно больше своего, стремятся как бы поселиться в нем, и поселиться прочно, надолго. Некоторым это удается.

— И со мной то же происходит...

— Это совсем не так...

— Знаю, Нина, трудно тебе со мной, мало радости... Подожди совсем немного — вот закончу картину и буду принадлежать тебе, только тебе... долго, целый месяц. Надоем еще...

— Мне нужно пробыть возле тебя подольше, нужно избавиться от мысли, что ты уходишь, а я бегу и бегу за тобой, задыхаюсь от усилий тебя догнать и идти рядом...

— Что ты говоришь? Я всегда возле тебя.

— Глупый разговор я затеяла... Ты не обращай внимания...

Именно этот разговор вспомнился Павлу сейчас и встревожил его.

Чтобы как-нибудь отогнать от себя эти мысли, он вернулся к своей картине и долго, придирчиво вглядывался в нее, припоминая давние свои впечатления от увиденного там, в тайге. И ему показалось, что он знает, чего недостает в картине до полной завершенности. Он схватил кисть и палитру и... забыл обо всем.

К реальности его возвращает рассвет, заголубевший в окнах.

Анохин кладет кисть и смотрит на картину. Сложные чувства владеют им. Радости оттого, что она закончена, нет. Наоборот, даже немного грустно. Он вложил в нее все, что его долго волновало. И вот поиски и тревоги завершились. И будто в самом деле провожает он в дальний путь дорогих людей, с которыми так сроднился. От этого тревожно: какова будет их встреча со зрителем?..

Прошло несколько дней.

— Нина, у тебя лицо великомученицы. Это я виноват?

— Просто усталое лицо, и не виноват ты вовсе.

«Беда в том, — думает Нина, — что я предчувствую дальнейшее. Сейчас Павел здесь, со мной, — это счастье. А мне все кажется, что оно ненадолго... Господи, как все зыбко, непрочно, непонятно...»

— Нина, я хочу знать, что мучает тебя, зачем же ты таишься?

— Не могу этого объяснить... Какие-то отрывочные мысли... не получится связного рассказа. Но когда я рядом с тобой, ощущение такое, будто я растворюсь, исчезаю, теряю свое я. Словно от меня почти ничего не остается. Но это, наверное, всегда так было....

— Что за самоедство! Не мучай себя. Ты же знаешь: не можем мы друг без друга — это самое главное, а остальное... Все эти сомнения... У кого их не бывает...

Что может она ответить Павлу? Нельзя же сказать ему, что этими словами он лишь старается успокоить ее и себя... «Да, столько мужчин и женщин расходятся, оставляют семьи, а многие ли из них бывают потом счастливы? Разве их не мучают сомнения, а часто и сожаления?.. Но если человек понял, что ошибся в выборе, разве должен он всю жизнь мучиться?.. А Павел и его жена? Ведь нетерпимых отношений между ними не было. Может быть, не встретив меня, Павел и не помыслил бы уйти от семьи?.. Наверное, не ушел бы. Занимался бы творчеством. И чем дальше, тем работа будет занимать в его жизни все большее место, для всего остального его не будет хватать. Я знаю, как это бывает с художниками, как, вероятно, будет с Павлом. А я? Что будет со мной? Если бы я меньше его любила... Вот до какой глупости додумалась!.. Любовь или есть, или ее нет, а меньше, больше... Господи, как все трудно... Неужели нельзя любить спокойно? Видно, так не бывает! Любовь — это беспокойство и будто тебя из воды в огонь бросают...»

Мучаясь сомнениями, Нина не подозревала, что все окончательно решит непредвиденная встреча.

Однажды, когда Нина шла к Павлу, она увидела его с Андрюшкой у выхода из метро. Мальчик крепко держался за его руку. Он был очень похож на отца и чертами лица, и движениями. Павел слегка нагнулся к нему, что-то говорил.

Нина отошла к книжному киоску. Видела, как Павел с сыном подошли к троллейбусной остановке, где их ждала Сима; как помог им войти в троллейбус, как смотрел потом им вслед, ничего не замечая вокруг.

Нина быстро пошла обратно.

С отрешенным взглядом, не двигаясь, Павел сидел в мастерской. Перед ним лежало прощальное письмо Нины:

Ясин давно сидел в кресле в мастерской Павла. Павел рассказал ему все.

— Так могла поступить только умная женщина, Паша. Ей-богу, она вызывает уважение.

Павел молчал, опустив голову. Лицо его осунулось, он будто постарел.

Ясину хотелось отвлечь Павла от грустных мыслей, и он спросил:

— Паша, а что с вашей картиной?

— Договор подписали, кажется, пойдет на выставку.

— Это важно. Когда же будет известно точно?

— Дней через десять.

— Отлично. Значит, вы не против нашей совместной поездки? Опять увидите знакомые колымские места...

— Да. Мне сейчас просто нужно уехать... А на Колыму меня тянет... — Где-то сквозь его душевную боль пробивалась отдаленная, едва мерцающая мысль: «Может, Нина права, что дает мне время прийти в себя... наверное, лучше понимает меня, чем я сам...»

Перед тем как отправиться к Шульгину, Анохин рано утром заехал к Ясину и сказал о предстоящей встрече.

Волнуясь, Анохин закурил сигарету.

— Значит, вы считаете, что идти необходимо?

— Ну нет же другого выхода. Тем более что я условился с этим товарищем.

— До чего же неприятно...

— Нужно все распутать. Иначе не жди спокойной жизни. И в комбинате, и в Союзе художников эта история может вызвать нежелательную реакцию. Не вижу, Паша, иного выхода.

— Стыдно мне. Разозлился и вот... такое наговорил... Теперь оправдываться трудно... И еще эта работа в бригаде Эньшина... Такой урок!.. Каков мерзавец Семен? Мало ему, что обирает нас, еще и продать, судя по тому письму, задумал. Ведь он может посговорчивее типов находить.

— Если бы находил, вряд ли бы связался с тобой, зная твой характер. Он рассчитывал на твою зависимость от него, на твои финансовые затруднения.

— Просто не знаю, как мне держаться с представителем милиции.

— Надо рассказать все, как есть.

— Эх, не побрит я и одет не так. А домой долго ехать...

— Не беда. Побрейся у меня, надень мою рубашку и галстук. И брюки погладим.

Ясин принес утюг, достал рубашку и несколько галстуков — на выбор. Пока Анохин приводил себя в порядок, Ясин приготовил завтрак. Анохин повеселел:

— Ей-богу, Дмитрий Васильевич, вы как отец родной обо мне печетесь. Скажите, вам одному не скучно жить?

— Мне это состояние неизвестно. Всегда времени не хватает. Бывает, иной раз и захочется, чтобы кто-то был рядом, но только очень близкий, понимающий человек... Должно быть, я привык к одиночеству. Но с возрастом появилось желание опекать кого-то, заботиться...

Анохин приехал на встречу с Шульгиным.

Полковник протянул Анохину руку, представился и указал на стул:

— Присаживайтесь, Павел Корнеевич.

«Да, серьезный товарищ, — подумал Анохин. — Взгляд уж очень строгий...»

За столом сидел подтянутый, сухощавый мужчина. Волосы без признаков седины, хотя он уже далеко немолод.

Шульгин всегда отличался щеголеватостью, китель на нем был подогнан безукоризненно. И были случаи, когда кто-нибудь из новых сотрудников приходил в управление в мешковатом костюме, в несвежей сорочке и старомодных ботинках, а вскоре его уже нельзя было узнать — так он подтягивался. И все знали — это влияние Шульгина.

Шульгин неизменно придерживался такого взгляда: если человек внешне неприбран и неряшлив, то это зачастую сказывается и на делах, на работе.

Заметив аккуратность и даже некоторую элегантность Шульгина, Анохин подумал: хорошо, что послушался Ясина и переоделся.

— Так вот, Павел Корнеевич, — обратился к Анохину полковник, — я хоть и не видел ваши картины, но слышал, что художник вы своеобразный.

— Какое там... Иногда что-то вроде получится, а больше все кажется, что еще из ученичества не вышел...

— Наверное, это естественно. Особенно в таких профессиях, как ваша. Вы что больше пишете, портреты или пейзажи?

— И то и другое.

— А сейчас над чем работаете?

— Писал картину о геологах. Был на Севере, в полевой партии.

— В каких же местах?

— В Магадане, Ямске, на полуострове Кони и в тайге.

— Я бывал и на Чукотке, и в Магадане... А как у вас сейчас с заказами на работу?

— Есть заказ на небольшую картину, рублей на четыреста.

— Негусто. Из-за этого вы и прирабатываете на стороне?

— Приходится... Но теперь этот источник для меня закрыт.

— Вы имеете в виду бригаду? Вот я как раз и собираюсь попросить вас рассказать всю историю знакомства с вашим бригадиром и с теми, кто пытался вас шантажировать. Охарактеризуйте их всех так, как вы их видите, ничего не смягчая.

— Но я, кроме Эньшина и трех человек из бригады, больше никого не знаю.

Сначала Анохин говорил спокойно, обдумывая каждую фразу, но потом разгорячился, особенно когда пришлось припомнить разговор с Эньшиным на даче. Рассказал все подробно.

Когда закончил, Шульгин заметил:

— Работали они неквалифицированно. Какая-то жалкая самодеятельность. Магнитофонная запись, письмо. И жертву, я имею в виду вас, выбрали неподходящую. Или их обстоятельства вынудили, или алчность заставила таким совместительством заняться. Вовремя вы обратились к нам... Скажите, Павел Корнеевич, вы считаете, что положение с художниками неблагополучно обстоит? Я имею в виду заказы, зарплату, квартирный вопрос и многое другое.

— Если уж говорить начистоту, то недостатков хватает. Начиная с учебы в художественных институтах и училищах. Слишком мала там стипендия. А ведь некоторым не только на стипендию жить надо, но и материалы покупать — краски, холст, кисти, бумагу. А материалы дорогие. Когда институт окончен, мечтаешь о подлинно творческой работе, а попадаешь в комбинат. Там иногда такие заказы дают, что года через три можешь в халтурщика превратиться. Ведь в комбинате стараются угодить заказчику, а заказчики в большинстве случаев бывают несведущими в живописи.

А тем художникам, кто не хочет идти на поводу у заказчика и пишет по-своему, порой тяжело приходится. Влезают в долги, а потом ищут халтуру — расплачиваться-то надо. Некоторые пытаются открытки делать для издательства «Искусство» к Новому году, к Восьмому марта... Работать там трудно, нужна особая подготовка. И потом эти странствования по издательствам... Да что там, немало у художников в жизни подобных сложностей. И несмотря на то что наше государство так много для них делает. Что греха таить, судьба художника нередко зависит от знакомств, от протекции... Потому и случается, что становятся популярными художники небольшого таланта, а о тех, кто талантливее, но скромнее, зачастую знают немногие. Все это обидно и, конечно, очень отражается на творчестве...

Анохин спохватился:

— Может, я зря все это говорю, но вы поймите меня...

— Говорите, Павел Корнеевич, все это очень важно — ведь ни в одной стране не расходуется столько средств на развитие искусства, сколько у нас. И надо добиваться, чтобы эти средства шли по назначению. И наша с вами задача — бороться со злоупотреблениями. Поэтому необходимо о них знать. Но, пожалуй, художники сами во многом виноваты — не ведут борьбу с непорядками в ваших организациях, устраняются от этого.

— Многие не решаются на это, некоторые слишком сосредоточены на своем творчестве...

— Неужели художники такой безгласный, беспринципный и беспомощный народ, что защитить себя и своих товарищей не могут? Как хотите, Павел Корнеевич, но я в это как-то не могу поверить. И в райкомах партии есть работники, которые специально занимаются этими вопросами.

— Да, все непросто. Как правило, именно слабые художники стараются быть активнее, берутся за любое поручение — все для того, чтоб их с заказами не обошли. И надо сказать, к ним художественный Совет порой относится снисходительнее: принимает у них произведения слабые.

— Вот видите, они активные. А вы, зная о непорядках, почему же нигде с этим не выступите?

— Я же вам рассказал насчет своих дел. Это раз. Работал в бригаде халтурщиков — два. Характер неуживчивый, резкий, подлаживаться не умею. У меня тотчас же уйма противников наберется, а те, кто согласен со мной, будут сочувствовать, но вряд ли поддержат. Были уже тому примеры.

— Отдельные примеры еще не основание для категорического вывода. А вы бы попробовали, может, вас и поддержали бы. Не все же художники такие, как те, о ком вы рассказали.

— Вы правы, многие недостатки удается изжить. Есть среди нас настоящие борцы за справедливость и порядок. Но я сейчас говорю в основном лишь о том, что нам мешает нормально работать и жить. Взять хотя бы дела с мастерскими: их приходится подолгу ждать. А до тех пор мыкаются — в школах, в ЖЭКах пристраиваются, в подвалах. А «выстрадают» мастерскую — глядишь, и силы уже ушли, и здоровье.

Ну и «наплакался» я вам, Герман Иванович. Но не потому, что нытик. Иногда внутри все так и кипит... Эх! Невыдержанный я человек, а вот не жалею, что все высказал. Я ведь только недавно получил свою мастерскую. До этого работал у Пожидаева. Он мне, как говорится, угол сдавал. И этому я был тогда рад. Вот и свела меня судьба с этим Пожидаевым, да и с Эньшиным тоже. Потом они-то и стали меня упрекать в неблагодарности, считая себя благодетелями. А дальше работал в бригаде...

— Ну что ж, я благодарен вам за откровенный, смелый разговор. И с вашего согласия доведу его до людей компетентных и ответственных. Надеюсь, что это не последняя наша встреча. Возможно, еще придется к вам обратиться. Вы не против?

— Пожалуйста. Но учтите, что я самый рядовой и, сами видите, весьма нескладный человек.

— Ну, зачем же так умалять себя? Скажите, из тех деятелей Художественного фонда, которых я вам назову, кого вы знаете, с кем приходится общаться?

Шульгин назвал несколько фамилий.

О многих Анохин слышал. Вот и Дальнев...

— Этого знаю. Тихий, вежливый, но жестокий и пройдоха. Да что говорить — он приятель Эньшина, у них общие дела.

Шульгин понимал, что Анохин высказал ему все, «до дна». Своей искренностью Анохин вызвал в нем сочувствие и симпатию.

— Что же, Павел Корнеевич, подведем итоги. С Эньшиным вы порвали. Выводы из всего сделаете сами. Попытаюсь вам помочь. Насчет опубликования ваших высказываний, записанных Эньшиным, не тревожьтесь. Никакой гласности не будет... А у меня личная просьба. Хочу напроситься к вам, работы посмотреть.

— Буду рад. Только ведь особенно нечем похвалиться. Обыкновенные этюды. Как соберетесь, позвоните мне. Я ведь и живу в мастерской.

— Значит, договорились.

Выйдя от Шульгина, Павел перебрал в памяти весь разговор. Он нисколько не сожалел, что рассказал обо всем, что наболело на душе, и не только у него. Появилась надежда, что беседа, возможно, принесет пользу. А главное — конец связи с Эньшиным и Пожидаевым. Ничего, он найдет выход, обойдется без них, и жизнь его станет чище...

Засекин исчез, как в воду канул. Когда прошла неделя, а затем и вторая, Тоня решила, что Женя уехал «на заработки». Она не хотела спрашивать об этом у Эньшина, но потом забеспокоилась всерьез. «Почему он не сказал ей об отъезде? Ведь и телефон и адрес у него есть — мог бы сообщить. Послал бы открытку». Первые дни она ждала его звонка или письма. Ни того, ни другого не было. Наконец пришла к горькому предположению, что Евгений перестал ею интересоваться, может, и увлекся другой. «Ну конечно, что же еще? А иначе он не стал бы скрываться и позвонил бы».

А ведь так недавно все было по-другому: он исполнял любое ее желание. Она видела, как сильно он влюблен в нее, как стремился увидеть ее, гордился ею... И сам изменился к лучшему. Даже говорить старался иначе — отвыкал от вульгарных словечек, которыми раньше так и сыпал. Они часто говорили и о его предстоящей учебе.

В начале знакомства ей понравились его внешность и жизнерадостность. Он почти всегда был в хорошем настроении. Привлекали его добродушие и какая-то детская непосредственность. Она видела, что он робеет перед ней. Сначала к его ухаживанию она относилась не особенно серьезно. Поклонников у нее было немало. Евгений ее «развлекал», как она вначале думала. Правда, и тогда, когда ее сильнее потянуло к нему, она держалась с ним так, будто не принимает его ухаживания всерьез. Но прошло какое-то время, и она заметила, что, не видя его два-три дня, начинала скучать. Но ему этого старалась не показывать и держала «на расстоянии». Теперь, решив, что потеряла Евгения, Тоня мучилась сомнениями — может, это она сама виновата? Нечего было дипломатничать, скрывать свои чувства... А временами она пыталась возненавидеть его, забыть, но ни то, ни другое ей не удавалось. Наконец, решив поступиться самолюбием, спросила о нем Эньшина. На ее вопрос он ответил довольно странно:

— Я вас, Тонечка, сам хотел спросить о том же. Он куда-то запропастился. Но ведь надо знать его непутевый характер. Это в его духе — бросить все и укатить куда-нибудь. Церковь расписывать или еще по каким делам. Натура неустойчивая, любит чувствовать себя вольно. Он, видите, и холост до сих пор по причине своей взбалмошности. Мотылек эдакий! А вам-то он зачем понадобился?

— Да просто его что-то давно не видно.

— Куда он денется? Как поиздержится — заявится. Мне он тоже нужен.

После этого разговора Тоня уверилась в худших своих предположениях и старалась не думать о Евгении. Она даже решила встретиться с одним из своих прежних «обожателей». Но ей с ним было скучно, неинтересно.

Наконец после безуспешных звонков Евгению поехала к нему домой. На звонок и на стук никто не отзывался. Тоня позвонила в соседнюю дверь. Вышла молодая женщина и на вопрос Тони ответила:

— Они куда-то далеко уехали, кажется, на целый год. Вера, сестра Женина, институт закончила, назначение получила.

— Они что, все уехали? И Евгений?

— Этого я не знаю. Может, и Женя с ними.

— Он, кажется, женился? — Тоня спросила об этом со страхом и отчаянием в душе.

— Вот уж этого я не знаю. Может, и женился. Пора ему. — Женщина улыбнулась, поняв, что вопрос задан неспроста.

Тоня поблагодарила соседку и вышла во двор. Присела на скамейку и заплакала от обиды, от предательства Евгения. «Конечно, он повеса, любит выпить, повеселиться с компанией. Ему просто надоело со мной. Привык быть «душой общества», петь, бренчать на гитаре. Все-таки пустой он человек, легкомысленный. Такого не перевоспитаешь. Может, и женился на такой же, как сам... А я еще переживаю, думаю о нем. Ясно, не нуждается во мне...» Тоня чувствовала себя униженной и одинокой. Она вспоминала, как познакомилась с Евгением. Тонина подруга работала в оформительском комбинате и помогала ей найти подработку. Она познакомила Тоню с Эньшиным. Он был очень любезен и поручил ей делать обложки к выкройкам для Дома моделей. Работа несложная, а оплачивалась неплохо. С тех пор она стала участвовать в делах бригады. Тогда же и с Евгением встретилась.

Однажды, когда в институте у них проходила защита дипломов выпускников, ее разыскал незнакомый человек. Он назвался Бурминым Владимиром Михайловичем, показал удостоверение и попросил пройти с ним в соседний сквер, немного побеседовать.

— Я знаю, что вы активная комсомолка, способная студентка. Отзывы о вас в институте хорошие. Нам нужна ваша помощь. И если вы согласны, то, разумеется, об этом ни с кем делиться нельзя. Ни с одним человеком, даже с самым близким. Скажите, пожалуйста, вы ведь работаете в бригаде Эньшина?

— Да, немного прирабатываю. А что, это плохо?

— Почему же? Раз это не вредит учебе... Вы, кажется, исполняете кое-какие его поручения?

— Приходится иногда. Ничего особенно серьезного он мне не поручает. Так, всякие пустяки.

— Возможно. Нам необходимо проконтролировать деятельность подобных бригад. И вы, я надеюсь, в этом поможете.

— Я же мало что знаю. А разве в деятельности бригады есть что-нибудь незаконное?

— Я этого не говорю. Но проанализировать работу нужно.

— Ну, если я действительно могу принести пользу... А все-таки странно, что вы выбрали меня...

— Ничего странного, Антонина Юрьевна, в этом нет. Вся наша работа ничего бы не стоила, если бы не помощь честных людей. Вот я и надеюсь на вас...

Эти воспоминания отвлекли Тоню от печальных мыслей. «А что, если спросить у Владимира Михайловича, нельзя ли узнать, куда выехали Засекины? Хотя это и ничего не изменит, но надо же знать правду. Попрошу все-таки...»

Она вытерла глаза, посмотрелась в зеркальце и припудрила покрасневший нос.

После того как было установлено местожительство дочери отца Алексия — Марии, сотрудники группы Бурмина узнали от нее, что после смерти отца старшая сестра, Надежда, забрала «сундучок с книгами». Он был у нее и после войны, сама Мария видела. А цел ли он сейчас, неизвестно. Надежда умерла, а с ее сыном Мария поссорилась, и они с тех пор не виделись.

Сухарев съездил в Новгород, разыскал сына Надежды. От него и узнал, что после войны мать продала книги вместе с сундучком, но кому, он не знает.

После совещания с полковником Шульгиным Бурмин распорядился в отсутствие Лисовского побывать вновь в часовне — Бурмин в прошлый раз видел там старый ларец, но тогда он его не заинтересовал. Ларец сотрудники нашли у Лисовского. Он был перекрашен коричневой краской, а вырезанный на крышке трилистник замазан, но все же можно было обнаружить его очертания. Он оказался пустым. Было известно, что ларец был куплен Лисовским вместе с содержимым. Но коль одна из книг муренинской коллекции попала в Англию, то за границу могли «уйти» и остальные бесценные книги.

Цветную фотографию ларца Сухарев взял с собой в Псков для опознания его Марией.

Перед отъездом, получив инструкции у Бурмина, Сухарев пошутил:

— Я как вышедшая на пенсию актриса, мне поручаются одни старушки.

— Коля, это же хорошо. С ними проще. Сравни Эмму из салона — ты же сам стонал от нее, требовал молоко за вредность. И пить со старушками не придется...

— Ну ладно, Владимир Михайлович, опять вы правы — неоспоримая логика...

В Псков Сухарев приехал на машине районного начальства — результат заботы Бурмина. «Умеет к любому человеку подход найти, — думал Сухарев о своем начальнике. — Что в управлении, что здесь — ни в чем отказа не знает. И все так спокойненько, неторопливо. Большой психолог...»

Сухарев отыскал нужную квартиру и застал Марию Алексеевну дома. Он объяснил ей, по какому делу приехал, показал фотографию. Она с недоумением поглядела на Сухарева:

— Ну, чего ты, парень, по пустякам людей беспокоишь? Да, сундук тот самый, только другого цвета. Да на что вам этот сундук? Ничего там не было, одни книжки, совсем старые. Только застежки у них были красивые, так Надежда их поотрывала. А кожу в войну на тапочки пустила.

— Какую кожу?

— Что на обложках была. Да кожа-то старая. И книжки такое старье... Дался вам этот сундук! Прям помешались на нем...

Сухарев терпеливо выслушал ворчание старухи, потом, строго посмотрев на нее, сказал:

— Вот что, Мария Алексеевна. Я к вам приехал по важному делу — по пустяку из Москвы не пошлют. Я прошу вас рассказать все, что вам известно о покупке этого сундука у вашей сестры. Может, она вам об этом говорила? Ваши сведения могли бы нам помочь. Поймите это.

Старуха призадумалась, потом сказала:

— Ну ладно... Коли так, то скажу. Надежда говорила... Мужик, который у нее сундук-то с книгами купил, еще до войны собирался к ней приехать, да не успел. Уж такой хитрый, такой поганец! Обвел ее вокруг пальца. Надька — дура, за гроши книжки ему отдала, а потом узнала, что стоили они больших денег. Мужик-то этот аж из Старицкого приезжал, он там в музее работает. Надежда как узнала про книжки, написала ему, чтоб он ей все возвернул. Этот поганец тут же к ней приехал. «Ты, говорит, Алексеевна, не копай себе яму. Если про эти книжки кто узнает — в тюрьму загремишь. Потому как ты ими незаконно владела, они отцу твоему на сохранение были дадены. А за то, что ты с них серебряные пряжки оторвала да покрышки, достанется тебе...» Уж так он Надежду напугал, она тогда чуть ли не в ногах у этого поганца валялась, все упрашивала, чтоб не губил ее... Да мало того, еще иконы у нее забрал за так, копейки не заплатил...

Вот такие дела... Мне-то что, я к этому никакого касательства не имею. Вот так и скажи своему начальству.

Как поразился бы Ясин, знай он, что каждому из группы Бурмина хорошо знакомы не только его фамилия, имя и отчество, но и многое другое из его жизни.

Знакомить Ясина с «записками» Истомина, хотя они и предназначались ему, руководители операции до ее окончания считали нецелесообразным.

Но более всех поразился бы Засекин, узнай он, что является причиной споров и расхождения во мнениях среди сотрудников группы.

Все упиралось в историю с исчезновением содержимого ящика из-под пола Старицкой часовни. Предполагалось, что Засекин скрыл правду — он, мол, знает, что в ящике, но скрывает по неизвестным причинам. Бурмин это опровергал. И тут одно новое событие прояснило часть обстоятельств этой сложной истории.

После того как Эньшин спрятал в болоте украденные предметы, он жил в постоянной тревоге. Нужно было скорее ехать в Старицкое, но его пугала встреча с Лисовским. Только предвкушение момента, когда он вновь увидит то, ради чего пришлось ему перенести изнурительные поездки, потратить столько сил, торопило действовать.

Наконец поездка состоялась. Эньшин добрался до Старицкого на рассвете, как и рассчитывал. В старицкой роще он укрыл машину, спустился в ложбину, от которой начинался овраг, и направился к заветному месту.

Если бы кто и встретился, то не удивился — идет грибник с плетеной корзиной.

Эньшин достал мешочек, схороненный в болоте, положил в корзину, сверху прикрыл ветками и травой. Вернулся к машине другим путем и отправился в Москву. В середине пути он съехал с шоссе и, остановив машину в густых зарослях, немного передохнул, все время опасаясь, как бы кто не потревожил его теперь, когда в его руках такие ценности.

Мог ли знать Эньшин, что по приказу полковника Шульгина ему была обеспечена надежная охрана.

Заехав поглубже в лес и уверившись, что его никто не увидит, Эньшин решил рассмотреть драгоценности. Достал панагию — она легла на ладонь приятной тяжестью, потом нагрудную икону. Эньшин завороженно смотрел на нее: причудливый узор серебряной скани, в центре — камея сиренево-голубого камня, в камне просвечивает, чуть выступая, фигура Христа. А вокруг жемчужины — их много... двадцать четыре — сосчитал Эньшин. Глаз не отведешь от их молочного сияния.

Эньшин обмяк. Сидел неподвижно, задерживая дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не исчезло с ладони это чудо.

— Нет цены, нет цены... — бормотал он, как в бреду, и тревожно оглядывался по сторонам. Но все было спокойно, лес жил обычной своей жизнью, быть может, радовался, что хранит все живое — отдает свое дыхание, свои соки для продолжения жизни...

Эньшин осмотрел остальные предметы: кресты и золотой оклад с изморозью скани, сквозь которую мерцал теплый свет, словно вобравший в себя закатное солнце...

— Бесценно, бесценно... — опять бормотал Эньшин.

Голова его налилась тяжестью, руки тряслись, вдруг исчезла его обычная выправка, заученность движений, внушительность — в машине сидел мгновенно постаревший человек (клад, несомненно, обладал волшебством!): он был бледен, выражение лица было одновременно и растерянным и жестоким, алчным, брови нависли, взмокшие волосы прилипли ко лбу. В эти мгновения в нем вдруг проглянуло сходство с Лисовским.

Машина Эньшина снова помчалась по шоссе.

В подмосковном дачном поселке, среди голенастых сосен, огражденных высокими заборами, на небольшом участке приютился невзрачный домик. Здесь жила родственница жены Эньшина — одинокая старушка. В ее дворике остановилась запыленная машина Эньшина.

— Откуда ты, Сенечка? Что без Веруши? Не случилось ли чего?

— Все в порядке. Возвращаюсь из командировки, заехал по пути вас навестить. — Эньшин протянул женщине свертки.

— Куда, батюшка, ты мне дорогие такие конфеты?

— Кто же побалует вас, как не мы с Верой.

— Ну пойдем, отдохни и поешь, небось проголодался в дороге.

Когда совсем стемнело, Эньшин осторожно вышел во двор, подошел к той стене дома, которая была не видна с улицы, и, внимательно осмотревшись, спрятал сверток с ценностями. Он давно приметил отверстие в кирпичном фундаменте и, сунув туда сверток, заложил его дровами, которые были сложены у стены.

Эньшин ждал приезда Райнера. Он был очень возбужден и все время глотал таблетки. Ему нужно было в последний раз, как он рассчитывал, побывать в Старицком и забраться наконец в ту боковую пещеру, где был обозначенный на плане пункт «Иона».

Сообщение о приезде Райнера заставило Эньшина не откладывать более задуманное. Он давно все рассчитал и принял твердое решение: уехать. Уехать навсегда, за пределы этой страны, где ему остается лишь завершить дела. Теперь он должен поехать в Старицкое. В последний раз. Он никогда не захочет больше трястись по этой скверной дороге, на этой уже изрядно потрепанной машине.

Ему необходимы другие дороги, другие машины, другая страна, другая жизнь.

В Старицком Эньшин встретился с Лисовским поздно вечером. В машине они отъехали подальше от поселка.

— Едет Райнер, — сообщил Эньшин.

— Где же пропавшее? — прохрипел Лисовский. — Вы же обещали сказать.

— Для этого и приехал. Но сначала нужно сделать другое. Вот смотрите...

Эньшин развернул перед Лисовским план, посветил карманным фонариком. Это была копия с плана «Ионы», но Эньшин кое-что в нем изменил — не были показаны идущие от монастыря к часовне ходы пещер.

Лисовский оживал прямо на глазах. После встречи с Эньшиным он ободрился, поверил, что все обойдется, что Эньшин нашел украденное под полом часовни. Но у него не исчезло чувство злобы к Эньшину, который обращался с ним как с подчиненным, смел командовать, хотя, как считал Лисовский, все должно быть наоборот. «Но это мелочь, — внушал он себе, — при встрече с «хозяином» потребую, чтобы Эньшину указали его место».

Лисовский приходил в себя после изнурительного страха расплаты за исчезнувшие сокровища «хозяина», которые виделись ему и днем, и в сновидениях — мучили, сводили с ума.

Теперь им за ночь предстояло обдумать, как проникнуть в пещеры незамеченными и как выйти затем оттуда.

— Отпроситесь у начальства на два-три дня съездить в Ленинград, — посоветовал Эньшин. — Купите для видимости билет и покажите его. И к утру приготовьте иконы. Я буду у рощи в кустах с машиной. Принесите туда. Ясно?

— Да ясно, ясно. Но когда же вы мне вещи отдадите?

— Вы что? Хотите, чтобы я вам сейчас их принес? Чтобы кто-нибудь прознал про это и мы всего лишились? Райнер нас не помилует, так что небо с овчинку покажется!

— Но я не могу успокоиться. Мне их нужно видеть.

— Сходим к «Ионе», и я вам покажу. Они спрятаны, за ними надо идти. Ну, все вам ясно? Теперь ступайте домой и спите. И чтобы утром были иконы.

Лисовский не ответил. Он постоял молча и побрел к часовне.

Рано утром Лисовский разыскал в роще за оврагом машину Эньшина и заглянул через стекло — Эньшин спал. Лисовский постучал в окно. Эньшин вышел из машины. Костюм его, аккуратно сложенный, лежал на переднем сиденье. На Эньшине были плотные спортивные брюки, свитер и теплая куртка: утро было холодное.

— Давайте, — сказал он и протянул руку. Лисовский достал из рюкзака сверток. Эньшин развернул его в машине и рассмотрел иконы, обернул их в мягкую ткань, засунул в пакет.

— Днем я буду занят, а вы за это время оформляйте командировку и к вечеру будьте готовы. Оденьтесь поприличнее. Документы не забудьте, — командовал Эньшин.

— Зачем документы? К чему этот маскарад?

— Да вы что? — возмутился Эньшин. — Если сами плохо соображаете, то хоть слушайте, что вам говорят. Мы же не на прогулку идем, а на серьезное дело. По-разному может обернуться. А может случиться и так, что вам эти места придется покинуть.

— Ну уж нет. Без «хозяина» я никуда... Пока он не скажет...

— Райнер поручил все дело мне, а не вам. Он так и сказал: «Командуйте».

— Врете вы, Эньшин, — угрюмо проворчал Лисовский.

— Ну и черт с вами, сидите тогда в своей конуре, а я и без вас обойдусь.

— Я пойду с вами.

— То-то же. И нечего злобствовать. Одичали вы совсем, Лисовский. Идите отпрашивайтесь, собирайтесь и, как стемнеет, будьте готовы. Доедете до станции, чтобы вас видели, понимаете? Там я вас найду.

В темноте доехали до того места в овраге, где Эньшин в кустарнике спрятал машину. Лисовский знал забытый всеми старый ход в пещеры из подвала монастырской башни, о котором Эньшин и не подозревал. Подвал был забит всяким хламом. Пришлось его разобрать. Эньшин обернул свою обувь мешковиной и то же заставил сделать Лисовского. Старик плохо владел собой, хотя ничего не говорил и действовал молча. Но при малейшем шорохе вздрагивал. Наконец они вошли в пещеры. Дышалось в них легко, воздух был сухой. В довольно высоком проходе можно было идти не сгибаясь. Местами проход суживался, и тогда приходилось пробираться ползком. Несколько раз они отдыхали.

— Придется другим путем выходить. Впрочем, чем дальше они продвигались, тем больше мысли Лисовского устремлялись к цели их путешествия. Он был уверен, что в пункте «Иона» запрятаны ценности, возможно подобные сокровищам «хозяина». В нескольких местах в проходах были завалы, и они с трудом перебирались через них. Сказывалась усталость. Эньшин отпил из бутылки лимонада и дал Лисовскому. Приходилось сверяться с планом. Но все это делалось молча. Эньшин шел впереди, светя фонариком, Лисовский за ним. Наконец добрались до цели. Там, как и указывалось в плане, была единственная плита с именем «Иона». Вынув ее, они увидели узкий длинный ящик, обитый железом. Прежде чем его открыть, Лисовский и Эньшин замерли, инстинктивно отшатнувшись друг от друга. Перед каждым в воображении засверкало возможное содержимое ящика — ожили в глазах обоих утраченные одним и приобретенные другим сокровища. На миг загорелись глубоким огнем камни, затеплилась скань, засветился жемчуг — переливчатое сияние заволокло глаза: сейчас им откроется такое!.. Та-ко-е!..

Внутри ящика лежали шлем, кольчуга, несколько сабель и пистолеты. Под ними небольшой деревянный футляр, в нем планы местности, указания нахождения поместий, монастырей, глубина рек, места переправ...

Впрочем, планы рассматривал один Эньшин. Лисовский стоял с бессмысленным взглядом, и лишь когда он издал звук, напоминавший стон, Эньшин оторвался от плана:

— Да что же это? Ничего нет, пустота, обман. — Он бросился к разрытой в стене дыре, стал копать. Лопата ударилась обо что-то твердое, он принялся разгребать руками — в земле оказались кости, остатки черепа.

— Зачем это? Где мои вещи? — шагнул к нему Лисовский. — Вырыл все раньше! Теперь меня в свидетели перед «хозяином», мол, «вот что нашли...» — Лисовский поддел ногой лату. — Забрал все себе, сволочь!..

Вооружившись костью, он бросился на Эньшина. Тот лопатой вышиб ее из рук Лисовского.

— Стойте, говорю вам, слушайте...

Лисовский прислонился к стене.

— Что вы слюни распустили? Ничего не случилось. Райнер велел вскрыть этот ящик. Нас не касается, что в нем. Выносить его не будем. Возьмем бумаги. Свои вещи сегодня получите. Не сходите с ума. Это я их спрятал. Как можно держать такие вещи в подполье, в незапертом ящике... Это не картошка...

— Что, что? Под полом в ящике? Отдайте немедленно, какое право...

— Хватит. Я передам ваши вещи... впрочем, вам с ними скоро придется расстаться — их надо отдать Райнеру.

— Да, это главное — «хозяину», тогда все в порядке... Значит, вы взяли? А Засекин? Вы ему велели?

— Придите же в себя, Лисовский! — почти закричал Эньшин. — Так это вы Засекина, вы?.. Понятно...

Лисовский старался что-то сообразить, но обрывки мыслей не собирались в целое — всплывали и исчезали.

— Надо все убрать, помогите-ка, Лисовский, не сидеть же здесь сутки.

Они сунули вещи в ящик, кое-как засыпали яму, вставили на место плиту. Присели в изнеможении на землю. Выключили фонарик. Полная, глухая темнота будто ослепила их. Эньшину показалось, что он мертв, что его нет... Нет сокровищ, нет света, нет ничего.

— Надо идти, слышите, Лисовский, надо идти. Перед рассветом Эньшин и Лисовский, выбравшись из пещер через ту же башню, подошли к часовне.

Лисовский, усталый и злой, не выдержал:

— Когда это кончится? Где же мои вещи? И дадите вы, наконец, мне покой?

— А мы за чем идем? Соображаете?

Они осторожно пробрались к часовне. Отомкнули дверь, вошли. Потом Эньшин вышел, дверь снаружи запер на замок и влез уже в окно.

Все эти непонятные для наблюдателей и для Лисовского действия были продуманы Эньшиным: снаружи часовня заперта, стало быть, никто не заподозрит, что Лисовский туда вошел. Они уйдут из подполья часовни, и за ними плотно закроется отверстие в фундаменте. Никому и в голову не придет искать здесь Лисовского. А плана ходов, ведущих от часовни к оврагу и другим пещерам, нет нигде. Тут, в отсеке подземного хода, он и осуществит задуманное...

Прошел час, второй, третий... Ни Лисовский, ни Эньшин из часовни не выходили. В ней не загорался свет, оттуда не доносилось ни звука.

Утро выдалось холодное. В тени на траве еще был иней. Сникли оставшиеся в палисаднике цветы, точно опаленные огнем. Только ноготки и настурции все еще держались вопреки осенним заморозкам.

В сенях лежало несколько тугих кочанов капусты. На столе в миске начищенная морковь. Бурмин взял морковину, захрустел ею, вышел на крыльцо.

После короткой встречи с одним из наблюдателей Бурмин раздумывал о принятом решении: правильно ли он поступил, распорядившись не заходить в пещеру, куда отправились Эньшин с Лисовским, а вести наружное наблюдение?

Он прошел в дом, развернул план пещер — никаких подходов к часовне на них обозначено не было. «Что же за фокус? Ведь в часовне их не видно и не слышно, да и что они могут в ней делать столько времени?»

Посовещавшись, Бурмин с помощником открыли замок, вошли в часовню, спустились в подвал. Пусто. Следы двух человек едва различимы. Видимо, их затирали — они прослеживались лишь до фундамента. «Что за чертовщина? Испарились они, что ли?» Стену внимательно осмотрели. Стена как стена. Из камня. Простукивать не стали, как бы не спугнуть. Но сколько ни думай, а ничего другого не придумаешь — видно, стена фундамента с секретом и те двое ушли через нее.

Бурмин мысленно проклинал себя за этот промах. Ведь, кажется, все было учтено, а вот этого не предусмотрел. Но заниматься самобичеванием некогда. «Спокойней... Так. В стене должен быть ход, иначе им выйти было некуда...»

— Елкин! Ты ручаешься, что твои сторожа не задремали? Если так, то нужны другие предположения. Понимаешь? Это не шуточки...

— Владимир Михайлович! Так они же опытные. С ними этого не могло случиться. Нет, нет. Насчет этого не сомневайтесь. Они не могли проглядеть... Ручаюсь...

«Тогда остается одно — есть ход из-под часовни. Ну а уж за то, что упустили Лисовского, отвечать придется, никуда не денешься... Но время дорого!.. Нас четверо, двоим — наблюдать за выходами из пещер. Мы с Елкиным ищем возможные выходы в других местах... Нет, к директору музея нельзя обращаться... Вот с проверкой планов сложней... Значит, так: если они ушли, в пещерах их нет... но это не проверено... могут и там еще быть...»

— Елкин! Обследуй места возможных выходов, ребят отправь срочно к башне и к выходу из музея — пусть ведут наблюдение. Я еду на станцию, связываюсь с Москвой.

Бурмин позвонил со станции в Москву. Просил узнать, не появился ли «приятель Сеня».

Вернувшись, Бурмин ничего утешительного от Елкина не услышал:

— Наблюдают. Ничего нового. В овраге был. Еле ноги вытащил. Какой черт туда полезет? Сплошные заросли и темнота, там и целой бригады будет мало... Может, все-таки простукать фундамент в часовне?

— Нет, нельзя. Они могут быть там...

— Вряд ли, Владимир Михайлович, небось давно вышли.

— Не стоит гадать, а осторожность нужна. Они далеко не простаки. Будем ждать до утра и наблюдать.

Утром Бурмину пришлось снова ехать на станцию — он ждал вызова Москвы. Его соединили, и он получил подтверждение: «Приятель Сеня в Москве». Но если Эньшин в Москве, значит, из подполья часовни есть выход. Должен был выйти и Лисовский. Оба ускользнули от наблюдателей.

Выходит, сотрудники Бурмина сидели у часовни, а Эньшин в это время катил в Москву, возможно, прихватил и Лисовского, по всей вероятности, еще и с ценностями из коллекции. Да, нечего сказать, провели их эти двое.

Бурмин вернулся в село, и ему доложили, что Лисовский не появился на работе.

Группа Бурмина со всеми необходимыми приспособлениями спустилась под часовню. Чтобы обнаружить и открыть потайной выход из подполья в пещеры, потребовалось немного времени.

Когда кладку разобрали, Бурмин взял фонарик и шагнул в яму. За ним — остальные. Дальше была полуоткрыта массивная дверь с коваными железными петлями. На земле были отчетливо видны следы. Пройдя небольшое расстояние по подземному, кое-где укрепленному ходу, наткнулись на завал. Было видно, что он произошел недавно. Расчистили путь и пошли очень осторожно, опасаясь осыпей. В одном месте ход разделился. В конце правого отсека был завал. Вернулись и пошли другим. Там увидели скорчившегося на земле человека. Бурмин узнал Лисовского. Пульс едва прослушивался, он был без сознания. Кисть правой руки разбита. Лисовский лежал возле тяжелой каменной плиты, преградившей проход. Ему влили в рот спирт, поднесли к носу нашатырь. Он приоткрыл глаза, но тут же снова закрыл, лишь задышал чуть глубже.

С трудом оттащили в сторону глыбу и увидели, что рычаг, поворачивающий ее, сломан недавно.

Вышли в овраг. Лисовского донесли на руках до автобуса и уложили на сиденье, и машина помчалась на предельной скорости в Москву.

Дутько вышел из своего кабинета в салон. Посетителей было немного, и Эмма скучала у прилавка. Дутько осмотрелся, кивнул ей. Она поняла и, как только он ушел к себе, последовала за ним.

У него в кабинете сидел мужчина. Эмма окинула посетителя оценивающим взглядом. «Иностранец», — определила она.

Дутько придвинул ей стул.

— Эмма, покажешь им товар. Пусть выбирают из трех. Проводишь сейчас. Я подъеду немного погодя, а вы подождите меня.

Когда Эмма села с иностранцем в такси, он вдруг заговорил по-русски с едва заметным акцентом:

— Далеко нам ехать?

— На Метростроевскую улицу, возле метро «Кропоткинская». А вы Москву знаете?

— Бывал, — сдержанно ответил иностранец.

Отпустив машину, прошли через арку в тесный двор, загороженный со всех сторон домами. Вошли в старый трехэтажный дом, поднялись на второй этаж, и Эмма открыла своим ключом дверь. В прихожей их встретила полная пожилая женщина в ярком шелковом халате:

— Это ты, деточка? Что же не предупредила?

— Хорошо, тетя, в другой раз позвоню... Проходите, пожалуйста, — пригласила она гостя.

Большая квартира была забита мебелью, от этого казалось, что в ней душно.

Эмма вынесла из закрытой комнаты три картины на подрамниках — одну большую и две маленькие.

На большой была изображена молодая женщина в национальном русском народном костюме.

Иностранец осмотрел холст. Картина была в хорошем состоянии. Через увеличительную линзу рассмотрел подпись художника. Потом стал внимательно изучать две небольшие картины.

— О, о... Бастьен Лепаж? — удивился он. — Где вам удалось ее раздобыть? — обратился он к Эмме.

— Из частной коллекции, но обошлась страшно дорого. Французы сейчас в цене.

Иностранец с едва заметной усмешкой глянул на Эмму:

— Я имею представление о ценах на подобные вещи. Вы повторили слово в слово то, что сказал ваш директор.

«Догадливый! Небось шеф запросил с него приличненькую сумму. Ничего, раскошелится — этот Лепаж, наверно, знаменитый».

Третий холст с изображением мужчины в парике иностранец отставил в сторону. В это время в комнату вошел Дутько.

— Ну, как дела?

Иностранец сказал, что сумма, назначенная за картины, слишком высока. Дутько стал возражать и едва удерживался от резких выражений из-за несговорчивости покупателя.

Наконец сошлись в цене, сняли холсты с подрамников и тщательно упаковали купленное.

В машине иностранец отсчитал валюту и протянул Дутько:

— Возьмите.

— Положите в портфель на сиденье. Вы что, забыли мой обычай?

— Да, да. Я и забыл, что вы человек предусмотрительный.

Покупатель попросил остановить машину у станции метро. В вестибюле к нему подошел мужчина.

— Отойдемте в сторонку, — обратился он к иностранцу. К ним подошла служащая метро в форменной одежде, и иностранца пригласили в служебное помещение.

Дутько подъехал к своему дому в отличном настроении. Поднимаясь на лифте, он насвистывал что-то веселое. Выйдя на своем этаже, вздрогнул — на площадке его поджидали сотрудники милиции.

Вместе с ними Дутько вошел в квартиру. Пришедшие предъявили ордер на обыск и пригласили управдома и понятых. На вопрос, откуда в его портфеле иностранная валюта, Дутько заявил:

— Не знаю. Вернее, догадываюсь, как она попала ко мне. Это подстроено, доллары мне подложили специально. Ваши действия незаконны. Я ведь по образованию юрист...

После долгих и тщательных поисков в двойной стенке массивного шкафа была еще обнаружена валюта.

Дальнев был рад, что хоть некоторое время ему не придется встречаться с Эньшиным. Последняя его вынужденная услуга — устройство туристской поездки Эньшина вокруг Европы — доставила много хлопот с оформлением характеристики. Нужно, чтобы не было на ней его, Дальнева, подписи.

А теперь еще эта неприятная история с художником Анохиным. Для чего понадобилась справка от Шуневской, имелись ли фонды в то время, когда Анохин подал заявление с просьбой о заключении договора? Шуневская сообщила Дальневу, что справку запросили из Союза.

А фонды тогда были. Это он подсказал Шуневской договора с Анохиным не заключать, а лишь пообещать заключить на готовую картину. Зачем же теперь справка?.. Конечно, Земфира выкрутится, но уже сам факт, что кто-то из руководства Союза художников этим интересуется, ничего хорошего не предвещал.

Этот Анохин вызывал у Дальнева неприязнь еще с институтских времен.

Возможно, Анохин куда-то пожаловался. Что ж, себе только хуже сделал, раз не хотел сидеть тихо.

Никуда Анохин не жаловался. О справках ничего не знал. Но похоже, что его снова поджидали неприятности.

Перед началом заседания художественного совета среди картин, приготовленных к просмотру, Шуневская нашла работу Анохина и прикидывала, что можно сказать о ней, разумеется, не положительное, а непременно «завалить» — таково приказание Дальнева. Нельзя сказать, что это так просто, — картина выгодно отличается от многих работ. Но раз надо...

Земфира на этот раз особенно тщательно продумала свой туалет. Еще бы! Сегодня обещал быть на совете сам заместитель директора Художественного фонда, мужчина властный, серьезный, к тому же и внешне очень представительный. По телефону он был весьма любезен, даже выдавал комплименты. Она уже давно обратила на него внимание.

Да, сегодня она выглядела прекрасно. Пришел Минский, уже пожилой человек, академик. На нем была неизменная старая спортивная куртка и фуражка яхтсмена, лицо обветренное, загорелое. Он окинул Шуневскую взглядом и, как всегда, не без иронии сказал:

— Ну, вы, я вижу, во всеоружии — не иначе, как «жертву» наметили, а?

— Ну что вы, ни о каких жертвах не думаю, просто нужно быть приятной людям. Я вот в раздумье насчет сегодняшнего совета... готовлюсь. И хочу с вами поделиться. Вот, например, работа Анохина: вроде бы и ничего, но принять ее нельзя, она, как бы сказать... чужда нам по духу, по настроению... Нельзя же такой пессимизм разводить. Тема-то значительная и должна иметь оптимистическое звучание...

— Ну, что вы говорите, Земфира Прокопьевна, время полотен «ура, ура» прошло... Где работа Анохина? Давайте-ка посмотрим. О-о, совсем неплохо!.. Он живописец настоящий.

Земфира покачала головой:

— Я не согласна с вами, картина какая-то серая, унылая... совершенно нежизненно.

— Ну, не будем... не будем спорить. Что это вы на Анохина напали? Неужели он вам не нравится? А ведь красивый мужик, этакий пират южных морей...

— Я ценю в мужчинах только ум и талант — это истинные достоинства. И они, главное, с годами не исчезают, а лишь усиливаются...

Минский недоумевал: «Чего это она на Анохина напала? Или что-нибудь затевает?..»

Стали собираться и остальные члены совета. Некоторых Земфира отводила в сторону, о чем-то шепталась. Потом с приветливой улыбкой подошла к заместителю директора и заговорила с ним.

Началось обсуждение.

Когда очередь дошла до картины Анохина, Шуневская попросила слова:

— Я категорически против, чтобы подобные полотна находились в экспозициях наших выставок. Недопустимо, чтобы в эпические полотна или жанровые картины при кажущемся благополучном сюжетном решении вносилось чисто субъективное отношение художника к жизни. Да, мы знаем, у художников бывают драмы личного характера, не обошли они и автора этой картины, видимо, он болезненно пережил разрыв с семьей — такое нелегко переносится. Как и у каждого человека, у него есть неудачи в работе и неправильное восприятие того или иного явления жизни, иногда идущее вразрез с интересами нашего общества... В его картине мы как раз сталкиваемся с этим. У нас не может быть трагедий, подобных судьбе Гогена или Ван Гога, когда общество не принимало их, выбрасывало из жизни... Странно, что картина «Геологи», назначение которой — показать людей одной из самых романтических профессий в работе, в подвиге, — эта картина представляет зрителю геологов, которые, извините, больше похожи на каких-то уголовников. И весь колорит, мрачный, унылый, до странности скупой, никак не может дать представление о радостном и вдохновенном труде.

Мое мнение: картина эта — явная творческая неудача художника, хотя и способного. Ее не следует предлагать на выставку. Думаю, что уважаемые члены выставкома согласятся со мной.

Члены выставкома молчали. Несмотря на резкое высказывание Шуневской, картина многим понравилась своим сдержанным колоритом, выразительностью фигур геологов, своеобразным изображением таежной природы.

Усилия Шуневской «завалить» картину Анохина оказались напрасными. Большинство членов выставкома, за исключением особо «предусмотрительных», были за то, чтобы включить «Геологов» в экспозицию выставки.

На следующий день Дальнев собрался позвонить Шуневской, проинструктировать ее, как вести себя с Анохиным и его картиной, но не успел этого сделать. Его пригласили к двенадцати дня к Бурмину и предупредили, что пропуск для него заказан.

Уже одеваясь, чтобы поехать к Бурмину, он узнал об аресте Дутько.

Райнер находился в Ленинграде. Деловая часть его поездки была закончена, поэтому вечером он собирался в театр, на балет, а днем в Эрмитаж, посмотреть первые залы — все это по заранее составленному плану.

Несмотря на преклонный возраст, он еще бодр — по рекомендации своего врача он делает гимнастику и соблюдает строгий режим.

Итак, Райнер получил наконец свои сокровища. Так долго ждал он этого момента. Раньше сделать это не удавалось. В войну помешали проклятые партизаны. Едва не попал в их руки. Потом, после войны, он долгие годы жил в США. Когда в Советском Союзе открыли туристические маршруты, его посланец с драгоценной иконой попал в руки таможенников. Еще более ощутимая утрата произошла, когда весной этого года Фогель погиб здесь, в России, в автомобильной аварии, и тогда пропали драгоценная икона «Положение во гроб» и золотой крест с камнями. Поистине, можно поверить, что предметы коллекции помещика Муренина обладают свойством приносить неприятности и даже смерть лицам, владеющим ими.

Но теперь сокровища в его руках. Завтра он исследует полученное и составит представление о стоимости. Думать об этом приятно. Изделия ювелиров прекрасны, они издавна запечатлелись в его памяти. Может быть, он не будет их продавать. Пусть станут семейными реликвиями. Ведь больше никто никогда не сделает такие вещи. И только его родственники будут владеть ими.

Что деньги? У него их много. Кроме того, он везет товар, который можно выгодно продать. «Письма из России» — так можно назвать корреспонденцию, собранную здесь им и его сообщниками. Некоторые западные журналы и радиостанции за нее очень хорошо заплатят. Да, этим сейчас заниматься очень выгодно. Но он делает это не только ради денег. Он истинный патриот Германии, он верит, что в будущем вернутся славные времена расцвета его страны, времена господства над Европой...

Ему вспомнилась недавняя встреча с «представителями искусства». С большими предосторожностями провел его Эньшин в мастерскую художников — мужа и жены. Художники держались подобострастно. Эньшин, конечно, не стал посвящать Райнера в подробности их биографий.

Муж окончил плановый институт, но работать по профессии не стал. Подучившись писать плакаты и лозунги да оформлять стенды, стал называться художником. Так и числился на предприятии, куда пристроился.

Не рассказал Эньшин Райнеру и того, что работа на предприятии для них лишь получение трудового стажа и зарплаты, а также всех прав, которыми они пользуются, — государственная квартира, отпуска, оплата больничных, путевки в санатории, даже материалы, которые они беззастенчиво воруют с предприятия для «халтуры» на стороне.

Они неплохо обеспечены, но на работу ходят в затрепанной одежде, ссылаются на нехватки... Они недовольны всем. И готовы оклеветать и очернить кого и что угодно — своих сотрудников, окружающих людей, советский строй. Дело в том, что эта супружеская пара имеет в жизни одну цель — наживу.

В выходные дни они ездят в деревни, в маленькие городишки, узнают, у кого из жителей есть старинные вещи. Выманивают их за мизерную цену, затем продают поклонникам моды и «русской старины» за весьма солидные суммы. Растут доходы, растет алчность. Они перепродают по спекулятивным ценам книги и старые картины. У них есть золотые вещи и другие ценности, но им этого мало. Соседи догадываются, что эта пара — «дельцы», и не любят их. Они же ненавидят и боятся и соседей и сотрудников...

Их деятельность все же скована необходимостью ежедневно являться на работу, а ведь они жаждут свободы, полной свободы — им нужно делать бизнес.

Так именно эти двое собрали для Райнера «факты», которые при умелой обработке будут звучать убедительно в пропаганде против коммунизма. Кто знает, быть может, эти «письма» помогут в деле, которому служат «истинные немцы» — возвращения былой славы «великой Германии».

Ленинград. Как великолепен, как величав этот город! Райнеру холодно и неприютно в нем сейчас. Он вспоминает о жизни Петербурга до революции — о Невском с вереницами экипажей, о сказочных богатствах русских вельмож, об их гостеприимстве... Невский красив и сейчас. Какая же непоправимая ошибка помешала Гитлеру занять этот прекрасный город? Как можно было не удержать уже занятую территорию на подступах к городу?..

Райнер шел по набережной и представлял, как бы он чувствовал себя в своем Петербурге, не проиграй немцы войну. Он бы не отказался прожить в этом городе несколько лет, он был бы здесь полезен своему отечеству. К тому же здесь легче, значительно легче было бы увеличить состояние, выгодно вложить средства и получить немалую прибыль.

Уже давно Эньшин не испытывал такой тревоги. Он заметил, что появилась дрожь в руках, стало покалывать сердце, и ему пришлось запастись таблетками.

Последнее время он ловил себя на том, что, выходя на улицу, как-то машинально оглядывался — не следует ли кто за ним.

Ему осталось продержаться самые пустяки, всего несколько дней. Документы оформлены, препятствия устранены, оставалась одна трудность — провоз валюты, но благодаря Райнеру и это улажено. Вот и поедет он, Эньшин, теплоходом вокруг Европы. В одном из городов его будут ждать, помогут сменить подданство. И начнется другая, яркая жизнь, сбудутся все его мечты... Лишь при воспоминании о сокровищах, отданных Райнеру, Эньшиным овладевала тоска по утраченному — в который раз он думал, не совершил ли ошибки, отдав целое состояние. Наверно, усталость помешала найти другой выход. И все же несколько предметов ему удалось оставить — они пополнят капитал Эньшина в Европе. Он сохранил для себя нагрудную икону, ту, которой вряд ли найдется равная, — с двадцатью четырьмя жемчужинами, с сиренево-голубой камеей. И еще две панагии — «фамильные реликвии», как теперь их называет Эньшин.

В Европе он будет состоятельным человеком, заведет свое дело. Только скорее бы пересечь границу. Скорее сесть на теплоход. И наконец выбросить из памяти кошмары Старицкого монастыря. Там, в Европе, он заставит себя забыть все... Но сейчас он не может отогнать, уничтожить в памяти заживо погребенного Лисовского, бегство из подземелья...

...Лисовский был поражен, когда Эньшин открыл проход под часовней. Спустившись вниз, увидел, что сундук стоит на том же месте. Еще больше был поражен Лисовский, наблюдая, как Эньшин открыл в стене проход из-под часовни в провал. Вслед за Эньшиным Лисовский со страхом спустился туда. Открыли тяжелую дверь и очутились в узкой пещере. «Так вот каким путем выкрал Эньшин содержимое сундука!»

— Значит, так вы и подобрались к моим вещам?

— Что вы городите: «вашим вещам». Они никогда не были и не будут вашими. Сейчас они мои, а потом будут у Райнера.

— Нет. Они сначала должны быть у меня. Отдайте немедленно.

— Да полу́чите, полу́чите вы их!

Проход был кое-где укреплен столбами. Встречались небольшие завалы. Пройдя значительное расстояние, Эньшин остановился, осветил стены, что-то искал на них.

— Придется вам, Лисовский, подождать меня здесь! Мы пошли не совсем правильно. Сидите и ждите.

— Фонарик оставьте.

— Зачем? Вдруг мой испортится? Нужен запасной. А вам все равно не надо двигаться.

Эньшин ушел. Свет фонарика все слабел, и наконец Лисовский оказался в полной темноте. Он присел на корточки и стал прислушиваться. Ни единого звука не было слышно.

Лисовский думал о сокровищах, которые должен отдать ему Эньшин, о том, как он постарается встретиться с «хозяином», а потом уехать за границу. Все это давно продумал...

Эньшина все не было. Потом до Лисовского донесся неясный шум и легкое сотрясение — и так несколько раз. Лисовский вдруг страшно испугался — уж не произошел ли обвал и не придавило ли Эньшина? Он еще подождал, но потом его охватил ужас при мысли о том, что если погибнет Эньшин, то где же он, Лисовский, будет искать спрятанное? Решил ползти обратно, в том направлении, куда ушел Эньшин. Прополз немного и увидел свет от фонарика. Появился Эньшин. Лисовский ожил:

— Вы целы?

— Как видите.

— Я думал, вас засыпало.

— Да, едва уцелел. Но завал большой. Обратно к часовне нам уже не пройти.

— Как же быть? Ведь и в других местах может обвалиться.

— Боитесь? Все равно идти нужно.

Двинулись дальше. Пройдя некоторое расстояние, Эньшин остановился:

— Обождите еще. Пойду посмотрю ход — тут рядом развилка.

— Я пойду с вами. Больше не останусь.

— Что еще за разговоры? Мне нужно, чтобы вы ждали здесь. И не возражайте.

Лисовский остался. Через некоторое время ему показалось, что кто-то стучит по стенам. Потом он снова услышал шум обвала.

— Что это? Что?! — вскочил Лисовский. Стал прислушиваться. Кругом тихо. Лисовский так и не дождался Эньшина. Он решил, что того завалило. Двинулся наугад, осторожно, ощупывая руками стены. Чем дальше он продвигался, тем ужас все сильнее сковывал его. Он боялся обвала, боялся заблудиться. Сплошная темнота давила страшной тяжестью. Порой ему казалось, что он сходит с ума. Наконец уперся в груду камней. Стал обшаривать их, пытался разгрести. Он не знал, сколько прошло времени. Обессиленный, встал на четвереньки и пополз обратно. Снова наткнулся на завал и закричал. Кричал до тех пор, пока силы совсем не оставили его, и он упал. Его мучили жажда и голод. Хотя бы глоток воды... Когда он дополз до места, где, как он считал, погиб Эньшин, собрав остаток сил, заплакал, стал в исступлении царапать землю. Сверху вдруг упал большой камень, размозжил кисть руки. Дикая боль пронзила его. Он прижал руку к груди и завыл. Потом потерял сознание.

Эньшин замуровал Лисовского навечно. Он знал, что из пещер ему не выбраться. Он сам вызвал обвал, который отрезал путь назад, к часовне. И другой ход он перекрыл. Рычаг, открывавший выход в овраг, сломал. Никто не найдет Лисовского.

Ленинград был окутан осенним дождем. Нева, памятник Петру, Исаакий, Дворцовая набережная, Невский — все медленно отодвинулось и таяло, растворяясь в пелене дождя.

Эньшин лежал в каюте. Мягко падал свет от настольной лампы. Он задремал. Жена спала напротив, отвернувшись к стене. Все уходило, уплывало из памяти — мысленно уже виделся порт, где его встречает человек Райнера. Там они с женой отдохнут несколько дней, отдохнут по-настоящему. Теплоход едва покачивало, чуть слышно доносилась музыка. Уже засыпая, Эньшин подумал, что они вроде бы должны уже пересечь границу.

Прикосновение чьей-то руки разбудило Эньшина. Трое людей находились в его каюте. «Что это? Я забыл закрыть дверь?» — сквозь дремоту подумал он. Но вот один человек встал у постели жены, двое рядом с ним:

— Нам нужно кое-что уточнить, вам придется пройти с нами...

В служебной каюте, куда вошли Эньшины, за столом сидел Бурмин, рядом с ним старший помощник теплохода и еще какие-то люди. Не было сказано ни слова, но, увидев Бурмина, Эньшин узнал в нем того «искусствоведа», с которым сидел рядом в гостях у Кораблева.

— Вы... здесь?.. — Но вдруг осекся и замолчал. И тотчас же он услышал все объясняющие страшные слова:

— Вот ордер на обыск...

От теплохода отошел катер. Человек в штатском держал саквояж, в котором находилось все жизненное благополучие четы Эньшиных: вместе с валютой на крупную сумму лежали две панагии и нагрудная иконка в драгоценных каменьях и жемчугах.

Там, на теплоходе, Бурмин лишь мельком просмотрел драгоценности, аккуратно завернул их.

— Вот так-то... Спасибо Муренину, русскому коллекционеру...

Когда поджидавшая на берегу машина принимала Эньшиных и сопровождавших их людей, Бурмин сказал, словно убеждая самого себя:

— ...Та самая: двадцать четыре жемчужины. Очень ценная.

Кажется, он улыбнулся.

Находясь в тюремной камере, куда его поместили после больницы, Лисовский пытался разгадать, что узнали о нем работники следствия. Пока разговор с ним вели об иконах, переданных Эньшину. Но он предполагал, что из-за одних икон его вряд ли сразу же после больницы заключили бы под стражу. Ну, допросили бы, взяли подписку о невыезде, но до суда оставили бы на свободе. Что же еще?.. И он начал скрупулезно перебирать все возможные причины ареста. Гибель Эньшина? Но он в ней не виноват, и это нетрудно доказать. Обвинение в продаже икон шито белыми нитками. Некому доказать, что они побывали в его руках: Засекина нет, Эньшина тоже. А больше обвинять его не в чем, да и на допросе его спрашивали только об иконах. Своему аресту он не придавал серьезного значения и считал его недоразумением. А вот злоба, медленно закипавшая, начала его одолевать, как только он подготовил ответы на предполагаемые вопросы следователя. В сознании было одно: «Неужели они добрались до сокровищ? Куда запрятал их проклятый Эньшин? Ведь вещи принадлежат ему, Лисовскому, только ему».

Лисовский сидел, скорчившись, неподвижно уставившись в одну точку. Сначала, при допросе в больнице, он хотел сказать, что попал в пещеру один. Но, подумав, что милиция, видимо, нашла погибшего Эньшина, изменил свои намерения. О том, что Эньшина нашли, ему еще никто не сказал. Постепенно до его сознания дошла мысль о том, как же могли люди, разыскавшие его в подземелье, обнаружить искусно замаскированный вход из-под часовни? Ведь он хорошо знал, что ходы на планах музея обозначены не были. Каким же образом это стало кому-то известно? Стоило ему закрыть глаза, как перед ним начинали мелькать, как в кино, кадры: то гемма с фигурой Христа, окруженная камнями, то искаженное гримасой лицо Эньшина, то голубые озера и горы Швейцарии... потом вспыхнуло запрокинутое, мертвое лицо Засекина, заплясали перед глазами окровавленные стены и инструменты пыток там, у немцев, и глаза будущего его «хозяина», пристально смотрящие на него... Он громко застонал, отгоняя мучительные видения, прохрипел: «Нет, нет, нет...» Потом, стараясь прийти в себя, тяжело поднялся.

«С Засекиным покончено, — думал он. — Здесь придраться не к чему. Насчет «хозяина» никто вообще знать ничего не может. Это исключается. Надо скорее добиваться, чтобы выпустили, и разыскать вещи. Ведь если бы их нашли, то непременно спросили бы про них, значит, они где-то там. Я их найду, найду...» Он решил писать жалобу и стал обдумывать, с чего начать.

В этот же день его привели на допрос к Бурмину. Он сел на предложенный стул и, не глядя на следователя, сказал:

— Произвол творите. Ни за что старого человека, участника войны, в тюрьме держите. Я и так чуть не погиб. Что вам от меня нужно? Спрашивайте и отпустите. Иначе объявлю голодовку.

Бурмин спокойно слушал Лисовского и внимательно смотрел на него.

— Расскажите про иконы, которые вы передали Эньшину.

— Не знаю, о чем вы говорите. И кто такой Эньшин, тоже не знаю. Я сейчас расскажу, как попал в пещеры, и вам станет ясно, что никакого преступления я не совершал.

Бурмин включил магнитофон.

— В пещеры я попал с одним человеком. Не знаю, кто он такой, знаю только, что знакомый директора музея, он приезжал к нам несколько раз. В последний свой приезд он меня разыскал, сказал, что хочет проверить один план — там обозначены пещеры, не внесенные в музейные планы. Я ему предложил показать их директору, а он ответил, что ему интересно самому быть первооткрывателем... Он уговорил меня пойти с ним. Когда мы прошли довольно большое расстояние, он остановил меня, сам пошел на разведку. В этот момент произошли обвалы... Что стало с ним, я не знаю. Должно быть, его придавило Я пытался разгрести землю руками, но не смог... Что было потом, не помню...

— Вы знали фамилию, имя и отчество этого человека?

— Фамилии не знал. Звали его Семеном Михайловичем. Больше не знаю о нем ничего.

— Вы передавали ему иконы?

— Никаких икон не передавал. Я же вам говорил.

— А деньги от него получали?

— Какие деньги? За что? Хотите меня запутать? Не мешает вам познакомиться с моей биографией. Я воевал. Служил в разведке. Контужен... А вы меня в тюрьму. Это незаконно. Жертву ищете? Подловить хотите, дело придумали? Дайте бумагу, жалобу буду писать...

— Это ваше право. Пишите. Но давайте говорить по существу. Ответьте мне, гражданин Лисовский, знали ли вы Засекина Евгения Трофимовича?

— Какого Засекина? При чем он здесь? Долго вы будете надо мной издеваться?

— У нас есть факты, которые доказывают, что Засекин интересовался иконами и с этой целью приезжал к вам. Засекин — это тот человек, который сгорел в Егорьевой сторожке.

— Я не знал его фамилии. Узнал потом. Он спрашивал меня про иконы, так я этого не скрывал. Ну и что? Я ему никаких икон не давал и не собирался... Буду я еще со всякими пьянчугами связываться. Сам не пью и с пьяницами не якшаюсь. Что вы ко мне с этим пристали? Меня про это уже расспросили в то время. Я все рассказал.

— Вы ему иконы давали?

— Не давал. Я же сказал. На такие глупые вопросы я больше отвечать не буду.

— Как хотите, — пожал плечами Бурмин.

В кабинете Шульгина Бурмин докладывал полковнику:

— Эньшин уверяет, что с Райнером познакомился недавно, что никаких предметов ему не передавал, что драгоценности, найденные при нем, — «фамильные реликвии», что ему их передала в свое время тетка, умершая в 1954 году.

— Что он говорит о хранении предметов коллекции, привезенных из Старицкого и спрятанных в подвале у родственницы его жены?

— Отрицает начисто.

— Ты «фотохронику» нашу ему показал?

— Пока нет. Лучше все одним разом закончить, чтобы зря время не тратить. — Бурмин положил перед полковником несколько фотографий молодого мужчины в военной форме. — Вот. Удалось добыть. Пока подожду показывать. А то насторожится.

— Тебе виднее. Вот только твои предположения о действиях Лисовского на фронте меня не убедили. Слишком романтично. Сделаем так: эти фотографии покажем Лисовскому для опознания перед очной ставкой с Попковым. Вообще, должен сказать, фантазия у тебя богатейшая. Ты считаешь, что все пошло от Грюбеля?

— Да. По моим расчетам, круг замыкается на Грюбеле.

— Доказать будет трудно...

— Многое будет зависеть от показаний Эньшина... Но он дьявольски изворотлив, и, чтобы уменьшить себе срок, он кое в чем «чистосердечно» признается. Я думаю сыграть именно на этом.

— Но ты убежден, что он умышленно хотел заживо похоронить Лисовского?

— Вот заключение комиссии. Оба обвала вызваны искусственно. Выбиты упоры, били по своду. Открывающее устройство в овраге сломано, при этом потребовалась немалая сила. Возле входа нашли лом. Но это обвинение я предъявлю под занавес. Сейчас важно, чтобы он все рассказал о Лисовском и Райнере. Нам все же повезло, что лишь небольшая часть коллекции утрачена. Прекрасные вещи.

В своих показаниях Эньшин признался, что имел «доход» от художников и «записки» Истомина разыскал, чтобы разоблачить Дутько и Дальнева, но все не знал, как это сделать, — уж очень устаревший и неубедительный был в них материал. Сказал, что с Райнером познакомился недавно и передал ему только иконы, проданные Лисовским. Что они из коллекции Муренина, ему не было известно: Лисовский сам предложил их.

О том, что Лисовского спасли, Эньшин не знал. Бурмин сам допрашивал Эньшина:

— Вы раньше покупали за валюту иконы и другие ценные вещи у Лисовского?

— Признаюсь, было такое. Очень красивые вещи, и продавал их Лисовский только за валюту.

— Где же он их добывал?

— Приобретал, должно быть, у местных жителей. В основном иконы, кресты, изделия с эмалью, видно еще сохранившиеся из помещичьих коллекций.

— Как давно вы знакомы с Лисовским?

— Два года назад познакомились. Я приехал в Старицкое, и мне рассказали о Лисовском — вот, мол, есть у нас один человек, сотрудник музея, интересуется стариной и собирает ее.

— Кто сказал вам об этом?

— Не помню, кто-то из местных.

— Вы должны вспомнить, от кого об этом узнали.

— Хорошо, постараюсь вспомнить... Вот я с ним тогда и познакомился. Он сказал: если желаю, то могу купить у него всякие вещи, и показал мне большую икону богоматери с младенцем и маленькую, нагрудную, тоже с богоматерью. Обе хорошие... Собственно, если бы не Лисовский, я этим делом и не занялся бы. Кстати, я вспомнил: сам Лисовский мне сказал, что у него есть кое-что для продажи.

— Напишите, какие предметы покупали и видели у Лисовского, за какую цену и кому продавали, сколько получили за них и в каких деньгах. Также составьте список всех художников, которые работали на вас, и сколько каждый из них передал вам денег.

— Но позвольте, ведь мне за заказы платить приходилось, большая часть этих денег шла на оплату хозяйственникам. Получить заказы очень трудно.

— Все это покажите в цифрах.

— Я напишу, но вы укажите в протоколах, что я сам, добровольно во всем признаюсь. Ведь многие люди такими делами занимаются, и им ничего, а вот меня к ответу...

— Кстати, в своих показаниях напишите, что за отношения у вас с художником Юрием Федоровичем Пожидаевым?

— При чем тут Пожидаев? Не описывать же мне всех своих знакомых. Их слишком много.

— Всех не имеющих к вашим делам отношения можете не упоминать, но о Пожидаеве напишите подробно.

«Ах, черт, — подумал Эньшин. — Уж не Анохин ли донес?.. Нет, вряд ли. Ведь ему это не на пользу».

Голодовку Лисовский не объявил. Он написал жалобу и ждал освобождения.

Бурмин уже создал в своем представлении схему поведения Лисовского, и на этот раз вызвал его, чтобы показать фотографии.

Как и в предыдущие дни, Лисовский молча сел и на заданные ему вопросы не отвечал.

Тогда Бурмин положил перед ним фотографии. Что-то дрогнуло в лице подследственного, он как будто насторожился, но тотчас же взгляд стал отсутствующим.

— Признаете ли вы себя на этих фотографиях, гражданин Лисовский?

Бурмин не особенно надеялся на ответ, но Лисовский сказал:

— Не я. Чужие фотографии.

— Но есть свидетели, подтвердившие, что на этих фотографиях именно вы.

Лисовский не ответил. Бурмин велел увести его.

Вслед за Лисовским Бурмин вызвал Эньшина. Этот пришел, шаркая ногами, словно передвигал их с трудом. Серая щетина изменила его лицо. Он не брился — старался выглядеть жалким и беспомощным.

— Гражданин следователь, — голос Эньшина звучал слабо, — меня нужно поместить в больницу. Вы же видите, я болен.

— Я говорил с врачом. Он сказал, что помещать вас в больницу нет необходимости, что вы здоровы.

На какой-то момент в лице Эньшина появилось злобное выражение, но он тотчас же безвольно опустил плечи, взгляд стал страдальческим.

— Как долго будет идти следствие?

— Во многом это будет зависеть от ваших показаний. Кстати, есть новости. У вашего «знакомого», Райнера, изъяты все вещи, переданные ему вами. И не только это. Клеветнические материалы на наш строй, в сборе которых вы принимали активное участие. Вот посмотрите.

Эньшин внимательно прочитал все, что дал ему Бурмин.

— Сообщите все обстоятельства сбора этого материала, цели, с какими вы это делали, и кто еще принимал в этом участие.

— Но ведь вам, должно быть, все рассказал Райнер.

— Я задаю вам вопросы, извольте на них отвечать. И помните: скрывая что-то, вы затягиваете следствие, усугубляете степень своей виновности. Расскажите, когда вы шантажировали художника Анохина Павла Корнеевича, зачем сделали запись его высказываний?

— Я не знаю, поверите ли вы, но мне нечего скрывать от вас. Запись разглагольствований Анохина я сделал с определенной целью. Этот так называемый «художник», да еще член МОСХа, — ярый антисоветчик. Он не раз враждебно высказывался. Собирался предать Родину и уехать за границу... Я хотел раскрыть его подлую натуру, для чего и сделал запись. С целью его разоблачения... Ведь по записи могли понять, что я вполне лояльный человек. И хотя я нарушил закон, соблазнился наживой — вы же знаете, какую власть над человеком имеют деньги, — но я никогда не был враждебен нашему строю. Меня погубила широта натуры, щедрость, если хотите знать... Но я не способен на предательство... А вот Анохин — это морально опустившийся человек, враждебно настроенный. Он алчный, наглый, способен на любую подлость... И я не удивляюсь, что он вступил на путь предательства. Это в его духе.

Все это Эньшин произнес слабым голосом, с передышками.

— Какую роль вы играли при сборе враждебной нашему строю информации?

— Если вы имеете в виду какие-либо беседы с художниками, которые вел Райнер, то я могу признать себя виновным лишь в том, что один раз проводил его в мастерскую к Сентюриным, у которых Райнер хотел посмотреть иконы. Но я при беседе не присутствовал, знать, о чем они говорили, не мог... Вот я вам честно во всем признался. Я очень устал и прошу, гражданин следователь, распорядитесь, чтобы меня отвели в камеру. Я плохо чувствую себя.

— Хорошо, вас скоро отведут. Ответьте еще на один вопрос: у нас есть факты, доказывающие, что вы познакомили Райнера с Лисовским и таким образом помогли незаконно вывозить наши национальные ценности за пределы страны. Это, как вы сами понимаете, усугубляет степень вашей виновности. Вы действовали не один, а создали целую группу: вы, Райнер, Лисовский, Пожидаев.

— Это неправда, неправда... Я не знакомил Грюбеля с Лисовским. Наоборот, Райнер познакомил меня с Лисовским. Я вам все расскажу, я просто коммерсант, ни в какой группе не был... Ни о какой группе не знаю. Действовал один. Так и запишите.

— Расскажите все по порядку.

— Да, да, я все расскажу. Никакой группы не было. Мне хотелось немного подработать...

Бурмин вышел на улицу. За ночь ветер намел кучи листьев, они шевелились каким-то сухим, жестяным шорохом. Среди этого бледно-желтого и оранжевого мельтешения, словно мазки на холсте импрессиониста, выделялись крупные листья кленов.

Бурмин шел мимо Чистых прудов — и здесь, на воде, грустными, одинокими корабликами плавали опавшие листья. На асфальте оглушительно чирикали воробьи, пригретые неярким осенним солнцем. На берегу чистили перья дикие утки. Бурмин любил это место. Сейчас здесь было малолюдно. Он присел на пустую скамейку и с удовольствием вытянул ноги. Да, ему нужно хорошо подготовиться к сегодняшнему дню. Так, наверно, прыгун готовится к решающему прыжку. Бурмин чувствовал, как напряжен его мозг и даже, казалось, мышцы. Он прикрыл веки и еще и еще раз продумывал ход предстоящего допроса.

Как обычно, Лисовский вошел, сел, исподлобья окинул взглядом комнату, равнодушно, как на неодушевленный предмет, взглянул на Бурмина.

— Итак, гражданин Лисовский, — сразу же начал Бурмин, — как показали Эньшин и Райнер, вы были знакомы с Райнером давно, а точнее — познакомились в годы войны. Я даю вам возможность рассказать все самому.

— Как Эньшин? Что вы выдумываете? Его же нет... Провоцируете?..

Бурмин позвонил. Отдал распоряжение привести Эньшина. Куда делся отсутствующий взгляд Лисовского!

— Если Эньшин жив, почему меня здесь держите? И не путайте меня с каким-то Райнером. Раз Эньшин жив, значит, все...

Эньшин, увидев Лисовского, замер и оцепенел. Кровь сошла с лица, и он стоял с остановившимся взглядом. Через несколько мгновений, однако, ожил, обратился к Бурмину:

— Гражданин следователь, я не хочу видеть этого человека. Он мой враг. Он меня ненавидит. Не верьте ни единому его слову... Это он втянул меня в свои грязные дела...

— Прекратите истерику, гражданин Эньшин. И отвечайте на вопросы. И вы и Лисовский.

Вошел полковник Шульгин, кивнул Бурмину:

— Продолжайте.

— Гражданин Эньшин, расскажите, как началось ваше знакомство с Райнером Карлом Иоганном, подданным Федеративной Республики Германии, и с Лисовским Станиславом Яковлевичем, присутствующим здесь.

— Моя жена, Вера Кондратьевна Эньшина, работала дежурным администратором в гостинице «Украина». Два года назад она познакомилась с Райнером, который приезжал в СССР как турист и останавливался в гостинице.

Выслушав Эньшина, Бурмин обратился к Лисовскому:

— Гражданин Лисовский, подтверждаете ли вы правдивость рассказанного?

— Я не мог быть знаком с Райнером. Никогда его не видел. Этот человек, — Лисовский кивком головы указал на Эньшина, — все врет. Хитро придумал. Он украл у меня все сокровища...

Произнося слово «сокровища», Лисовский, до которого только сейчас дошел смысл сказанного Эньшиным, вдруг мелко задрожал — его бил озноб, словно в малярийном приступе. В голове была только одна мысль: «Цель всей жизни... погубитель, убийца...» Голос его сделался хриплым, он выкрикивал:

— Он старается меня утопить, этот вор, и ему вы поверили! Я докажу, что ценности принадлежат мне! Докажу, как он украл их из часовни, из сундука!.. Он сам мне признался. Теперь я знаю: нарочно сделал там завалы, чтобы избавиться от меня и всем завладеть. Он убийца, он пытался меня убить...

Глаза Лисовского налились кровью, он рванулся с места и попытался броситься на Эньшина.

— Уберите его! — закричал Эньшин.

Лисовский тяжело дышал. Полный ненависти взгляд его метался по лицам присутствующих.

— Итак, гражданин Лисовский, вы утверждаете, — продолжал Бурмин, — что не встречались с Райнером?

— Нет, нет, не знаю никакого Райнера. Вы можете проверить... Я из Больших Камней в этом году никуда не выезжал. И никакой Райнер тоже не приезжал туда...

— Откуда вы знаете, что Райнер не приезжал?

— Я не знаю, но уверен в этом.

— Да. Райнер действительно в эти годы в Больших Камнях не был, — подтвердил Бурмин.

— Я же говорю, ни слову этого негодяя не верьте! Это вор и убийца...

— Прекратите, Лисовский. Отвечайте только на вопросы. Вы были знакомы с Райнером до 1941 года?

— Я же сказал, что не был. Я вообще никогда не был знаком ни с каким Райнером.

Бурмин отдал распоряжение, и в комнату вошел пожилой человек — рослый, крупный, с явно военной выправкой. На груди у него — колодка с орденами и медалями.

Бурмин предложил вошедшему стул:

— Ваша фамилия, имя, отчество, род занятий? Расскажите о себе.

— Моя фамилия Попков Василий Григорьевич, год рождения — тысяча девятьсот шестнадцатый. Происхождение — из семьи рабочего-железнодорожника. Родился в Рязани. После окончания средней школы поступил слесарем в депо... В 1941 году меня приняли в партию. В том же году ушел воевать с фашистами... Был дважды ранен. После излечения снова попал на фронт. Дошел до Берлина... После войны остался в армии, был направлен в военную академию, закончил ее в 1950 году. В настоящее время преподаю в военном училище.

— Скажите, товарищ Попков, вы с кем-либо из присутствующих здесь были знакомы раньше? Посмотрите повнимательнее.

Попков пристально всматривался в сидевших.

— Этого человека, — он указал на Эньшина, — я никогда не видел. Второго же, не смею утверждать, поскольку очень смутно припоминаю, как будто видел — или его, или человека, схожего с ним. Но это, повторяю, очень смутное и неопределенное воспоминание. И утверждать, что знаю этого человека, не могу.

— Посмотрите, пожалуйста, вот эти фотографии. — Бурмин подал Попкову фотографии. Попков внимательно их рассматривал.

Лисовский напрягся. Он не знал, какая опасность ему грозит, но он ее чувствовал. Он-то знал, когда и кем были сделаны фотографии. Знал также, что это он, Лисовский, был изображен на них, Но вот Попков этого не знал, это точно.

Попков взглянул на Бурмина:

— Я узнал этого человека. Запомнил на всю жизнь. У меня нет никакого сомнения: это о нем я вам рассказывал, товарищ Бурмин. Ведь я видел его совсем близко. Это он убил разведчика Захара Зайцева и ушел к немцам.

Лисовский вскочил:

— Ложь! Ложь! Все подстроено! Не было этого!..

— Сядьте, Лисовский, — негромко, раздельно произнес Бурмин. — Вам предъявляется обвинение, как военному преступнику, убившему советского разведчика Зайцева Захара Игнатьевича, как изменнику Родины. Также в том, что, поддерживая связь с подданным ФРГ Грюбелем Густавом, он же Райнер Карл, начавшуюся с декабря 1943 года, вы незаконно завладели принадлежавшими нашему государству музейными ценностями: коллекцией, собранной русским помещиком Мурениным Исидором Львовичем, украденной у него Грюбелем Густавом Генрихом в 1916 году и спрятанной в пещерах Старицкого монастыря. Предметы этой коллекции вы передавали Грюбелю через гражданина Эньшина Семена Михайловича для незаконной отправки за пределы нашей страны. Кроме того, вы занимались незаконным приобретением предметов искусства — икон, крестов и других изделий — и спекулировали ими. Вы обвиняетесь в противозаконном приобретении иностранной валюты, а именно: долларов, обнаруженных у вас при обыске.

Лисовский не двигался, не произносил ни звука.

Бурмин снял телефонную трубку:

— Проводите ко мне в кабинет.

В комнате было нестерпимо тихо. Молча, навытяжку стояли конвоиры, напряженно застыли Лисовский и Эньшин.

В открывшуюся дверь вошел Засекин.

Допрос Грюбеля-Райнера внешне напоминал дипломатическую встречу. Кроме Грюбеля, присутствовал официальный представитель от посольства ФРГ. С нашей стороны — полковник Шульгин и майор Бурмин.

Первым заявление сделал представитель посольства:

— В качестве уполномоченного лица я хотел бы ознакомиться с обвинениями, предъявляемыми подданному ФРГ Райнеру Карлу Иоганну.

Шульгин заглянул в разложенные перед ним документы:

— Согласно подготовленным материалам предварительного следствия мы с полным правом можем заявить следующее: установлено, что человек, прибывший в нашу страну как турист под фамилией Райнер Карл Иоганн, в действительности является Грюбелем Густавом Генрихом. В годы Великой Отечественной войны названный Грюбель служил в войсках «Севера», участвовал в операциях, направленных на уничтожение мирных жителей районов Эстонии, а также Псковской и Новгородской областей нашей страны.

В настоящее время Грюбель прибыл в нашу страну с преступными намерениями, а именно: чтобы незаконно завладеть принадлежащей нашему государству коллекцией русского помещика Муренина Исидора Львовича. Осуществив это, он пытался выкраденные предметы, представляющие большую материальную и художественную ценность, вывезти за пределы нашей страны.

Грюбелем были привлечены советские подданные Лисовский Станислав Яковлевич и Эньшин Семен Михайлович на предмет хранения и передачи ему для отправки за рубеж через подручных, побывавших в нашей стране под видом туристов, предметов вышеуказанной коллекции.

Далее. Незаконная деятельность Грюбеля не ограничивалась только вышеуказанными действиями. Грюбель занимался в нашей стране сбором враждебной и клеветнической, направленной против социалистического строя информации.

Представители Федеративной Республики Германии могут быть, ознакомлены с документами проведенного предварительного следствия и вещественными уликами, а также фотодокументами, подтверждающими преступные действия Грюбеля Густава Генриха. Документы будут дополнены материалами, уличающими вышеназванное лицо в его незаконных и преступных действиях, имевших место в годы первой империалистической войны. Хотя они утратили за давностью лет основание для привлечения к уголовной ответственности, но существенны для более полной характеристики Грюбеля Густава Генриха.

Не все воспоминания молодости были приятны Грюбелю. За пережитые на его веку две войны Он видел множество убийств, да и сам не мог бы сосчитать людей, уничтоженных им в последнюю войну с русскими. Тогда в его понимании даже убийство мирных людей было делом обычным и неизбежным. И только одно давнее воспоминание временами оживало в памяти, он гнал его, но оно было навязчивым...

Тогда, в семнадцатом году, он был очень смел... Ему удалось тайно, с фальшивыми документами пробраться в Малые Камни, где каждый овраг и тропинка были ему знакомы. Да, он шел на большой риск. В тех местах его знали жители всей округи. Но цель... она стоила риска...

Вспомнился последний его разговор с Бородулиным и необъяснимое упрямство Кузьмы, скрывавшего место пребывания Муренина. Пришлось на него прикрикнуть:

— Так где же барин? Отвечай! Ну?

— Говорю же, у лекарки...

— Ты плохо врешь. Без тебя барин не мог уехать...

Грюбель вплотную подошел к Кузьме — тот испуганно отшатнулся.

— Где вы все спрятали?

— Что прятать-то, уж давно ничего нет...

— Где ваша коллекция? Все эти панагии, нагрудные иконы с камнями? Где оклад золотой к молитвеннику и жемчуги из монастырей?

Кузьму охватил жар, пот выступил на лице. Он заерзал руками, силясь расстегнуть тулупчик.

Немец рванул его за полу, деловито обшарил одежду Кузьмы. Тот не сопротивлялся — что-то сдавило в груди, не давало вздохнуть. Немец рванул старый платок, осколки от икон с сухим треском стукнулись об пол. Потом расшвырял постель, брезгливо сбросил кучу ветоши...

Когда немец запихнул все сокровища в дорожный мешок и уже вышел на крыльцо, неведомая сила подхватила Кузьму, он догнал грабителя, вцепился в его бекешу, закричал что есть силы.

Немец отшвырнул от себя старика, и тот, ударившись о выступ, затих, лишь в открытых глазах его будто застыло вечное проклятие убийце.

Грабитель обогнул дом и остановился — в конце въездной аллеи показались всадники. Тогда он мигом нырнул за сарай и подался чуть приметной тропинкой через парк и лес в сторону Старицкого монастыря.

Грюбель хорошо знал все окрестные места вблизи поместья Муренина, но монастырь он изучил особо. Вызвано это было отнюдь не простым любопытством.

Незаметно проникнув в потайное убежище в одном из подземелий монастыря, Грюбель заложил изнутри дверь тяжелым засовом, достал свечу — он был здесь не впервые, зажег ее. Потом вывалил осторожно содержимое мешка и застыл над грудой мерцающих драгоценностей. Потом стал их ощупывать, разглядывать: восьмиугольные нагрудные иконки из позолоченного серебра с эмалью, жемчугом и драгоценными камнями — три штуки, темно-красный крест из порфирита, украшенный жемчугом с камнями, на концах которого наконечники из позолоченного серебра. А вот и самое прекрасное — та камея с Христом, с двадцатью четырьмя жемчужинами!.. Здесь и резная иконка из кипарисового дерева, и панагии — шесть штук, и кресты-мощевики. А вот и икона «Положение во гроб»...

Да, недаром просвещал немца Муренин. Теперь Грюбель знал цену каждой вещи. Как и положено истинному немцу, педантичному и точному, Грюбель пересчитал предметы — их оказалось двадцать девять. Семь из них — иконы величиной не более двух ладоней, богато украшенные, тонкого письма.

Грюбель достал из кармана бумагу, разгладил ее и принялся составлять опись на немецком языке. Делал он это основательно, в полной уверенности, что здесь его никто не потревожит. Конечно, он не возьмет пока эти вещи с собой — опасно, но зато он знает место, где все это можно надежно спрятать.

Это было после боя, нашей части пришлось отойти со своих рубежей, немцы катились сплошной лавиной.

Немецкие наблюдатели одной из частей обнаружили в поле обзора двух людей в форме наших военнослужащих, но стрелять сразу в них не стали, видя, что те сами идут к ним. Немцы продолжали наблюдать: это могли быть их разведчики, переодетые во вражескую форму.

Двое двигались в их сторону. Двигались медленно, с интервалами, со всеми предосторожностями. Совсем недалеко от расположения наблюдателей произошло непонятное: шедший впереди, мгновенно обернувшись, прошил очередью из автомата своего спутника. Затем очень быстро выдернул из-за пазухи белый лоскут и поднял вверх руки.

Густав Грюбель находился в штабе, когда привели пленного. Это был Лисовский. Переводчика отослали, поскольку Грюбель был знатоком России, недаром в штабе он числился консультантом по «русским вопросам».

В основном допрос вел Грюбель, отлично владевший русским языком, второй, в чине майора, плохо говоривший по-русски, часто обращался за разъяснениями к Грюбелю.

В начале допроса они пристально, в упор, рассматривали пленного. Лисовский начинал нервничать — на это психологически и был рассчитан их прием.

Допрос был тщательным. Этот русский чрезвычайно заинтересовал немцев. Такой может быть советским разведчиком — он прекрасно владеет собой. Но вряд ли русские так безрассудно стали бы рисковать. К тому же в процессе допроса выяснилось многое, что убеждало в правдивости показаний Лисовского.

Майор даже сострил, что, должно быть, мать пленного зналась с немцем: очень уж он похож на одного офицера их части — чистокровного арийца.

Совершенно светлые, будто вылинявшие, голубые глаза пленного смотрели на немцев спокойно, без страха. На вопрос, почему он решил прийти к ним, он ответил коротко:

— У меня нет идеала, ради которого стоит умирать. Я пришел к вам потому, что хочу сохранить жизнь, потому, что мне нравится ваш порядок, я уверен, что смогу быть вам полезен.

Лисовский сказал это по-немецки, причем с хорошим произношением. Он не утаил ничего. Сказал, что был членом партии, в которую вступил лишь для того, чтобы не быть обойденным в службе, в научной работе, что это ни в какой мере не имеет отношения к его действительным убеждениям. Он не хочет рисковать жизнью бессмысленно, за идеи, в которые он не верит.

Оба немца очень внимательно слушали пленного. Да, похоже на правду. Можно попробовать использовать в пропагандистских целях.

Свою историю Лисовский изложил и в письменном виде. Подробно рассказал все, что знал о расположении наших частей, о разведке, о своей части, о командирах... — все, что интересовало немцев, а их интересовали даже мелочи, кажущиеся незначительными, но имеющие отношение к войне: как питаются русские, откуда получают продукты, какой размер обуви носит большинство русских солдат, и еще масса подробностей интересовала немцев.

Лисовского сфотографировали, затем принесли фотографию убитого Лисовским спутника, рядом с ним автомат, отдельно, крупным планом, места, где пули вошли в тело, на оборотах и прямо на снимках ему приказали написать: когда, в какое время, в каком месте, по какой причине Лисовский убил своего сослуживца, как называлась разведгруппа, имя, фамилия и отчество убитого.

От напряжения, усталости и голода Лисовский едва держался на ногах. Но по-настоящему страшно стало, когда его отвели в другое помещение, где были зловещего вида инструменты со следами крови и бревенчатая стена в бурых пятнах. В это мгновение он остро пожалел, что сам отдал себя в руки палачей, что легче было бы умереть от пули, как умирают солдаты на войне.

Он стоял посреди этой страшной комнаты с побелевшим лицом, и, когда вошедший немец в белом халате резко приказал раздеться догола, Лисовский потерял сознание...

Грюбель вновь перечитывал показания Лисовского, соображая, как можно еще перепроверить их. Когда Грюбель дошел до описания представителей власти Больше-Каменского района во время пребывания там Лисовского, ему пришла в голову дерзкая мысль... «Этот русский ничего не знает о нас. Мы же узнали от него много: данные о положении советской части соответствуют его показаниям. Что, если рискнуть и бросить его обратно к русским? Но долго проверять его нельзя, это вызовет у русских подозрение, и тогда вряд ли от него будет польза. Что, если забросить сейчас же?

Это, конечно, риск, это опасно, но может быть и удачно, очень удачно. Это может очень пригодиться. От нас он не унесет ничего, а мы даже в худшем случае оставим одного русского в живых. Но он не сможет предать нас: в наших руках материалы, по которым его там ждет расстрел. Он не пойдет на это».

Большие Камни — это как раз те места, куда Грюбелю было необходимо попасть. Его брошюры специального назначения, лекции для специалистов, изучающих психологию русских, их обычаи, русскую литературу и искусство, снискали известность.

«Я знаю русских», — любил часто повторять Грюбель, но при этом опускал воспоминания о грабеже в доме русского помещика Муренина, об убитом им приближенном помещика Кузьме Бородулине, о запрятанных близ Старицкого монастыря сокровищах, награбленных им, бывшим управляющим помещика Муренина, потомственным шпионом, грабителем и убийцей, а ныне полковником, преданным воином «великой Германии».

Клад, собранный помещиком Мурениным — редким ценителем прекрасного, словно заколдованный, побывав однажды в руках Грюбеля, никак снова не давался ему, единственному владельцу, каковым он себя считал.

И теперь, когда клад был совсем недалеко, взять его никак не удавалось. Один раз Грюбель даже побывал возле Старицкого монастыря, но чуть не попал к партизанам, чудом спасся. Будь он проклят, этот район, — партизанское гнездо! Грюбель мысленно проклинал свое командование: не могут очистить эти места — стоит снести с земли все постройки, сжечь лес, и партизанам негде будет скрываться...

Да, пожалуй, нужно использовать этого русского, он может помочь добыть сокровища — Грюбель решил подстраховать себя на случай поражения Германии.

После глубокого обморока Лисовский очнулся в той же зловещей комнате, но рядом находился уже не врач, а Грюбель.

— Вы испуганы? — был его первый вопрос, обращенный к Лисовскому.

— Да. Умереть так нелепо, когда я наконец у вас. Я подумал, что меня будут пытать...

— Советская пропаганда. Друзей мы не пытаем... А врагов... с ними действуем иначе. Вас всего лишь хотел осмотреть врач...

Страх у Лисовского не прошел, его знобило, он не мог связно говорить.

Грюбель стал очень подробно расспрашивать Лисовского о районе Больших Камней, о строительстве в нем, о выдающихся событиях, о музеях, о бывшем поместье Муренина. Наконец спросил о монастыре, о том, что о нем известно Лисовскому как историку. Лисовский подумал — да, немцы хорошо изучили географию России. Все, что мог, он объяснил Грюбелю.

Грюбель сумел убедить командование забросить Лисовского обратно для получения нужных сведений.

И вот группа советских разведчиков, посланная вслед за предыдущей, не вернувшейся в часть, нашла рядом с убитым разведчиком едва живого Лисовского — он был контужен и ничего не помнил...

Со дня окончания войны прошло почти девять лет. Лисовский решил, что о нем забыли, и смутная тревога, все время беспокоившая его, стала утихать. Но однажды он получил письмо, в котором условным текстом было дано указание, чтобы он уехал в Большие Камни и там устроился на работу. Это был приказ.

В Больших Камнях его, как участника Отечественной войны, приняли сердечно и определили на работу преподавателем истории в местной школе.

С этого момента начался новый этап двойной жизни Лисовского. Однажды он получил приказ — выехать в Москву. Там он узнал, для чего нужен Грюбелю. Тому пришлось для постепенного изъятия клада обратиться к посреднику. Для Лисовского условия были выгодные. Он мог получать возмещение и валютой, если пожелает. Со временем может перебраться жить за рубеж, где будет в полной безопасности, в почете и при деньгах. Понятно, платить ему будут не только за частное дело с Грюбелем.

Вот и нашел Лисовский конечную свою цель. В мечтах он уже видел себя за границей — богатым, преуспевающим...

По приглашению Бурмина Ясин пришел в управление в назначенное время.

— Здравствуйте, Дмитрий Васильевич, — сердечно приветствовал его Бурмин. — Я попросил вас прийти, чтобы вы ознакомились с «записками» Истомина, о существовании которых вы знаете. И хотя они были первоначально адресованы вам, они оказались у нас и пригодились в работе. Так что просим извинить за задержку с доставкой.

Бурмин усадил Ясина за журнальный столик, и Ясин раскрыл изрядно потрепанную тетрадь. И чем дальше читал, тем яснее вспоминал Истомина: лицо, манеру двигаться, разговаривать. Чтение взволновало его. Да, Истомин был слишком слаб характером и доверчив. Таких легче вовлечь в преступные дела...

Дальше Истомин писал о жене. И Ясин вспомнил эту красивую и веселую женщину. Люди, знавшие Истоминых, и даже незнакомые, всегда с удовольствием смотрели на эту славную пару.

Потом перед Ясиным, словно крысы из подполья, появились фигуры Дутько и Дальнева.

Когда же он читал строки о себе, то удивлялся, что Истомин признал его волевым, сильным человеком. Он себя таким не считал. Но все равно за эти строки он испытал чувство благодарности к Истомину.

«Записки» раскрыли Ясину события чужой, грустно прожитой жизни... Ясин закрыл тетрадь.

— Как я понимаю, мою миссию, завещанную Истоминым, выполнили вы. Все сложилось к лучшему... Можно мне забрать тетради?

— Конечно. Они вам адресованы. Значит, Дмитрий Васильевич, вы снова в странствия? И Павла Корнеевича забираете?

— Да, ему это нужно сейчас. Пусть вдохнет свежего ветра. Крепче будет. Мы ведь сначала в горные поселки подадимся. Я хочу написать серию репортажей о людях Колымы. А Павел будет писать их портреты... Летом уйдем в тайгу, да подальше. Пройдем побережьем Охотского моря... Я уже и экспедицию подходящую присмотрел.

— Позавидуешь вам. Счастливые люди. Я даже мечтать о таком не могу.

— Но у вас-то профессия так насыщена романтикой и приключениями, мы ни в какое сравнение с вами не идем...

— Пожалуй, верно. Да только романтика у нас другая.

Бурмин проводил Ясина до двери и увидел в коридоре шедшего к нему Сухарева. Они вошли в кабинет, и Сухарев спросил:

— Вы уж не меня ли поджидаете, Владимир Михайлович?

— Угадал. Жду с нетерпением. Новое дело подбросили.

Все произошло просто. В тот вечер Ясин пришел к Марте, и, когда раздевался в прихожей, Марта подала ему новые тапочки — они пришлись ему впору, и он спросил:

— Это что же, для меня?

— Для дома... — ответила она, а в глазах смех.

В комнате был накрыт стол на два прибора. Марта усадила Ясина на диван и показала ему свои наброски и рисунки.

— Митя, вот этот рисунок, давний, хочу тебе подарить. Возьми. Он имеет к тебе отношение.

Ясин рассматривал рисунок. Все на нем как-то призрачно и странно. Греция или Рим? Неясная фигура человека. Кажется, что-то из истории...

— Будто из области музыки... — предположил Ясин.

— Почти так. Это навеяно «Петронием» Веры Инбер. Я сделала этот рисунок после того, как мы встретились на Сусумане. Помнишь?

— Я помню все, дорогая.

— Знаешь что, Митя, садись-ка к столу. Мне не терпится узнать оценку моих кулинарных способностей.

— Я должен сделать тебе важное признание. Я был порядочным трусом: терзался, боялся объясниться...

— Прямо удивляюсь, как это ты расхрабрился... Слушай, Митя, давай Анохина позовем и скажем ему....

— Умница! У тебя, как всегда, хорошая идея.

Они заехали за Анохиным на такси и увезли к себе.

— Марта Сергеевна, — неожиданно предложил Анохин, — а может, и вы к нашему путешествию потом присоединитесь? Что вы на это скажете?

— Верно! — обрадовался Ясин. — Приезжай, Марта! Мы там тебе место подготовим... Как же я сам до этого не додумался?

— Поеду с удовольствием. Просто мечтаю, — ответила Марта.

— Нет, ты серьезно? Не шутишь? — подбежал к ней Ясин.

— Очень хочу поехать.

— Ну тогда решено.

— Боже! До чего же я люблю вас обоих... как мне теперь тепло на свете...

Засекин разыскал Кораблева в Историческом музее. Тот был подготовлен Бурминым к тому, что иногда в нашей жизни происходят чудеса и с одним из таких чудес Кораблеву придется познакомиться. Чудо это — воскрешение из мертвых Евгения Засекина.

Несмотря на подготовку, Кораблев при виде живого Засекина не мог совладать с собой — он заплакал, руки его задрожали, когда обнимал «блудного сына».

— Не надо, что вы, Андрей Андреевич, — успокаивал его Евгений, а сам еле сдерживался, чтобы не прослезиться.

Кораблев смотрел на Засекина, не веря глазам. Живой, живой Евгений!..

Они поехали к Кораблеву, и Евгений рассказал о своих приключениях.

— ...В воинскую часть меня отправили временно, чтобы мое «явление народу» не спугнуло всю компанию. Ребята у нас в части хорошие, уезжать было жалко... Мы в лесу жили, красотища кругом... Я художником работал. Истории моей никто, кроме командира части, не знал. Работал много. Зато режим на пользу пошел. По себе чувствую. Теперь у меня во всем порядок.

— Послушай, Женя, ты у меня недельку не можешь погостить?

— Недельку? Если не помешаю, то могу и подольше. Буду готовиться к экзаменам. Мама с Верой через четыре месяца в Москву вернутся — им ради меня устроили командировку. Я к ним прямо из воинской части ездил, когда мне разрешили объявиться. А хорошо снова родиться на свет! Самая большая радость — вдруг понять, что ты кому-то нужен, что тебя любят даже...

Засекин вспомнил встречу с Тоней после приезда. Но про это он, разумеется, никому не станет рассказывать, даже Андрею Андреевичу.

Беседа затянулась допоздна. Кораблев взглянул на часы:

— А режим твой мы нарушили! Пошли спать! А то разговоров у нас хватит на неделю.

Евгений заснул сразу, а Кораблев долго не мог уснуть. Он раздумывал, как лучше, вернее приобщить Евгения к творчеству.

Дорога кружила и кружила по сопкам, поднимаясь к перевалу. Ясин с Анохиным шли от дорожного участка, расположенного в распадке Белом. Как они планировали, после спуска к поселку Стрелка присоединятся к партии и направятся в глубь тайги.

Ясин видел, что суровая обстановка, полное отречение от суеты городской жизни уже оказали на Анохина благотворное влияние: он окреп и физически и духовно.

К середине дня достигли вершины перевала. Их захватило ощущение беспредельности пространства, которое открылось с высоты. Белесовато-серые скалы не давали здесь жизни ни кустарнику, ни траве. Лишь плоские лишайники медленно, из века в век, наползали на каменный панцирь сопок, словно стараясь прикрыть его от разрушительного ветра, который лишь в редкие дни прекращал свое буйство над голыми вершинами.

С перевала взгляд опускался на лежащие глубоко долины, на реки, к которым подступала тайга. Она делала попытки взобраться на сопки, но на это у нее не хватало сил. Лишь отдельные северные неприхотливые лиственницы взбирались на склоны сопок, крепко вцепившись корнями в расщелины.

Наконец путники остановились — пора было сделать привал.

Перекусив, Ясин прилег на разостланной телогрейке, стал что-то записывать, а Павел отправился к противоположному склону сопки.

Он думал о Нине, о ее последнем письме, где она рассказывала о будничной работе, которую приходилось ей выполнять. Как что-то очень давнее вспоминалась дорога в лесную деревню, куда они ходили с Ниной. Но теперь в этих воспоминаниях не было прежней горечи и боли...

Павел остановился над обрывом и всматривался в открывшуюся перед ним картину, исполненную суровой мощи. Старался запомнить освещение гор и те чувства, какие рождала в нем близость к этой величавой природе. Наверно, многие люди в какие-то часы своей жизни мечтают о подобном: очутиться вдали от суеты, быть наедине с горами, с тайгой... Сейчас ему дано видеть все именно таким, каким представлялось в мечтах.

В его отношении к суровой северной природе появились чувства, ранее неведомые ему. До этого времени в подобных местах ему становилось как-то не по себе, возникало острое ощущение одиночества, сознание своей неприютности перед огромными пространствами, хотелось скорее к людям... Теперь все стало другим. Он смотрел на игру солнца и теней внизу, на дорогу, петлявшую среди сопок, радовался, что впереди целое лето с дальними переходами, новыми впечатлениями и с полным отрешением от всего незначительного...

Он писал теперь раскованно, по ощущению, кисть его стала уверенней, он безошибочно выбирал на палитре нужную ему краску. Теперь его часто посещало то состояние, когда рука обретает удивительную точность, когда мысли становятся ясными, а чувства обостренными... Наверное, это и есть вдохновение...

Вот и сейчас, вглядываясь в пейзаж, он не просто обозревал его: он уже работал, нащупывал глазом тона — цвет дальних и ближних гор и оттенки неба и земли...

Да, теперь он счастлив. И никто не в состоянии унизить его, лишить уверенности в себе. Он сможет постоять за себя... У него столько замыслов будущих картин, и главный — о первооткрывателе этого края, о Черском, человеке, совершившем поистине богатырские подвиги ради служения своему народу. И уже набирается материал о строительстве Магадана — композиция такой картины постепенно возникает в его воображении, он думает о ней все время.

Павел смотрит на горы, исполненные живой силы, кажется, вздохнет земля — и приподнимутся эти тяжелые великаны... Над ближним утесом царит красавец орлан, порой будто растворяясь в солнечном свете.

Павел стоит неподвижно, стараясь сохранить в памяти эту картину.

— Павел! Пора в путь! — доносится до него голос Ясина.